Мориарти Лиана

Девять совсем незнакомых людей [litres]

Лиана Мориарти

Девять совсем незнакомых людей

Liane Moriarty

NINE PERFECT STRANGERS

Copyright © Liane Moriarty, 2018

All rights reserved

Перевод с английского Григория Крылова

Оформление обложки Виктории Манацковой

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© Г. А. Крылов, перевод, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019

Издательство Иностранка®

* * *

Кати

и отцу

с огромной любовью

Ты считаешь, что ты – беда,

Но ты – лекарство.

Ты считаешь, что ты – замок на двери,

Но ты – ключ, которым его отпирают.

Руми

Стоило мне только обнаружить смысл жизни, как его изменили.

Джордж Карлин

Глава 1

ЯО

– Я в порядке, – сказала женщина. – Я в полном порядке.

Яо не казалось, что она в порядке.

Шел первый день его работы стажером-парамедиком. Его третий вызов. Яо не нервничал, но постоянно находился в состоянии максимальной концентрации: он не мог позволить себе даже малейшей ошибки. Еще в детстве собственные неудачи вызывали у Яо безутешные рыдания, и до сих пор осознание промаха скручивало желудок узлом.

Капелька пота скатилась по лицу женщины, оставив улиточный след на макияже. Яо задался было вопросом, почему женщины так любят красить лица в оранжевый, но это явно не имело отношения к делу.

– Я в порядке, – сказала она с легким восточно-европейским акцентом. Может, какой-то скоротечный вирус.

«Подмечай все, что касается твоего пациента, внимательно изучай его и все, что вокруг, не упускай ни одной детали, – говорил Яо его наставник Финн. – Считай себя секретным агентом, собирающим диагностические улики».

Яо изучал грузную женщину средних лет с удивительными глазами цвета морской волны, подкрашенными пронзительно-розовыми тенями, и тонкими, как паутинка, каштановыми волосами, собранными в жалкий узелок на затылке. Бледная кожа покрыта холодным потом, дыхание прерывистое. Застарелый запах табака выдает заядлую курильщицу. Большая шишка, если считать свидетельством корпоративного статуса размер роскошного углового офиса с огромными окнами и открывающимся из них видом на гавань. Семнадцатый этаж, паруса Сиднейской оперы так близко, что можно разглядеть каждую из белых и бежевых керамических плиток облицовки.

Ладонь женщины лежала на компьютерной мыши. Она просматривала почту на огромном мониторе, не обращая внимания на докучливых парамедиков. Будто они всего лишь ремонтники, зашедшие починить неисправную розетку. Сшитый на заказ синий деловой костюм выглядел неудобным, жакет был явно мал ей в плечах – не костюм, а пытка.

Яо взял свободную руку женщины и прицепил ей на палец пульсовой оксиметр. На предплечье лоснилось красноватое шелушащееся пятнышко… Предрасположенность к диабету?

– Маша, вы принимаете какие-нибудь лекарства? – спросил Финн.

С пациентами наставник разговаривал по-приятельски свободно, словно за барбекю, со стаканом пива в руке.

Яо заметил, что Финн всегда называет пациентов по имени, тогда как сам он стеснялся такой фамильярности. Что ж, если так пациенты становятся разговорчивее, придется научиться справляться со своей стеснительностью.

– Я вообще никаких лекарств не принимаю, – сказала Маша, не сводя взгляда с экрана компьютера, решительно кликнула мышью и только после этого посмотрела на Финна; глаза у нее были такие, словно она одолжила их у какой-то красотки, и Яо решил, что она носит цветные контактные линзы. – С моим здоровьем все в порядке, так что извините, что отняла время у «скорой», которую даже не вызывала.

– «Скорую» вызвала я, – вмешалась очень хорошенькая темноволосая молодая женщина в туфельках на высоком каблуке и в узкой юбке в клетку, рисунок которой изящно сочетался с узором облицовочной плитки Оперного театра за окном. Юбка смотрелась превосходно и формально была одной из тех деталей, которые Яо следовало подмечать. Впрочем, явно незначительной в данную минуту. Девушка грызла ноготь мизинца. – Я ее личный секретарь. Она… – Девушка понизила голос, словно собралась сказать о чем-то постыдном. – Она сперва ужасно побледнела, а потом упала с кресла.

– Я не падала с кресла! – отрезала Маша.

– Она как бы соскользнула с кресла, – поправилась девушка.

– Просто у меня вдруг закружилась голова, – сказала Маша Финну. – А потом я сразу же вернулась к работе. Мы не могли бы побыстрее закончить с этим? Я с удовольствием оплачу вам выезд по прейскуранту, или как вы там берете за свои услуги. У меня, конечно, персональный страховой полис, но сейчас просто нет времени для всего этого. – Она обратилась к помощнице: – В одиннадцать встреча с Райаном, да?

– Я отменю.

– Кажется, я услышал свое имя? – произнес появившийся в дверях посетитель. – Что тут происходит?

Развязной походкой в комнату вошел молодой мужчина в пурпурной рубашке в обтяжку. В руках он держал несколько папок и говорил с сочным британским акцентом, словно член королевской семьи.

– Ничего не происходит, – сказала Маша. – Садись.

– Маша сейчас не может никого принять! – воскликнула несчастная секретарша.

Яо проникся к ней сочувствием. Он не любил легкомыслия в том, что касалось здоровья, и считал, что его профессия заслуживает большего уважения. А еще он испытывал сильную неприязнь к пижонам с модной укладкой, позерским акцентом, хвастающих накачанными грудными мышцами, обтянутыми тесной пурпурной рубашкой.

– Нет-нет, Райан, садись! Это не займет много времени. Я в порядке. – Маша сделала нетерпеливый жест в сторону кресла.

– Маша, давайте я хотя бы измерю ваше давление. – Яо набрался смелости и наконец-то назвал пациентку по имени, одновременно накручивая ей на руку манжету.

– Сначала нужно снять жакет. – Голос Финна звучал шутливо. – Вы деловая женщина, Маша.

– Но мне и в самом деле необходимо ее разрешение по этим проектам, – обратился молодой человек к секретарше, понизив голос.

«А мне в самом деле необходимо проверить жизненные показатели твоего босса, сукин ты сын», – подумал Яо.

Финн помог Маше снять жакет, услужливо повесив его на спинку кресла.

– Давай посмотрим эти документы, Райан. – Маша поправила пуговицы на шелковой блузке кремового цвета.

– Мне нужны только подписи на двух первых страницах. – Молодой человек протянул ей папку.

– Ты что, издеваешься?! – всплеснула руками секретарша.

– Приятель, вам нужно зайти в другой раз, – сказал Финн с нескрываемой резкостью.

Парень было отступил, но Маша щелчком пальцев подозвала его к себе. Райан тут же скакнул вперед и передал ей папку. Машу он явно считал более грозной, чем Финна, а это кое о чем говорило: парамедик был крепким парнем.

– Это займет четырнадцать секунд максимум, – сказала она Финну.

На слове «максимум» в голосе Маши прорезалась хрипотца.

Яо, все еще держащий манжету тонометра, посмотрел на Финна.

Голова Маши склонилась набок, словно женщина внезапно задремала. Папка выскользнула из пальцев.

Женщина рухнула головой на стол, руки повисли, как у марионетки.

– Вот! – торжествующе проговорила секретарша. – Так она и упала тогда!

– Господи! – Парень в пурпурной рубашке отступил. – Ничего себе!.. Прошу прощения… Я только…

– Давайте-ка, Маша, положим вас на пол, – сказал Финн.

Парамедик ухватил ее под мышки, Яо взял за ноги, крякнув от усилия. Очень высокая женщина, понял он, гораздо выше его самого. Не меньше шести футов, и тяжелая. Вдвоем они уложили ее на бок на серый ковер. Финн свернул жакет и подсунул ей под голову.

Левая рука Маши, одеревеневшая и неуклюжая, как конечность зомби, застыла над головой, кисти судорожно сжаты в кулаки. Как и прежде, она втягивала воздух резкими толчками, тело ее при этом оставалось неподвижным.

Это был приступ.

Зрелище не самое приятное, но Яо знал: нужно просто дождаться, когда он закончится. На шее Маши не было ничего, что Яо мог бы расстегнуть или снять. Он осмотрел пространство вокруг: удариться головой тут не обо что.

– Раньше с ней такое случалось? – спросил Финн.

– Нет. Хотя… было что-то вроде обмороков. – Секретарша наблюдала за происходящим расширенными от ужаса глазами, но отвести взгляд не могла.

– Значит, приступов не было? – уточнил Финн.

– Не знаю.

Девушка потихоньку отступала к двери кабинета, где уже собралась небольшая толпа. Кто-то снимал на мобильник, словно приступ босса был чем-то вроде рок-концерта.

– Начинай массаж сердца. – Взгляд Финна окаменел, став совсем невыразительным.

На мгновение – не больше секунды – Яо замер, пока его мозг пытался осмыслить случившееся. Он навсегда запомнит этот миг тупого непонимания. Яо знал, что остановка сердечной деятельности может сопровождаться симптомами, сходными с симптомами эпилептического припадка, но совершенно забыл об этом, потому что был абсолютно убежден в правильности первоначального диагноза. Это было ошибкой. Если бы не Финн, Яо так и сидел бы на корточках, наблюдая за женщиной с остановившимся сердцем. Так летчик, доверившийся приборам, ведет неисправный самолет к катастрофе. Доверившись сегодня своему разуму – казалось, точнейшему из приборов, – Яо совершил ошибку.

После двух разрядов дефибриллятора они так и не смогли получить устойчивый сердечный ритм. Полная остановка сердца произошла у Маши Дмитриченко в тот момент, когда ее выносили из углового кабинета, в который ей не суждено было вернуться.

Глава 2

Десять лет спустя

ФРЭНСИС

В жаркий безоблачный январский день Фрэнсис Уэлти, в прошлом популярный автор любовных романов, в одиночестве ехала на северо-запад через буш в шести часах от Сиднея.

Перед глазами гипнотически разворачивалась черная лента шоссе, а кондиционер работал вовсю, выдувая в лицо арктически холодный воздух. Небо гигантским голубым куполом раскинулось над крохотным одиноким автомобилем. На ее вкус, неба было слишком уж много.

Она улыбнулась, вспомнив одного из брюзгливых обозревателей «Трип эдвайзера»[1]: «И тогда я позвонил на ресепшен и попросил более низкого, более облачного, более уютного неба. Женщина с сильным иностранным акцентом ответила, что другого неба у них нет! И она говорила очень грубо! НОГИ МОЕЙ БОЛЬШЕ НЕ БУДЕТ. ПУСТАЯ ТРАТА ДЕНЕГ».

Фрэнсис пришло в голову, что она, вполне возможно, близка к помешательству.

Нет, ни к чему такому она не близка. Она в порядке. Абсолютно в своем уме. Это правда, которая не подлежит сомнению.

Не отпуская руля, она несколько раз согнула и разогнула кисти рук, чтобы размять запястья, моргнула сухими глазами за стеклами солнцезащитных очков и зевнула до хруста в челюстях.

– Ой, – вырвалось у Фрэнсис, хотя больно ей не было.

Она вздохнула, глядя в окно в поисках хоть чего-то, способного разрушить монотонность ландшафта. Все такое суровое и неприветливое. Кругом одно и то же: жужжание мясных мух, скорбные крики ворон и раскаленное до белизны немилосердное солнце. Вот уж воистину бескрайняя выжженная земля.

Ну же. Покажи мне корову, урожай, сарай. Я вижу что-то, начинающееся на…

На «Н». Ничего.

Фрэнсис поерзала на сиденье, и поясница отозвалась такой болью, что на глазах выступили слезы.

– Господи! – жалобно проговорила она.

Боль в пояснице началась две недели назад, в тот день, когда Фрэнсис наконец смирилась с тем, что Пол Дрэббл исчез. Она набирала номер полиции и пыталась сообразить, как ей назвать Пола – женихом, бойфрендом, любовником или близким другом, – когда почувствовала первый укол. Конечно, Фрэнсис понимала, что боль психосоматическая, но легче от этого понимания не становилось.

Даже странно, что зеркало отражало все ту же белую и мягкую поясницу. Она не удивилась бы, увидев устрашающее переплетение узловатых древесных корней.

Часы на приборной доске показывали без трех минут три. Поворот мог появиться в любую минуту. Когда она звонила в «Транквиллум-хаус», чтобы забронировать номер, то договорилась, что приедет между половиной четвертого и четырьмя, и пока никаких незапланированных задержек не случилось.

«Транквиллум-хаус» представлял собой «первоклассный оздоровительный велнесс-пансионат». Это заведение Фрэнсис рекомендовала ее подружка Эллен.

– Тебе нужно подлечиться, – сказала Эллен после третьего коктейля (превосходный белый персиковый «Беллини») за ланчем на прошлой неделе. – Дерьмово выглядишь.

Эллен очищалась в «Транквиллум-хаусе» три года назад, когда она тоже выгорела, истощилась, потеряла форму и…

– Да-да, я тебя понимаю, – откликнулась Фрэнсис.

– Оно такое… необычное, это место, – сказала Эллен. – У них совершенно оригинальный подход. Он меняет жизнь.

– И как именно изменилась твоя жизнь? – резонно спросила Фрэнсис, но ясного ответа так и не услышала. В конечном счете все свелось к белкам глаз Эллен, которые стали по-настоящему белыми, просто пугающе. К тому же она потеряла три килограмма! Эллен особо подчеркивала этот факт, хотя никакой потери веса «Транквиллум-хаус» не обещал. Пансионат специализировался на велнессе, но какая женщина будет жалеть о потере трех килограммов? Уж точно не Эллен. И не Фрэнсис.

Фрэнсис отправилась домой и нашла пансионат в Интернете. Она никогда не была склонна отказывать себе в чем-нибудь, никогда не мучила себя диетами и редко говорила «нет», если хотелось ответить «да». По словам ее матери, первым алчным словом Фрэнсис было «еще». Ей всегда хотелось еще.

И все же фотографии «Транквиллум-хауса» неожиданно наполнили ее странным желанием. Залитые золотистым светом, все они были сделаны на восходе или на закате или просто пропущены через соответствующие фильтры. Люди (обнадеживающе не первой молодости) застыли в боевых позах среди белых роз на фоне красивого сельского дома. Пара релаксирует в одном из «природных термальных источников». Головы запрокинуты, глаза закрыты, на лицах обоих блаженные улыбки, а вокруг бурлит и пузырится вода. На другом снимке женщина наслаждается массажем горячими камнями на шезлонге у бассейна, в котором плескалась аквамариновая вода. Фрэнсис воображала, что эти горячие камни лежат в восхитительной симметрии на ее собственной спине, волшебным теплом растворяя ее боль.

Она мечтала о горячих источниках и мягкой йоге, когда на экране возникло срочное послание:

Осталось всего одно место для эксклюзивного десятидневного курса полного преображения тела!

Фрэнсис почувствовала глупый азарт и кликнула по ссылке:

Зарезервировать сейчас.

На самом деле она не верила, что место действительно последнее. Тем не менее она чертовски быстро – на всякий случай – ввела сведения о своей кредитке.

Похоже, за эти десять дней она и правда «преобразится», «как и представить себе не могла». Там будет голодание, медитация, йога и креативные упражнения для освобождения от ненужных эмоций. Не будет ни алкоголя, ни сахара, ни кофеина, ни глютена, ни молочных продуктов, но поскольку у Фрэнсис еще свежи были воспоминания о дегустационном меню в «Четырех сезонах», где она напичкала себя алкоголем, сахаром, кофеином, глютеном и молочными продуктами, мысль о разлуке с ними уже не казалась такой мучительной. Блюда будут персонализированы под ее уникальные потребности.

До того как резервирование было подтверждено, Фрэнсис пришлось ответить на очень длинную и довольно неприятную анкету с вопросами о ее семейном положении, питании, состоянии здоровья, потреблении алкоголя в предыдущую неделю и так далее. Она бодро наврала ответы. Все это их совершенно не касается. Ей даже пришлось загрузить свою фотографию. Фрэнсис послала ту, где они за ланчем с Эллен в «Четырех сезонах», с «Беллини» в руке.

Фрэнсис отметила в предложенном списке услуг – от интенсивных консультаций для пар до значительной потери веса – те, которые ей понравились, например духовное питание.

Как это часто бывает в жизни, идея на первый взгляд казалась просто отличной.

Отзывы о «Транквиллум-хаусе», которые она просмотрела после того, как перевела платеж, оказались весьма противоречивыми. Одни посетители были в полном восторге: писали о никогда прежде не испытанных ощущениях и желали дать отелю больше пяти звезд, причем выше всего оценивались еда, горячие источники и персонал. Другие, наоборот, говорили о худших днях в жизни, посттравматическом стрессе и угрожали судебным преследованием.

Фрэнсис еще раз посмотрела на часы, надеясь, что время перевалило за три.

Прекрати. Сосредоточься. Глаза на дорогу, Фрэнсис. Ты за рулем.

Уловив периферическим зрением какое-то движение, она вздрогнула, готовая к сильному удару. К тому, что кенгуру влетит к ней через разбитое ветровое стекло.

Ничего. Все эти воображаемые столкновения с дикой природой существовали только в ее голове. Чему быть, того не миновать. Времени на то, чтобы среагировать, у нее все равно не будет.

Она помнила давнюю поездку с бойфрендом. Они увидели умирающего эму, сбитого посреди автострады. Фрэнсис осталась на пассажирском сиденье, пассивная принцесса, а ее парень вышел и добил беднягу камнем. Одним сильным ударом по голове. Когда он вернулся на водительское место, то был потен и возбужден, этот городской мальчишка, воодушевленный сознанием собственной крутизны. Фрэнсис никогда не простила ему этот потливый восторг. Ему понравилось это убийство.

Фрэнсис не была уверена в том, что сможет добить умирающее животное – даже теперь, когда ей пятьдесят два, она финансово обеспечена и слишком стара для роли принцессы.

– Ты смогла бы убить эму, – произнесла она. – Запросто.

Господи! Она только что вспомнила, что этот ее бойфренд мертв. Постой, точно мертв? Да, определенно. Слухи об этом дошли до нее всего несколько лет назад. Предположительно осложнение после пневмонии. Гэри постоянно мучили простуды, а Фрэнсис никогда ему особо не сочувствовала.

В этот самый момент из ее носа потекло, как из крана. Ничего не скажешь, очень вовремя. Одной рукой Фрэнсис держала баранку, а тыльной стороной другой утирала сопли. Отвратительно! Надо полагать, это Гэри мстил ей из могилы. Впрочем, вполне справедливо. Когда-то они вместе путешествовали и притворялись влюбленными, а теперь она даже толком не помнит, жив он или нет.

Она попросила прощения у Гэри, хотя если бы он и в самом деле знал ее мысли, то понимал бы, что она не виновата. В ее возрасте он и сам бы убедился, как мысли теряют четкость, а память становится все слабее. К счастью, не всегда.

Гэри, иногда моя голова еще неплохо варит.

Она снова шмыгнула носом. Казалось, что эта жуткая простуда мучит ее даже дольше, чем боль в пояснице. Разве она не хлюпала носом и в тот день, когда привезла свою рукопись? Три недели назад. Ее девятнадцатый роман. Она до сих пор ждала ответа издателя. Давным-давно, в конце девяностых, во времена ее расцвета, редактор в течение двух дней отправил бы ей шампанское и букет цветов с запиской: «Очередной шедевр!»

Фрэнсис понимала, что ее лучшие дни позади, но все еще считала себя крепким середнячком. Хвалебное письмо по электронке не помешало бы.

Или хотя бы дружеское.

Или хотя бы строчку наспех: «Извините, пока никак, но вся в нетерпении!» Это было бы вежливо.

Страх, который она отказывалась признавать, пытался проползти в ее подсознание. Нет. Нет. И в помине ничего такого.

Фрэнсис сжала баранку и попыталась успокоить дыхание. Она принимала таблетки от простуды и гриппа, от псевдоэфедрина ее сердце колотилось как сумасшедшее, словно предчувствуя что-то чудесное или ужасное. Это напомнило ощущения, которые она испытывала, идя к алтарю в дни обеих своих свадеб.

Вероятно, она все же подсела на эти таблетки от простуды и гриппа. В ней вообще легко поселялась любая зависимость. Мужчины. Еда. Вино. Да она прямо сейчас выпила бы бокальчик вина, пока солнце еще высоко. В последнее время она пила – не запойно, конечно, но явно с бо́льшим энтузиазмом, чем обычно. Она оказалась на скользкой дорожке, катится к наркомании и алкоголизму! Как хорошо знать, что она все еще способна круто меняться. Дома Фрэнсис ждала полупустая бутылка пино нуар, беззастенчиво стоящая на письменном столе – пусть все видят (видела только уборщица). Она была настоящим Эрнестом, мать его, Хемингуэем! У Хэма, кажется, тоже болела поясница? Короче, масса общего.

Вот только Фрэнсис питала слабость к прилагательным. Она разбрасывала их по своим романам, как декоративные подушечки. Какую там цитату Марка Твена все время бормотал себе под нос Сол, читая ее рукопись, – бормотал громко, чтобы она слышала? «Как поймаешь прилагательное, сразу убей его».

Сол был настоящим мужчиной. Он не любил прилагательные и декоративные подушечки. Фрэнсис часто вспоминала Сола в своей постели: как он шутливо ругался, вытаскивая очередную подушечку из-под ее головы и швыряя в угол комнаты, а она только хихикала. Фрэнсис тряхнула головой, прогоняя эту картину. Приятные сексуальные воспоминания она воспринимала как очко в пользу первого мужа.

Когда в жизни Фрэнсис все было хорошо, она обоим своим бывшим мужьям не желала ничего, кроме счастья и отличной эрекции. Но сейчас она накликивала на их седые головы все казни египетские.

Она пососала кончик большого пальца правой руки – больно порезала его кромкой бумаги. Время от времени палец начинал пульсировать, напоминая, что даже самый мелкий из ее недугов способен отравить день.

Машина выехала на неровную часть дороги, и Фрэнсис, вытащив палец изо рта, обеими руками ухватилась за баранку. «Оп-паньки!»

Ноги у нее были довольно короткие, так что сиденье приходилось придвигать как можно ближе к рулю. Генри говорил, что вид у нее такой, будто она за рулем детской машинки в парке аттракционов. Ему это нравилось. Но по прошествии пяти, что ли, лет он уже не считал это милым и вечно ругался, когда ему приходилось отодвигать сиденье, садясь за руль.

Ей тоже лет пять нравилось, что он разговаривает во сне.

Внимание!

Дикий пейзаж остался позади. Наконец-то знак. «Добро пожаловать в Джаррибонг. Мы гордимся званием ЧИСТЫЙ ГОРОД».

Фрэнсис отпустила педаль газа, и стрелочка спидометра остановилась на разрешенных пятидесяти милях в час – такая скорость казалась до нелепости медленной.

Она крутила головой, разглядывая город. Китайский ресторан с выцветшим красно-золотым драконом на дверях. Станция техобслуживания – кажется, закрытая. Здание почты из красного кирпича. Винный магазин, в котором можно купить бутылочку, не выходя из машины, – вроде бы работающий. Совершенно ненужное, кажется, полицейское отделение. На улицах ни души. Город, может, и чистый, но выглядит совершенно постапокалиптическим.

Она подумала о своей последней рукописи. Действие в новом романе происходило в маленьком городке. Это тоже был маленький городок – один из многих, ничем не приукрашенный в своей мрачной реальности. Не очаровательная, созданная ее воображением приютившаяся в горах деревенька с теплым многолюдным ресторанчиком, в котором пахнет корицей, и – самое удивительное! – с книжным магазинчиком, предположительно прибыльным. Критики правомерно называли бы роман слащавым, но рукопись, вероятно, не отдавали на рецензию. К тому же она никогда не читала рецензии на свои книги.

Значит, вот он какой – старый добрый Джаррибонг. Прощай, маленький грустный чистый город.

Она нажала педаль газа и посмотрела на стрелку спидометра, вернувшуюся к сотне. На сайте было сказано, что нужный поворот в двадцати минутах езды от Джаррибонга.

Она увидела впереди еще один знак. Прищурилась, наклонившись над баранкой, и прочитала: «„Транквиллум-хаус“ – следующий поворот налево».

Она сделала это. Провела шесть часов за рулем и не свихнулась. Настроение у нее резко улучшилось, но тут же упало, потому что теперь ей уж точно придется довести дело до конца.

– Через один километр поверните налево, – приказал навигатор.

– Я не хочу поворачивать налево через один километр, – меланхолично ответила Фрэнсис.

Она вообще не планировала оказаться в этом полушарии в это время года. Она собиралась вместе со своим «близким другом» Полом Дрэбблом быть в Санта-Барбаре, чтобы калифорнийское зимнее солнце грело их лица, пока они шлялись по винодельням, ресторанам и музеям. Она должна была проводить долгие неспешные дни, знакомясь с Ари, двенадцатилетним сыном Пола. Слушать, как он хихикает, обучая ее какой-нибудь адской компьютерной игре. Друзья Фрэнсис, у которых были дети, смеялись и глумились над ней, но она и правда хотела научиться: сюжетные линии казались ей насыщенными и сложными.

В памяти всплыло молодое серьезное лицо того детектива. С детскими веснушками. Он записал все, что она рассказала, царапающей бумагу шариковой ручкой, ужасным почерком, без всяких сокращений. Писал он с ошибками. И не мог выдержать ее взгляда.

При этом воспоминании Фрэнсис неожиданно бросило в жар.

Унижение?

Возможно.

У нее закружилась голова. Пробрал озноб. Ладони на руле моментально стали влажными.

«Стоп, – сказала себе Фрэнсис. – Ты должна немедленно остановиться».

Она включила поворотник, хотя сзади не было ни одной машины, и остановилась на обочине. Ей хватило здравого смысла включить аварийную сигнализацию. По лицу ручьями струился пот. За считаные секунды рубашка промокла насквозь. Фрэнсис принялась отдирать от тела влажную ткань, убрала прилипшую ко лбу прядь. Ее трясло.

Фрэнсис чихнула, и боль в очередной раз пронзила поясницу. Боль была такой эпической силы, что она начала смеяться сквозь катившиеся по лицу слезы. О да, Фрэнсис явно съезжает с катушек.

Сильнейшая волна стихийной, первобытной ярости захлестнула ее. Фрэнсис принялась молотить кулаком по кнопке клаксона, закрыла глаза, запрокинула голову и начала кричать в унисон с гудком, потому что ее измучила эта простуда, в спине будто торчала раскаленная спица, а сердце было разбито, к чертовой матери, и…

– Эй!

Она открыла глаза и резко отпрянула.

По ее стеклу энергично постукивал незнакомец. Фрэнсис увидела машину, тоже со включенной аварийкой, припаркованную на противоположной стороне дороги.

– С вами все в порядке? – прокричал он. – Помощь нужна?

Бога ради! Планировалось, что это будет ее приватная минута отчаяния. Как неловко! Фрэнсис опустила стекло.

На нее смотрел очень крупный, неприятный на вид, неухоженный и небритый мужик в джинсах и футболке с выцветшей эмблемой какой-то древней музыкальной группы на внушительном пивном животе. Возможно, один из тех серийных убийц с пустошей. Хотя технически здесь была никакая не пустошь. Наверное, он приехал сюда с пустоши в отпуск.

– Машина сломалась? – спросил серийный убийца.

– Нет, – ответила Фрэнсис, выпрямилась, провела рукой по влажным волосам и попыталась улыбнуться. – Спасибо. Я в порядке. Машина в порядке. Все в порядке.

– Вы здоровы? – На лице незнакомца появилось легкое отвращение.

– Да, – сказала Фрэнсис. – Ничего серьезного. Всего лишь простуда.

– Уж скорее настоящий грипп. Вид у вас очень неважный, – протянул он и нахмурился, оглядывая ее машину. – Вы кричали и давили на гудок, как если бы… попали в беду.

– Да, – сказала Фрэнсис. – Понимаете, я думала, что одна. Просто у меня… был нехороший момент.

Она старалась не показывать недовольства. Перед ней был законопослушный гражданин, который поступал как полагается. Он сделал только то, что сделал бы на его месте любой.

– Спасибо, что остановились, но я в порядке, – любезно сказала она с самой милой, самой умиротворяющей из своих улыбок. Крупных незнакомых людей посреди безлюдной дороги следует умиротворять.

– Ну хорошо. – Человек разогнулся, кряхтя и упираясь руками в бедра, но потом постучал костяшками пальцев по крыше машины и снова наклонился. Я мужчина, я лучше знаю, как оно есть. – Слушайте, вы не слишком больны, чтобы ехать? Потому что если вы не в том состоянии, чтобы вести, то представляете опасность для других, и я не могу с чистой совестью позволить вам…

Фрэнсис выпрямилась на сиденье. Вот ведь привязался. Ну, получай.

– Это прилив. У меня климакс, – сказала она.

Человек побледнел.

– Вот как! – Он внимательно вгляделся в нее, помолчал. – Я думал, это называется «климактерий».

– Я уверена, что право на существование имеют оба термина, – объявила Фрэнсис.

Это был уже третий случай. Она много читала, говорила со всеми знакомыми ей женщинами старше сорока пяти и два раза посещала своего терапевта, крича на приемах: «Мне никто никогда не говорил, что будет так!» В настоящее время за ее состоянием постоянно наблюдали врачи, она принимала пищевые добавки, сократила потребление алкоголя и острых блюд. Ха-ха!

– Значит, с вами все в норме, – проговорил человек и оглядел дорогу, словно ища помощи.

– Правда, я в совершенном порядке, – сказала Фрэнсис; поясница дружески кольнула, но Фрэнсис постаралась не поморщиться.

– Я не знал, что приливы бывают такими…

– Драматичными? Ну, так везет не многим.

– А разве… Как это называется? Гормонозамещающая терапия?

Господи боже!

– Можете мне выписать что-нибудь? – веселым тоном спросила Фрэнсис.

Человек чуть отступил от машины, подняв обе руки:

– Прошу прощения. Я просто подумал: наверное, поэтому моя жена… Да нет, не мое дело. Если все в порядке, то я поехал дальше.

– Отлично, – сказала Фрэнсис. – Спасибо, что остановились.

– Не за что.

Он поднял руку, начал было говорить что-то, явно передумал и двинул к своей машине. На спине его футболки расплывались темные пятна. Не человек – гора. Слава богу, решил, что не стоит тратить время на изнасилование и убийство! Наверное, предпочитал менее потных жертв.

Она смотрела, как мужик усаживается в машину и выезжает с обочины. Перед тем как скрыться из виду, он приложил палец к виску.

Фрэнсис дождалась, пока его машина не превратилась в маленькую точку, потом взяла с пассажирского сиденья чистую одежду, припасенную как раз для такого случая.

«Менопауза? – неопределенно спросила ее восьмидесятилетняя мать по телефону с другого конца света, с юга Франции, где теперь жила в полном довольстве. – Нет, не думаю, что мне это доставляло много беспокойства. У меня все это началось и закончилось за одну неделю, насколько мне помнится. У тебя наверняка будет то же самое. Не было у меня никаких приливов. Если честно, я считаю, что это миф».

«Так», – подумала Фрэнсис, вытирая полотенцем обильный «мифический» пот.

Она подумала, не послать ли ей фотографию своей помидорно-красной физиономии школьным подружкам – некоторых из них она знала с детского сада. Теперь, когда они отправлялись куда-нибудь пообедать, симптомы менопаузы обсуждались с таким же живым ужасом, с каким когда-то – первые месячные. Ни у кого не было таких жарких приливов, как у Фрэнсис, значит она брала на себя чужие грехи. Как и все в жизни, реакции на менопаузы определялись их характерами: Ди сказала, что пребывает в постоянной ярости и если ее гинеколог в скором времени не согласится на гистерэктомию, то она возьмет этого маленького говнюка за шкирку и шарахнет о стену; Моника радовалась интенсивности собственных эмоций; Натали беспокоилась, не усиливает ли менопауза ее тревожность. Зато все они соглашались с тем, что это очень похоже на их подругу Джиллиан – умереть, чтобы отмазаться от климакса, после чего лили слезы в бокалы с итальянским вином.

Нет, она не собирается отправлять эсэмэски подружкам, потому что вдруг вспомнила, как на последнем обеде, оторвавшись от меню, ясно прочла на их лицах: «Бедняжка Фрэнсис». Она не выносила жалости. Это они, состоявшие в надежных браках, должны были завидовать ей. И они успешно изображали зависть все эти годы, пока не оказалось, что быть бездетной и незамужней после тридцати совсем не то же, что после пятидесяти. Это уже не гламур. Это теперь что-то вроде трагедии.

«Это только временная трагедия», – говорила она себе, надевая чистую блузку с глубоким вырезом.

Она бросила потную рубашку на заднее сиденье, завела машину, посмотрела через плечо и выехала на дорогу. «Временная трагедия». Так могла бы называться музыкальная группа.

Она увидела знак. Прищурилась. «Транквиллум-хаус».

– Приготовьтесь к левому повороту, – сказал навигатор.

– Сама знаю, не слепая.

Она встретила собственный взгляд в зеркале заднего вида и постаралась придать лицу ироническое выражение типа «интересная штука – жизнь!».

Фрэнсис всегда нравилась идея параллельных вселенных, в которых ее разнообразные «я» проживали разные жизни. В одной из них она стала не писателем, а топ-менеджером, в другой – матерью двух или четырех детей, в третьей – не разводилась с Солом, а еще в одной – с Генри. Но по большей части она всегда чувствовала себя удовлетворенной и охотно принимала реальность, в которой обитала, за исключением нынешнего момента, потому что сейчас Фрэнсис воспринимала эту реальность как катастрофическую административную ошибку квантовой физики. Ей подсунули не ту вселенную. Предполагалось, что Фрэнсис сейчас вожделеет в Америке, а не страдает от боли и скорби в Австралии. Все это было неправильно. Неприемлемо.

Тем не менее она была здесь. Ничего не поделаешь.

– Черт бы все это драл! – воскликнула Фрэнсис и свернула налево.

Глава 3

ЛАРС

Это любимое вино моей жены. – Управляющий виноградником, невысокий, упитанный веселый человек на седьмом десятке, со старомодными усами, поднял бутылку. – Жена говорит, оно навевает ей мысли о шелковых простынях. Думаю, вам понравится его мягкое, бархатное послевкусие.

Ларс качнул бокал, попробовал, вдохнул аромат: яблоки, солнце, древесный дымок. Мгновенное ощущение осеннего дня. Ободряющее пожатие большой теплой руки, держащей его руку. Это походило на память детства, но, вероятно, таковой не было; скорее уж воспоминание, позаимствованное из книги или фильма. Он пригубил вино, покатал во рту и перенесся в бар на берегу моря в Амальфи. Вино оставило легкое послевкусие чеснока и моря. То было достойное счастливое воспоминание из реальной жизни, подтвержденное фотографиями. Он помнил спагетти. Только петрушка, оливковое масло и миндаль. Где-то еще, наверное, есть и такая фотография.

– Ну, что скажете? – Менеджер улыбнулся. Казалось, его усы где-то бережно хранились года с семьдесят пятого.

– Превосходно. – Ларс сделал еще глоток, пытаясь получить полную картину. Вино могло и одурачить: сплошной солнечный свет, яблоки, спагетти, а потом ничего, кроме горького разочарования и пустых обещаний.

– У меня есть пино гри, которое может вам понра…

Ларс поднял руку, посмотрев на часы:

– Я, пожалуй, остановлюсь на этом.

– Вам еще далеко ехать?

Каждый, кто останавливался здесь, обязательно спешил куда-нибудь еще. Ларс едва не пропустил маленькую деревянную табличку «Дегустационный подвал». Он ударил по тормозам, потому что таким уж был человеком – стихийным. Когда вспоминал об этом.

– Через час я должен быть в лечебном пансионате. – Ларс посмотрел вино на свет и восхитился золотистым цветом. – А потому следующие десять дней у меня сухой закон.

– Так вы в «Транквиллум-хаус», да? – спросил менеджер. – Будете заниматься – как это они называют? – десятидневным очищением или что-то вроде того?

– За мои грехи, – сказал Ларс.

– К нам сюда обычно заезжают уже на обратном пути. Мы первая виноградная плантация, которую они встречают по пути в Сидней.

– И что рассказывают? – поинтересовался Ларс, вытаскивая бумажник.

Он решил заказать несколько бутылок – угощение самому себе на будущее.

– Откровенно говоря, некоторые – как после контузии. Им главным образом нужно выпить и похрустеть чипсами, чтобы на щеки возвратился румянец. – Менеджер любовно обхватил горлышко бутылки и продолжил: – Вообще-то, моя сестра устроилась там на работу в спа. Говорит, ее новый босс немного… – Он скосил глаза, словно в поисках нужного слова, и наконец нашел: – Другая.

– Я предупрежден, – ответил Ларс.

Его это не тревожило. Он был помешан на отдыхе с лечебными процедурами. Люди, которые возглавляют такие заведения, обычно и были другими.

– Сестра говорит, сам по себе дом удивительный. У него потрясающая история.

– Кажется, его построили каторжники. – Ларс постучал уголком своей золотой кредитки «Американ экспресс» о стойку.

– Да. Бедняги. Их водными процедурами не баловали.

Из-за задней двери выглянула женщина:

– Этот чертов Интернет снова вырубился.

Увидев Ларса, она остановилась, окинув посетителя оценивающим взглядом. Он был привычен к таким вещам. Целую жизнь прожил под такими взглядами. Она быстро отвернулась, сконфузилась.

– Это моя жена, – с гордостью представил ее менеджер и пояснил: – Мы как раз говорили о твоем любимом семийоне.

На ее щеках появился румянец.

– Я бы не хотела, чтобы ты всем об этом рассказывал.

На лице мужа появилось смущенное выражение.

– Я всегда об этом рассказываю.

– Так, тут для меня есть дело, – сказал Ларс, увидев, как жена похлопала мужа по спине, проходя мимо. – Даже два, – добавил Ларс, потому что его работа состояла в том, чтобы разгребать завалы рухнувших семей, но и перед крепким браком он не мог устоять.

Он улыбнулся женщине. Ее руки взлетели к волосам. Тем временем ее ничего не замечающий муж вытащил старую, потрепанную книгу заказов с прикрепленной к ней на шнурке ручкой, тяжело оперся на прилавок и уставился на чистую страницу взглядом, говорящим: на это уйдет некоторое время.

– Имя?

– Ларс Ли, – сказал Ларс. В это время звякнул его телефон, сообщая о новом эсэмэс. Он провел пальцем по экрану.

Ты можешь хотя бы подумать об этом? ЦЕЛУЮ.

Сердце его екнуло, словно он увидел черного волосатого паука. Да твою ж мать. Он думал, что между ними все уже решено. Его большой палец в нерешительности замер над текстом. Пассивная агрессивность словосочетания «хотя бы». Приторное «целую». К тому же прописными буквами. Ему это не понравилось. Как не понравилось и то, что не понравилось. Это было слегка навязчиво.

Он набрал грубыми, бестактными прописными:

НЕТ. НЕ МОГУ.

Потом стер написанное и сунул телефон в карман брюк.

– Дайте-ка я попробую пино гри.

Глава 4

ФРЭНСИС

Фрэнсис уже двадцать минут ехала по ухабистой грунтовке, на которой машина подскакивала так, что кости гремели, а поясница постанывала.

Наконец она остановилась перед надежно запертыми воротами с интеркомом. Больше всего это было похоже на тюрьму нестрогого режима. Уродливая колючая проволока простиралась в бесконечность в обоих направлениях.

Она представляла себе, что проедет по величественной трехполосной подъездной дороге к историческому дому, у дверей которого ее будут встречать со стаканом зеленого фруктового коктейля. Если откровенно, пока все это сулило мало надежд на «исцеление».

«Прекрати!» – велела себе Фрэнсис. Если она впадет в настроение «я недовольный потребитель», то непременно будет раздражаться на все подряд, а она, как-никак, собирается провести в этом месте десять дней. Следует быть открытой и покладистой. Поездка в лечебное заведение – все равно что поездка в незнакомую страну. Нужно принять другую культуру и терпеливо сносить небольшие неудобства.

Она опустила стекло. Раскаленный густой воздух обжег горло, когда она высунулась и большим пальцем нажала зеленую кнопку интеркома. Кнопка сильно нагрелась на солнце, и ее порезанный палец пронзила боль. Фрэнсис пососала палец, ожидая, что из интеркома ее поприветствует бестелесный голос или волшебная сила распахнет створки ворот.

Ничего.

Она снова посмотрела на интерком и увидела записку, приклеенную липкой лентой рядом с кнопкой. Буквы были такие мелкие, что она разобрала только одно важное слово: «инструкции».

«Черт бы их драл!» – подумала она, роясь в сумочке в поисках очков. Ведь наверняка немалому числу клиентов было за сорок.

Она нашла очки, надела, уставилась на записку, но по-прежнему ничего не могла разобрать. Недовольно бормоча себе под нос, она вышла из машины и попала в тяжелые объятия жары. На лбу моментально выступили капельки пота.

Она наклонилась к интеркому и прочла текст, написанный аккуратными крохотными печатными буквами, словно послание зубной фее.

НАМАСТЕ[2] И ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В «ТРАНКВИЛЛУМ-ХАУС», ГДЕ ВАС ЖДЕТ ВАШЕ НОВое «Я». ПОЖАЛУЙСТА, НАБЕРИТЕ КОД 564–312, ПОСЛЕ ЧЕГО СРАЗУ ЖЕ НАЖМИТЕ ЗЕЛЕНУЮ КНОПКУ.

Она набрала код и нажала зеленую кнопку. По спине струился пот. Придется еще раз сменить одежду. У самого рта зажужжала мясная муха. Капнуло с носа.

– Ну же! – сказала она интеркому, внезапно закипая от ярости, и подумала, что ее взволнованное потное лицо, возможно, сейчас появилось на каком-нибудь экране и какой-то специалист бесстрастно анализирует ее рассогласованные чакры. «С этой придется поработать. Посмотрите, как она реагирует на один из самых незначительных стрессов: ожидание».

Может, она неправильно набрала этот чертов код?

Она снова нажала нужные цифры, громко называя каждую саркастическим голосом, чтобы доказать свою правоту бог знает кому, потом надавила на разогретую зеленую кнопку и продержала ее секунд пять, чтобы уж наверняка.

Ну вот. Впускайте уже меня.

Она сняла очки и опустила руку.

Безжалостная жара, казалось, расплавляла ее голову, как шоколад. Снова тишина. Фрэнсис свирепо и пристально посмотрела на интерком, словно желая пристыдить его и принудить к действию.

По крайней мере, Пола это позабавит. Интересно, он бывал когда-нибудь в таких лечебных заведениях? Скорее всего, нет, обычно Пол скептически относится к такого рода вещам. Она сама…

В груди мучительно сжалось. Никакой истории для Пола не будет. Пол исчез. Как унизительно для него таким образом просочиться в ее мысли. Ей хотелось почувствовать прилив раскаленного добела гнева, а не эту глубокую печаль, эту напускную скорбь о том, что в первую очередь так или иначе не было реальностью.

Прекрати. Не думай об этом. Сосредоточься на первоочередной проблеме.

Решение было очевидным. Она позвонит в «Транквиллум-хаус»! Там будут в ужасе, когда узнают, что интерком сломался, а она будет спокойной и понимающей, уверит их, что в извинениях нет необходимости. «Такое случается, – скажет она. – Намасте».

Фрэнсис вернулась в машину и включила кондиционер на полную. Нашла распечатку подтверждения брони, набрала номер. Все переговоры с пансионатом шли по электронной почте, так что теперь она впервые слышала записанное на автоответчик послание: «Спасибо, что позвонили в исторический оздоровительный велнесс-пансионат с термальными источниками „Транквиллум-хаус“, где вас ждет ваше новое „я“. Ваш звонок очень важный и особенный для нас, как и ваше здоровье и самочувствие, но в настоящий момент к нам обратилось слишком большое число клиентов. Мы знаем, ваше время драгоценно, так что, пожалуйста, оставьте послание после сигнала, и мы перезвоним вам, как только появится такая возможность. Мы очень ценим ваше внимание. Намасте».

Фрэнсис откашлялась, слушая раздражающий перезвон музыки ветра.

– Да, меня зовут…

Перезвон не прекращался. Она замолчала, подождала, начала говорить и снова замолчала. В трубке звучала симфония музыки ветра.

Наконец наступила тишина.

– Добрый день, это Фрэнсис Уэлти. – Она шмыгнула носом. – Прошу прощения. Простуда. Как я уже сказала, меня зовут Фрэнсис Уэлти. Я ваша гостья.

Гостья? Правильное ли это слово? Пациентка?

– Я пытаюсь зарегистрироваться, но пока торчу перед вашими воротами. Сейчас, мм… двадцать минут четвертого, двадцать пять минут четвертого, и я… здесь. Интерком, похоже, не работает, хотя я действовала по инструкции. Она написана такими крохотульками – не прочтешь. Буду признательна, если вы откроете мне ворота. Впустите меня.

Фрэнсис закончила говорить с усиливающейся истерической ноткой, о чем пожалела. Она положила телефон на пассажирское сиденье и уставилась на ворота.

Ничего. Она даст им двадцать минут, а потом поднимет белый флаг.

Ее телефон зазвонил, и она ответила, не дав себе труда посмотреть на экран.

– Слушаю! – весело сказала Фрэнсис, чтобы показать, какая она на самом деле терпеливая и понимающая и что она сожалеет о саркастическом замечании насчет крохотулек.

– Фрэнсис? – Это был Ален, ее литературный агент. – Что-то ты на себя не похожа.

Фрэнсис вздохнула:

– Я жду другого звонка. Поехала в этот пансионат, о котором тебе говорила, но даже на территорию попасть не могу. Их интерком не работает.

– Ужасное свинство! Как это некрасиво! – Плохое обслуживание легко выводило Алена из себя. – Ты должна развернуться и ехать домой. Другого варианта нет, правда? Ты помнишь тех двоих несчастных, которые умерли в парной? Они думали, что просветляются, а на самом деле запекались.

– Этот пансионат – модное местечко. Горячий источник, массаж, арт-терапия. Может быть, нестрогое голодание.

– Нестрогое голодание. – Ален фыркнул. – Ешь, когда голоден. Это, видишь ли, привилегия – есть, когда голоден, пока столько людей в мире лишено такой возможности.

– В этом-то все и дело – мы в этой части света не голодаем, – сказала Фрэнсис и посмотрела на обертку плитки «Кит Ката» на консоли ее машины. – Мы едим слишком много обработанной пищи. Вот почему нам, привилегированным, нужно проходить детокси…

– Боже мой, и она купилась на это. Напилась «Кул-эйда»! Детоксикация – это миф, дорогая, и уже развенчанный! Детоксикацию для тебя делает твоя печень. Или почки. В общем, организм прекрасно с этим справляется.

– И все же, – сказала Фрэнсис. У нее возникло ощущение, что он тянет резину.

– И все же, – сказал Ален. – Ты говоришь так, будто у тебя простуда.

Казалось, ее простуда сильно его разгневала.

– Да, у меня дурная, привязчивая и, возможно, хроническая простуда. – Фрэнсис демонстративно закашляла. – Ты будешь мной гордиться. Я принимала множество очень сильнодействующих лекарств. Сердце у меня делает миллион миль в час.

– Вот об этом я и говорю, – сказал Ален.

После этих слов наступила пауза.

– Ален? – поторопила Фрэнсис, уже заранее зная, что он сейчас скажет.

– Боюсь, что у меня плохие новости, – сообщил агент.

– Понятно.

Она подтянула живот, готовая принять это по-мужски или по меньшей мере как подобает автору любовных романов, способному прочесть отчет о начислении авторского гонорара.

– Ну, поскольку ты уже знаешь, дорогая, – начал Ален.

Но Фрэнсис не могла слышать, как он юлит, пытаясь смягчить удар комплиментами.

– Они не хотят брать новую книгу, так? – спросила она.

– Они не хотят брать новую книгу, – печально подтвердил Ален. – Мне очень жаль. Думаю, ты написала прекрасную книгу, правда. Все дело в кризисе на рынке. Любовная проза приняла на себя самый сильный удар… вечно так не будет продолжаться, литература про любовь всегда возвращается, это временно, но…

– Продай кому-нибудь другому, – оборвала его Фрэнсис. – Продай Тимми.

Еще одна пауза.

– Дело в том, – начал Ален, – я не говорил тебе… но я подсунул рукопись Тимми несколько недель назад, потому что у меня было нехорошее предчувствие, что такое может случиться… и конечно, если бы он согласился раньше других, я смог бы поторговаться…

– Тимми отказался? – Фрэнсис ушам своим не верила.

У нее в шкафу висело дизайнерское платье, которое она никогда больше не сможет надеть. А все из-за пятна от пина колады, которую Тимми пролил на нее, прижав в углу на Мельбурнском фестивале писателей. Он говорил торопливым горячим голосом ей в ухо, оглядываясь через плечо, как шпион, говорил, как хочет издавать ее, что его судьба – стать ее издателем, что никто другой не сумеет издать ее так, как он, что ее преданность Джо восхитительна, но не по адресу, потому что Джо считала, что понимает любовные истории, но она их не понимала, понимал только Тимми, только он, Тимми, может поднять Фрэнсис на следующий уровень, и он это сделает – и так далее, и так далее, пока не появилась Джо и не спасла ее. «Ой, оставь в покое моего автора».

Как давно это было? Наверняка совсем недавно. Может, девять или десять лет назад. Время теперь несется как сумасшедшее. Что-то не так со скоростью вращения Земли. Десятилетие пролетает, как год.

– Тимми книга понравилась, – сказал Ален. – Он от нее в восторге. Он чуть не плакал. Он не смог получить разрешение на приобретение рукописи. Они там все дрожат от страха. Год был чертовски трудным. Сверху дано задание – психологический триллер.

– Я не умею писать триллеры, – сказала Фрэнсис.

Ей никогда не нравилось убивать своих героев. Иногда она позволяла им сломать конечность, но ей от этого становилось нехорошо.

– Конечно не можешь! – сказал Ален слишком поспешно, и Фрэнсис почувствовала себя немного оскорбленной. – Слушай, я должен признаться, что заволновался, когда Джо ушла и ты осталась без контракта. Но Эшли казалась твоей искренней поклонницей.

Ален продолжал говорить, но Фрэнсис уже не слушала. Она смотрела на закрытые ворота и потирала поясницу костяшками пальцев левой руки.

Что сказала бы Джо, услышав, что Фрэнсис получила отказ? Неужели поддержала бы такое решение? Фрэнсис была уверена, что Джо останется ее редактором до конца времен. Она с удовольствием представляла себе, как они одновременно уйдут на покой, может быть устроив по этому поводу прощальный ланч, но в прошлом году Джо объявила о желании выйти на пенсию. На пенсию! Словно она была чьей-то старой бабушкой! Джо и в самом деле была бабушкой, но, бога ради, разве это причина бросать работу. Фрэнсис казалось, что она только-только почувствовала себя хозяйкой своей жизни, как вдруг люди в ее окружении стали поступать как старики: у них появились внуки, они стали уходить на пенсию, подпадать под сокращение, умирать – не в авто- или авиакатастрофах, нет, умирать мирно в своих кроватях. Она никогда не простит этого Джиллиан. Джиллиан всегда уходила с вечеринок, не попрощавшись.

Стоило ли удивляться, что на место Джо пришел ребенок, ведь дети завоевывали мир. Куда бы ни посмотрела Фрэнсис, она всюду видела детей: дети сосредоточенно готовили выпуски для службы новостей, регулировали дорожное движение, проводили писательские фестивали, мерили ее давление, управляли ее доходами и подгоняли для нее бюстгальтеры. Когда Фрэнсис только познакомилась с Эшли, то подумала, что девочку сюда прислали на практику. Она чуть было не сказала: «От чашечки капучино не откажусь, дорогая», когда этот ребенок обошел стол Джо и сел на ее место.

– Фрэнсис, – сказала она, – для меня это такой волнительный момент – встреча девочки со своим кумиром. Я читала ваши книги, когда мне было, ну, одиннадцать! Я крала их из сумочки матери. Это было что-то типа, знаете: «Ма, можно мне почитать „Поцелуй Натаниэла“», а мать типа: «Ни в коем случае, Эшли, там слишком много секса!»

После этого Эшли принялась объяснять Фрэнсис, что в ее следующей книге должно быть больше секса, гораздо больше, она убеждена, что Фрэнсис абсолютно в состоянии справиться с этим! Эшли не сомневалась: Фрэнсис знает, что рынок меняется, и «если вы посмотрите на этот график, Фрэнсис, – нет, здесь, вот же он, – то сами увидите, что продажи ваших книг… мне, к сожалению, приходится это говорить, это называется «тренд на падение», и мы типа должны решить эту проблему типа супербыстро. Да, и еще одно… – На лице Эшли появилось мучительное выражение, словно она собиралась поднять деликатный медицинский вопрос. – Ваше присутствие в электронных медиа? Я слышала, вы не очень увлечены социальными сетями. Моя мама тоже! Но для сегодняшнего рынка это необходимо. Вашим поклонникам необходимо видеть вас в «Твиттере», «Инстаграме», «Фейсбуке» – это как минимум. И еще было бы здорово, если бы вы начали вести блог, ну и регулярная информационная рассылка не помешает. Может, видеодневник? Это будет так здорово, как маленькие фильмы!

– У меня есть веб-сайт, – ответила Фрэнсис.

– Да, – любезно сказала Эшли. – У вас есть сайт. Но кто же сейчас читает сайты.

Она повернула монитор своего компьютера к Фрэнсис, чтобы та могла посмотреть примеры других авторов, которые ведут себя лучше, «активнее» в социальных сетях, и Фрэнсис перестала слушать. Просто ждала, когда это закончится, как прием у дантиста. Она все равно не видела, что там на экране. У нее не было с собой очков. Но она не волновалась, потому что в это время влюблялась в Пола Дрэббла, а когда она влюблялась, то всегда писала свои лучшие книги. К тому же у нее были самые доброжелательные, самые преданные читатели в мире. Продажи ее книг, может, и падали, но издавать ее будут всегда.

– Я найду, где опубликовать эту книгу, – говорил тем временем Ален. – На это может уйти какое-то время, но литература про любовь не умерла!

– Не умерла? – переспросила Фрэнсис.

– И близко нет, – убежденно сказал агент.

Фрэнсис взяла пустую обертку «Кит Ката» и облизнула ее, рассчитывая, что там остались кусочки шоколада. Как она выберется из этого без сахара?

– Фрэнсис?..

– У меня сильно болит спина, – сказала Фрэнсис и громко высморкалась. – И мне пришлось остановить машину на полпути, потому что случился прилив.

– Это правда звучит ужасно, – с чувством произнес Ален. – Не могу даже представить.

– Нет, не можешь. Какой-то человек остановился узнать, все ли в порядке, потому что я кричала.

– Ты кричала? – переспросил Ален.

– Мне хотелось кричать.

– Конечно-конечно, – поспешил сказать Ален. – Я понимаю. Мне часто хочется кричать.

Это было дно. Она только что лизала обертку «Кит Ката».

– Фрэнсис, дорогая, мне так жаль, особенно после той истории с этим жутким человеком. У полиции есть какие-нибудь новости?

– Нет, – сказала Фрэнсис. – Никаких новостей.

– Я ужасно за тебя переживаю.

– В этом нет нужды, – шмыгнула носом Фрэнсис.

– Просто черная полоса какая-то, дорогая… Да, кстати, я хочу, чтобы ты знала: та рецензия никак не повлияла на их решение, абсолютно.

– Какая рецензия? – спросила Фрэнсис.

Ответом ей было молчание. Она знала, что Ален колотит себя по голове.

– Ален?

– Боже мой, – сказал он. – Боже мой, боже мой, боже мой!

– Я не читала ни одной рецензии с тысяча девятьсот девяносто восьмого года, – сказала Фрэнсис. – Ни единой. Ты это знаешь?

– Конечно. Безусловно. Я идиот. Я кретин.

– Какая может быть рецензия, когда книги нет?

Фрэнсис поерзала на сиденье. Поясница у нее болела невыносимо.

– Какая-то сука купила в аэропорту экземпляр «Чего хочет сердце» и написала колонку о… мм… про твои книги вообще, злобную уничтожающую критику. Она вроде как связала это с движением MeToo[3], и благодаря хештегу ее статья разошлась по всему Интернету, чушь полная, она пишет, это романы про любовь виноваты в том, что есть сексуальные хищники!

– Что?

– Никто даже и не читал рецензию. Не знаю, почему я о ней сказал. Наверное, у меня ранняя стадия деменции.

– Ты сказал, она разошлась по Интернету!

Все прочли рецензию. Все и каждый.

– Пришли мне ссылку, – потребовала Фрэнсис.

– Да все не так уж и плохо, – сказал Ален. – Это просто неприятие твоего жанра…

– Пришли!

– Нет, – сказал Ален. – Не пришлю. Ты все эти годы не читала рецензий. Вот и не начинай!

– Немедленно! – заявила Фрэнсис своим опасным голосом. Она редко им пользовалась. Например, во время развода.

– Пришлю, – смиренно согласился Ален. – Мне очень жаль, Фрэнсис. Мне очень жаль, что я тебе вообще позвонил с этим.

Он отключился, и Фрэнсис тут же вошла в свою почту. Времени у нее оставалось мало. Как только она прибудет в «Транквиллум-хаус», она должна будет сдать свой «девайс». Наряду со всем остальным она пройдет и курс цифровой детоксикации. Только оф-лайн.

«ИЗВИНИ!» – написал Ален в своем письме.

Она кликнула по ссылке.

Рецензию написала некая Хелен Инат. Имени этого Фрэнсис не знала, фотографии автора не было. Фрэнсис прочла текст быстро, с иронической, надменной улыбкой, как если бы автор говорила все это ей в лицо. Рецензия была ужасна: злобная, саркастичная, высокомерная – но интересно, что боли Фрэнсис не чувствовала. Слова – Стереотипный. Трэш. Бред. Банальность – просто отскакивали от нее.

Она была в полном порядке! Всем не угодишь, издержки профессии.

А потом Фрэнсис почувствовала.

Это было все равно как обжечься о сковородку, когда поначалу ты думаешь: «Ха, не так уж это и больно». А потом тебе и правда становится очень больно, а немного спустя боль уже просто адская.

Непривычная боль в груди распространилась на все тело. Еще один забавный симптом менопаузы? А может, сердечный приступ. У женщин бывают сердечные приступы. Это явно было нечто большее, чем ущемленные чувства. Именно поэтому она, конечно, и перестала читать рецензии. У нее слишком тонкая кожа. «Это было лучшее из когда-либо принятых мной решений», – сказала она публике, когда в прошлом году произносила приветственную речь на конференции австралийских авторов любовной прозы. Они все, небось, подумали тогда: «Да, Фрэнсис, пожалуй, тебе стоило бы прочесть одну-две рецензии, старая ты погасшая звезда».

Почему ей вздумалось прочесть отрицательную рецензию именно сейчас, когда впервые за тридцать лет ее творение было отвергнуто?

А потом она почувствовала еще кое-что. Ей показалось – и, черт возьми, это было так захватывающе! – что внезапно она утратила чувство собственного «я».

Ну же, Фрэнсис, возьми себя в руки, ты слишком стара для экзистенциальных кризисов.

Но, судя по всему, она была не настолько стара.

Она безнадежно пыталась вернуть себе самооценку, но это было все равно что черпать воду решетом. Если она перестала быть издаваемым автором, то кто она теперь? В чем смысл ее жизни? Она не была ни матерью, ни женой, ни подругой. Она была дважды разведенной женщиной средних лет, в менопаузе, страдающей приливами. Кода. Клише. Незаметное для большинства, исключая, конечно, таких мужчин, как Пол Дрэббл.

Фрэнсис посмотрела на по-прежнему не желавшие открываться перед ней ворота, и слезы затуманили ее взгляд.

Фрэнсис, прекрати паниковать. Никуда ты не исчезаешь. Не будь такой мелодраматичной! Подумаешь, черная полоса в жизни, дело преходящее. Сердце у тебя колотится от таблеток против простуды. И все же ее не покидало ощущение, будто она в шаге от пропасти, на краю гулкой бездны такого отчаяния, какого она не испытывала за всю жизнь, даже в дни скорби… Но сейчас у нее нет повода для глубокой скорби, напомнила она себе, это всего лишь спад в карьере, неудачные отношения, боль в пояснице, затянувшаяся простуда и порезанный палец – все сошлось одно к одному. Совсем не то, что было, когда умер отец или Джиллиан… Вообще-то, начать вспоминать об ушедших близких – не лучший способ поднять настроение, совсем не лучший.

Она в отчаянии огляделась в поисках чего-нибудь, чтобы отвлечься, – ее телефон, ее книга, еда… и тут она увидела движение в зеркале заднего вида.

Что это было? Животное? Может, просто игра света? Нет, это что-то осязаемое, но слишком медленное для машины.

Постой. Это именно машина. Причем едущая так медленно, что почти и не едущая.

Фрэнсис села прямо и провела пальцем под глазами, ликвидируя потеки туши.

Спортивная машина канареечного цвета ехала по грунтовой подъездной дороге так медленно, что Фрэнсис даже не представляла, что такое возможно.

Она не особо разбиралась в автомобилях, но сразу поняла, что перед ней чертовски дорогое произведение инженерного искусства. С низкой посадкой, с ярким футуристическим блеском фар.

Машина остановилась за ней. Двери с обеих сторон одновременно открылись, из них появилась молодая пара, мужчина и женщина. Фрэнсис поправила зеркало, чтобы лучше их рассмотреть. Мужчина походил на сантехника из пригорода, собравшегося на воскресное барбекю: бейсбольная кепочка задом наперед, солнцезащитные очки, футболка, шорты и топ-сайдеры без носков. У женщины, одетой в обтягивающие брючки капри и нетвердо ступавшей на своих шпильках, были потрясающие золотисто-каштановые волосы, невероятно тонкая талия и еще более невероятная грудь.

С какой это стати такая молодая пара будет приезжать в лечебный пансионат? Разве это место не для людей с избыточным весом, измученных жизнью, для тех, кто страдает болями в спине и дурацкими кризисами среднего возраста? В зеркало Фрэнсис видела, как мужчина повернул кепку козырьком вперед, запрокинул голову и ссутулился, словно и на него слишком давили небеса. Женщина что-то сказала ему. По движениям ее губ Фрэнсис поняла, что слова были резкими.

Они ссорились.

Хоть какой-то повод отвлечься. Фрэнсис опустила стекло. Эти люди отодвинут ее от пропасти, возвратят к жизни. Она вернет себе самоидентификацию, обретя существование в их глазах. Они воспримут ее как эксцентричную старуху, может, она даже вызовет у них раздражение, но как они ее увидят, не имеет значения – главное, что увидят.

Она неловко высунулась из окна и, помахав им рукой, крикнула:

– Приве-е-ет!

Девица зашагала к ней по траве.

Глава 5

БЕН

Бен смотрел на Джессику, которая походкой новорожденного жирафенка направлялась к «Пежо-308» (кусок говна по спекулятивной цене), припаркованному у ворот с включенным двигателем. Один стоп-сигнал не работал, глушитель, похоже, был слегка погнут – явно после езды по этой грунтовке. Дама за рулем высовывалась в окно, чуть не выпадала из него, и неистово махала Джессике, словно всю жизнь ее тут ждала. Почему бы ей просто не выйти?

Похоже, пансионат закрыт. Прорыв трубопровода? Забастовка персонала? Можно только надеяться.

Джессика едва шла на своих дурацких шпильках. Ковыляла, словно на ходулях. Каблуки тоненькие, как зубочистки. Того и гляди вывихнет лодыжку.

Бен присел рядом со своей машиной, провел пальцами по краске – нет ли где сколов. Он оглянулся на проселок, по которому они приехали, и поморщился. Как это заведение, дерущее с тебя такие деньги, что плакать хочется, может иметь такую подъездную дорогу? Они должны были повесить предупреждение на сайте. По пути он был уверен, что машина обязательно сядет на брюхо в одной из этих выбоин.

Царапин Бен не нашел. Это было чудо, но кто знает, что там с ходовой частью. Нужно будет заехать в мастерскую, чтобы машину посмотрели на подъемнике. Он бы сделал это прямо сейчас, но придется потерпеть десять дней.

Может, лучше доставить машину в Мельбурн на эвакуаторе. Можно позвонить ребятам Пита. Это была не самая нелепая из идей, разве что пришлось бы выслушать о себе кучу всего, если бы кто-либо из его бывших коллег увидел, что он поехал на такой машине по такой дороге. Он подозревал, что его прежний босс заплачет, буквально заплачет от одной мысли об этом.

Глаза Пита подозрительно заблестели после происшествия с царапиной в прошлом месяце. Они назвали это «царапгейт».

– Завистливые суки, – сказал Пит, когда Бен показал ему длинную царапину на пассажирской двери, явно нарочно оставленную ключом какого-то мерзавца.

Бен не мог сообразить, где и когда это могло случиться. Он никогда не оставлял машину на общественных парковках. Не исключено, что это сделал кто-то из знакомых. Бен мог назвать немало людей, которые могли в достаточной мере ненавидеть его и Джессику, чтобы сотворить такое. Были времена, когда он был уверен, что в его жизни нет ни одного врага. Теперь, похоже, набралась неплохая коллекция. Он знал, что Джессика думает, что это сделала его сестра. Джессика никогда не обвиняла Люси вслух, но Бен мог читать мысли жены по сжатым в ниточку губам. Может, она и права. Люси вполне могла такое сотворить.

Пит устранил царапину с той же тщательностью, с какой реставрировал бы бесценную картину, и Бен после этого случая берег машину вплоть до этого дня, когда подверг ее громадному непростительному риску, поехав по этой треклятой дороге.

Бену не следовало уступать Джессике. Он сделал все, что мог. Он пытался. Он остановил машину, сказал ей – спокойно, без ругани, – сказал, что ехать на такой машине по неасфальтированной дороге безумие, что последствия могут быть катастрофическими. Например, они могут сорвать глушитель.

А ее, казалось, это совсем не волновало.

Они орали друг на друга десять минут без передышки. Реально орали. Брызгали слюной. Их лица покраснели, стали уродливыми, черты исказились. Ярость, душившая его во время этого спора, напомнила полузабытые ощущения детства. Тогда Бен по малолетству не мог толком настоять на своем, ведь он был ребенком и все решали за него, а потому если мать или отец говорили, что он не получит новую игрушку из серии «Звездные войны», которую так жаждал, просто свирепел.

Был момент, когда его кулаки сжались, когда ему пришлось сказать самому себе: «Только не ударь ее». Он и не предполагал, что у него когда-нибудь может возникнуть желание ударить женщину. Тогда он и уступил. Сказал: «Отлично. Я угроблю машину, раз ты так хочешь».

Большинство его знакомых даже не стали бы тратить время на ругань. Просто развернулись бы и поехали назад.

Большинство вообще никогда не согласилось бы на это безумие.

Оздоровительный пансионат. Йога и горячие источники. Он был против. Но Джессика сказала, что им нужно что-нибудь радикальное, и тогда все наладится. Она сказала, что им нужна детоксикация мозгов и тел, чтобы спасти их брак. Они будут есть органический салат и таскаться на консультации для пар. Ему предстояли десять дней дьявольской пытки.

Пройдя этот курс, одна звездная пара спасла свой брак. Они «достигли внутренней гармонии» и наладили контакт со своим истинным «я». Огромная куча говна. С таким же успехом можно было вручить деньги каким-нибудь нигерийским интернет-мошенникам. У Бена было жуткое чувство, что та звездная пара, вероятно, сошлась на съемках «Девчонок». Джессика любила знаменитостей. Он прежде думал, что это мило – идиотское увлечение умненькой девушки с оглядкой на жизнь знаменитостей, или на сомнительные слухи об их жизни. Все это, так или иначе, наверняка было враньем, – может, им платили за рекламу в их инстаграм-аккаунтах. И его бедная, невинная, доверчивая Джессика на все это велась.

Теперь она вроде как воображала себя одной из этих звездюлек. Она представляла себя на этих поганых шабашах с красными ковровыми дорожками. Каждый раз, когда ее фотографировали, она упирала руку в бедро, словно иллюстрировала песенку «Я маленький чайник», потом поворачивалась боком и выпячивала челюсть, скалясь улыбкой маньяка. Это было самое нелепое. И сколько времени она тратила на эти фотографии! Один раз у нее ушло сорок две минуты (он засекал) на то, чтобы сфотографировать собственные ноги.

Одна из самых громких ссор за последнее время случилась у них именно из-за поста в «Инстаграме». Джессика разместила там свою фотографию в бикини: она позировала, выпятив новые пухлые губы и обхватив себя за локти, чтобы новые сиськи казались еще больше. Джессика спросила, что он думает об этом снимке. Ее лицо светилось надеждой, и он не решился сказать ей, что больше всего это напоминает рекламу дешевого эскорта. Он просто пожал плечами и сказал: «Ничего».

Ее лицо скривилось в расстроенной гримаске. Можно подумать, он ее как-то обозвал. Потом она стала на него орать (теперь Джессика разогревалась от нуля до кипения за считаные секунды), а он чувствовал себя как ошпаренный недоумок, который не в состоянии понять, что случилось. И он просто развернулся и ушел, поднялся наверх, чтобы посидеть за игровой приставкой. Он думал, что уйти в такой ситуации правильнее. Так поступает зрелый мужчина. Разойтись по разным углам, дать время успокоиться. Бен по-прежнему плохо разбирался в таких вещах. Джессика бросилась за ним по лестнице, схватила сзади за футболку.

– Посмотри на меня! – закричала она. – Ты на меня даже не смотришь больше!

Она убила его этими словами, потому что это было правдой. Он старался не встречаться с ней взглядом. Он изо всех сил пытался себя перебороть. Были мужчины, которые оставались с женами, искалеченными в катастрофе, обожженными, в шрамах или еще с какими-нибудь увечьями. Если Джессика увечит себя своими руками, то для него это не должно иметь никакой разницы. Не в буквальном смысле своими руками. Ее собственной кредиткой. Добровольное самокалечение.

Под восторженное повизгивание ее глупых дружков с их неизменным: «Боже мой, Джессика, ты выглядишь просто невероятно!»

Ему хотелось заорать им:

– Вы что, ослепли? Она стала похожа на бурундука!

От одной только мысли о том, чтобы расстаться с Джессикой, Бен чувствовал себя выпотрошенным. Но теперь он чувствовал себя выпотрошенным, продолжая жить с ней. Он оставался выпотрошенным при любом варианте.

Если бы этот пансионат сработал, если бы они вернулись к прежним отношениям, ему было бы не жаль даже поврежденного автомобиля. Ясное дело, одно другого стоит. Бен хотел, чтобы Джессика стала матерью его детей – их будущих детей.

Он вспоминал день ограбления, с которого прошло уже два года. Он помнил, как ее лицо – тогда это еще было ее прекрасное лицо – сморщилось, как у обиженного ребенка. Помнил свою ярость. Он хотел найти этих недоумков и разбить им морды.

Если бы не ограбление, если бы не те недоумки, они с Джессикой не оказались бы здесь. У него не было бы этой машины, но и не пришлось бы торчать здесь на следующие десять дней.

Но, вообще-то, ему до сих пор хотелось разбить им морды.

– Бен!

Джессика поманила его. Она была сама любезность и доброжелательность, словно они не орали только что друг на друга. Она это умела. Они могли ехать на вечеринку и всю дорогу ругаться, могли не обменяться ни словом, поднимаясь по лестнице, а когда дверь открывалась – бах! – и совсем другой человек. Смеется, шутит, поддразнивает его, делает селфи, словно у них ночью был классный секс, хотя на самом деле не было никакого.

А потом, в машине по пути домой, все начиналось по новой. Она словно переключала режимы. Его это выводило из себя.

– Я просто соблюдаю приличия, – говорила она ему. – На вечеринки не возят свои ссоры. Это никого не касается.

Он распрямился, поправил бейсболку и подошел к Джессике, приготовившись изображать ее обезьянку.

– Это мой муж Бен, – сказала Джессика. – Бен, это Фрэнсис. Она будет проходить тот же курс, что и мы. Ну, возможно, не совсем тот…

Женщина улыбнулась ему с водительского сиденья.

– Шикарная машина, Бен, – сказала она. – Просто как в кино.

Говорила это Фрэнсис так, будто они уже сто лет знакомы. Голос звучал гнусаво и хрипло, кончик носа был ярко-красным. Глядя на Фрэнсис сверху вниз, Бен невольно упирался взглядом в ее зияющее декольте. Усилием воли он старался отводить глаза, но не находил, на что бы переключиться. Зрелище открывалось неплохое, но, ввиду ее преклонных лет, не такое уж и хорошее. Красная помада и много золотистых кудрей, собранных сзади в хвостик. Она напоминала Бену одну из подружек матери, с которой та играла в теннис. Ему нравились теннисные подружки матери: самые обычные тетушки, которые не ждали от него многословия. Правда, он предпочитал, чтобы у них не было таких глубоких декольте.

– Спасибо, – сказал он, пытаясь сосредоточиться на ее очень лучистых, светящихся дружелюбием глазах. – Приятно познакомиться.

– Что это у вас за машина? – спросила Фрэнсис.

– «Ламборджини».

– Ого, «ламборджини»! – Она ухмыльнулась ему. – А у меня «пежо».

– О да, я знаю, – сочувственно произнес он.

– Вы не очень высокого мнения об этой модели, да? – Она наклонила голову.

– Это куча дерьма, – сказал Бен.

– Бен! – возмущенно воскликнула Джессика, но Фрэнсис довольно рассмеялась.

– Я люблю мою малютку, – проурчала Фрэнсис, погладив руль.

– Что ж, – заметил Бен, – каждому свое.

– Фрэнсис говорит, что никто не отвечает на вызов, – сказала Джессика. – Она уже двадцать минут тут ждет.

Джессика говорила своим новым шикарным голосом, так чтобы каждое слово звучало жирно и кругло, как яблоко. Она теперь почти постоянно им пользовалась, кроме тех случаев, когда по-настоящему выходила из себя, как это случилось прошлым вечером. Тогда она, забыв о шике, орала на него: «Почему ты не можешь просто быть счастливым? Почему ты все портишь?»

– Вы им звонили? – спросил он у женщины с глубоким вырезом. – Может, интерком сломался.

– Оставила сообщение на автоответчике, – ответила Фрэнсис.

– А вдруг это какое-то испытание, – протянула Джессика. – Часть нашего лечения.

Она подняла волосы, чтобы охладить шею. Иногда, когда она говорила нормально, когда была самой собой, Бен мог забыть про обколотый ботоксом лоб, силиконовые губы, филлеры в скулах, верблюжьи ресницы («наращивание ресниц»), фальшивые волосы («наращивание волос») и фальшивые сиськи и на мгновение видел перед собой прежнюю милую Джессику. Ту, которую знал еще со школы.

– Я тоже так подумала! – воскликнула Фрэнсис, и Бен посмотрел на интерком. – Я едва смогла прочесть инструкции, – добавила она. – Буковки такие маленькие.

Бен прочел инструкцию без малейшего труда, набрал код и нажал зеленую кнопку.

– Если у вас получится, я буду вне себя, – заявила Фрэнсис.

Из интеркома раздался тоненький голос:

– Намасте и добро пожаловать в «Транквиллум-хаус». Чем могу помочь?

– Что за черт? – пробормотала Фрэнсис в комическом недоумении.

Бен пожал плечами:

– Требовалась мужская рука.

– Или вы, – сказала она, протянула из машины руку и похлопала его по локтю.

Джессика наклонилась к интеркому и заговорила излишне громко:

– Мы хотим заселиться. – Тьфу ты, так разговаривала по телефону бабушка Бена. – Фамилия Чандлер, Джессика и Бен…

Из интеркома послышался треск, ворота начали открываться. Джессика выпрямилась, завела волосы за ухо, как всегда озабоченная своим внешним видом. Она никогда не воспринимала себя так серьезно, как сейчас.

– Клянусь вам, я правильно набирала код, я была уверена, что правильно! – Фрэнсис застегнула ремень безопасности, газанула на холостом ходу и помахала им. – Там встретимся! Не пытайтесь меня обогнать на вашем крутом-раскрутом «феррари».

– Это «ламборджини»! – возразил Бен.

Фрэнсис подмигнула ему, словно прекрасно знала это, и тронулась с места с большей скоростью, чем он ожидал, на такой дороге стоило бы помедленнее.

Они пошли к машине, и Джессика сказала:

– Мы никому не рассказываем, так? Договорились. Если кто спросит, говори, что машина даже не твоя. Приятеля.

– Да, только я не умею так убедительно врать, как ты. – Бен хотел пошутить или даже сделать ей комплимент, но предоставил Джессике право толковать свои слова.

– Иди в жопу, – сказала она, хотя и ровным голосом.

Что ж, может, у них все получится. Но иногда угли затухающего спора начинали разгораться без предупреждения. Никто не знает заранее. Он будет начеку.

– Она показалась мне милой, – сказал Бен. – Эта женщина, Фрэнсис.

Бояться нечего: Фрэнсис старая. Нет повода ревновать. Ревность – еще одна милая новая черта их отношений. Чем больше Джессика меняла лицо и тело, тем более подозрительней становилась.

– Кажется, я узнала ее, – сказала Джессика.

– Правда?

– Я уверена, что это Фрэнсис Уэлти, писательница. Я когда-то запоем читала ее книжки.

– И что она пишет? – спросил Бен, открывая дверь машины.

Она ответила, но Бен не расслышал.

– Извини, что?

– Любовные романы. – Джессика с такой силой хлопнула дверью, что он поморщился.

Глава 6

ФРЭНСИС

Ну, это уже на что-то похоже», – подумала Фрэнсис, увидев возникший вдали особняк в викторианском стиле. Здесь дорога, слава богу, была заасфальтирована, и буш выглядел зеленее и мягче. Трехэтажное, с красной гофрированной кровлей и высокой башенкой здание «Транквиллум-хауса» было построено из песчаника. Фрэнсис испытала приятное чувство, будто машина времени переправила ее в конец XIX века, – чувство слегка, впрочем, подпорченное желтой «ламборджини», ехавшей следом.

Как эти ребята смогли позволить себе такую машину? Наркодилерство? Наследство? Наркодилерство казалось более вероятным, наследники старых денег выглядят иначе – у них ухоженный, заносчивый вид.

Она еще раз посмотрела в зеркало заднего вида. Издалека Джессика, волосы которой трепал ветер, казалась именно той красоткой, какой ей хотелось выглядеть. В зеркало невозможно было разглядеть ее молодое лицо в подробностях и понять, что она с ним сотворила. От такого густого слоя косметики никому не поздоровится, но, боже мой, тут и ослепительно-белые зубы, и ненормально пухлые губы, и явная пластика… все это было ужасно. Фрэнсис не была противницей косметических процедур, напротив, она была их заядлой сторонницей, но в налитом, выглаженном лице этого прекрасного ребенка сквозило что-то печальное и безвкусное.

И конечно, все эти ее драгоценности не могли быть настоящими, правда? Огромные сапфиры в ушах стоили бы, наверное… сколько? Фрэнсис понятия не имела. Много. Но машина явно была настоящая, так что, может, и драгоценности тоже.

Удачливые гангстеры? Звезды YouTube?

Мальчик, «муж» – они казались слишком юными для таких взрослых слов – Джессики, был такой симпатяга. Фрэнсис постарается не флиртовать с ним. Шутка за десять дней может затянуться. Может быть, даже станет граничить с… пошлостью? «Может быть, станет граничить с педофилией, дорогая», – сказал бы Ален. Вот был бы ужас, если бы симпатяге Бену пришлось с содроганием уворачиваться от ее приставаний, как она сама когда-то уворачивалась от приставаний пожилых писателей на вечеринках, устраиваемых издательством.

Особенно невыносимыми они становились, если недавно получили какую-нибудь литературную премию. Они подкатывали так решительно и непререкаемо, что слова не вставишь. Естественно, они не спрашивали разрешения, чтобы тискать своими волосатыми лапами начинающего автора жанровой прозы. По их мнению, Фрэнсис просто обязана была ложиться под любого из этих мэтров в качестве компенсации за ее неприлично большие тиражи на массовом рынке «аэропортного трэша».

Прекрати, Фрэнсис! Хватит думать об этой рецензии!

Она участвовала в марше женщин! Она не была какой-то там клушей только потому, что описывала цвет глаз своего героя. Как можно влюбиться в кого-то, не зная цвета его глаз? И она была вынуждена в конце подавать свадебный торт. Таковы правила. Если бы Фрэнсис оставила концовку двусмысленной, читатели съели бы ее заживо.

Не думай об этой рецензии. Не думай об этой рецензии.

Ее мысли вернулись к Бену и Джессике. Да, конечно, она будет вести себя с Беном как подобает женщине ее возраста. Будет делать вид, что они родственники. Изображать его тетушку. И уж конечно, не станет к нему прикасаться. Бог мой, она ведь уже к нему прикоснулась, верно? Из-за этой рецензии она сама не своя, теперь вот засомневалась в уместности своего поведения. Она стиснула руки на руле. У нее была привычка прикасаться к руке собеседника, чтобы подчеркнуть свои слова. Или когда ей говорили что-то, вызывавшее смех. Или когда она чувствовала, что к ней расположены.

По крайней мере, разговор с Беном и Джессикой успокоил ее. Она там сама себя напугала. Да уж, ее самооценке нанесен сокрушительный удар. Что за истеричка.

Дорога делала поворот к дому. Бен со своей мощной машиной вежливо держался на почтительном расстоянии, хотя ему, вероятно, и хотелось притопить педаль газа на поворотах.

Она проехала по величественной аллее, высаженной высоченными соснами.

– Не слишком убогий, – пробормотала она.

Фрэнсис была готова к тому, что в реальности пансионат окажется куда менее презентабельным, чем на фотографиях в Интернете, но «Транквиллум-хаус» был прекрасен. Кружевные белые балконы ослепительно сияли на солнце. Сад пышный и зеленый, несмотря на летнюю жару, причем объявление «ЗДЕСЬ ИСПОЛЬЗУЕТСЯ ДОЖДЕВАЯ ВОДА» не оставляло поводов для упреков в равнодушном отношении к экологии.

Два сотрудника в белоснежной форме легкой походкой духовно развитых личностей неспешно вышли из дома на широкую веранду, чтобы встретить их. Может быть, они там медитировали, пока Фрэнсис тщетно пыталась дозвониться. Фрэнсис едва успела остановиться, когда дверь ее машины распахнул один из служителей. Он был молод, как и все здесь, конечно. Азиат, с хипстерской бородкой, с волосами, собранными в пучок, яркими глазами и гладкой кожей. Приятный мужчина-мальчишка.

– Намасте. – Мужчина-мальчишка сложил ладони и поклонился. – Очень рад приветствовать вас в «Транквиллум-хаусе». – Он говорил, делая короткие… выверенные… паузы между словами. – Меня зовут Яо. Ваш персональный консультант по велнессу.

– Привет, Яо. Я Фрэнсис Уэлти. Ваша новая жертва.

Фрэнсис отстегнула ремень безопасности и улыбнулась ему. Она сказала себе, что не будет смеяться, или пытаться подражать его йогическому голосу, или позволить этому голосу довести ее до бешенства.

– Начиная с этого момента мы берем на себя все ваши заботы, – сказал Яо. – У вас большой багаж?

– Всего одна сумка, – ответила Фрэнсис, махнув в сторону заднего сиденья. – Я донесу, она легкая.

Она не хотела упускать сумку из виду, потому что уложила в нее несколько запрещенных предметов: кофе, чай, шоколад (темный шоколад – антиоксиданты!) и всего одну бутылочку хорошего красного вина (тоже антиоксиданты).

– Оставьте вашу сумку на месте, Фрэнсис, а ключи в зажигании, – твердо сказал Яо.

Черт побери! Ну и ладно. Вряд ли по внешнему виду сумки он был способен определить ее содержимое, но Фрэнсис почувствовала некоторое смущение (обычно она была хорошей девочкой и старалась не нарушать правила), которое заставило ее, забыв о боли в спине, покинуть машину чуть быстрее, чем следовало.

– О-о-о, – простонала она и, медленно выпрямившись, встретила взгляд Яо. – Поясница.

– Сочувствую, – сказал Яо. – Я вам организую срочный сеанс спа-массажа.

Он вытащил из кармана небольшой блокнот и карандаш и сделал пометку.

– И еще я порезалась бумагой, – торжественно изрекла Фрэнсис, выставив большой палец.

Яо осмотрел царапину:

– Ужас! Мы наложим на это листик алоэ.

Боже, он был просто великолепен со своим маленьким блокнотом! И так серьезно отнесся к ее порезу! Она поймала себя на том, что разглядывает его плечи, и быстро отвернулась. Бога ради, Фрэнсис! Никто ее не предупреждал, что в среднем возрасте с ней будут происходить такие вещи: эти внезапные, абсолютно неуместные приступы влечения к молодым людям без всякого на то повода с их стороны. Может быть, именно так мужчины чувствуют себя всю жизнь? Неудивительно, что этим беднягам приходится выкладывать столько денег по результатам судебных слушаний.

– Вы приехали на десятидневное очищение, – уточнил Яо.

– Верно, – ответила Фрэнсис.

– Превосходно, – сказал он, и у Фрэнсис, к счастью, сразу же пропало к нему всякое влечение. Она никогда не смогла бы лечь в постель с человеком, который говорит «превосходно».

– Итак… могу я войти в дом? – вежливо спросила она.

Теперь мысль о сексе с мужчиной-ребенком вызывала у нее отвращение, да и вообще мысль о сексе с кем угодно. Ей было слишком жарко.

Она увидела, что Яо отвлекся на машину Бена и Джессики, а может, и на саму Джессику, которая стояла, выпятив бедро и медленно накручивая на палец прядь, пока Бен говорил с другим сотрудником, молодой женщиной с такой прекрасной кожей, что казалось, она подсвечена изнутри.

– Это «ламборджини», – сказала Фрэнсис.

– Я знаю, – кивнул Яо, забыв вставить паузу между словами, и пропустил Фрэнсис вперед, чтобы она первой переступила порог.

Она вошла в большой вестибюль и подождала, пока глаза не привыкнут к приглушенному свету. Погрузилась в это мягкое спокойствие, присущее старинным домам, словно в прохладную воду. Все здесь радовало глаз: паркетный пол медового цвета, старинные люстры, потолочные карнизы с замысловатой резьбой, окна со свинцовыми переплетами.

– Как здесь прекрасно! – ахнула Фрэнсис. – Ого, да ведь это просто лестница из «Титаника».

Она подошла, чтобы потрогать глянцевито-красное дерево. Лучики света проникали внутрь через единственное витражное окно на площадке.

– Как вам известно, «Транквиллум-хаус» был построен в тысяча восемьсот сороковом году. Это оригинальный красный кедр и лестница розового дерева, – сказал Яо. – Другие люди тоже подмечали ее сходство с лестницей в «Титанике». Пока нам везло больше, так что опасность утонуть вам вряд ли грозит! – Он явно повторял эту остроту далеко не в первый раз, но Фрэнсис щедро рассмеялась – громче, чем шутка того заслуживала. – Этот дом построили из песчаника, добытого на местном карьере, заказчиком был богатый британский адвокат. – Яо продолжил сообщать факты, словно занудный музейный экскурсовод. – Он хотел, чтобы у него был лучший дом в колонии.

– Насколько я знаю, этот лучший дом строили каторжники, – ответила Фрэнсис, внимательно изучившая информацию на сайте.

– Верно, – кивнул Яо. – Адвокат получил пятьсот акров хорошей сельскохозяйственной земли и десять заключенных в придачу. Ему повезло, потому что среди заключенных оказались два каменщика из Йорка.

– У нас в роду была каторжница, – похвасталась Фрэнсис. – Ее доставили из Дублина за кражу шелкового платья. Мы чертовски ею гордимся[4].

Яо указал куда-то в сторону, давая понять, что идти наверх еще не время.

– Я знаю, вы хотите отдохнуть с дороги, но сначала я проведу для вас небольшую экскурсию по вашему дому на ближайшие десять дней.

– Если только я не сойду с дистанции раньше. – Десять дней вдруг показались Фрэнсис слишком долгим сроком. – Может быть, я уеду раньше.

– Никто не уезжает раньше срока, – безмятежным тоном заметил Яо.

– Да, но они ведь могут уехать, если захотят, – сказала Фрэнсис.

– Никто не уезжает раньше срока, – повторил Яо. – Такого просто не бывает. Никто не хочет уезжать отсюда вообще! Вы накануне воистину преображающего опыта, Фрэнсис.

Он провел ее в большую комнату в боковой части дома с эркерными окнами, из которых открывался вид на долину, и длинным, словно монастырским, столом.

– Это столовая, где вы будете есть. Все гости, конечно, едят вместе.

– Конечно, – хрипловато повторила Фрэнсис и откашлялась. – Отлично.

– Завтрак сервируют в семь, в полдень ланч, обед в шесть часов.

– Завтрак в семь? – Фрэнсис побледнела; она могла переварить ланч и обед в большом обществе, но есть и поддерживать беседу с незнакомыми людьми утром – невозможно. – Я ночная птица, – сказала она Яо. – В семь утра пребываю в коматозном состоянии.

– Но вы говорите о прежней Фрэнсис! Новая к семи часам уже успеет побывать в классе тайцзи и помедитировать с инструктором, – заявил Яо.

– Я в этом серьезно сомневаюсь, – сказала Фрэнсис.

Яо улыбнулся, явно уверенный в своей правоте:

– За пять минут до еды – или до фруктового коктейля в период голодания – звонит колокол. Мы просим вас приходить в столовую сразу, как только его услышите.

– Безусловно, – ответила Фрэнсис, хотя в ней и нарастало ощущение ужаса. Она совсем забыла о периодах голодания. – А у вас есть… доставка еды в номер?

– К сожалению, нет, но утренний и вечерний коктейли будут приносить вам в комнату, – сказал Яо.

– А что, клубных сэндвичей в полночь нет?

Яо с отвращением содрогнулся:

– Конечно нет! – Он провел ее через столовую в уютную гостиную, вдоль стен которой стояли книжные стеллажи; вокруг мраморного камина разместились кресла. – Лавандовая комната. В любое время, когда захотите покоя, пожалуйста, приходите сюда. Почитаете, попьете травяного чайку…

Некоторые слова он произносил с американским акцентом.

– Мило, – сказала Фрэнсис, успокоившись при виде книг.

Они подошли к закрытой двери с надписью «ПОСТОРОННИМ НЕ ВХОДИТЬ», выведенной по трафарету золотыми буквами, и у Фрэнсис, которая оставалась Фрэнсис, возникло сильное желание распахнуть ее. Комнаты отдыха только для членов клуба, в котором она не состояла, были невыносимы.

– Эта дверь ведет наверх, в кабинет директора. – Яо тихонько прикоснулся к двери. – Мы просим вас открывать ее, только если вам назначено.

– Конечно, – обиженно произнесла Фрэнсис.

– Чуть позже сегодня вы встретитесь с директором, – сказал Яо, словно обещая какое-то особое угощение, которого она давно ждала. – На вашей первой медитации с инструктором.

– Превосходно, – буркнула Фрэнсис сквозь сжатые зубы.

– А теперь вы наверняка хотите посмотреть спортивный зал, – объявил Яо.

– Да не так чтобы очень, – сказала Фрэнсис, но он уже вел ее через вестибюль в противоположную часть дома.

– Сначала здесь была гостиная. Ее переоборудовали в современный спортзал.

– Да, вот это настоящая трагедия, – заявила Фрэнсис, когда Яо открыл стеклянную дверь и она увидела полную света комнату, заставленную, как ей показалось, пыточными устройствами.

Улыбка Яо словно споткнулась.

– Мы сохранили всю историческую лепнину. – Он показал на потолок.

Фрэнсис хмыкнула. Замечательно. Можно лежать и восхищаться гипсовой розеткой на потолке, пока тебя будут растягивать и четвертовать.

Яо посмотрел на ее лицо и поспешил закрыть дверь в спортзал.

– А теперь я покажу вам студию йоги и медитации. – Он прошел мимо спортзала к двери в дальнем углу дома. – Берегите голову.

Фрэнсис пригнулась, проходя под дверным косяком, хотя необходимости в этом не было, и последовала за ним по узкой каменной лестнице.

– Я чую винный запах.

– Напрасные надежды, – тут же разочаровал Яо. – Это призрак прошлого.

Он толкнул тяжелую дубовую дверь, приложив некоторые усилия, и пропустил ее в неожиданно просторное гулкое помещение со сводчатым потолком и деревянными балками. Вдоль каменных стен стояло несколько стульев, а на дощатом полу через небольшие интервалы лежали прямоугольные коврики голубого цвета.

– Сюда вы будете приходить, чтобы заниматься с инструктором йогой и медитацией, – сказал Яо. – Вы будете проводить здесь много времени.

В комнате было тихо и прохладно, на призрачный запах вина накладывался аромат благовоний. Здесь царила атмосфера покоя и умиротворения, и хотя Фрэнсис не была поклонницей йоги, но сразу решила, что ей здесь будет хорошо. Много лет назад она записалась на курс трансцендентальной медитации, надеясь на просветление, и каждый раз без единого исключения начинала клевать носом через две минуты попыток сосредоточиться на дыхании. Проснувшись в конце занятия, она узнавала, что все остальные видели вспышки света, картины из прошлых жизней и ощущали восторг или что-то такое, пока Фрэнсис дремала и пускала слюни. Получается, она платила за сорокаминутный сон раз в неделю. Она явно будет проводить в этой студии немало времени в дремоте, и ей будут сниться сны о вине.

– Раньше, когда здесь был виноградник, в подвале помещалось до двадцати тысяч бутылок. – Яо показал на стены, хотя полок для хранения вина больше не было. – Но первоначально дом использовался то как склад, то как тюрьма, а то и как укрытие от бандитов.

– Если бы стены могли говорить, – пробормотала Фрэнсис. Ее внимание привлек большой плоский экран, висящий на одной из балок. – Что это? – (Экран казался здесь совсем не на месте после рассказа Яо о ранней колониальной истории дома.) – Я думала, мы в среде, свободной от гаджетов.

– Совершенно свободной, – согласился Яо и, нахмурившись, посмотрел на экран. – Но мы недавно установили систему безопасности и интерком, так что теперь, когда возникает необходимость, можно связываться друг с другом, находясь в разных концах пансионата. Территория тут довольно большая, а безопасность наших гостей имеет безусловный приоритет. – Здесь он резко изменил тему. – Уверен, Фрэнсис, это вас заинтересует.

Он провел ее в угол помещения к кирпичу, почти невидимому за одной из балок потолка. Фрэнсис надела очки и прочла вслух аккуратную надпись: «Адам и Рой Вебстеры, каменщики, 1840».

– Братья-каменщики, – сказал Яо. – Считается, что они сделали это втайне от всех.

– Молодцы! – воскликнула Фрэнсис. – Они гордились своей работой. И было чем гордиться.

Они молча разглядывали надпись несколько секунд, потом Яо хлопнул в ладоши:

– Ну, идемте наверх.

Они поднялись по лестнице в дом и дальше, к еще одной стеклянной двери, на которой было написано одно слово: «СПА».

– Последнее, но не по важности, – это спа, где вам будут делать массаж и другие предписанные процедуры. – Проводник открыл дверь, и Фрэнсис, как собака Павлова, с готовностью потянула носом аромат эфирных масел. – Здесь размещалась еще одна гостиная, также переделанная, – осторожно сказал Яо.

– Я вижу, вы старались сохранить первоначальный замысел.

Фрэнсис похлопала его по руке, вглядываясь в тускло освещенную комнату. Она слышала звук падающих капель и один из этих глупых, но божественно расслабляющих саундтреков – того, что с налетающими на берег волнами, звуками арфы и кваканьем лягушек.

– Все спа-процедуры факультативны, но входят в пакет, так что пугающих счетов в конце курса вы не получите, – пояснил Яо, закрыв дверь.

– Я читала об этом на вашем сайте, но не верила, что такое возможно, – неискренне сказала Фрэнсис, потому что иначе она тут же пожаловалась бы в Департамент добросовестной конкуренции. Она постаралась выглядеть восхищенной: похоже, Яо имел личные основания гордиться чудесами «Транквиллум-хауса».

– Это правда, Фрэнсис, – произнес Яо ласково, как родитель, сообщающий маленькой дочке, что завтра и в самом деле Рождество. – А теперь мы заглянем сюда и возьмем у вас кровь на анализ и все остальное.

– Прошу прощения – что? – переспросила Фрэнсис, когда он провел ее в комнату, похожую на врачебный кабинет. Она чувствовала себя ошеломленной. Разве они говорили не о спа-процедурах?

– Присядьте здесь. – Яо накрутил манжету ей на руку и принялся энергично накачивать грушу. – Возможно, давление у вас выше обычного, – отметил он. – Люди испытывают стресс и нервничают, когда приезжают. Они чувствуют усталость с дороги, это естественно. Но я вам скажу, что не знаю ни одного гостя, у которого давление не нормализовалось бы к моменту отъезда.

– Мм, – протянула Фрэнсис.

Она смотрела на Яо, записывающего показания. Фрэнсис не спросила, высокое или низкое у нее давление. У нее оно частенько бывало пониженным. Ее проверяли на гипотонию, потому что у нее случались обмороки. Если наступала обезвоженность или усталость, если она видела кровь, в глазах у нее темнело и мир начинал заваливаться набок.

Яо надел зеленые одноразовые перчатки. Фрэнсис отвернулась, вперила взгляд в точку на стене. Он затянул жгут на ее руке, похлопал ее по предплечью.

– Отличные вены, – сказал он.

Медицинские сестры нередко хвалили вены Фрэнсис. Она сразу же испытывала чувство гордости, а потом что-то вроде депрессии, потому что зачем тратить позитивную оценку на такую мелочь.

– Я, вообще-то, и не знала, что вы будете делать анализ крови, – сказала Фрэнсис.

– Ежедневно, – весело сказал Яо. – Это очень важно, потому что позволяет нам соответствующим образом изменять ваш лечебный курс.

– Мм, вообще-то, я не прочь отказаться от этой опции…

– Крохотный укольчик, – сказал Яо.

Фрэнсис перевела взгляд на руку, потом быстро отвернулась, увидев пробирку, заполняющуюся ее кровью. Она даже не ощутила введения иглы в вену. Она сразу же почувствовала себя бессильной, как ребенок, вспомнила о нескольких случаях из своей жизни, когда ложилась в больницу для мелких операций, о том, как ей не нравилось, когда она теряла контроль над собственным телом. Сестры и доктора имели право пихать в нее что угодно без всякой любви, желания или привязанности, просто из своих профессиональных потребностей. У нее всегда уходило несколько дней на то, чтобы полностью восстановить власть над собой.

А у этого молодого человека, который сейчас угощается ее кровью, хотя бы медицинское образование есть? Стоило ли вообще сюда приезжать?

– Надеюсь, вы достаточно квалифицированны?.. – Она хотела сказать: «Вы хоть понимаете, что делаете, черт побери?!»

– В прошлой жизни я работал парамедиком, – ответил Яо.

Она посмотрела ему в глаза. Может, он немного не в себе? Он что, хотел сказать, что был парамедиком в прошлой инкарнации? С этими просветленными никогда толком не знаешь.

– Вы же не имеете в виду в буквальном смысле – в прошлой жизни?

Яо громко рассмеялся. Абсолютно нормальный смех.

– Это было лет десять назад.

– И вы скучаете по прошлому?

– Совершенно не скучаю. Я страстно влюблен в работу, которой мы тут занимаемся. – Его глаза горели; может быть, он все же слегка безумен. – Ну вот и все. – Яо вытащил иглу и дал ей кусочек ваты. – Прижмите покрепче. – Он пометил пробирку и улыбнулся ей. – Отлично! А теперь проверим ваш вес.

– Зачем? Я приехала не для похудения. Я здесь… в общем, ради преображения личности.

– Это для нашей статистики, – ответил Яо, убрал ватку, обмотал бинтом ее руку в локте и показал на весы. – Прошу.

Фрэнсис отвела глаза от дисплея. Она понятия не имела, сколько весит, и не стремилась это выяснить. Она знала, что могла бы и похудеть, и, конечно, в молодости весила гораздо меньше, но обычно Фрэнсис устраивало ее тело, если ничто не болело. Фрэнсис утомляли женские жалобы на избыточный вес, словно это была одна из великих загадок жизни. Ах уж эти новые ревнители похудения, строго придерживающиеся выбранного ими метода, худенькие женщины, называющие себя жирными, те, кто отчаянно призывал ее разделить их ненависть к собственному телу. «Ах, разве ты не впадаешь в депрессию, видя вот таких юных худеньких девушек?!» – «Ничуть», – отвечала Фрэнсис, добавляя еще масла на булочку.

Яо записал что-то на бланке в кремового цвета папке, на обложке которой было крупно напечатано ее имя: «ФРЭНСИС УЭЛТИ».

Это все больше походило на посещение врача. Фрэнсис чувствовала себя незащищенной, уязвимой и начинала жалеть, что вообще приехала сюда. Хотелось домой. Съесть булочку.

– Я бы очень хотела попасть в свой номер, – сказала она. – Дорога была долгая.

– Безусловно. Я запишу вас на срочный массаж поясницы, – кивнул Яо. – Получаса вам хватит, чтобы обосноваться, выпить приветственный фруктовый коктейль и прочитать приветственную брошюру.

– Звучит божественно!

Они прошли через столовую, где стояли ее лапочки-наркоторговцы Джессика и Бен с еще одним консультантом по велнессу, темноволосой молодой женщиной, на беджике которой было написано имя Далила. Далила рассказывала своим подопечным уже известную Фрэнсис новость о необходимости слушать сигнальный колокол.

На пластиковом лице Джессики застыло выражение беспокойства настолько сильного, что ей почти удалось нахмуриться.

– А если я не услышу колокола?

– Тогда голову с плеч! – сказала Фрэнсис.

Все повернулись в ее сторону.

Бен, снова в бейсболке задом наперед, вскинул бровь.

– Шутка, – тихо проговорила Фрэнсис.

Она увидела, как два консультанта обменялись взглядами, не совсем ей понятными. Фрэнсис подумала, не спят ли они друг с другом. У них, наверное, такой акробатический, гибкий секс после накачки их молодых тел всем этим оздоровлением. Такой секс должен быть просто превосходным.

Яо повел ее назад к лестнице «Титаника». Едва поспевающая за ним Фрэнсис увидела спускающихся мужчину и двух женщин в оливково-зеленых халатах с эмблемой «Транквиллум-хауса».

Мужчина отстал и надел очки, чтобы внимательнее рассмотреть стены на площадке. Он был так высок, что халат на нем выглядел как мини-платье, из-под которого торчали очень белые и очень волосатые ноги с узловатыми коленями. Такие мужские ноги вызывают чувство неловкости, словно смотришь на сокровенную часть тела.

– Я хочу сказать, что такого мастерства сегодня уже не встретишь! – произнес он, не отрывая взгляда от стены. – Вот что мне нравится в таких домах: внимание к деталям. Вы вспомните те плитки, что я показывал вам ранее. Ведь это же просто поразительно кто-то тратил время, чтобы каждую плиточку… Яо, привет еще раз! А вы новенькая, да? Здравствуйте. – Он снял очки, улыбнулся Фрэнсис, протянул руку и прокричал: – Наполеон!

Ей потребовалась целая секунда, чтобы понять, что он представляется, а не просто почему-то выкрикивает наобум имя исторического деятеля.

– Фрэнсис, – сказала она через мгновение.

– Рад познакомиться! На десятидневный курс, я полагаю?

Он стоял на несколько ступенек выше, так что выглядел еще длиннее. Ей пришлось задирать голову, словно она разговаривала с памятником на постаменте.

– Да. – Фрэнсис с трудом сдержалась, чтобы не отпустить замечания по поводу его роста. От своего шестифутового приятеля Иэна она знала, что высокие люди прекрасно осознают, что они высокие. – Именно на десятидневный.

Наполеон кивнул на женщин, стоявших ниже:

– И мы тоже! А это мои прекрасные девочки – жена Хизер и дочь Зои.

Обе женщины были тоже примечательно высоки. Они сдержанно и вежливо улыбнулись ей, как члены семьи знаменитости, привыкшие к тому, что им приходится ждать, пока поклонники не завершат свои приставания, вот только в данном случае разговорчивость одолела самого Наполеона. Жена Хизер стояла, чуть покачиваясь на носках. Она была жилистой, с чрезвычайно морщинистой загорелой кожей, словно ее скомкали, а потом разгладили. «Хизер – играю мизер», – подумала Фрэнсис. Довольно подленькая запоминалка, но Хизер все равно о ней не узнает. У жены Наполеона были дымчатые волосы, убранные в тугой хвостик, и воспаленные глаза. Женщина выглядела решительной и энергичной, но Фрэнсис не видела в этом ничего страшного: у нее были такие друзья и она знала, как с ними обращаться. Никогда не пытайся их превзойти.

У дочери Зои был отцовский рост и небрежная спортивная грация девушки, ведущей активный образ жизни. «Зои – сотрясем устои»? Судя по ее виду, лечебный пансионат был ей ни к чему. Куда уж быть еще моложе?

Фрэнсис подумала о молодой паре, Бене и Джессике, которые, казалось, тоже могли похвастать завидным самочувствием. Неужели оздоровительные пансионаты посещают только те, у кого и без того нет проблем со здоровьем? Она никогда не была самой неуспевающей в классе, за исключением класса трансцендентальной медитации для начинающих.

– Мы решили проведать горячие источники, может, помокнем немного, – сказал Наполеон Яо и Фрэнсис, словно они о чем-то его спрашивали. – Потом поплаваем в бассейне.

Они явно принадлежали к тем активным семьям, которые, войдя в номер отеля, швыряли на пол свои сумки и сразу же отправлялись на поиски впечатлений.

– Я собираюсь вздремнуть перед внеплановым массажем, – сказала Фрэнсис.

– Прекрасная мысль! – воскликнул Наполеон. – Вздремнуть и массаж. Идеально. Правда, удивительное место? И горячие источники, говорят, просто невероятные.

Наполеон явно был человеком восторженным.

– Не забудьте только обязательно восстановить водный баланс после горячих источников, – напомнил Яо. – На входе есть бутылки с водой.

– Непременно! А потом вернемся как раз к благородному молчанию!

– Что за благородное молчание? – спросила Фрэнсис.

– Фрэнсис, со временем вам все станет ясно, – пообещал инструктор.

– Вы найдете это в вашем информационном пакете, – сказал Наполеон. – Маленький сюрприз. Я никак не ожидал, что придется помолчать. Слышал, конечно, о пансионатах, где такое практикуют, но, должен признаться, они меня не привлекали. Сам-то я люблю поговорить, вот мои девочки подтвердят. Но мы потерпим, поплывем в общем потоке!

Он продолжал говорить на утешительный манер хронического говоруна, а Фрэнсис наблюдала за его женой и дочерью, стоящих ниже на лестнице. Дочка, на которой были черные шлепки, поставила одну ногу на ступеньку повыше и подалась вперед, словно потихоньку растягивала бедренные мышцы. Мать наблюдала за дочерью, и Фрэнсис увидела на ее лице намек на улыбку, тут же сменившуюся выражением абсолютного отчаяния, от которого все черты опали, будто она втянула щеки. Но в следующее мгновение это выражение пропало, и женщина доброжелательно улыбнулась Фрэнсис. Фрэнсис почувствовала, что увидела нечто такое, чего ей не следовало видеть.

– Фрэнсис, это не вы приехали в «ламборджини»? Я видел из нашего номера. Это черт знает какая машина!

– Нет, не я. У меня «пежо», – сказала Фрэнсис.

– Прекрасная машина! Хотя, я слышал, эти гиены на их станции техобслуживания вцепляются в тебя, как в раненого льва, правда?

Он сладострастно нанизывал метафоры одну на другую и явно принадлежал к тем людям, которые на любой вопрос отвечают доброжелательно и энергично. Фрэнсис такие нравились.

– Па, – сказала «Зои – сотрясем устои». – Дай уже даме пройти. Она, наверное, хочет попасть в свой номер.

– Прошу прощения, встретимся за обедом! Хотя за обедом мы не будем болтать, верно? – Он заговорщически подмигнул и усмехнулся, но в его глазах Фрэнсис заметила загнанное, испуганное выражение. – Приятно было познакомиться! – Он похлопал Яо по плечу. – Увидимся, дружище Яо.

Фрэнсис последовала за Яо вверх по лестнице. На площадке он повернул направо, повел ее по ковровой дорожке мимо стен с историческими фотографиями, которые она собиралась изучить позже.

– Это крыло было пристроено к дому в тысяча восемьсот девяносто пятом, – сказал Яо. – Во всех комнатах сохранились оригинальные камины с мраморными полками георгианского стиля. Хотя, конечно, вы не станете топить камин в такую жару.

– Никак не думала, что к вам приезжают семьями, – заметила Фрэнсис. – Должна признаться, я предполагала, что у вас будет больше… таких, как я.

Толще меня, Яо. Гораздо толще.

– К нам в «Транквиллум-хаус» приезжают люди всевозможных жизненных ситуаций, разного общественного положения, – отозвался Яо, отпирая дверь ее номера большим старомодным ключом.

– Вероятно, все же не все могут… – задумчиво начала Фрэнсис, потому что, о чем говорить, пансионат этот далеко не дешевый, но осеклась, когда Яо открыл перед ней дверь.

– Прошу.

Она увидела просторную комнату с роскошным ковром и старинной мебелью, включая громадную кровать с балдахином. Распахнутые створки остекленной двери вели на балкон, с которого открывался великолепный вид: до самого горизонта раскинулось лоскутное одеяло виноградников, фермерских домов и где золотистой, где зеленой земли. В небесах летали стаи птиц. Ее сумка, верная старая подруга, ждала в углу. На кофейном столике стояли фруктовая корзинка и стакан зеленого густого сока, украшенный клубничиной. Все, кроме сока, выглядело чрезвычайно привлекательно.

– Это ваш приветственный коктейль, – сказал Яо. – У вас будет шесть органических коктейлей в день, приготовленных в соответствии с вашими меняющимися индивидуальными потребностями.

– Надеюсь, он не из пырея? Я как-то раз глотнула коктейль из пырея – на всю жизнь отбило охоту.

Яо протянул ей напиток:

– Поверьте мне, это вкусно! – (Фрэнсис с сомнением посмотрела на стакан.) – Коктейли обязательны, – доброжелательно подсказал Яо.

От этого мысли путались, потому что по интонации можно было подумать, что он говорит: «Хотите пейте, хотите нет».

Фрэнсис пригубила.

– Ого! – удивленно сказала она, почувствовав вкус манго, кокоса и ягод; все равно что выпить тропический коктейль на отдыхе. – Довольно неплохо. Очень даже.

– Да, Фрэнсис. – Яо называл ее по имени с частотой отчаявшегося агента по торговле недвижимостью. – И хорошая новость в том, что он не только вкусен, но и полон природных целебных свойств! Пожалуйста, непременно выпейте весь стакан.

– Обязательно, – покладисто сказала она; наступила неловкая пауза. – Так вы имеете в виду сейчас? – Она сделала еще один большой глоток. – Вкуснятина.

– Ежедневные коктейли – важная составляющая вашего оздоровительного курса! – улыбнулся Яо.

– Черт возьми, я хочу, чтобы мой оздоровительный курс стартовал немедленно!

– Я вас прекрасно понимаю, – сказал Яо.

Она посмотрела ему в глаза. Насколько она могла судить, иронии в них не было. Он собирался изгнать и из нее это чудище.

– Я вас оставлю, чтобы вы отдохнули. Вот ваш приветственный пакет. Пожалуйста, прочтите, потому что там важные инструкции на следующие двадцать четыре часа. Благородное молчание, о котором говорил Наполеон, скоро должно начаться, и я знаю, вам это покажется полезным. Да, и если уж мы заговорили о тишине, Фрэнсис, я уверен, вы догадываетесь, о чем я попрошу вас теперь! – Он выжидательно посмотрел на нее.

– Понятия не имею. Надеюсь, брать кровь вы у меня больше не будете?

– Настало время передать мне все ваши электронные девайсы, – сказал Яо. – Мобильник, планшеты – все.

– Нет проблем. – Фрэнсис вытащила из сумочки телефон, выключила и протянула Яо.

К ней незаметно подкралось что-то вроде чувства услужливой подчиненности, и не сказать, чтобы это было так неприятно. Так чувствуешь себя в самолете: загорелась надпись, призывающая пристегнуть ремни, и теперь вся ответственность за жизнь пассажиров переходит в руки экипажа.

– Прекрасно. Спасибо. Теперь вы официально вне пределов досягаемости! – Яо поднял ее телефон. – Он будет в безопасном месте. Некоторые гости говорят, что цифровая детоксикация – один из самых приятных элементов проведенного с нами времени. Когда придет пора уезжать, вы сами станете просить: «Не возвращайте его, не нужен мне этот телефон!»

Он жестом продемонстрировал, как именно люди отмахиваются от своих гаджетов.

Фрэнсис попыталась представить себя через десять дней и обнаружила, что это до странности трудно, словно она пыталась вообразить будущее через десять лет. Неужели она и в самом деле изменится? Похудеет, повеселеет, избавится от болей, сможет вскакивать с кровати с рассветом без кофеина?

– Не забудьте про массаж в спа, – напомнил Яо. – Да, и еще этот ваш нехороший порез! – Он подошел к туалетному столику, выбрал тюбик из набора фирменной косметики «Транквиллум-хауса» и сказал: – Давайте посмотрим на него.

Фрэнсис выставила палец, и Яо осторожно выдавил на порез целебный прохладный гель.

– Ваш путь к здоровью и духовной гармонии начался, Фрэнсис, – торжественно объявил он, не отпуская ее руку, и если обычно в такой ситуации Фрэнсис насмешливо фыркнула бы, то теперь почувствовала, что вот-вот готова заплакать.

– Яо, я и в самом деле неважно себя чувствовала в последнее время, – жалобно проговорила она.

– Я знаю. – Яо положил обе руки ей на плечи, и это не показалось ей ни глупым, ни сексуальным. В этом было что-то целительное. – Мы вас вылечим, Фрэнсис. Вы будете себя чувствовать так прекрасно, как никогда в жизни. – Он вышел и закрыл за собой дверь.

Фрэнсис описала неторопливый круг в ожидании того неизбежного укола тоски, которая охватывает всякого одинокого путешественника, но вместо этого ее настроение воспаряло ввысь. Она не была одинока. О ней заботился Яо. Она была на пути к здоровью и миру в душе.

Фрэнсис вышла на балкон, чтобы восхититься видом, и ахнула. Мужчина на соседнем балконе так сильно перевесился через перила, что, казалось, мог выпасть в любую секунду.

– Осторожнее! – предостерегающе сказала она, но только вполголоса, чтобы не испугать его.

Мужчина повернулся в ее сторону, поднял руку и улыбнулся. Это был Бен. Она узнала бейсболку и помахала в ответ.

Повысив голос, они могли бы прекрасно слышать друг друга, но лучше было делать вид, что они слишком далеко друг от друга, чтобы говорить, иначе будут вынуждены заговаривать каждый раз, когда одновременно выйдут на балкон, да и за едой будет предостаточно обязательной болтовни.

Она посмотрела в другом направлении и увидела ряд одинаковых балконов, тянущихся до конца дома. Из всех окон открывался один и тот же вид. Другие балконы были пусты. Вдруг на один из них – в самом конце дома – вышла женщина. Разглядеть ее лицо на таком расстоянии было невозможно, но Фрэнсис, расположенная к дружелюбности, помахала ей. Женщина мгновенно развернулась и исчезла в своем номере.

Ну, может быть, она и не видела Фрэнсис. А может, страдала невыносимым социальным беспокойством. Фрэнсис умела обращаться с застенчивыми людьми. Нужно просто подходить к ним не спеша, словно к маленьким лесным зверькам.

Фрэнсис снова повернулась к Бену, но тот уже ушел. Не ругается ли он до сих пор с Джессикой, подумала она. Они находились в соседнем номере, так что, если между ними начнется серьезная разборка, Фрэнсис, наверное, услышит. Как-то раз во время тура в поддержку новой книги она остановилась в отеле с тонкими стенами, где имела удовольствие слышать громкие и детальные разборки пары, касавшиеся их сексуальной жизни. Это было здорово.

«Не вижу ничего интересного в жизни совершенно чужих мне людей», – сказал ей как-то раз ее первый муж Сол, когда Фрэнсис пыталась объяснить ему, что незнакомые люди интересны по определению. Именно своей незнакомостью. Тем, что ты их не знаешь. Когда ты узнаешь о человеке все, значит ты готова к разводу с ним.

Фрэнсис вернулась в комнату, чтобы разобрать сумку. Было бы неплохо выпить чашку кофе с несколькими дольками шоколада, читая информационный пакет. Она не сомневалась: там будут правила, которым она предпочла бы не следовать; благородное молчание, которое вскоре должно было начаться, казалось, не предвещало ничего хорошего, и, чтобы справиться с этим, ей потребуется сладенькое. Кроме того, она не вполне следовала рекомендациям по уменьшению потребления сахара и кофеина в дни перед отъездом в пансионат, чтобы избежать абстинентного синдрома. Сейчас Фрэнсис не смогла бы справиться с головной болью.

Она пошла за контрабандой, которую хитроумно спрятала на самом дне сумки, под нижним бельем, завернутым в ночную рубашку. Она посмеивалась над собой, обустраивая этот тайник: не станут же они проверять ее багаж. В конце концов, это не реабилитационный центр и не школа-интернат.

– Серьезно? – пробормотала она себе под нос.

Никакой контрабанды в сумке не было.

Фрэнсис вытащила всю одежду и разложила на кровати. Ее ярость увеличивалась с каждой секундой. Не могли же они и в самом деле… Ведь не могли?! Это просто бессовестно. И уж наверняка противозаконно.

Совершенно непорядочно.

Она перевернула сумку, тряхнула ею. Ночная рубашка была здесь, аккуратно сложенная чьими-то руками, но кофе, чай, шоколад и вино определенно исчезли. Кто же это залезал в ее сумку? Это не мог сделать Яо. Он все время был с ней после ее приезда. Кто-то другой рылся в ее нижнем белье и конфисковал припасы.

Что ей делать? Позвонить в администрацию и сказать: «Кто-то взял мой шоколад и вино!» – она не могла. Нет, могла, но ей не хватало наглости. На сайте ясно было написано, что еда, кофе и алкоголь запрещены. Она нарушила правила, и ее поймали.

Она ничего не скажет, и они ничего не скажут. А в последний день ей все это вернут с понимающей улыбкой. Это будет что-то вроде возвращения заключенному его личных вещей.

Это было в высшей степени неловко.

Фрэнсис присела на край кровати и страдальчески посмотрела на привлекательную фруктовую корзинку. Рассмеялась и решила отнестись к произошедшему как к забавной истории, которой можно под настроение повеселить друзей, и с легким сердцем взяла из корзинки мандарин. Она вонзила ноготь большого пальца в его сочную серединку и тут услышала… Голос? Он доносился не из комнаты Бена и Джессики. Из другого номера. Послышался звук удара, а сразу же за ним – безошибочно узнаваемый звук бьющегося стекла.

Мужской голос громко, отчетливо произнес: «В жопу!»

«И в самом деле», – подумала Фрэнсис. Зловещие симптомы головной боли начали медленно пробираться в ее лоб.

Глава 7

ДЖЕССИКА

Джессика сидела на кровати с балдахином и пробовала матрас ладонью, а Бен стоял на балконе, одной рукой прикрыв глаза. Прекрасный вид не доставлял ему удовольствия.

– Да никто ее не угнал, я уверена, – заявила Джессика.

Она хотела, чтобы ее голос прозвучал беззаботно, но в последнее время ей никак не удавалось попасть в требуемую тональность, и что бы она ни говорила, все звучало излишне сурово.

– Да, но где они ее припарковали? – сказал Бен. – Вот чего я не могу понять. Я просто хочу знать, где она. В каком-нибудь подземном бункере? Ты обратила внимание, что, когда я спросил, поставили ли они ее под крышу, эта Далила, в общем-то, ушла от ответа?

– Мм, – уклончиво промычала Джессика.

Ей была невыносима мысль о ссоре из-за машины или из-за чего угодно. Все внутри сжималось, когда она вспоминала их последнее состязание на громкость голоса. Стоило им поссориться, у нее тут же начиналось несварение, в последнее время оно стало хроническим. Скандалы случались один за другим; они словно плыли по мелкой речке, постоянно налетая на подводные камни. Бам. Бам. Бам.

Джессика лежала на кровати, рассматривая светильник. Не паук ли это там, у шара? Дом был такой старый, темный, гнетущий. Она знала, что он исторический, но надеялась, что он подвергся модернизации. На стенах всюду виднелись трещины, в комнате чувствовался запах сырости.

Она повернулась на бок и посмотрела на Бена. Теперь тот опасно свешивался через перила балкона. О машине он заботился больше, чем о жене. Однажды Джессика увидела, как Бен провел рукой по капоту, и вдруг поняла, что ревнует. Бен прикасается к этой машине так нежно и чувственно, как когда-то прикасался к ней. Джессика собиралась сказать об этом их консультанту. Она записала это, чтобы не забыть. Она чувствовала, что это событие наполнено глубоким смыслом, что оно сильное, весьма важное и значительное. У Джессики в глазах начинало щипать от слез, когда она думала об этом. Если их психолог когда-нибудь напишет книгу о своей работе в качестве консультанта по вопросам семьи и брака, то, вполне вероятно, включит в нее и эпизод про Джессику: «Однажды у меня был пациент, который относился к машине с большей нежностью, чем к жене». Главное – не упоминать, что это была «ламборджини», потому что читатели-мужчины наверняка станут говорить: «Ну, тогда понятно».

Ей хотелось, чтобы «интенсивные консультации для семейных пар», заявленные как часть лечебной программы, начались как можно скорее, но Далила, их консультант по велнессу, дала раздражающе неопределенный ответ на вопрос о сроках. Джессика думала, станет ли консультант расспрашивать об их сексуальной жизни и удастся ли ей – Джессика предполагала, что консультант будет женщиной, – скрыть удивление, когда она узнает, что их сексуальная жизнь практически прекратилась, ну, типа свелась к разу в неделю, а это означало, что их брак фактически дышит на ладан.

Джессика не знала, сможет ли она говорить о сексе с консультантом. Консультант, возможно, автоматически придет к выводу, что она не очень хороша в постели или что у нее какие-то интимные, гинекологические проблемы. Джессика и сама стала задумываться об этом.

Она явно была готова к новым операциям (даже там, внизу) или к прохождению курса. Прочесть книгу. Увеличить опыт. Она всегда была готова к улучшениям, не чуралась советов специалистов. Много читала о самопомощи. Гуглила. Бен никогда в жизни не прочел ни одной книги о самопомощи.

Бен вернулся с балкона; приподнял футболку, чтобы почесать живот. Живот выглядел просто отлично, хотя никаких упражнений для пресса Бен сроду не делал.

– Писательница, с которой мы познакомились, поселилась в соседнем номере, – сказал он. Затем взял из фруктового набора яблоко и принялся перекидывать из руки в руку, как бейсбольный мяч. – Фрэнсис ее зовут. Как думаешь, она почему здесь?

– Думаю, хочет похудеть, – сказала Джессика.

Типа чего тут сомневаться. Ей это казалось очевидным. Фрэнсис выглядела жирноватой, как и все женщины средних лет. Джессика никогда такого не допустит. Скорее умрет.

– Думаешь? – ответил Бен. – Какое это может иметь значение в ее возрасте? – Ответа он не стал ждать. – Какие книги она пишет?

– Я их любила, – сказала Джессика. – Все прочла. Одна из них называлась «Поцелуй Натаниэла». Я читала в школе, роман был такой… романтический, я думаю.

Слово «романтический» было слишком слабым, чтобы описать те чувства, которые эта книга пробудила в ней. Она помнила, как безутешно рыдала, а потом много раз перечитывала последнюю главу, чтобы еще раз поплакать с удовольствием. Можно сказать, что Натаниэл был первым мужчиной, которого она по-настоящему полюбила.

Бену она не могла об этом сказать. Он никогда не читал романы. Он бы не понял.

Не было ли это одной из проблем их брака? Ведь она даже не пыталась откровенно поговорить с ним о том, что было для нее важным. Или это не имело значения? Она не испытывала ни малейшего желания слушать о его страсти к машине. О своей машине он мог сколько угодно разговаривать с приятелями. Она могла обсудить свое девичье увлечение романом «Поцелуй Натаниэла» с подругами.

Бен откусил от яблока огромный кусок. Джессика со своими новыми дорогущими зубными коронками теперь так не могла. Дантист хотел, чтобы на ночь для их защиты она надевала каппу. Ей действовало на нервы то, что чем более дорогими вещами она обзаводилась, тем больше о них приходилось беспокоиться. Так же было и с новым ковром в их прихожей. Ни ей, ни ему нелегко было заставить себя пройти по такой дорогущей штуке. Они на цыпочках проходили по кромке и морщились, когда их гости в грязных кроссовках шли прямо посередине.

– Коктейль был очень неплох, – сказал Бен с набитым яблоком ртом. – Но я помираю с голода. Не знаю, выдержит ли мой организм десять дней без пиццы. Не понимаю, зачем нам это голодание! Какое это имеет отношение к консультациям по вопросам брака?

– Я тебе говорила, – ответила Джессика. – Это типа комплексный подход. Мы должны совершенствовать все: наш разум, тело, дух.

– Это похоже на кучу… – Он оборвал себя, подошел к ряду выключателей на стене и начал играть с тем, что управлял вентилятором в потолке.

Врубил его на вихревую скорость.

Джессика положила себе на лицо подушку и постаралась как можно дольше продержаться без слов «выключи его». Прежде она не задумываясь заорала бы: «Да господи ты боже мой, выключи его, идиот!» – а он бы рассмеялся, но выключать бы не стал. И ей бы не позволил, и они бы изобразили что-то вроде борьбы.

Они раньше чаще смеялись?

В те времена, когда она работала в администрации, а он слесарем-жестянщиком у Пита, когда Бен водил восьмицилиндровый «коммодор», на который никто не оглядывался, а она носила чуть ли не детский бюстгальтер и ее сиськи тоже ни у кого не вызывали желания оглянуться. Когда они считали, что сходить в один вечер и в кино, и в местный ресторан тайской кухни – чистое транжирство, а ежемесячная выписка расходов по кредитке была жутким стрессом, однажды она даже расплакалась.

Она не хотела верить, что раньше было лучше. Если так, то ее мать оказалась права, а это само по себе было для нее невыносимо.

Бен перевел вентилятор в более спокойный режим. Джессика убрала подушку с лица, закрыла глаза и почувствовала, что ее сердце бьется от страха перед чем-то неизвестным и не имеющим названия.

Это напомнило ей тот головокружительный страх, который она испытала в день ограбления. Два года уже прошло с того дня, когда она вернулась с работы домой и обнаружила, что их квартира на первом этаже разорена, их вещи разбросаны повсюду с агрессивным, злобным остервенением, все ящики открыты, на белой футболке черный отпечаток подошвы, всюду осколки стекла.

Бен появился дома несколько минут спустя:

– Какого дьявола?

Она не знала, подумал ли он тогда о своей сестре. А вот она подумала.

У сестры Бена Люси были проблемы с душевным здоровьем. Этим эвфемизмом пользовалась милая страдалица-мать. На самом деле сестра Бена была наркоманкой.

Жизнь Люси представляла собой бесконечные русские горки, вверх и вниз, вверх и вниз. Люси пропала. Никто не знал, где она. Люси вернулась посреди ночи и разгромила дом. Матери Бена пришлось вызывать полицию. Они решили провести курс лечения. Но иначе, чем предыдущий, на сей раз все должно было получиться. Люси вела себя пристойно. Говорила о реабилитации. Люси поместили в реабилитационный центр. Люси выписали из центра. Люси снова попала в аварию. Люси снова забеременела. Люси была в жопе, и конца этому не предвиделось, и, поскольку Джессика не знала, какой Люси была прежде, Люси, о которой говорили, что она забавная, умная и добрая, Джессике было трудно ее не ненавидеть.

Люси была причиной подспудного беспокойства, разлитого в воздухе каждый раз, когда семья Бена принимала гостей. Появится ли она в очередной раз, будет требовать денег, или выкрикивать оскорбления, или проливать крокодиловы слезы, «ведь она всего лишь хотела быть настоящей матерью двоим своим детишкам», которых она не способна была воспитывать?

Все знали, что Люси ворует. На барбекю в доме Бена деньги нужно было держать при себе. Так что вполне естественно, первая мысль Джессики, когда она в тот день вошла в дом, была о Люси.

Джессика изо всех сил пыталась не говорить этого, но не смогла удержаться. Всего одно слово. Ей бы хотелось забрать его назад. Она произнесла его даже не с вопросительной интонацией, а как утверждение. Она жалела, что не сказала хотя бы «Люси?».

Она помнила, как Бен отрицательно покачал головой. На его лице застыло мрачное выражение, было ясно, что ему стыдно.

Джессика тогда подумала: «Откуда ты знаешь, что это не она?»

Но оказалось, он был прав. Это ограбление не имело к Люси никакого отношения. Сестра Бена в тот день находилась в другой части страны. Потери их были невелики, потому что и терять-то им особо было нечего: старый айпад с треснутым экраном, ожерелье, которое Бен подарил Джессике на двадцать первый день рождения. В нем была крохотная бриллиантовая подвеска, и стоила эта вещица двух его месячных жалований. Она любила это ожерелье и до сих пор оплакивала его потерю, пусть это и была дешевенькая безделушка с бриллиантиком всего в четверть карата. Остальные драгоценности Джессики воры отвергли, и для нее это было унизительно. Джессика и Бен тяжело переживали, что кто-то пришел в их дом, облазил его, насмешливо перебирая их вещи, словно барахло в третьесортной лавке.

Страховая компания без проблем выплатила премию, удержав пятьсот долларов. Это вызвало негодование Бена и Джессики: они ведь не напрашивались на это ограбление.

Происшествие было вполне себе заурядным, но в результате привело к тому, что их жизнь коренным образом изменилась.

– Что это ты так на меня уставилась? – спросил Бен. Он стоял в изножье кровати и смотрел на нее.

Джессика поморгала:

– Как – так?

– Будто хочешь отрезать мне яйца ножом для сыра.

– Что? Я даже не на тебя смотрела. Я думала.

Дожевывая остатки яблока, он вскинул бровь. В первый раз, когда они встретились на уроке математики мистера Мунро, он сделал то же самое: невозмутимое, лаконичное движение левой бровью. Это в буквальном смысле был самый крутой жест, какой она видела за всю жизнь, и, может быть, если бы он вскинул обе брови, а не одну, она бы в него не влюбилась.

– У меня даже нет ножа для сыра, – сказала Джессика.

Он улыбнулся и выбросил яблочный огрызок в мусорную корзину в другом конце комнаты, потом взял их приветственный пакет:

– Что, прочтем?

Он вскрыл пакет, из него вылетели бумаги. Джессика сдержалась – не стала хватать их и раскладывать в прежнем порядке. За бумажные дела отвечала она. Если бы не она, они бы никогда не получали возврата налогов.

Он открыл конверт с сопроводительным письмом.

– Так, значит, тут у нас «путеводитель» нашего «путешествия к здоровью и духовной гармонии».

– Бен, – сказала Джессика. – Из этого ничего не получится, если мы не…

– Знаю, знаю. Я отношусь к этому серьезно. Я проехал по этой дороге, разве нет? Разве это не говорит о моем ответственном отношении?

– Бога ради, не начинай опять про машину. – У нее слезы навернулись на глаза.

– Да я только хотел сказать… – Рот у него скривился. – Ладно!

Он пробежал письмо глазами, потом прочел вслух:

– «Добро пожаловать в ваше путешествие к здоровью и духовной гармонии – и т. д. и т. п. Ваш оздоровительный курс начнется с периода молчания, который продлится пять дней, в течение которых не будет никаких разговоров, кроме как на консультационных сессиях, не будет прикосновений, чтения, письма, глазных контактов с другими гостями или вашими спутниками…» Какого черта?

– Об этом написано на сайте, – сказала Джессика.

Бен продолжил читать вслух:

– «Вы, возможно, знакомы с термином „обезьяний мозг“. – Он посмотрел на Джессику, но та лишь пожала плечами, и он продолжил чтение: – Говоря „обезьяний мозг“, мы имеем в виду мозг, который перепрыгивает от мысли к мысли, как обезьяна перепрыгивает с ветки на ветку».

Бен изобразил обезьяний крик и поскреб себя под мышкой в качестве демонстрации.

– Спасибо. – Джессика почувствовала, как ее губы растянулись в улыбке.

Иногда у них все было хорошо.

– «Чтобы привести обезьяний мозг к молчанию, требуется не менее двадцати четырех часов. Период благотворного молчания и размышлений успокаивает разум, тело и душу. Наша цель будет состоять в том, чтобы прийти к тому прекрасному состоянию, которое в буддизме и называется „благородное молчание“».

– Значит, следующие пять дней мы будем избегать глазных контактов и не будем говорить? – поинтересовалась Джессика. – Даже когда одни в комнате?

– Ну не то чтобы у нас совсем не было такого опыта, – сказал Бен.

– Очень смешно, – произнесла Джессика. – Дай-ка мне.

Она взяла письмо и стала читать:

– «Мы просим, чтобы во время молчания вы ходили по дому медленно, осмысленно, ступая с пятки на носок, избегая глазных контактов и разговоров. Если у вас возникнет потребность поговорить с кем-нибудь из персонала, просим вас пройти в приемную и следовать инструкциям на ламинированной голубой карточке. Будут проводиться ежедневные медитационные сессии с инструктором – как прогулочные, так и сидячие. Пожалуйста, слушайте колокол». – Она отложила письмо. – Это будет довольно экстравагантно. Нам придется есть с незнакомыми людьми в полном молчании.

– Ну, это лучше, чем скучный пустой разговор. – Бен посмотрел на нее. – И что, будем следовать их правилам? Мы могли бы разговаривать у себя в комнате, и никто бы об этом не узнал.

Джессика задумалась.

– Я считаю, мы должны делать все по правилам, – сказала она. – А ты? Пусть это кажется глупым, но мы должны делать, как они говорят.

– Я не против, – отозвался Бен. – Пока они не прикажут мне прыгать в пропасть. – Он почесал шею. – Не понимаю я, что мы здесь будем делать.

– Я тебе говорила, – ответила Джессика. – Медитация. Йога. Спортивные упражнения.

– Да, – сказал Бен. – Но в промежутках. Если мы не можем говорить или смотреть телевизор, то что мы будем делать?

– Да уж, будет непросто. – Джессика думала, что ей будет не хватать социальных сетей больше, чем кофе. Она снова посмотрела на письмо. – «Молчание начинается с трех ударов колокола». – Она бросила взгляд на часы в комнате. – У нас осталось полчаса, в которые нам разрешено говорить.

«Или прикасаться друг к другу», – подумала она.

Они молча посмотрели друг на друга.

– Значит, молчание для нас не будет таким уж трудным испытанием, – заметил Бен.

Джессика рассмеялась, но Бен даже не улыбнулся.

Почему они сейчас не занимаются сексом? Разве не этим они занялись бы прежде? Причем без всяких разговоров.

Она должна сказать что-нибудь. Сделать что-нибудь. Это ведь ее муж. Она могла прикоснуться к нему.

Но ее удерживал какой-то крохотный страх, который закрался в ее голову в конце прошлого года и от которого она никак не могла избавиться. Ее тревожило то, как он смотрел или не смотрел на нее; то, как он сжимал челюсти.

В ее голове возникла и утвердилась мысль: «Он больше меня не любит».

Казалось, в этом было столько иронии: он мог окончательно ее разлюбить, а ведь она никогда не выглядела так хорошо. За последний год она вложила немало времени и денег (и боли!) в свое тело. Она сделала все, что можно было сделать: зубы, волосы, кожу, губы, сиськи. Все говорили, что результаты поразительные. Ее аккаунт в «Инстаграме» был полон комментами вроде: «Джессика, ты высший класс!» и «Каждый раз, когда я тебя вижу, ты выглядишь все лучше и лучше». Единственным человеком, который не нашел для нее похвальных слов, был ее муж, и если он не считал ее привлекательной сейчас, когда она была хороша, как никогда, значит не считал никогда. Наверное, он все время притворялся. И зачем он вообще женился на ней?

«Прикоснись ко мне, – подумала она, терзаясь мучительным, тоскливым чувством. – Пожалуйста, пожалуйста, прикоснись ко мне».

Но он встал и подошел к фруктовой вазе:

– Мандарины выглядят неплохо.

Глава 8

ФРЭНСИС

Когда начались боли?

Фрэнсис лежала обнаженная на массажном столе, ее спину укрывало мягкое белое одеяло.

– Все снять и лечь под одеяло, – рявкнула массажистка, едва она появилась в спа.

Это была крупная женщина с короткими дымчатыми волосами и устрашающими манерами тюремного надзирателя или хоккейного тренера, совсем не та мягкоголосая деликатная массажистка, которую представляла себе Фрэнсис. Фрэнсис не расслышала имя, но была настолько поглощена соблюдением инструкций, что не стала переспрашивать.

– Недели три назад, – сказала Фрэнсис.

Массажистка положила ей на спину теплые ладони размером, кажется, с ракетку для пинг-понга. Неужели правда? Фрэнсис подняла голову проверить, но массажистка надавила на лопатки, и ее голова упала на прежнее место.

– И этому была какая-то конкретная причина?

– Ничего физического, – сказала Фрэнсис. – Но у меня был эмоциональный шок. У меня были отношения…

– Значит, никаких физических травм, – жестко отрезала массажистка.

Она явно плевать хотела на местный обычай говорить неторопливым гипнотическим голосом. Более того: она явно хотела, чтобы все разговоры заканчивались как можно быстрее.

– Нет, – попыталась возразить Фрэнсис. – Но я определенно чувствую, что два этих события связаны. Понимаете, у меня был шок, потому что мужчина, с которым я встречалась, вдруг исчез. Я очень отчетливо помню это. Я звонила в полицию, когда у меня возникли такие ощущения, словно меня ударили…

– Пожалуй, будет лучше, если вы помолчите, – сказала массажистка.

– Вы так думаете? – спросила Фрэнсис.

А ведь она собиралась рассказать этой страшной даме очень интересную историю! Она рассказывала ее уже несколько раз и чувствовала, что с каждым разом рассказ становился все лучше.

К тому же ей вскоре предстояли пять дней молчания, и она сомневалась, под силу ли ей справиться. Буквально только что, в машине, она была на краю ужасной бездны отчаяния и каким-то чудом сумела избежать падения. Молчание может снова отбросить ее на край этой бездны.

Массажистка надавила своими гигантскими большими пальцами по обеим сторонам позвоночника Фрэнсис.

– Ой!

– Сосредоточьтесь на дыхании.

Фрэнсис вдохнула смесь эфирных масел с запахом цитрусовых и подумала о Поле. О том, как это началось, как закончилось.

Пол Дрэббл был американским гражданским инженером, с которым она познакомилась в Сети. Друг одного из ее друзей. Дружба, обернувшаяся чем-то большим. В течение шести месяцев он посылал ей цветы, подарочные корзины, записочки. Они часами разговаривали по телефону. Он вышел с ней на связь по «Фейстайм» и сказал, что прочел три ее книги и в восторге от каждой. Он со знанием дела говорил о персонажах, даже цитировал свои любимые отрывки. Все это вызывало у Фрэнсис тайное чувство гордости. Иногда люди цитировали в качестве «любимого» такие места, что Фрэнсис только диву давалась. А потом чувствовала непонятное раздражение по отношению к таким поклонникам.

Он прислал фотографию своего сына Ари. Фрэнсис, которая никогда не хотела детей, без памяти влюбилась в этого мальчугана. Он был высок для своих лет. Любил баскетбол и хотел играть профессионально. Она собиралась стать мачехой Ари. Готовясь к этому, Фрэнсис прочла книгу «Воспитание мальчиков» и несколько раз вела приятные, хотя и короткие, разговоры с Ари по телефону. Говорил он немного, что и понятно, ведь мальчику было всего двенадцать, но иногда он смеялся над ее шутками, когда они общались по «Скайпу», а смеялся он тоненьким сухим смешком, от которого таяло ее сердце. Мать Ари – жена Пола – умерла от рака, когда Ари учился в подготовительном классе. Как это печально, как это ужасно, как это… «кстати»? – сказала одна из ее подружек, и Фрэнсис шлепнула ее по запястью.

Фрэнсис планировала переехать из Сиднея в Санта-Барбару. Она заказала билеты. Им нужно будет зарегистрировать брак, чтобы ей выдали грин-карту, но она не хотела торопиться. Если и когда это случится, она наденет что-нибудь с аметистом. Подходящий камень для третьего брака. Пол прислал ей фотографии комнаты в его доме, которую он выделил ей для работы. Там в ожидании ее книг уже стояли пустые стеллажи.

Когда раздался этот жуткий телефонный звонок посреди ночи, Пол был в таком состоянии, что едва мог говорить. Он плакал, сообщив ей, что Ари попал в жуткую автокатастрофу и возникла проблема со страховой компанией, а Ари срочно требуется операция. Фрэнсис не колебалась. Она отправила ему деньги. Огромные деньги.

– Простите, сколько вы отправили? – спросил молодой детектив, который тщательно записывал все, что сказала Фрэнсис, его профессионализм на секунду изменил ему.

Это была единственная ошибка Пола: он запросил слишком мало. Она бы отправила и в два, и в три, и в четыре раза больше – сколько угодно, чтобы спасти Ари.

А потом ужасающее молчание. Она сходила с ума. Она думала, что Ари умер. Потом – что умер Пол. Ее эсэмэски оставались без ответа, как и послания, уходившие в голосовую почту, как и ее электронные письма. Первое осторожное предположение высказала ее подруга Ди. «Пойми меня правильно, Фрэнсис, но, может быть…» Ди даже не закончила предложения. Это знание словно уже давно обитало где-то в подкорке Фрэнсис, даже когда она заказывала билет в один конец.

Она воспринимала это как личное, но оно не было личным. Это был бизнес. «Эти люди стали такими умниками, – сказал ей детектив. – Они профессионалы, они опытны, они выбирают женщин вашего возраста и ваших жизненных обстоятельств». Сочувствие на его красивом молодом лице было мучительным. Он видел перед собой пожилую даму в отчаянии.

Она хотела сказать: «Нет-нет, никакая я не женщина в возрасте и не женщина каких-то обстоятельств! Я – это я! Вы не видите меня!» Она хотела сказать ему, что у нее никогда не было проблем с мужчинами, мужчины преследовали ее всю жизнь, мужчины, которые искренне ее любили, мужчины, которые хотели иметь с ней только секс, но они все были реальные мужчины, которые хотели ее такой, какая она есть, а не профессиональные мошенники, которым нужны ее деньги. Она хотела сказать ему, что разные люди не раз говорили, как она хороша в постели, а ее вторая подача вызывала оцепенение на теннисном корте, и хотя она никогда не готовила, но могла испечь отличный лимонный пирог с безе. Она хотела сказать ему, что она настоящая.

Она испытывала жуткий стыд. Она столько о себе рассказала этому жулику. Как он, вероятно, посмеивался над ней про себя, но вслух всегда говорил с чувством, юмором и отличной дикцией. Он был миражом, нарциссистским отражением ее самой, говорил точно то, что она явно хотела услышать. Она поняла несколько недель спустя после этого, что даже его имя, Пол Дрэббл, вероятно, было выбрано с целью начать акт соблазнения, поскольку подсознательно напоминало ей о Маргарет Дрэббл, одном из ее любимых авторов, о чем она не раз писала и заявляла в интервью на всеобщее обозрение.

Выяснилось, что многие другие женщины планировали свои жизни в качестве мачех Ари.

– Многие дамы оказались в такой же ситуации, что и вы, – сказал детектив.

Дамы. Боже мой, дамы! Она не могла поверить, что она дама. Это унылое, старомодное слово. Фрэнсис от него дрожь пробирала.

Каждый раз он действовал по-новому, но имя мальчика неизменно оставалось Ари, и он неизменно попадал в автокатастрофу, и трагический телефонный звонок всегда поступал посреди ночи. У Пола Дрэббла было много имен, каждое подкреплено тщательно срежиссированным онлайн-персонажем, а потому, когда дамы гуглили своих ухажеров – а они всегда это делали, – они видели именно то, что хотели видеть. Он, конечно, не был другом друга. По крайней мере, в том смысле, в каком это слово понимают в реальном мире. Он играл вдолгую. Открыл аккаунт в «Фейсбуке», изобразил интерес к старинной реставрированной мебели, поэтому его и приняли в фейсбучную группу, которой руководил муж ее университетской подруги. Когда он послал Фрэнсис запрос на дружбу, она уже прочла немало его (умных, острых, лаконичных) комментов к постам ее подруги, чтобы поверить, что он реальный человек в ее обширном кругу общения.

Фрэнсис встретилась с одной из таких женщин за чашечкой кофе. Женщина показала на своем телефоне фотографии спальни с постерами «Звездных войн» на стене, которую она обустроила для Ари. Постеры, вообще-то, были Ари не по возрасту – «Звездными войнами» он не увлекался, – но Фрэнсис оставила это соображение при себе.

Знакомство с мошенником ударило по этой женщине куда сильнее, и Фрэнсис в конечном счете выписала ей чек, чтобы та смогла встать на ноги. Друзья Фрэнсис за головы схватились, когда она сказала им об этом. Да, она отдала деньги еще одному незнакомому человеку, но для Фрэнсис это было способом вернуть утраченную гордость, снова стать собой, восстановить разрушенное этим человеком. Она не надеялась, что благодарственная открытка от подруги по несчастью поможет ей почувствовать себя лучше, но человек не должен совершать благородные поступки только в надежде на открытки.

Когда все закончилось, Фрэнсис собрала свидетельства своей глупости в одну папку. Все распечатки электронных писем, в которых она изливала свое глупое сердце. Открыточки, приложенные к настоящим цветам с фальшивыми изъявлениями чувств. Письма, написанные от руки. Потом засунула папку в шкаф, но при этом, словно бритвой, порезала большой палец о кромку бумаги. Такой крохотный пустяковый порез, и столько боли.

Пальцы массажистки с силой вычерчивали круги. Тепло разливалось по пояснице Фрэнсис. Через отверстие в массажном столе она посмотрела на пол. Увидела ноги массажистки в кедах, на резиновых носах которых кто-то нарисовал маркером цветочки.

– Я влюбилась в интернет-жулика, – сказала Фрэнсис, испытывавшая потребность говорить; массажистке просто придется послушать. – Потеряла кучу денег.

Массажистка ничего не сказала, но хотя бы не повторила своего приказа закрыть рот. Ее руки безостановочно двигались.

– Я не столько расстроилась из-за денег, – нет, расстроилась, я много трудилась, чтобы их заработать, но некоторые теряют в таких разводках все, а я потеряла только… уважение к себе, я думаю, и… мою невинность.

Теперь ее понесло, но остановиться она уже не могла. Она слышала только ровное дыхание массажистки.

– Думаю, я всегда предполагала, что люди – такие, как они говорят о себе, и девяносто девять процентов людей хорошие. Я жила в идеальном мире. Никто меня не грабил. Никто не обманывал. Никто ни разу не ударил меня.

Это было не совсем так. Второй муж один раз ударил ее. Он заплакал. Она – нет. Они оба знали, что их брак в этот момент закончился. Бедняга Генри. Он был хорошим человеком, но они разбудили друг в друге что-то ужасное, у обоих возникло что-то вроде аллергической реакции.

Она вспоминала свои прошлые отношения. Она поделилась своей историей любовных связей с Полом Дрэбблом, а он поделился с ней своей. Он был так убедителен. Вероятно, частично он ей не врал. И это говорит писатель, который зарабатывает на жизнь сочинением подобных историй!

Идиотка, он же, конечно, мог выдумать историю своих любовных связей!

Она продолжала говорить. Лучше говорить, чем думать.

– Я честно думала, что влюблена в этого человека сильнее, чем была влюблена в кого-либо другого. Я была совершенно сама не своя. Но, с другой стороны, ведь любовь – это всегда затуманивание мозгов, правда?

Заткнись, Фрэнсис, ее это не интересует!

– Но в общем все это было очень… – ее голос зазвучал тише, – неловко.

Массажистка теперь не издавала ни звука. Фрэнсис не слышала даже дыхания. Словно ее массировал призрак с гигантскими руками. Интересно, подумала Фрэнсис, не считает ли она, что уж точно никогда на такое не попалась бы.

И вот что было особенно унизительным: если бы кто-нибудь прежде попросил Фрэнсис показать человека, который с наибольшей степенью вероятности попадется на такую интернет-аферу, она выбрала бы кого-нибудь вроде этой женщины, с ее громоздкой фигурой, короткой стрижкой и сомнительными социальными навыками. И уж никак не себя.

– Извините, – сказала Фрэнсис, – я не расслышала вашего имени.

– Джен.

– Если позволите спросить, Джен, вы замужем… или состоите с кем-то в отношениях?

– Разведена.

– И я тоже, – сказала Фрэнсис. – Два раза.

– Но я недавно начала встречаться с одним человеком, – проговорила Джен, словно не могла удержаться.

– О, здорово! – Настроение Фрэнсис улучшилось. Разве есть что-нибудь лучше новых отношений? Вся ее карьера построена на чуде новых отношений. – И как вы познакомились? – спросила она.

– Он попросил меня подышать в трубочку, – сказала Джен со смешинкой в голосе.

Смех сказал Фрэнсис все, что ей требовалось знать. Джен недавно влюбилась. Глаза Фрэнсис вдруг наполнились слезами радости. Любовь никогда не умрет для нее. Никогда.

– Значит… он полицейский?

– Он полицейский в Джаррибонге, – сказала Джен. – Ему наскучило торчать у обочины, наобум проверяя водителей алкотестером, и, пока он ждал, когда появится другая машина для проверки, мы разговорились. Машина не появлялась два часа.

Фрэнсис попыталась вообразить Джен, болтающую два часа.

– И как его зовут? – спросила Фрэнсис.

– Гас, – ответила Джен.

Фрэнсис ждала, когда Джен расчувствуется, рассказывая о своем бойфренде. Она попыталась представить его себе. Гас. Местный коп. Широкоплечий, золотое сердце. У Гаса, вероятно, есть собака. Симпатичный такой пес. Гас, вероятно, увлекается резьбой по дереву. И наверное, у него хороший слух и он любит насвистывать. Вот он вырезает что-нибудь и насвистывает. Фрэнсис уже сама немного влюбилась в Гаса.

Но Джен замолчала, не захотев продолжать разговор о Гасе.

Спустя немного времени Фрэнсис вновь заговорила, словно Джен и в самом деле проявила интерес к ее рассказу.

– Знаете, я иногда думаю, может, оно того и стоило – те деньги, что я потеряла. Я заплатила их за шесть месяцев – даже чуть больше – чудесной дружбы. За надежду. Нужно отправить ему письмо по электронке, написать: «Слушайте, я знаю, что вы жулик, но я вам заплачу, если вы и дальше будете притворяться Полом Дрэбблом». – Она помолчала. – Конечно, ничего такого я не сделаю. – (Молчание.) – Забавно. Я ведь писатель, пишу любовные романы. Я зарабатываю деньги тем, что создаю вымышленных личностей, а тут сама влюбилась в одну такую.

Ни слова в ответ. Вероятно, Джен не читает книг. Может быть, откровения Фрэнсис заставляют ее чувствовать себя неловко. Вот подожди, приеду домой – расскажу Гасу про эту лузершу-писательницу.

Гас издаст протяжный низкий (мелодичный) свист удивления и сочувствия.

– Такое случается в больших городах, Джен.

Фрэнсис удалось помолчать несколько минут, пока Джен месила костяшками пальцев точку на ее пояснице. Она испытывала боль, но это была благотворная, это была такая необходимая боль.

– Джен, вы здесь каждый день с утра до вечера?

– Нет, время от времени, когда они вызывают.

– И вам нравится?

– Работа как работа.

– У вас здорово получается.

– Ага.

– Просто великолепно.

Джен ничего не ответила, и Фрэнсис закрыла глаза.

– Вы давно здесь работаете? – спросила она сонным голосом.

– Всего несколько месяцев, – ответила Джен. – Так что я новенькая.

Фрэнсис открыла глаза. В голосе Джен было что-то. Какой-то оттенок. Может быть, она все еще не прониклась философией «Транквиллум-хауса»? Фрэнсис подумала, не спросить ли ее о пропавшей контрабанде, но представила, как бы мог развиваться такой разговор:

– Джен, мне кажется, кто-то порылся в моей сумке.

– Почему вы так думаете, Фрэнсис?

– Кое-что из нее пропало.

– А что именно?

Без одежды она чувствовала себя недостаточно уверенно, чтобы признаться во всем.

– А что представляет собой директор? – спросила Фрэнсис, вспоминая почтительность, с которой Яо смотрел на закрытую дверь.

Молчание.

Фрэнсис смотрела на ноги Джен в ее огромных кедах. Они не шевелились.

Наконец Джен заговорила:

– Она относится к своей работе со страстью.

Яо тоже говорил, что относится к работе со страстью. Какой-то театральный язык звезд кино или мотивационного коучинга. Фрэнсис никогда не сказала бы так про себя, хотя уж она-то действительно страстно влюблена в свое дело. Если она слишком долго не садилась за письменный стол, то начинала сходить с ума.

Что, если ее совсем перестанут издавать?

Да и с какой стати ее издавать? Она не заслужила, чтобы ее издавали.

Не думай о рецензии.

– Страсть – дело хорошее, – проговорила Фрэнсис.

– Ага, – ответила Джен. Она нашла еще одну точку и теперь вонзала костяшки в нее.

– А ваша директор временами не бывает слишком страстной? – спросила Фрэнсис, стараясь понять, что Джен вкладывает в это слово, если только что-то вкладывает.

– Она очень внимательна к гостям и готова… делать все, что необходимо… чтобы им помочь.

– Все, что необходимо? – спросила Фрэнсис. – Это звучит…

Джен начала массировать ее плечи:

– Я вынуждена вам напомнить, что благородное молчание вот-вот начнется. Как только мы услышим третий удар колокола, должны будем сразу прекратить разговор.

Фрэнсис почувствовала, как на нее накатывает паника. Она хотела получить как можно больше информации, прежде чем начнется это отвратительное молчание.

– Когда вы говорите «все, что необходимо»…

– Я не могу сказать о здешнем персонале ничего плохого, – оборвала ее Джен. Голос ее теперь звучал немного механически. – Ваше благополучие – их главная цель.

– Звучит немного зловеще, – заметила Фрэнсис.

– Они достигают выдающихся результатов, – сказала Джен.

– Что ж, это хорошо.

– Ага, – согласилась массажистка.

– Значит, вы говорите, что некоторые методы, возможно, немного… – Фрэнсис пыталась подыскать подходящее слово. Она вспоминала отдельные негативные отзывы в Интернете.

Раздался звон колокола. Он отдавался от стен с мелодичной властностью церковного, ясный и чистый.

Черт побери!

– Необычные? – поспешила продолжить Фрэнсис. – Я, видимо, просто слишком осторожна теперь, после того происшествия с интернет-жуликом. Обжегшись на молоке…

Второй удар, более громкий, чем первый, врезался в середину этого клише, отчего начало фразы глупо повисло в воздухе.

– Дуешь на воду, – прошептала Фрэнсис.

Джен с силой нажала на плечи Фрэнсис ладонями, словно делала искусственное дыхание, и наклонилась к ней, так что Фрэнсис почувствовала ее теплое дыхание на своем ухе.

– Не делайте того, что вам не нравится. Вот все, что я могу сказать.

Колокол зазвонил в третий раз.

Глава 9

МАША

Когда колокол прозвонил в третий раз, директор «Транквиллум-хауса» Мария Дмитриченко – для всех, исключая налоговую инспекцию, она была просто Маша – сидела в одиночестве в своем кабинете на последнем этаже здания. Даже отсюда она почувствовала, как в доме воцарилось молчание. Маша испытала чувство облегчения, словно вошла в пещеру или собор. Склонив голову, она задумчиво разглядывала свою любимую завитушку в форме отпечатка пальца на поверхности белой дубовой столешницы.

Шел третий день голодания, когда она потребляла только воду, а голодание всегда обостряло ее чувства. Окно кабинета было открыто, и она вдыхала великолепный чистый воздух, проникавший внутрь. Маша закрыла глаза, вспоминая, как она когда-то впервые вдыхала эти незнакомые волнующие запахи новой для нее страны: эвкалипты, свежескошенная трава, запах паров бензина.

Почему она подумала об этом?

Потому что бывший муж прислал ей вчера письмо по электронной почте – впервые за много лет. Она стерла мейл, не читая, но оказалось достаточно хотя бы на мгновение увидеть его имя, как оно проникло в сознание, а потому теперь самый слабый запах эвкалипта уносил ее на тридцать лет назад, превращая в человека, которым она была когда-то и которого теперь едва помнила. И все же она отчетливо помнила тот первый день, когда они так долго летели со всеми этими бесконечными пересадками – Москва, Дели, Сингапур, Мельбурн… Помнила, как они с мужем переглядывались, сидя на заднем сиденье микроавтобуса, дивясь всем этим огням. Как перешептывались, замечая улыбки на лицах совершенно незнакомых людей. Это было очень необычно! Такое дружеское расположение! Но потом – Маша первая заметила, – когда они отворачивали головы, их улыбки съеживались. Улыбка – пропала. Улыбка – пропала. В России люди так не улыбались. Если уж улыбались, то от всего сердца. Таким было первое впечатление Маши от улыбки вежливости. Улыбку вежливости можно считать замечательной, а можно – ужасной. Ее муж улыбался в ответ. Маша не улыбалась.

Ну его в жопу! У нее сейчас нет времени на прошлое. На ее плечах был пансионат! От нее зависели люди. Она впервые начинала курс с периода молчания, но уже знала, что поступает правильно. Молчание подарит ее гостям ясность мышления. Некоторых оно напугает, они будут сопротивляться, будут нарушать молчание то случайно, то намеренно. Парочки будут перешептываться в кровати, но в этом нет ничего страшного. Молчание задаст верный тон, подтолкнет их в нужном направлении. Некоторые из гостей ведут себя так, словно приехали в летний лагерь. Матери семейств счастливы избавиться от ежедневной готовки. Вся эта веселая болтовня. Если двое мужчин корешатся, то можно не сомневаться: они будут нарушать правила.

Когда Маша только открыла «Транквиллум-хаус», она была потрясена, обнаружив, что к калитке в укромном уголке сада доставили огромную мясную пиццу. «Ну что же это такое? – закричала она, до смерти напугав и мальчишку-курьера, и гостя, заказавшего пиццу. – Что тут происходит?»

Она изучила забавные повадки гостей. Теперь она принимала меры предосторожности. Камеры наблюдения повсюду. Регулярный мониторинг. Проверка багажа. И все ради их же блага.

Она повернулась на кресле, подняла одну ногу, прижала лоб к берцовой кости. Она владела своим телом, как десятилетний мальчик, и любила говорить, что ей всего десять лет, потому что приближалась десятая годовщина того дня, когда все и случилось. Остановка сердца. День, когда она умерла, но вернулась к жизни.

Если бы не тот день, она до сих пор жила бы в корпоративном мире, оставалась толстой и вечно издерганной теткой. Она была директором по международным связям интернационального производителя молочных продуктов. Распространяла по всему свету лучший сыр Австралии! Она больше не ела сыра. Она помнила свой кабинет с видом на Сиднейский оперный театр, помнила удовольствие, которое получала прежде, ставя галочку по выполнении операции, формулируя политику совершенствования организации работ, подчиняя своей воле комнату, полную мужчин. Ее жизнь была духовно пустой, но интеллектуально насыщенной. Особенно она любила разработку новых продуктов, любила видеть весь производственный ассортимент компании на столе в зале заседаний: богатство выбора, яркая упаковка. В некотором смысле это было осуществлением ее детских желаний, мечты иметь все то, что она видела в западных каталогах.

Но удовольствие, которое она получала от корпоративной жизни, напоминало улыбку вежливости. В нем не было основы. Ее разум, тело и душа действовали как разные подразделения компании с плохо налаженной коммуникацией. Ее ностальгия по прежней работе была такой же фальшивой, как и нежные мысли о бывшем муже. Воспоминания, к которым ее постоянно возвращал мозг, были похожи на компьютерные глюки. Она должна сосредоточиться. От нее зависели судьбы девяти человек. Девять совершенно незнакомых людей, которые вскоре станут одной семьей.

Она провела пальцем по распечатке с их именами.

Фрэнсис Уэлти

Джессика Чандлер

Бен Чандлер

Хизер Маркони

Наполеон Маркони

Зои Маркони

Тони Хогберн

Кармел Шнейдер

Ларс Ли

Девять незнакомцев, которые сейчас обосновываются в своих номерах, рассматривают дом, нервно перечитывают информационный пакет, пьют фруктовые коктейли, может быть, наслаждаются первыми процедурами в спа. Беспокоятся о том, что их ждет.

Она уже любила их. Любила их самоуверенность, их ненависть к самим себе, их демонстративную неискренность, их привычку шутить, чтобы спрятать свою боль в те моменты, когда ей удастся сломать их скорлупу. На протяжении следующих десяти дней они будут принадлежать ей. Она будет учить их и воспитывать. Делать из них тех людей, какими они могут и должны стать.

Она взяла досье на первого человека в ее списке.

Фрэнсис Уэлти. Возраст пятьдесят два года. На фотографии женщина с красной помадой на губах и бокалом коктейля в руке.

Через руки Маши прошла сотня женщин вроде Фрэнсис. Ее задача состояла в том, чтобы снять наносные слои, под которыми спрятано больное сердце. Они жаждали, чтобы с них сняли эту шелуху, чтобы нашелся человек, которому есть до них дело. Это было нетрудно. Им нанесли травму – мужья, любовники, дети, которым они перестали быть нужны, карьерные разочарования, жизнь, смерть.

Они почти поголовно ненавидели свои тела. Женщины и их тела! Самые оскорбительные и токсичные из отношений. Маша видела женщин, которые щипали себя за складку на животе с такой жестокой ненавистью, что оставались синяки. А тем временем их мужья нежно похлопывали себя по куда большего размера животам даже с некоторой гордостью.

Эти женщины приходили к Маше перекормленные и в то же время плохо питающиеся, с болезненным пристрастием к различным добавкам и химии, издерганные, измученные стрессом, страдающие головными или мышечными болями или проблемами с пищеварением. Исцелить их не составляло труда – покой, свежий воздух, полезные продукты и внимание. Их скулы становились острее, а сами они – откровеннее, разговорчивее и жизнерадостней. Со слезами на глазах они обнимали Машу на прощание и потом еще сигналили из машины. Они присылали благодарственные открытки, нередко с фотографиями, чтобы она видела, как они применяют ее уроки в своей повседневной жизни.

Но проходило два, три, четыре года – и немалая их часть возвращалась в «Транквиллум-хаус» с тем же нездоровым видом, что и при первом приезде, а то и еще хуже. «Я оставила мои утренние медитации», – говорили они с извиняющимся видом, но не слишком извиняющимся; они, казалось, считали, что их промахи естественны, забавны, ожидаемы: «А в следующий раз я вернусь, потому что буду напиваться каждый день». «Я потеряла работу». «Я развелась». «Я попала в аварию». Маша лишь временно возвращала их на путь истинный. А когда случался кризис, они возвращались к своим установкам по умолчанию.

Этого было мало. По крайней мере, для Маши.

Вот почему требовался новый протокол. Не было никакой нужды для странной тревоги, которая не давала ей покоя по ночам. Маша добилась немалых успехов в бизнес-карьере, потому что всегда была готова к рискам, готова мыслить нешаблонно. То же происходило и здесь. Она постучала подушечкой пальца по одутловатому лицу Фрэнсис Уэлти и проверила, какие пункты та выбрала из программы, чего хотела достичь за следующие десять дней: «избавление от стресса», «духовное питание», «расслабление». Любопытно, что она не отметила потерю веса. Видимо, просмотрела. Наверное, она из легкомысленных. Никакого внимания к деталям. Одно было ясно: этой женщине отчаянно требовалось духовное преображение, и Маша даст его ей.

Она открыла следующую папку. Бен и Джессика Чандлер.

На фотографии – привлекательная молодая пара на яхте. Они улыбались, обнажив зубы, но Маша не видела глаз за солнцезащитными очками. Они пометили в анкете консультации по вопросам брака, и Маша была уверена, что поможет им. Их проблемы явно еще свежи, не успели окаменеть за годы ссор и горечи. Любопытно, как они отреагируют на новый протокол.

Следующий – Ларс Ли. Сорок лет. Он прислал гламурный портрет с корпоративного сайта. Она прекрасно знала гостей такого типа. Такие рассматривали посещение оздоровительного пансионата как часть своего сибаритского режима, что-то вроде стрижки и маникюра. Он не будет пытаться протащить контрабанду, но будет считать, что неудобные правила не для него. Его реакция на новый протокол будет любопытна.

Кармел Шнейдер. Тридцать девять лет. Мать маленьких детей. Разведенная. Маша посмотрела на фотографию и неодобрительно хмыкнула. Она услышала голос своей матери: «Если женщина не ухаживает за собой, то ее муж ухаживает за другой женщиной». Зачуханная бедняга. Низкая самооценка. Кармел поставила галочки напротив всех пунктов, кроме «консультации по вопросам семьи и секса». Маша прониклась к ней за это теплым чувством. Нет проблем, моя лапочка. С тобой мне будет легко.

Тони Хогберн. Пятьдесят шесть. Тоже разведен. И тоже приехал для того, чтобы сбросить вес. Только этот пункт и отмечен. Он станет ворчливым, а может, и агрессивным, когда его тело, привычное к регулярным порциям допинга, начнет реагировать на перемену образа жизни. За этим потребуется наблюдение.

Следующая папка заставила ее нахмуриться.

А вот это, кажется, что-то необычное.

Семья Маркони. Наполеон и Хизер. Обоим по сорок восемь. Дочь Зои, двадцать лет.

Впервые за всю историю «Транквиллум-хауса» места в пансионате забронировала семья. К ней приезжало много пар, матери и дочери, братья, сестры, друзья, но никогда семья, а дочь будет самой молодой гостьей в истории пансионата.

Почему внешне совершенно здоровая двадцатилетняя девушка решила провести десять дней с родителями в лечебном пансионате? Расстройство пищевого поведения? Возможно. По мнению Маши, все они выглядели какими-то недокормленными. Какая-то семейная дисфункция?

Тот, кто заполнял анкету на семейную группу, поставил галочку только против одного пункта – «снятие стресса».

На фотографии, присланной семейством Маркони, были изображены все трое перед рождественской елкой. Это явно было селфи, потому что их головы располагались под забавными углами, чтобы оказаться в кадре. Они все улыбались, но глаза были безжизненными и пустыми.

«А с вами что случилось, мои лапочки?»

Глава 10

ХИЗЕР

С третьим ударом колокола Хизер Маркони почувствовала, как на дом опустилась тишина, словно его накрыли мягким одеялом. Примечательно, насколько эта тишина была ощутима. Хизер ведь и прежде не слышала никаких особенных звуков.

Она как раз вышла из туалета, когда раздался первый удар, гораздо более громкий и требовательный, чем она предполагала. У нее было двоякое отношение к этому абсурдному требованию: молчать, не молчать (если бы они хотели поехать в пансионат молчунов, то прямо туда и поехали бы, огромное вам спасибо), но религиозный звук колокола застал ее врасплох. Игнорировать молчание после этого было бы неуважительно даже в приватной обстановке их собственного номера.

Ее муж сидел на старинном диване в углу, прижимал палец к губам, как школьный учитель, потому что Наполеон и был школьным учителем, любимым учителем в неблагополучном районе, а чтобы проработать двадцать пять лет, преподавая географию норовистым подросткам, и не принести домой некоторые из учительских привычек – такого еще не случалось.

«Не надо на меня шикать, дорогой. Я не твоя ученица. Если мне понадобится, буду говорить», – подумала Хизер. Она посмотрела на него, подмигнула, и Наполеон скосил взгляд, будто ему было что скрывать. Но ему как раз никогда не требовалось ничего скрывать, он был открытая книга, черт возьми, а причина, по которой он отвел глаза, – инструкция, в которой говорилось: «никаких глазных контактов в течение следующих пяти дней», а Наполеон никогда не забывал правил или указаний, даже таких бессмысленных и деспотичных, как это. Какая может быть польза от того, что муж и жена не будут смотреть в глаза друг другу? Но Наполеон строго подчинялся дорожным знакам и безропотно следовал любым бюрократическим установлениям. Для него соблюдать правила означало быть вежливым, проявлять уважение и способствовать сохранению цивилизованного общества.

Она разглядывала его, облаченного в слишком короткий халат, закинувшего одну волосатую ногу на другую. Словно супермодель, приглашенная на ток-шоу. Его два старших брата, упитанные приземистые крепыши, донимали его за эту женскую манеру, но он только улыбался и показывал им палец.

Волосы у него все еще были мокрые после посещения горячего источника и плавания в бассейне.

Горячие источники находились неподалеку от дома, нужно было лишь выйти через заднюю дверь и пройти по дорожке, щедро обставленной указателями. Возле источников было пусто. Они нашли Тайный грот, представлявший собой каменистую чашу в тени, едва вместившую их троих. Они устроились полукругом и наслаждались ландшафтом. Хизер и Зои слушали бесконечные рассказы Наполеона о том, как минералы в воде способствуют улучшению кровообращения, снижают уровень стресса и так далее и тому подобное; она не помнила толком, что он еще наговорил. Бесконечный монолог Наполеона был привычным фоном ее жизни, словно постоянно включенное радио. Лишь отдельные фразы доходили до подсознания. Его явно встревожила мысль о предстоящем пятидневном молчании, а потому он говорил даже быстрее обычного, без остановок, его голос бесконечно булькал, как булькала вокруг пенистая, теплая, пахнущая серой вода.

– Детка, конечно, я смогу пять дней не открывать рта! – заверил он Зои, которая с искренней озабоченностью на красивом лице смотрела на отца. – Если ты сможешь обойтись без своего телефона, а твоя мать без кофеина, то и я смогу обойтись без разговоров!

Потом они втроем охлаждались в бассейне: прохладная голубая хлорированная вода после горячего источника казалась просто волшебной. Хизер наблюдала за Зои, которая пыталась обогнать отца: он плыл баттерфляем, она свободным стилем, получив пятисекундную фору. Он выиграл, хотя и не хотел выигрывать, но не умел притворяться, как это случалось, когда она была маленькой. Потом они сели у бассейна, и Зои рассказала им забавную историю о своих университетских преподавателях. Хизер не очень понимала, что тут смешного, но по лицу дочери видела, что история должна быть смешной, так что смеяться было легко. Это был один из редких и особых моментов счастья. Хизер знала: они все трое отметили это, и надеялась, что это предзнаменование чего-то хорошего.

А теперь им предстояло пять дней не открывать рта.

Хизер вдруг почувствовала ужасное раздражение – а может, ее тело просто требовало макиато, – потому что этот так называемый отдых не должен был превращаться в страдание. Наверняка было множество других пансионатов, предлагавших такую же идиллическую обстановку, но без всяких драконовских унижений. Ни одному из них не требовалось похудания. Проблема лишнего веса не стояла перед Хизер! Она взвешивалась каждое утро ровно в шесть часов и, если видела, что стрелочка уходит не в том направлении, регулировала свою диету. Ее индекс массы тела находился в категории «ниже нормы». Но только на килограмм. Она всегда была стройной. Зои иногда обвиняла Хизер, что у нее расстройство пищевого поведения, потому что она всегда так разборчива в еде. Она не тянула в рот что ни попадя, в отличие от Наполеона, который как пылесос глотал все без разбору.

Наполеон встал. Положил свой чемодан на кровать, расстегнул молнию, извлек из него аккуратно сложенную футболку, пару шортов и несколько трусов. Он собирался как солдат, чей вещмешок будет обследовать сержант. Он снял халат и остался в своем тощем, белом, волосатом, обнаженном великолепии.

Из-за нехарактерного для него молчания муж вдруг показался ей незнакомцем.

Когда он натягивал на себя футболку, мышцы на его спине двигались согласованно, как у какой-нибудь сложной механической машины. Рост Наполеона и его занудное поведение были прикрытием его сексуальности.

В первый раз, когда они занимались сексом много лет назад, Хизер думала про себя: ну и ну, какой сюрприз. Кто бы мог сказать, что парень вроде Наполеона знает толк в таких делах. Он ей очень понравился, был нежен, забавен, внимателен, но она подспудно думала, что спать с ним будет все равно что убирать улицы. Секс предполагался вежливый, дружеский, «огромное спасибо за обед и кино с Кевином Костнером», а не секс, от которого срывает крышу. Она знала, что воспоминания Наполеона об их первом свидании не похожи на ее. Его воспоминания были цельными, приятными и корректными, как и полагается воспоминаниям о первом свидании будущих супругов.

Наполеон застегнул шорты и ремень. Он раздражающе быстрым, энергичным движением продел коричневую кожу через серебряную металлическую пряжку. Вероятно, чувствовал ее взгляд на себе; он был полон решимости выполнять эти идиотские правила, несмотря ни на что. Он был таким хорошим человеком, его долбаная идеальность лезла из всех его долбаных дыр!

Ярость овладела ею с силой и неодолимостью родовых схваток. Спрятаться от этого чувства было невозможно. Она представляла себе, как бьет его в лицо кулаком, крушит его скулы, как бриллианты на ее обручальном кольце рвут его кожу снова, и снова, и снова, как капает кровь. Ярость налетела на нее как вихрь. Ей пришлось прижать носки к полу, чтобы не броситься на Наполеона, когда он застегивал сумку, которую поставил на пол в углу комнаты, где никто не мог о нее споткнуться.

Она впилась взглядом в обои, где был вырван небольшой кусочек, островок, и несколько раз вдохнула и выдохнула по методу, который преподавала своим подопечным на курсах будущих матерей: вдох, вдох, выдох, хи-хи-хо, вдох-вдох-выдох.

Наполеон пересек комнату и вышел на балкон. Он встал, расставив ноги, ухватившись руками за перила, словно находился на палубе корабля в шторм.

Ярость чуть ослабла, потом еще, а потом совсем исчезла.

Готово. Она снова преодолела это. Ничего не заметивший объект ее ярости наклонил голову, обнажая беззащитную белую шею. Он ничего никогда не узнает. Он пришел бы в ужас и был бы очень глубоко ранен, если бы узнал о неистовстве ее тайных мыслей.

Хизер почувствовала слабость. Во рту появился вкус горечи. Ее словно вырвало.

Она открыла собственный чемодан, вытащила шорты и майку. Позже, после медитации, ей потребуется пробежка. Она не будет чувствовать облегчения после часа сосредоточения на дыхании – она будет на грани безумия.

Приезд сюда был ошибкой. Дорогостоящей ошибкой. Им следовало поехать в большой безликий отель.

Яростным рывком она затянула шнурки на своих кроссовках и открыла рот, собираясь заговорить. Она определенно собиралась говорить. В молчании не было никакой нужды. Они не будут говорить в присутствии других гостей, но с какой стати хранить это неловкое, странное, нездоровое молчание в стенах их собственного номера.

А бедняжка Зои – одна и с закрытым ртом в соседней комнате? Хизер и Наполеон впадали в панику, если она слишком долго оставалась одна в своей спальне дома, что случалось часто: ей двадцать лет и нужно готовиться к занятиям. Если из ее комнаты некоторое время не доносилось ни звука, кто-нибудь из них находил предлог войти и проверить, что с ней. Она никогда не жаловалась и никогда не запирала дверь. Но в «Транквиллум-хаусе» не было семейных номеров. Им пришлось забронировать для нее отдельную комнату.

Зои сказала, что ее это устраивает. Она постоянно заверяла их, что ее все устраивает, что она счастлива; она понимала их потребность в таких заверениях. Но она так много работала в последний год, слишком много, мрачно стучала по клавиатуре своего компьютера, словно степень по теории массовых коммуникаций была вопросом жизни и смерти, она заслужила отдых.

Хизер посмотрела на стену, отделявшую их комнату от комнаты дочери, и пожалела, что не может видеть, чем занята Зои. Телефона у нее не было. Двадцатилетним телефон необходим постоянно. Зои становилось не по себе, когда зарядка аккумулятора падала ниже восьмидесяти процентов.

Нельзя так рисковать душевным здоровьем ребенка. Зои стала спать одна, только когда ей перевалило за десять.

Она когда-нибудь прежде останавливалась одна в отеле?

Никогда. Зои ездила на каникулы с подружками, но они никогда не селились поодиночке. По крайней мере, так думала Хизер.

Она порвала со своим бойфрендом, а теперь одна в своей комнате, а с ней только ее мысли.

Бог мой! Сердце Хизер неслось вскачь. Она знала, что преувеличивает. Зои – взрослый человек. Все с ней в порядке.

Наполеон вернулся с балкона, перехватил ее взгляд и снова опустил глаза. Хизер почувствовала, как скрежещут ее зубы. Он будет так разочарован в ней, если она заговорит, не выдержав и пяти минут благородного молчания.

Господи Исусе, это оказалось неожиданно трудным делом! Она не понимала, какое отвлечение предоставляет ей Наполеон своей бесконечной болтовней. Какая это будет ирония судьбы, если окажется, что молчание не по плечу вовсе не ему, а ей.

Им не требовалось молчания, или голодания, или детоксикации. Им требовалась передышка от января. В прошлом январе они оставались дома, и это было катастрофой. Даже похуже той, что произошла за год до этого. Январь казался ей когтистым хищником со злыми глазами, который будет вечно терзать ее маленькую семью.

– Может, уедем на этот раз, – предложил Наполеон несколько месяцев назад. – В какое-нибудь тихое, спокойное место.

– Вроде монастыря, – сказала Зои, но потом ее глаза оживились. – Ой, я знаю – поедем в какой-нибудь лечебный пансионат! Мы понизим папе холестерин.

Школа, в которой преподавал Наполеон, предлагала всему учительскому персоналу бесплатную диспансеризацию в июне, и Наполеону сказали, что у него высокий уровень холестерина, да и давление вызывает беспокойство; то, что он занимается физическими упражнениями, – это здорово, но ему нужно коренным образом поменять диету.

И Хизер набрала в «Гугле» «лечебный пансионат».

«Вам требуется серьезное оздоровление организма?»

Такой была первая строчка на домашней странице сайта «Транквиллум-хауса».

– Да, – тихо ответила Хизер монитору компьютера. – Да, требуется.

Казалось, что «Транквиллум-хаус» предлагает свои услуги людям более высокого социального и экономического статуса, чем можно достичь с жалованьем школьного учителя и акушерки, но в последний раз они толком отдыхали много лет назад, и полученное Наполеоном наследство от деда лежало на срочном вкладе. Они могли позволить себе отдых. Ничего другого они не хотели, ничего другого им не требовалось.

– Ты уверена, что хочешь торчать с родителями в лечебном пансионате целых десять дней? – спросила она у Зои.

Зои пожала плечами и улыбнулась:

– Я хочу проспать все десять дней. Ужасно устала.

Нормальная двадцатилетняя девушка не должна проводить такую большую часть летних каникул с родителями. Значит, Зои не была нормальной двадцатилетней девушкой.

Хизер кликнула по ссылке «забронировать сейчас» и тут же пожалела об этом. Странно бывает: вот тебе кажется что-то таким привлекательным, и вдруг через минуту, когда ты решаешься на покупку, вся привлекательность совершенно пропадает. Но отступать было поздно. Деньги назад не возвращались. Хотели они теперь того или нет, им предстояло десятидневное «очищение».

Она целыми днями занималась самобичеванием. Никакого «преображения» им не требуется. С их телами все в порядке. О них всегда все говорили, что они фанатики физических упражнений. Это место не подходит для Маркони, это место для женщин вроде той, которую Наполеон заболтал на лестнице. Как ее зовут? Фрэнсис. На нее посмотришь – сразу видно: ее жизнь – сплошные ланчи, косметические процедуры и работа мужа.

Она показалась Хизер туманно знакомой, вероятно, потому, что она, Хизер, знала много таких женщин: зажиточные дамочки средних лет, которые ни дня не работали после рождения первого ребенка. Нет, она ничего не имела против них, Хизер они нравились. Она просто не могла слишком долго находиться в их обществе – ее начинала одолевать ярость. Жизнь не оставляла на них ни единой царапинки. Единственное, о чем им приходилось беспокоиться, – это фигура, которой такое количество ланчей не шло на пользу. Поэтому им и требовалось приезжать в места вроде этого, чтобы «перезарядиться» и услышать от специалистов ошеломляющую новость, что если они будут меньше есть и больше двигаться, то потеряют избыточный вес и станут лучше себя чувствовать.

Когда период молчания закончится и им будет позволено говорить, Наполеон и Фрэнсис затрещат, как горящий дом. Наполеон с искренним интересом будет слушать, как скромно хвастается Фрэнсис своими детьми, которые учатся в Гарварде или Оксфорде или, взяв академический год, путешествуют по Европе, где, кажется, посещают ночные клубы чаще, чем музеи.

Хизер лениво подумала, не посоветовать ли ей Наполеону использовать возможность и завести роман, пока они здесь. Вероятно, бедняга жаждет секса, и пышногрудая Фрэнсис была бы отличным выбором.

Хизер помнила точную дату, когда они с мужем занимались сексом в последний раз. Три года назад. Если бы она знала, что это последний секс в ее жизни, то, возможно, дала бы себе труд запомнить и подробности. Она не сомневалась, что секс был хорош. Он почти всегда был хорош. Просто перестал быть возможным. Для Хизер.

Она сидела на краю кровати. Наполеон подошел и сел рядом. Она чувствовала тепло его тела поблизости, но их тела не соприкасались, словно подчиняясь правилам.

Они ждали Зои, которая должна была постучать в их дверь, когда примет душ. Так они договорились. Потом они молча, втроем, дождутся колокола и вместе спустятся на первую медитацию с инструктором.

С Зои все в порядке. Конечно же. Она хорошая девочка. Будет делать то, что ей сказано. Она всегда так поступала. Она очень старалась быть для них всем, а они тем временем очень старались делать вид, что она не единственный их интерес в жизни.

Хизер почувствовала укол скорби, острый, как меч самурая. Она поднесла руку к горлу, и из ее рта вырвался тихий мышиный писк.

– Постарайся это пережить, детка, – пробормотал Наполеон.

Он говорил так тихо – почти шептал. Не глядя ей в глаза, он взял ее руку в свои теплые ладони, нарушая ради нее свои ненаглядные правила.

Она вцепилась в его руку, ее пальцы ощутили канавки между его костяшками – так роженица хватается за руку мужа, когда боль пытается унести ее прочь.

Глава 11

ФРЭНСИС

Раздался звук колокола, приглашающий на первую медитацию под руководством инструктора. Фрэнсис открыла дверь своей комнаты одновременно с соседями, Джессикой и Беном. Никто не произнес ни слова, и это показалось Фрэнсис почти невыносимым. Идя по коридору к лестнице, все тщательно старались не встретиться взглядами.

На Бене была та же одежда, что и прежде, а Джессика переоделась в костюм для йоги, который туго обтягивал тело, демонстрируя такую великолепную фигуру, что Фрэнсис хотелось поздравить ее: усилия Джессики явно не пропали даром. Чтобы выглядеть так, потребовалось немало денег и силикона, и все же бедняжка не вышагивала уверенной походкой, как того заслуживала, она скорее делала суетливые шажки, ссутулив плечи, словно пыталась остаться незамеченной.

Бен же шел скованной обреченной походкой человека, уводимого в тюрьму за преступление, в котором он признался. Фрэнсис хотелось отвести их обоих в бар, угостить арахисом, сангрией и выслушать истории их жизней.

И с чего это ей в голову пришла сангрия? Она сто лет не пила сангрию. Ее мозг словно наугад выкидывал предложения всевозможных блюд и напитков, которые будут недоступны в течение следующих десяти дней.

Впереди них по лестнице шел разговорчивый гигант Наполеон с семьей. Мать звали Хизер. Хизер – играю мизер. Дочку – Зои – сотрясем устои. Отлично, Фрэнсис, ты гений! Хотя толку в ее превосходном способе запоминать имена? Она же не на коктейле. Ей даже смотреть на них запрещается.

Наполеон шел как-то странно: голова наклонена, как у монаха, ноги поднимаются и опускаются с мучительной медлительностью, словно он притворяется космонавтом. Фрэнсис растерялась на мгновение, потом вспомнила инструкции о том, что во время молчания нужно ходить медленно и вдумчиво. Она замедлила шаг и увидела, как Джессика коснулась руки Бена, давая ему понять, чтобы он вел себя так же.

Все шестеро спускались осторожным шагом, медленно переставляя ногу с пятки на носок, и Фрэнсис пыталась не обращать внимания на абсурд происходящего. Начни она смеяться, смех перешел бы в истерику. Голова немного кружилась от голода. С того момента, когда она облизала обертку «Кит Ката», прошло несколько часов.

Все невольно повторяли движения Наполеона как самого осторожного ходока. Вслед за ним все медленно прошествовали по дому, а потом так же медленно спустились по лестнице в прохладную темную студию йоги и медитации.

Фрэнсис заняла место на одном из голубых ковриков в дальнем углу помещения и попыталась принять позу, в которой застыли, подавая пример, два консультанта по велнессу. Они напоминали наблюдателей на школьных экзаменах, с той разницей, что их ноги были сложены, как оригами, руки покоились на коленях, пальцы касались кончиками друг друга, а на гладких, безмятежных лицах застыли раздражающие улыбки.

Она снова обратила внимание на большой телевизионный экран и спросила себя, не спускались ли сюда потихоньку впавшие в отчаяние гости в пижамах, чтобы посмотреть поздний выпуск новостей, хотя пульта Фрэнсис нигде не видела.

Она постаралась устроиться поудобнее и в этот момент зафиксировала легкое, но заметное улучшение в пояснице после массажа. Боль оставалась, но ощущение было такое, что один из множества болтов, ввинченных в ее спину, немного ослабили.

Она шмыгнула носом. Из того давнего курса она поняла, что медитация главным образом заключается в правильном дыхании, а она сейчас вообще не могла дышать. Остальные будут думать о ней как о действующей на нервы сопливой даме в задней части комнаты, она неизбежно заснет, а потом, резко вздрогнув и громко всхрапнув, проснется.

Почему она не отправилась в какой-нибудь круиз?

Фрэнсис вздохнула, оглядела комнату – нет ли гостей, с которыми она еще не знакома. Справа от себя она увидела мужчину приблизительно ее возраста с бледным унылым лицом. Он сидел на своем коврике, выставив перед собой прямые ноги, нянча свой обстоятельный, покоящийся на коленях живот, словно ребенка, которого ему всучили без его согласия. Фрэнсис доброжелательно улыбнулась. Приятно было увидеть человека, которому по-настоящему требовался лечебный пансионат.

Он встретился с ней глазами.

Погоди-ка. Нет. Пожалуйста, нет. Она почувствовала неприятный холодок в животе. Этот человек остановился на обочине, он видел, как она кричала, давила на кнопку гудка как сумасшедшая. С ним она свободно обсуждала симптомы менопаузы. Серийный убийца в отпуске.

Ее не волновало, что думал о ней серийный убийца, потому что она не рассчитывала когда-либо снова его увидеть. И конечно, она и предположить не могла, что встретит его в «Транквиллум-хаусе», потому что он ехал в противоположном направлении, в сторону от пансионата, как будто намеренно вводя ее в заблуждение.

Ерунда. Безусловно, в высшей степени неловко, но ерунда. Она улыбнулась еще раз, ее рот растянулся на самоироничный манер, показывая: ей немного неловко оттого, что придется провести следующие десять дней в его обществе, после того как он оказался свидетелем ее срыва на дороге, но она была взрослой, он был взрослым, какого черта.

Он ухмыльнулся, глядя на нее. Явно, недвусмысленно ухмыльнулся. Потом отвернул голову. Спешно.

Фрэнсис возненавидела его. Он вел себя так самоуверенно там, на обочине, говорил, что она не может вести машину. Он что, полицейский? Нет. Она чувствовала, что полицейские обычно более ухоженные. Она, конечно, даст серийному убийце шанс искупить свое поведение, первое впечатление бывает обманчивым, она читала «Гордость и предубеждение» Джейн Остин, но предпочла бы, чтобы в течение десяти следующих дней он оставался отвратительным. Это вселяло в нее бодрость. Возможно, ускоряло пищеварение.

В комнату вошли еще два гостя, и теперь все внимание Фрэнсис было направлено на них. Она подружилась бы с ними за минуту, если бы ей позволили говорить. Она превосходно владела искусством заводить друзей, а потому одержала бы победу.

Первой вошла женщина, по оценке Фрэнсис – лет тридцати пяти или чуть больше. На ней была новая белая футболка на несколько размеров больше, чем требовалось, которая чуть не до колен скрывала черные рейтузы – стандартное одеяние для женщины средних размеров, которая начинает курс физических упражнений и полагает, что ее абсолютно нормальное тело необходимо спрятать. Ее густые черные вьющиеся волосы с заметными кое-где седыми прядями были заплетены в длинную косичку, на носу у женщины сидели очки в красной оправе «кошачий глаз»: очки-декларация, в почете у тех, кто хочет казаться экстравагантной интеллектуалкой. У Фрэнсис такие тоже имелись. У незнакомки был возбужденный вид, словно она только что сошла с автобуса и ей еще предстоит посетить сегодня много мест, а потому она, вероятно, уйдет пораньше.

За возбужденной дамой шел поразительно красивый мужчина с высокими скулами и горящими глазами. Он остановился у двери, словно кинозвезда, вошедшая в студию ток-шоу под восторженные аплодисменты. У него была идеальная щетина, идеальное сложение и вид человека, глубоко и заслуженно влюбленного в себя самого.

Фрэнсис при виде его чуть не рассмеялась. Он был слишком красив даже для того, чтобы стать высоким темноволосым героем ее книг. Разве что посадить его в инвалидное кресло, тогда еще можно посмотреть, что из этого выйдет. Она явно нашла бы ему местечко, ампутировав обе ноги, и при этом он играл бы первую скрипку.

Красавчик устроился на коврике с легкостью человека, который каждый день занимается йогой.

Шея Фрэнсис болела от напряжения: она пыталась удержать свое тело в таком положении, чтобы не видеть периферийным зрением серийного убийцу. Она пошевелила плечами. Не стоит доводить себя до изнеможения.

Она повернула голову и посмотрела прямо на него.

Он сидел ссутулившись и засунув палец в дыру у ворота футболки.

Фрэнсис со вздохом отвернулась. Он даже ненависти ее не стоил.

Что теперь?

Теперь… ничего. Они все сидели здесь. Ждали. Что они должны были делать?

Общаться хотелось невыносимо.

Джессика, сидевшая прямо перед Фрэнсис, откашлялась, словно собираясь заговорить.

Сзади кто-то осторожно кашлянул.

Добавила свой кашель и Фрэнсис. Ее кашель прозвучал довольно болезненно. Наверное, у нее какая-то легочная инфекция. У них тут есть антибиотики? Или они будут лечить ее всякими биодобавками? В этом случае болезнь будет только усугубляться, усугубляться, а потом она умрет.

Весь этот кашель и откашливания напомнили ей атмосферу церкви. Когда она в последний раз была в церкви? Наверное, на чьей-то свадьбе. Дети некоторых ее друзей уже вступили в брак. Девицы, которые в восьмидесятые годы носили туфли как у стриптизерш, теперь облачились в одежды «мать невесты» с миленькими жакетами-болеро, скрывающими плечи.

На свадьбе ты хотя бы могла тихонько поговорить с другими гостями. Похвалить жакетик подруги. А то, что происходило здесь, скорее напоминало похороны, хотя даже похороны не бывают такими безмолвными, поскольку люди выражают на них соболезнования. Она платила деньги, чтобы оказаться здесь, а ей предложили развлечение похуже похорон.

Она скорбно оглядела комнату. Здесь не было красивых витражей, на которые можно полюбоваться в церкви. Здесь не было окон и вообще естественного света. Она словно оказалась в бункере. В бункере на огороженном глухим забором частном участке с группой незнакомых ей людей, по крайней мере один из которых был серийным убийцей. Ее била дрожь. Кондиционер выдавал слишком холодный воздух. Она вспомнила оставленную заключенными каменщиками надпись, которую показал ей Яо, и подумала, что, возможно, их измученные призраки посещают эти стены. Действие двух ее книг проходило в домах с привидениями. Это помогает, если в твоих планах бросить персонажей в объятия друг друга.

Наполеон чихнул. Звук получился высокий, словно тявкнула собака.

– Будьте здоровы! – воскликнул высокий.

Фрэнсис охнула. Он уже нарушил благородное молчание!

Красивый человек прижал ладонь ко рту. В его глазах заплясали чертики. Фрэнсис душил смех. Боже, это было все равно что пытаться не рассмеяться в классе. Она видела, как трясутся плечи красавца. Он хохотнул. Она хихикнула. Через мгновение она зальется слезами от смеха, и кто-нибудь прикажет ей покинуть комнату до тех пор, пока она не сможет себя контролировать.

– Намасте. Добрый день.

Атмосфера мгновенно изменилась, когда в комнате появилась новая фигура, вокруг которой тут же собрались частицы воздуха. Вошедшая привлекла к себе все взгляды, заставила мгновенно смолкнуть покашливания.

Смех, поселившийся было в груди Фрэнсис, исчез.

– Со всей теплотой приветствую вас в «Транквиллум-хаусе». Меня зовут Маша.

Выглядела Маша просто первоклассно. Супермодель. Чемпионка Олимпиады. Рост не меньше шести футов, белоснежная кожа и зеленые глаза, такие громадные и поразительные, словно она инопланетянка.

Маша и в самом деле выглядела так, будто принадлежала к другому виду – виду более продвинутому по отношению ко всем остальным, кто находился в комнате. Даже по отношению к красавцу-мужчине. Она говорила нетипичным для женщины низким, звучным голосом с привлекательным акцентом, изменявшим некоторые звуки. Так, «намасте» превращалось в «немасте». Модуляции менялись то в одну, то в другую сторону, от австралийского английского до того, что Фрэнсис идентифицировала как экзотический русский. Правда, эта женщина вполне могла оказаться русской шпионкой. Русским убийцей. Как и на другом персонале пансионата, на ней была белая форма, только на ней она выглядела не как форма, а как любимая одежда – идеальная, единственно возможная.

Мышцы на ее руках и ногах были очерчены четкими изящными линиями. Волосы цвета выбеленной платины подстрижены так коротко, что казалось, она могла выйти из-под душа, тряхнуть головой по-собачьи и ступать по делам.

По мере того как глаза Фрэнсис изучали тело Маши, пребывавшее в исключительной форме, и сравнивала его со своим собственным, ее настроение падало. Она показалась себе Джаббой Хаттом из «Звездных войн»: грудь и бедра как подушка, плоть мягкая, дряблая.

«Прекрати!» – сказала она себе. Погружаться в ненависть к своему телу было не в ее характере.

И все же было бы неискренне отрицать то эстетическое удовольствие, которое она получала, глядя на Машу. Фрэнсис никогда не покупалась на утверждение «красивы все», такую банальность приходилось втюхивать только женщинам, поскольку мужчины могли быть красивыми или нет, не чувствуя себя при этом так, будто они и не мужчины. У этой женщины, как у красивого мужчины, внешность была выдающаяся, чуть ли не потрясающая. Фрэнсис приходилось говорить, или писать, или флиртовать, или шутить, чтобы произвести впечатление на окружающих, в остальных случаях, как показывал опыт, она могла стоять у прилавка в магазине часами, никем не замеченная. Не заметить Машу было невозможно. Для того чтобы привлечь к себе внимание, ей требовалось просто быть.

Маша долгое, мучительное мгновение оглядывала находящихся в комнате, медленно поворачивала голову, примечая их позы со скрещенными ногами, их безмолвную покорность.

«В этом есть что-то унизительное, – подумала Фрэнсис. – Сидим как детсадовцы. Мы молчим, она говорит». Кроме того, правила требовали избегать глазных контактов, а Маша, казалось, их только провоцирует. «Я за это плачу, – подумала Фрэнсис. – Вы работаете на меня, дама».

Маша встретила взгляд Фрэнсис с теплотой и юмором. Словно они были старыми друзьями и она точно знала, что думает Фрэнсис, и потому считала ее достойной восхищения.

Наконец она заговорила опять:

– Спасибо вам за вашу готовность принять участие в благородном молчании. – Она сделала паузу. – Насколько я понимаю, некоторым из вас этот период может показаться особенно трудным. И еще я понимаю, что молчание оказалось неожиданным. Некоторые из вас, может быть, сейчас испытывают разочарование, даже злость. Может быть, вы думаете: но я на это не подписывался! Я понимаю и говорю вам: те из вас, кто считает молчание самым трудным, в конечном счете сочтут его и самым результативным.

«Мм, – подумала Фрэнсис. – Посмотрим».

– Сейчас вы находитесь у подножия горы, – продолжила Маша, – а ее вершина кажется недостижимой, но я здесь для того, чтобы помочь вам добраться до нее. Через десять дней вы станете другими людьми. Позвольте мне остановиться на этом, потому что это важно.

Она сделала еще одну паузу. Медленно оглядела комнату, словно изображая политика, выступающего с предвыборной программой. Ее речь была настолько вычурной, что это даже не казалось забавным. Должно было казаться, но не казалось.

Маша повторила:

– Через десять дней вы станете другими людьми.

Никто не шелохнулся.

Фрэнсис почувствовала, как надежда, словно тонкий туман, заполняет комнату. Преобразиться, стать кем-то другим, стать лучше.

– Когда вы покинете «Транквиллум-хаус», вы будете чувствовать себе счастливее, здоровее, легче, свободнее, – сказала Маша.

Каждое слово казалось благословением. Счастливее. Здоровее. Легче. Свободнее.

– В последний день вашего пребывания с нами вы придете ко мне и скажете: «Маша, вы были правы! Я стал или стала другим человеком. Наступило исцеление. Дурные привычки остались в прошлом вместе с химией, токсинами и мыслями, которые связывали меня. Мое тело и мой разум чисты. Теперь я совсем другой или другая, произошедшие со мной изменения казались мне невозможными».

«Что за бред, – сказала про себя Фрэнсис, думая одновременно: – Пожалуйста, пусть это будет правдой».

Она представила, как едет домой через десять дней без боли: голова холодная, спина гибкая, как эластичный бинт, боль и унижение, одолевавшие ее после истории с романтическим жуликом, давно прошли, она очистилась. Она живет с высоко поднятой головой. Она готова ко всему, что бы ни случилось с ее новой книгой. Рецензия поблекла и перестала существовать.

Она чуть ли не физически ощущала теперь, что эта рецензия была словно острый шип, вонзившийся ей в горло, затруднявший дыхание и глотание.

Может быть, даже – и тут она почувствовала вспышку детского предвкушения, словно перед Рождеством, – удастся застегнуть до конца это поразительное платье модного дома Циммерман, то самое, которое гарантировало море комплиментов (нередко от мужей других женщин, что всегда радовало).

Возможно, ее преображенное «я» отправится домой и напишет триллер или старомодный роман-загадку с убийством, с красочными персонажами, с секретами и обаятельным злодеем. Было бы забавно укокошить кого-нибудь канделябром или чашечкой отравленного чая. Действие могло бы происходить в лечебном пансионате. Орудием убийства могла бы быть резиновая эластичная лента, какую она видела в физкультурном зале. Или она могла бы сделать его историческим санаторием, где все, выздоравливая от туберкулеза, порхают по дому, имея вид бледный и привлекательный. Она наверняка сможет ввести любовную линию второго плана. Читателям это нравится.

– В нашем путешествии вас ждут сюрпризы, – сказала Маша. – Каждое утро вы будете получать расписание на день, но будут и неожиданные маневры, и меняющиеся планы. Я знаю, кому-то из вас это покажется затруднительным, ведь некоторые живут, подчиняясь жесткому распорядку.

Сказав это, она улыбнулась. У нее была поразительная улыбка: теплая, светящаяся и чувственная. Фрэнсис поймала себя на том, что улыбается ей в ответ, и оглядела комнату – не среагировал ли кто-нибудь из присутствующих так же, как она. И в самом деле. Улыбался Маше даже серийный убийца, впрочем, казалось, что его губы искривились всего лишь временно и без его разрешения, но как только он овладел собой, челюсть его вернулась в прежнее отвисло-мрачное состояние, а пальцы принялись равнодушно теребить обтрепавшийся ворот футболки.

– Представьте себе, что вы лист в потоке, – сказала Маша. – Расслабьтесь и наслаждайтесь путешествием. Поток будет нести вас туда и сюда, но все равно вперед, к пункту вашего назначения.

Наполеон задумчиво кивнул.

Фрэнсис разглядывала неподвижные прямые спины сидящих перед ней Бена и Джессики, которые казались какими-то уязвимыми в их хрупкой молодости. Это противоречило здравому смыслу, потому что они, вероятно, не произносили «о-хо-хо» каждый раз, поднимаясь со стула.

Бен повернулся к Джессике и открыл рот, словно чтобы нарушить молчание. Джессика шевельнула рукой, и огромный бриллиант на ее пальце пустил солнечный зайчик. Бог ты мой! Сколько же карат в этой штуке?

– Прежде чем мы начнем нашу первую медитацию, я хочу рассказать вам историю, – сказала Маша. – Десять лет назад я умерла.

Ух ты, это было неожиданно. Фрэнсис села чуть прямее.

Машей овладела странная веселость.

– Если не верите мне, спросите Яо.

Фрэнсис посмотрела на Яо, который, казалось, предпринимал немалые усилия, чтобы не улыбнуться.

– У меня остановилось сердце и наступила клиническая смерть.

Зеленые глаза Маши светились сумасшедшей радостью, словно она рассказывала о лучшем дне своей жизни.

Фрэнсис нахмурилась. Почему ты упомянула Яо? Он при этом присутствовал? Давай-ка, Маша, рассказывай свою историю.

– То, что я пережила, называют «околосмертный опыт», – сказала Маша. – Но я считаю, что терминологически это ошибочно, потому что я была не около смерти. Я фактически умерла. У меня есть опыт смерти – привилегия, за которую я буду вечно благодарна. Мой опыт, мой так называемый околосмертный опыт в корне изменил мою жизнь.

В комнате теперь не было слышно покашливаний, все замерли. Что-то ввело людей в оцепенение – то ли чувство неловкости, то ли благоговение.

«Сейчас пойдет рассказ о туннеле света», – подумала Фрэнсис. Разве не доказано, что у этого явления есть научное объяснение? Но при всем саркастическом настрое она почувствовала, как по ее телу побежали мурашки.

– В тот день десять лет назад я временно оставила свое тело, – сказала Маша. Она сказала это с непринужденной убежденностью, словно и мысли не допускала, что ее слова могут быть подвергнуты сомнению, и обвела комнату взглядом. – Среди вас могут быть сомневающиеся. Возможно, вы думаете: а умерла ли она на самом деле? Так вот: Яо был одним из парамедиков, которые в тот день возвращали меня к жизни. – Маша кивнула Яо, и он кивнул ей в ответ. – Яо может подтвердить, что мое сердце и в самом деле остановилось. Впоследствии мы подружились, у нас появился общий интерес к здоровому образу жизни.

Яо кивнул, на сей раз интенсивнее. Фрэнсис это почудилось или другой консультант по велнессу, девушка, закатила глаза? Профессиональная ревность? Как ее зовут? Далила.

Что случилось с Далилой, после того как она обрезала волосы Самсона? Фрэнсис захотелось погуглить это. Как она сможет прожить десять дней без мгновенных ответов на праздные вопросы?

А тем временем Маша продолжала:

– Мне бы хотелось рассказать вам побольше о своем околосмертном опыте, но подыскать точные слова трудно, и я скажу вам почему: просто это лежит за пределами человеческого понимания. У меня нет словаря для этих понятий.

Хотя бы попытайся. Фрэнсис раздраженно поскребла предплечье, а это, как она прочла в одной попавшейся ей в Интернете статейке, является симптомом болезни Альцгеймера, хотя она и не была на сто процентов уверена, потому что так потом и не смогла прогуглить эти сведения.

– Я могу сообщить вам вот что, – сказала Маша. – Существует другая реальность, расположенная рядом с этой физической реальностью. Я знаю, что смерти не нужно бояться.

«Но все же лучше ее избегать», – подумала Фрэнсис. Чем серьезнее становились люди, тем более легкомысленной становилась она. Страдала таким пороком.

– Смерть – это всего лишь расставание с нашей земной оболочкой. – Маша владела своим земным телом с неземной грацией. Она, казалось, демонстрировала, как человек покидает тело. – Это естественное движение вперед, как выход из материнского чрева.

Она остановилась. Сзади что-то происходило.

Фрэнсис повернулась и увидела самого молодого члена их группы – Зои, которая одним гибким движением поднялась из своей позы со скрещенными ногами.

– Извините, – сказала она тихим неразборчивым голосом.

Фрэнсис увидела, что уши Зои были усажены множеством сережек в необычных местах. Фрэнсис и не предполагала, что в этой части ушной раковины делают отверстия. Лицо девушки было бледно. Она казалась такой изящной, такой уязвимой не то из-за своей молодости, не то из-за старости Фрэнсис.

– Прошу прощения.

Оба родителя с тревогой смотрели на нее, протягивали к ней руки, словно чтобы подхватить. Зои энергично мотнула головой в их сторону.

– Туалеты там, – сказала Маша.

– Мне нужно немного… воздуха, – сказала Зои.

Хизер поднялась на ноги:

– Я выйду с тобой.

– Мама, не надо, я в полном порядке. Пожалуйста, позвольте мне… – Зои указала на дверь.

Все следили за тем, кто одержит верх в этой ситуации.

– Я уверена, что она в полном порядке, – решительно заявила Маша. – Зои, возвращайтесь, когда будете готовы. Вы просто устали после долгого путешествия, только и всего.

Хизер с явной неохотой уступила и села в прежнюю позу.

Все проводили Зои взглядом.

В комнате воцарилось некоторое беспокойство, словно уход Зои нарушил какой-то баланс. Маша глубоко вдыхала через ноздри, выдыхала ртом.

Кто-то заговорил:

– Послушайте… теперь, когда… благородное молчание… уже нарушено, можно задать вопрос?

Это говорил серийный убийца. Делал он это с агрессивной интонацией, как и полагается серийному убийце, рот его едва открывался, отчего слова вылетали, как дробь. Что-то явно расстроило его.

Фрэнсис увидела, что глаза Маши раскрылись чуть сильнее при этом нарушении.

– Если вы считаете, что это важно сейчас.

Он выставил вперед подбородок:

– Кто-то просматривал наши вещи.

Глава 12

ЗОИ

Зои стояла внизу лестницы за тяжелой дубовой дверью медитационной комнаты, она согнулась пополам, уперев руки в колени, пыталась перевести дыхание.

В последнее время с ней изредка случались приступы паники, хотя и не очень сильные. Не настоящие приступы – настоящие, насколько она знала, бывают ужасны, требуют вызова «скорой», а на нее просто откуда ни возьмись накатывало ощущение, будто у нее вдруг резко учащается сердцебиение, как если бы она крутила педали велотренажера. Пыхтеть и отдуваться на велотренажере было вполне естественно, но не сидя же на коврике со скрещенными ногами и ничего не делая, только слушая психованную тетку, которая рассказывает о смерти.

Зои приложила руку к груди. Кажется, все в порядке. Это не приступ астмы. Просто обычная паника.

Она всегда умела вычислить причину. В этот раз причиной были бредовые рассуждения Маши о том, каким замечательным был ее околосмертный опыт. И Зои сразу вспомнила стихи, которые ее дядя Алессандро читал на похоронах ее брата, – «Смерть ничего не значит»[5]. Зои стала думать о том, что она ненавидит это стихотворение, потому что оно сплошная ложь – ее брат не ушел в соседнюю комнату, он ушел вообще, навсегда, замолчал, ни эсэмэски, ни поста, ни твита, ни слова, – и тут же почувствовала, что ей не хватает дыхания и в голове только одна мысль: выйти отсюда.

Она расстроилась, что ей пришлось нарушить благородное молчание, в особенности после того, как чихание ее отца привело к настоящему хаосу в комнате. Люди, приехавшие в пансионат, понятия не имели, что это еще самый тихий его чих. Один из учеников как-то сделал трехминутный ролик под названием «Мистер Маркони чихает». Фильм представлял собой монтаж из записей с кадрами, где ее отец чихает. Ролик пользовался огромной популярностью.

– Кто-то просматривал наши вещи, – раздался из комнаты за дверью мужской голос.

Она готова была поставить деньги на то, что это потасканный тип, ростом почти с ее отца, а в ширину раза в два больше. Ответа Зои не расслышала.

Она поднялась по узкой лестнице, со всей силы толкнула вторую тяжелую дверь, ведущую назад, в главную часть дома.

Она не могла исчезнуть надолго, потому что ее родители станут волноваться, что не так уж сильно раздражало ее. После смерти Зака они вели себя так, будто жизни Зои постоянно угрожает опасность и только постоянная тайная бдительность ее родителей может спасти ее. Мать и отец искренне верили, что если Зои не будет сделана прививка от гриппа, если тормоза ее машины не проверять каждые полгода, если у нее не будет плана возвращения домой, то она умрет. Все было просто. И когда они как бы невзначай спрашивали что-нибудь вроде: «Ты пользуешься „Убером“?», то отводили глаза, изображали руками какую-то деятельность, но не могли скрыть страха, стоящего за их словами. Потому-то она и не протестовала против их опеки. Делала вид, что ничего странного не происходит, когда мать подкрадывалась к ее кровати и пыталась услышать, как она дышит, хотя, в отличие от Зака, у которого с детства была астма, у Зои ее никогда не было. Она запрещала себе раздражаться и позволяла им слушать свое дыхание, отвечала на расспросы и постоянно успокаивала, ведь они так нуждались в ее утешениях.

И сейчас она не исчезнет. Она только побудет десять минут наедине с собой, а потом проскользнет назад в надежде, что сумасшедшая Маша к тому времени уже загипнотизирует всех и все они будут безмолвно медитировать.

Она прошла в Лавандовую комнату, не встретив никого из персонала. Комната более чем соответствовала своему названию: здесь в изобилии стояли вазы с лавандовыми веточками, мягкая мебель была обита тканью лавандовых оттенков, а на тот случай, если до кого-то еще не дошло, стены лавандового цвета были украшены картинами с изображением лаванды.

Зои подошла к окну, которое выходило прямо на розовый сад – прямоугольник сочной зеленой травы, очерченный высокими живыми зарослями, с клумбами крупных белых роз. Завтра на рассвете они отправятся туда заниматься тайцзи.

В целом действительно очень приятное место, хотя и скучноватое. Но если они и в самом деле обыскивали вещи – это просто беспредел! К счастью, Зои предприняла кое-какие меры предосторожности. На всякий случай. Она знала, как проносить алкоголь на безалкогольные вечеринки. Она завернула свою контрабанду, как подарок, используя пузырьковую пленку, чтобы скрыть форму винной бутылки, а к этому приложила открытку с надписью: «Счастливого юбилея, мама и папа!» Она проверила, когда пришла в свой номер, – подарок остался в ее сумке целехоньким.

На двадцать первый день рождения Зака она собиралась в полночь сказать тост в его честь, подняв бокал вина. Когда они с Заком родились, учитель математики из школы отца подарил каждому по бутылке «Гранжа» – странный подарок младенцам. Бутылки, видимо, нужно было хранить в подвале с контролируемой температурой, но в семье Зои плохо разбирались в алкоголе. Вино все эти годы простояло у задней стенки платяного шкафа, за банными полотенцами, в ожидании их двадцать первого дня рождения. Судя по сведениям в Интернете, этот конкретный виноградник давал «превосходную крепость, вкус сушеных фруктов и пряностей, а также долгое, сильное послевкусие».

Зак счел бы такое описание забавным: «долгое, сильное послевкусие».

Она прошлась взглядом по плавным очертаниям зелено-голубых холмов на горизонте и подумала о своем бывшем бойфренде, о том, как настойчиво он уговаривал ее присоединиться к нему и его друзьям в поездке на Бали, чтобы заняться серфингом. Когда она ответила, что это невозможно, он подумал, что это просто отговорка. «Я должна быть с родителями, – сказала она ему. – В любое другое время, кроме января». В конечном счете он разозлился, потом они взяли паузу, а затем вообще расстались. А она прежде думала, что любит его.

Зои тихонько стукнулась лбом об оконное стекло. Неужели он думал, что она хочет быть здесь с родителями? Неужели он думал, что она не предпочла бы Бали?

Прошлый январь был ужасен, ее родители словно сгорали изнутри: внутри бушевал пожар, а они делали вид, что все прекрасно.

– Привет. Вас зовут Зои, верно? Мы уже встречались. Я Фрэнсис.

Зои отвернулась от окна. Землянично-светловолосая дама с ярко-красной губной помадой, которой ее отец морочил голову на лестнице. Она поправляла старомодную заколку из черепахового панциря, лицо у нее раскраснелось.

– Привет, – сказала Зои.

– Я знаю, мы не должны говорить, но у меня ощущение, что это стало незапланированным перерывом в благородном молчании Маши.

– Что там происходит?

– Там возникла серьезная неловкость, – сказала Фрэнсис, садясь на один из лавандовых диванов. – Господи, это же один из тех диванов, в которых можно утонуть. – Она подсунула две подушки себе под спину. – Ой-ой, моя спина. – Она поерзала на месте. – Нет, все в порядке. Так лучше. Вы знаете этого человека – такой раздражительный тип с сухим кашлем? Впрочем, не мне об этом говорить. Не подходите ко мне слишком близко – не хочу вас заразить, хотя, думаю, мои микробы приятнее, чем его. В общем, он сильно возмущается, потому что, судя по всему, пытался протащить контрабандой маленькую плитку шоколада, ну и… мне неловко об этом говорить, но они взяли кое-что и из моей сумки, и я чувствовала себя как бы обязанной поддержать этого ворчуна. Ну, то есть это ведь вторжение в частную жизнь, так нельзя поступать, у нас есть права! – Она ударила кулаком по воздуху.

Зои села на диван напротив и улыбнулась при такой экспрессии.

– Но я стушевалась, так как не хотела, чтобы все знали, что я привезла контрабанду, которую конфисковали. Я знаю, что это не эпизод реалити-шоу «Выжившие», но я не хотела вступать в союз с этим человеком, потому что он кажется таким… в общем… и я сказала, что мне тоже нужно подышать воздухом. Думаю, я в жизни не делала ничего смелее.

– Я тоже привезла контрабанду, – сказала Зои.

– Правда? – Фрэнсис оживилась. – Они ее нашли?

– Нет. Если они и обыскивали мою сумку, то контрабанду пропустили. Я ее завернула как подарок для родителей.

– Гениально. И что же это?

– Бутылка вина, – сказала Зои. – Вино очень дорогое. И еще пакетик шоколадных корзиночек «Ризиз». У меня зависимость.

– Вкуснота, – вздохнула Фрэнсис. – Поздравляю. Мне нравится ваша искренность.

– Спасибо, – сказала Зои.

Фрэнсис взяла подушку и обняла ее:

– Я вполне могу десять дней обойтись без вина. Просто я… в общем, не знаю, просто озорничала.

– Мне даже не нравится пить вино, – сказала Зои.

– Вот как. Вы просто хотели доказать, что можете победить систему?

– Я взяла вино, чтобы выпить за моего брата. Ему бы исполнился двадцать один год через несколько дней. Он умер три года назад.

Она увидела неизбежно сочувственное лицо Фрэнсис.

– Ничего, – поспешила сказать она. – Мы не были близки.

Люди обычно испытывали облегчение, когда она говорила это, но лицо Фрэнсис ничуть не изменилось.

– Сочувствую, – сказала она.

– Ничего. Я уже сказала, мы… не очень ладили, – попыталась прояснить Зои.

Не напрягайся! Все уже прошло.

Она вспомнила свою подругу Кару, которая на следующий день после похорон Зака сказала: «Ну, вы хотя бы не были близки». Кара со своей сестрой были неразлейвода.

– Как звали вашего брата? – спросила Фрэнсис, словно это могло иметь какое-то значение.

– Зак, – ответила Зои, и его имя прозвучало как-то странно и мучительно. В ушах зашумело, и на мгновение ей показалось, что она потеряет сознание. – Зои и Зак. Мы были близнецами. Очень претенциозные имена.

– Я думаю, красивые имена, – сказала Фрэнсис. – Но если вы близнецы, значит ваш день рождения тоже через несколько дней.

Зои вытащила лавандовую веточку из вазы и начала ее потрошить.

– Формально. Но я больше не праздную свое рождение в этот день.

Она официально перенесла свой день рождения на восемнадцатое марта. Более приятная дата. Более прохладное, менее беспокойное время года. Восемнадцатого марта был день рождения бабушки Марии, которая говорила, что в ее день рождения ни разу не случалось дождя, может, так оно и было; все говорили, что нужно проверить по архивным данным – вдруг это какое-то явление, отмеченное только бабушкой Марией, но ни у кого так и не дошли руки.

Бабушка Мария всегда говорила, что доживет до ста лет, как ее мать, но умерла через месяц после Зака – его смерть разбила ее сердце. Так сказал доктор, что она умерла от разбитого сердца.

– Зак умер за день до нашего восемнадцатилетия, – сказала Зои. – Мы собирались устроить Зет-вечеринку. Я сказала, что наряжусь Зои. Тогда это казалось очень смешным.

– Ах, Зои.

Фрэнсис подалась вперед, и Зои почувствовала, что ее собеседница хотела к ней прикоснуться, но пресекла поползновение.

– Поэтому я и перенесла свой день рождения, – сказала Зои. – Это типа несправедливо по отношению к отцу и матери – отмечать свой день рождения на следующий день, когда они все еще абсолютно раздавлены после годовщины. Январь для моих родителей – тяжелый месяц.

– Это и понятно, – отозвалась Фрэнсис; ее глаза горели сочувствием. – Для всех вас тяжелый, я думаю. И поэтому вы решили, что неплохо будет… уехать?

– Мы хотели какое-нибудь тихое место. И лечебный пансионат показался нам вполне подходящим, потому что мы все сильно нездоровы.

– Правда? Глядя на вас, этого никак не скажешь.

– Ну, для начала, в моем питании слишком много сахара, – сказала Зои.

– Сахар – новый негодяй, – заявила Фрэнсис. – Раньше это были жиры. Потом их вытеснили углеводы. За всем и не уследишь.

– Да, вы правы, но сахар действительно плох, – произнесла Зои. – Держаться от него подальше вовсе не трудно. Все знают, что сахар вреден. Проведено столько исследований. Мне нужно избавиться от этой зависимости.

– Мм, – промычала Фрэнсис.

– Я ем слишком много шоколада и подсела на диетическую колу, вот почему у меня такая плохая кожа. – Зои приложила палец к прыщику около губы. Она не могла удержаться – все время трогала его.

– У вас великолепная кожа! – воскликнула Фрэнсис, энергично жестикулируя, вероятно, потому, что пыталась не смотреть на прыщик Зои.

Зои вздохнула. Люди должны быть честными.

– Мои родители помешаны на физических упражнениях, но у моего отца зависимость от фастфуда, а у матери нарушение пищевого поведения. – Она задумалась; ее матери не понравилась бы ни одна часть этого разговора. – Пожалуйста, не говорите ей. На самом деле у нее нет нарушения пищевого поведения. Просто она необычно относится к еде.

Мама и до смерти Зака была такая. Она не выносила обильных застолий, и это было проблемой, потому что она вышла за человека из большой итальянской семьи. Хизер страдала изжогой, желудочными спазмами и другими проблемами пищеварения, о которых она говорила очень уклончиво. Она никогда не видела в еде только еду. Она всегда реагировала на пищу с повышенной эмоциональностью. Она голодала, или мучилась несварением, или хотела чего-нибудь особенного и недостижимого.

– А что с вами? – спросила она Фрэнсис, желая сменить тему, ведь она и без того слишком много рассказала о себе и о своей семье этой незнакомой женщине. – Почему вы решили сюда приехать?

– Понимаете, я изнурена, у меня что-то случилось со спиной, я никак не могу отделаться от простуды, и я думаю, мне не помешало бы похудеть на несколько килограммов… Обычный набор среднего возраста.

– А сколько вашим детям? – спросила Зои.

Фрэнсис улыбнулась:

– У меня нет детей.

– Вот как. – Зои была смущена, она боялась, что совершила какую-то сексистскую ошибку. – Прошу прощения.

– Нечего извиняться, – сказала Фрэнсис. – Это был мой выбор – не иметь детей. Я никогда не видела себя матерью. Никогда. Даже ребенком.

«Но выглядишь ты как настоящая мать», – подумала Зои.

– И мужа у меня нет, – призналась Фрэнсис. – Только два бывших. И бойфренда нет. Я очень одинока.

Смешно, когда дама ее возраста говорит слово бойфренд.

– Я тоже очень одинока, – вздохнула Зои, и Фрэнсис улыбнулась, словно Зои сказала что-то остроумное.

– Мне недавно казалось, что я влюблена, но он оказался совсем не тем, за кого себя выдавал, – сказала Фрэнсис. – Любовь обернулась интернет-разводкой. – Она обозначила кавычки пальцами.

«Боже мой, – подумала Зои. – Какая же ты, наверное, глупая».

– А чем вы зарабатываете на жизнь? – Она изменила тему, потому что в буквальном смысле краснела от стыда за эту женщину.

– Я пишу любовные романы, – сказала Фрэнсис. – Или писала. Может быть, мне придется сменить профессию.

– Любовные романы, – повторила Зои.

Все хуже и хуже. Она старалась сохранить бесстрастное выражение. Бога ради, пусть хоть не эротические!

– Вы читаете? – спросила Фрэнсис.

– Иногда, – ответила Зои; любовных романов она никогда и ни за какие коврижки не читала. – А почему вы стали автором любовных романов?

– Когда мне было пятнадцать, я прочла «Джейн Эйр», то время моей жизни было странным и печальным, у меня умер отец, во мне бурлили гормоны, я скорбела и была очень впечатлительной. А та знаменитая фраза – вы ее знаете: «Читатель, я вышла за него замуж» – оказала на меня очень сильное воздействие. Я сидела в ванной и бормотала себе под нос: «Читатель, я вышла за него замуж», – а потом рыдала. Я просто зациклилась на этой фразе. Читатель, я вышла… ах-ах-ах! – Она приложила руку ко лбу, продемонстрировала безутешные рыдания девочки-подростка.

Зои рассмеялась.

– Вы ведь читали «Джейн Эйр»? – спросила Фрэнсис.

– Кажется, я видела фильм, – ответила Зои.

– Вот и хорошо, – сочувственно сказала Фрэнсис. – В любом случае я знаю, что строчка «Читатель, я вышла за него замуж» стала фактически клише, и сейчас она часто возникает в других обстоятельствах: «Читатель, я развелась с ним». «Читатель, я убила его». Но что касается меня в то время моей жизни, в этих словах… что-то тронуло меня до глубины души. Я помню, как меня поразило, что всего шесть слов могут оказывать на меня такое влияние. И видимо, у меня развился интерес к силе слов. Первая моя любовная история была написана под сильным влиянием Шарлотты Бронте, только без сумасшедшей на чердаке. Мой главный герой представлял собой крутой замес из мистера Рочестера и Роба Лоу[6].

– Роб Лоу! – воскликнула Зои.

– У меня на стене висел постер с его фотографией, – сказала Фрэнсис. – Я до сих пор чувствую его губы. Очень гладкие и бумажные. Матовый глянец.

Зои хихикнула:

– То же самое я чувствовала по отношению к Джастину Биберу.

– Здесь, возможно, есть одна из моих книг, – сказала Фрэнсис. – В таких местах мои книги часто бывают. – Она оглядела полки с романами в мягких обложках и улыбнулась с выражением гордости. – Оп-па! – Она встала, держась за спину, подошла к одной из полок, присела и вытащила затрепанную книгу в мягком переплете. – Вот, пожалуйста. – Фрэнсис передала книгу Зои и со стоном плюхнулась обратно на диван.

– Потрясающе! – воскликнула Зои.

Книга выглядела ужасно.

Назывался роман «Поцелуй Натаниэла», на обложке красовалась девица с длинными вьющимися светлыми волосами, задумчиво смотрящая на море. По крайней мере, она не выглядела эротической.

– А мою последнюю книгу отклонили, – сказала Фрэнсис. – Так что мне, возможно, придется искать новую работу.

– Ой, – сказала Зои. – Сочувствую.

– Да… – Фрэнсис пожала плечами, едва заметно улыбнулась Зои, подняв ладонь, и Зои поняла, что она хочет сказать.

Эрин, подружка Зои, думала, что ей не разрешено жаловаться на жизнь, не предварив своей жалобы словами: «Я знаю, это мелочи в сравнении с тем, что пережили вы», – при этом нужно было напустить на лицо скорбное выражение и широко раскрыть глаза. И Зои всегда отвечала: «Эрин, уже три года прошло, ты можешь жаловаться на свою жизнь!» А теперь она сочувственно кивнула, думая при этом: «Ты права, если на твоей машине нужно заменить три покрышки, это еще не повод страдать».

– Пожалуй, я должна спуститься, – сказала Зои. – Мои родители с ума сходят, если не знают, где я. Они бы не прочь поставить на меня маячок.

Фрэнсис вздохнула:

– Пожалуй, и мне пора. – Однако даже не шелохнулась и вопросительно посмотрела на Зои. – Вы думаете, мы и правда преобразимся через десять дней?

– Не уверена в этом, – ответила Зои. – А вы?

– Не знаю, – сказала Фрэнсис. – У меня такое ощущение, что с этой Машей возможно все. У меня от нее мурашки.

Зои рассмеялась, потом они стали смеяться вместе, и тут вдруг зазвонил колокол, громко и настойчиво, словно сигнал тревоги.

Они вскочили на ноги, и Фрэнсис ухватила Зои под руку:

– Бог ты мой, как в школе-интернате! Вы думаете, нам попадет? Или это пожар и мы должны эвакуироваться?

– Думаю, это, вероятно, означает, что молчание возобновляется.

– Да, вы правы. Ладно, вернемся вместе. Я пойду первая, я старше, я ее не боюсь.

– Боитесь-боитесь!

– И правда, я в ужасе! Быстро, идем! Встретимся по другую сторону тишины.

– Я прочту ваш роман.

Зои прихватила книгу в бумажном переплете, и они покинули Лавандовую комнату, направившись к лестнице. Зачем она только это сказала, ей же никогда не нравились любовные романы? Зато Фрэнсис ей очень понравилась.

– Во время молчания читать запрещено.

– Я бунтовщица, – сказала Зои и сунула книгу под топик, за пояс велосипедных штанов.

Девушка обдумывала беззлобную шутку в ответ на слова Фрэнсис о шоу «Выжившие», но та вдруг резко остановилась и повернулась к Зои, сияя улыбкой:

– Ах, Зои, я с удовольствием заключу с вами союз.

И вдруг обеим показалось, что этот союз уже заключен.

Глава 13

МАША

Две гостьи, Зои Маркони и Фрэнсис Уэлти, отпросившись из медитационной комнаты, так пока и не вернулись. Молчание было нарушено, и один из гостей, Тони Хогберн, теперь требовал свои деньги назад и грозил сообщить о «Транквиллум-хаусе» в Департамент по защите прав потребителей, бла-бла-бла. Маша слышала такие угрозы и раньше. Остальные гости смотрели на все это с любопытством или озабоченностью.

Маша поймала встревоженный взгляд бедняги Яо. Он был человеком беспокойным. Но она не видела причин для волнений. Она легко справится с этой детской истерикой несчастливого, нездорового человека. Решая неожиданные проблемы, она заряжалась энергией. В этом состояла одна из ее сильных сторон.

– Я буду счастлива вернуть вам ваши деньги. – Она устремила взгляд на Тони, словно бабочку насадила на иглу. – Вы можете собрать ваши вещи и немедленно уехать. Позвольте предложить вам добраться до ближайшей деревни, где есть отличный паб, он называется «Львиное сердце». В их меню есть что-то под названием «Мега-гига-бургер», к которому прилагается неограниченное количество картошки фри и лимонада. Звучит великолепно, правда?

– Безусловно, – воинственно ответил Тони.

Но при этом он не попытался встать. Ах ты мой умничка, я тебе нужна. Ты знаешь, что я тебе нужна. Ты больше не хочешь быть тем, кто ты есть. Конечно не хочешь. Кто бы захотел?

Он ерзал под ее взглядом, словно стараясь стать невидимым, но она ему не позволяла.

– Насколько я понимаю, вы недовольны, что мы обыскали вашу сумку, но в условиях вашего договора с пансионатом четко оговорено наше право осматривать ваш багаж и конфисковывать контрабанду.

– Серьезно? Кто-нибудь это читал? – Тони оглядел присутствующих.

Наполеон поднял руку. Его жена Хизер устремила взгляд в потолок.

– Вероятно, это было напечатано мелким шрифтом, – сказал Тони; его лицо покрыл пятнистый румянец цвета подготовленного к жарке стейка.

– Рост бывает болезненным, – сказала ему Маша ласковым голосом. Он был ребенком. Большим рассерженным ребенком. – В том, что вам предстоит, не все покажется приятным и удобным. Но потерпите десять дней! Человек в среднем проживает около двадцати семи тысяч дней.

Вспышка Тони весьма кстати давала ей возможность сформировать их ожидания и определить будущее поведение. Она говорила, обращаясь будто бы к нему одному, но послание предназначалось всем им.

– Вы свободны уехать в любой момент, Тони. Вы не заключенный. И это лечебный пансионат, а не тюрьма. – (Несколько человек фыркнули.) – И вы не ребенок! Можете пить то, что хотите пить, есть то, что хотите есть. Но существует причина, которая привела вас сюда, и, если вы решите остаться, я прошу вас целиком и полностью согласиться с нашими условиями и довериться мне и другому персоналу «Транквиллум-хауса».

– Да, хорошо, это… Я говорю, наверное, не прочел толком мелкий текст. – Тони поскреб небритое лицо и потеребил брючины своих кошмарных джинсов. – Мне просто не понравилось, что мои сумки обыскивали.

В его голосе больше не слышалось агрессии. Теперь он казался смущенным. Его глаза смотрели из темницы его несчастного измученного тела, спасение от которого стало для него насущной необходимостью.

Она победила. Теперь он принадлежит ей. Он станет красавцем, когда она закончит. Они все станут красавцами и красавицами.

– У кого-нибудь есть еще претензии, прежде чем мы возобновим молчание?

Бен поднял руку. Маша заметила, что его жена скользнула по нему перепуганным взглядом и чуть отодвинулась.

– Мм… Да, у меня всего один вопрос. Скажите, машины стоят под крышей?

Она несколько секунд смотрела на него – достаточно долго, чтобы помочь ему осознать всю прискорбность сильной привязанности к вещам мирским.

Он смущенно заерзал.

– Они стоят под крышей, Бен. Пожалуйста, не беспокойтесь, они в полной безопасности.

– Понятно, но… мм… где они? Я все обошел и просто не вижу, где… – Он, не переставая говорить, снял бейсболку и энергично потер затылок.

На короткое мгновение перед мысленным взором Маши возник другой мальчик в бейсболке. Он шел к ней, такой незнакомый и в то же время близкий. Она почувствовала, как волна любви накатывает на нее, и скрестила руки, чтобы незаметно ущипнуть себя за бицепс, сильно ущипнуть, чтобы стало больно и видение пропало, осталось только то, что было здесь и сейчас. Важные задачи, стоящие перед ней.

– Бен, как я и сказала, все машины в абсолютной безопасности.

Бен открыл было рот, чтобы сказать что-то еще, но его жена прошипела неразборчиво сквозь зубы, и он умолк.

– Если все согласны, я бы хотела вернуться к благородному молчанию и начать нашу медитацию с инструктором. Яо, прозвони, пожалуйста, в колокол, чтобы сообщить нашим отсутствующим гостям, что мы были бы признательны им, если бы они появились здесь.

Яо ударил в колокол колотушкой, сделав это, наверное, чуть сильнее, чем сделала бы Маша, и через несколько секунд в комнату с извиняющимися и виноватыми лицами вернулись Фрэнсис и Зои.

Маша прекрасно знала, что они разговаривали между собой. Может, между ними завязалась дружба, за которой потребуется наблюдение. Смысл молчания и состоял в том, чтобы предотвращать такие вещи. Она дружелюбно улыбнулась им, когда они уселись на свои коврики. Родители Зои вздохнули с облегчением.

– Сегодня вашим инструктором буду я, – сказала она. – Но медитация – это персональный опыт. Пожалуйста, прогоните ваши ожидания, настройтесь на возможности. Это называется сидячей медитацией с инструктором, но сидеть вам вовсе не обязательно! Прошу вас, найдите самое удобное и естественное для вас положение. Некоторые, вероятно, останутся в позиции со скрещенными ногами, некоторые предпочтут сесть на стул и поставить ноги на пол. Некоторые, возможно, захотят лечь. Тут нет никаких жестких обязательных правил.

Она смотрела, как каждый из них с сосредоточенным видом выбирает позу. Фрэнсис легла на спину. Тони подошел к стулу и сел, Наполеон сделал то же самое. Другие остались на своих ковриках, скрестив ноги.

Маша дождалась, когда все разместятся:

– Теперь закройте глаза.

Она ощущала их неуверенность. Их тревоги, надежды, мечты и страхи. Ей это было под силу. Смотреть на них сверху вниз доставляло ей удовольствие.

Когда-нибудь интервьюеры спросят: «Вы нервничали, когда впервые вводили новый протокол?» – и Маша ответит: «Ничуть. Мы провели исследования. Мы с самого начала знали, что нас ждет успех». Может, лучше будет признаться, что немного она все же беспокоилась. Люди в этой стране в восторге от смирения. Самый большой комплимент, который можно сделать успешной женщине, – это назвать ее скромной.

Она посмотрела на своих девятерых гостей: все они покорно закрыли глаза в ожидании инструкций. Их судьбы были в ее руках. Она собиралась изменить их не на какое-то время, а навсегда.

– Мы начинаем.

Глава 14

ФРЭНСИС

Первый день в «Транквиллум-хаусе» подходил к концу, и Фрэнсис уже лежала в кровати. Она, не таясь, читала, попивая свой вечерний коктейль. Ни от кого нельзя требовать, чтобы он отказался от вина и книг одновременно.

Ни один из четырех романов, которые она взяла с собой, чтобы продержаться следующие десять дней, не был конфискован, в отличие от вина и шоколада. Предположительно потому, что книг не было в «контрабандном списке» (иначе она ни за что бы не приехала), но под обложку каждой была вложена закладка с надписью: «Мягкое напоминание о том, что мы не рекомендуем читать во время благородного молчания».

Следовать этому правилу немыслимо! Она никогда не засыпала без книги. Это было просто невозможно.

Сейчас она читала дебютный роман, заслуживший лестные отзывы. О нем ходило много разговоров. Говорили, что он «мощный и крепко скроенный», а написал его человек, с которым Фрэнсис познакомилась в прошлом году на вечеринке. Этот очкарик (не очень-то крепко скроенный) показался ей приятным и застенчивым, а потому она пыталась простить его сочные описания трупов убитых красоток. Сколько еще красивых женщин должно умереть, прежде чем они возьмут на себя задачу отыскать убийцу? Фрэнсис тихонько сказала «фе».

Теперь грубоватый детектив напился односолодовым виски в баре, где от дыма не продохнуть, а длинноногая девица в два раза моложе его нашептывала ему в ухо (это и было главным примером авторской мощи – мощным литературным вымыслом): «Невыносимо хочется перепихнуться с тобой».

Тут Фрэнсис решила, что с нее достаточно, и швырнула книгу в другой угол комнаты. Тебе это только снится, приятель!

Она снова легла, положила руки на грудь и напомнила себе, что и в ее дебютном романе фигурировал пожарный, который играл на рояле и цитировал стихи. Это даже смешно, что автор-очкарик воображал себе девицу двадцати с чем-то лет, шепчущую в ухо пятидесятилетнему с чем-то мужику: «Невыносимо хочется перепихнуться с тобой». Она утешительно похлопает автора по плечу, когда в следующий раз увидит его на фестивале.

А вообще-то, откуда ей знать? Может, двадцатилетние девицы все время это делают. Нужно спросить у Зои.

Она определенно спросит у Зои.

Фрэнсис потянулась к прикроватному столику за смартфоном, чтобы пробежать новости и посмотреть погоду на завтра.

Смартфона не было.

Ну да. Ладно. Все прекрасно.

Кровать была роскошная: хороший матрас, хрустящие простыни из плотной ткани. Спина у нее болела, но вроде бы немного меньше, спасибо гигантским рукам Джен.

Она попыталась успокоить свой обезьяний мозг, как это рекомендовали правила.

Правда, ее мозг был переполнен новыми лицами и новыми переживаниями: долгая поездка, крики на обочине, серийный убийца в отпуске (это чертова книга виновата, что она думает о серийных убийцах), Бен и Джессика в шикарной машине, неожиданно наполняющий пробирку ее кровью Яо, Маша со своим околосмертным опытом, разговорчивый Наполеон и его натянутая как струна жена, хорошенькая юная Зои с ее многочисленным пирсингом и длинными гладкими загорелыми ногами, в Лавандовой комнате рассказывающая Фрэнсис о своем умершем брате. Вот почему у матери на лестнице был такой печальный вид. Может, она вовсе не была натянутой струной. Просто скорбела. Высокий темноволосый красавец, который прокричал «Будьте здоровы!», и взволнованная женщина в ее, Фрэнсис, очках.

Многовато для одного дня. Стимулирует и отвлекает. У нее не оставалось времени на новые экзистенциальные кризисы, так что в этом что-то было. Она даже почти не думала о Поле Дрэббле, кроме тех случаев, когда рассказывала о том, что с ней случилось, Джен и Зои. Когда пройдут эти десять дней, она забудет об этой интернет-разводке. О рецензии. Обо всем.

И похудеет! Она станет худенькой! Ее желудок заурчал. Она была голодна. Сегодняшний обед стал, вероятно, самой мучительной трапезой в ее жизни.

Заняв свое место за столом, она взяла карточку, стоящую перед ее тарелкой.

Мы в «Транквиллум-хаусе» рекомендуем ВДУМЧИВУЮ ЕДУ. Пожалуйста, кладите в рот маленькие кусочки. Отправив в рот очередной кусочек, положите вилку на стол, закройте глаза и медленно, с удовольствием жуйте не менее четырнадцати секунд.

«О господи! – подумала она. – Мы здесь застрянем навечно».

Она положила карточку и подняла голову, чтобы обменяться с кем-нибудь взглядом «вы себе можете такое представить?». Единственными, готовыми переглянуться ней, были красавец-мужчина, кажется подмигнувший ей, и Зои, которая открыто ухмыльнулась, явно говоря: «Да уж. Тоже не могу поверить».

Маши в столовой не было, но ее присутствие ощущалось, как присутствие управляющего или школьного учителя, который может появиться в любую секунду. В столовой находились Яо и Далила, но они не сели за стол с гостями. Они стояли в стороне – по обе стороны витиеватого канделябра. Свет в комнате был тускловатый, а в канделябре горели три свечи.

Они сидели молча не менее десяти… бесконечных… минут, прежде чем принесли еду – это сделала радостно улыбающаяся женщина в поварском колпаке. Она не сказала ни слова, но так и светилась дружелюбием. Не сказать ей слов благодарности казалось невежливым. Фрэнсис попыталась передать свою признательность кивком.

Каждый человек за столом получил персональное блюдо. Хизер и Зои, сидевшим рядом с Фрэнсис, достались великолепного вида стейки с печеной картошкой. Фрэнсис подали салат из киноа. Еда была отличная, но в мире Фрэнсис это называлось гарниром, а по прошествии четырнадцати секунд пережевывания пища теряла всякий вкус.

Наполеон, сидевший напротив Фрэнсис, получил какое-то блюдо из чечевицы. Он наклонился над тарелкой и помахал ладонью, направляя поднимающийся пар к своему носу, чтобы насладиться запахом. По нему было видно, что бедняга страдает от запрета говорить. Фрэнсис не сомневалась, что в обычных обстоятельствах он стал бы рассказывать об истории чечевицы.

Серийный убийца некоторое время скорбно рассматривал гигантскую тарелку с зеленым салатом, потом взял вилку и с трагически-смиренным видом насадил на нее три помидора черри.

Возбужденной даме в причудливых очках, к явному ее удовольствию, принесли рыбу.

Поразительно красивому мужчине досталась курица с овощами, он, кажется, счел это слегка забавным.

Бену подали овощное карри, он закончил обед, намного опередив других за столом.

Джессике достался вкуснейший стир-фрай, бедняжке эта еда совсем не подходила. Она долго и мучительно наматывала на вилку длинные ленточки лапши, потом озабоченно совала себе в рот, подставляя салфетку, чтобы ничто не упало.

Никто не нарушал молчания, не устанавливал глазного контакта. Когда Наполеон в очередной раз чихнул, никто не прореагировал. Как быстро люди привыкали к странным правилам и установлениям!

Хизер съела меньше половины стейка, потом положила нож и вилку, негромко раздраженно фыркнув. Фрэнсис приходилось сдерживаться, чтобы не броситься на остаток, как волчица.

Яо и Далила во время еды стояли молча и неподвижно. Они напоминали ливрейных лакеев, вот только нельзя было щелкнуть пальцами и велеть передать повару, что миледи вполне может справиться и с большей порцией киноа, и, вероятно, со слабопрожаренным филе.

Звуки пережевывания пищи незнакомыми людьми, звяканья и поскребывания ножами и вилками выносили Фрэнсис мозг. Где-то она читала, что есть такое расстройство, при котором люди испытывают реальный физиологический шок при звуках поглощения пищи другими. Вероятно, у Фрэнсис было именно такое расстройство, которое никогда не диагностировалось, потому что за едой принято говорить. Не забыть прогуглить, когда ей вернут телефон.

Наконец они закончили обед, отодвинули стулья и разошлись по своим комнатам. Даже сказать «Доброй ночи! Приятных сновидений!» было нельзя.

И теперь, допив остатки коктейля, Фрэнсис подумала о предстоящих ей безмолвных трапезах со скудной едой и решила уехать утром.

«Никто не уезжает раньше срока», – сказал ей сегодня Яо. Что ж, Фрэнсис будет первой. Создаст прецедент.

Она вспомнила массажистку, прошептавшую перед началом молчания: «Не делайте того, что вам не нравится». Что она имела в виду? Фрэнсис определенно не будет делать ничего такого, что ей неприятно.

Она вспомнила, что сказала ей Эллен, предложив поехать сюда: «У них совершенно оригинальный подход». Эллен была ее подругой. Она не послала бы ее туда, где опасно… Ведь так? Чтобы всего лишь похудеть на три килограмма. Пройтись по горячим углям ради просветления? Нет уж, Фрэнсис ничего такого не сделала бы. Она даже по горячему песку не ходит на пляже.

Эллен сказала бы ей, если бы здесь ходили по раскаленным углям. Эллен была ее хорошей подругой.

– Я никогда не доверяла этой Эллен, – сказала как-то Джиллиан мрачно и со знанием дела, но Джиллиан имела привычку мрачно и со знанием дела говорить о людях, словно у всех были тайные связи с мафией, о которых знала только она.

Фрэнсис ее не хватало.

Нахлынула волна усталости. Неудивительно после такой-то долгой поездки. Она выключила прикроватную лампу и мгновенно провалилась в сон, распростершись на спине, как загорающий на пляже.

Свет ударил ей в лицо.

Фрэнсис, охнув, проснулась.

Глава 15

ЛАРС

Это что еще за херня?

Ларс сел, сердце у него заколотилось как сумасшедшее. В ногах кровати кто-то стоял и светил ему в лицо маленьким фонариком, словно медсестра на больничном обходе.

Он включил прикроватную лампу.

Сексапильная Далила, его консультант по велнессу, стояла рядом с кроватью, держа в руке халат «Транквиллум-хауса». Она молча поманила его пальцем, словно была уверена, что он покорно и безмолвно последует ее инструкциям.

– Я никуда не пойду, детка, – сказал он. – Я предпочитаю спать посреди ночи.

– Будет медитация при свете звезд, – сказала она. – Эта медитация всегда происходит в первую ночь. Вы ни за что не захотите ее пропустить.

Ларс лег и закрыл глаза ладонью:

– Я только и хочу, что ее пропустить.

– Вам понравится. Это по-настоящему прекрасно.

Ларс убрал руку от глаз:

– Вы хотя бы постучали, прежде чем без разрешения войти в мою комнату?

– Естественно, я постучала, – сказала Далила и подняла повыше принесенный ему халат. – Прошу вас. Я потеряю работу, если вы не придете.

– Не потеряете.

– Могу. Маша хочет, чтобы пришли все гости. На это уйдет всего полчаса.

Ларс вздохнул. Он мог бы отказаться из принципа, но этот принцип («не сметь меня беспокоить») ужасно попахивал привилегированностью благополучного обитателя «первого мира». К тому же он все равно проснулся.

Он сел и протянул руку к халату. Спал он голым. Стоило бы выскочить из-под простыни во всей своей красе, чтобы показать, что случается, если ты будишь спящего гостя посреди ночи, но он был слишком хорошо воспитан. Далила отвела взгляд, когда он сбросил простыню, хотя он и не пропустил мимолетное движение ее глаз вниз. Она была всего лишь человеком.

– Не забудьте про молчание, – сказала она, выйдя в коридор.

– Как я могу забыть прекрасное благородное молчание! – фыркнул Ларс.

Она приложила палец к губам.

Ночь была ясная, звезды светили вовсю, и полная луна заливала сад серебряным светом. Благоуханный воздух мягко ласкал кожу после жаркого дня. Он не мог не признать, что это было очень приятно.

Девять ковриков для йоги образовывали круг, и облаченные в халаты «Транквиллум-хауса» гости лежали головами к центру круга, где сидела, скрестив ноги, их поразительный лидер Маша.

Ларс увидел, что свободно только одно место. Похоже, он дольше всех противился ночному сбору. Он никогда не переставал удивляться покорности людей в таких заведениях. Они позволяли вываливать себя в грязи, заворачивать в полиэтилен, лишать еды, подвергать всевозможным лишениям, мучить, помыкать собой – и все во имя «преображения».

Ларс, конечно, сделал то же самое, но при необходимости был готов пересечь черту. Он, например, ни за что не согласился бы на клизму. И еще он ни за что и никогда не стал бы обсуждать процесс своей дефекации.

Далила провела Ларса к коврику между дамой, которая захихикала, когда днем он сказал: «Будьте здоровы», и гигантской человеческой глыбой, которую расстроила конфискация контрабанды.

В этом большом мужике чудилось что-то знакомое. Он с трудом удерживался, чтобы не поглядывать на него во время обеда. Ларс не мог отделаться от раздражающего чувства, что он его откуда-то знает, но вот откуда – вспомнить не мог.

Может, это был один из мужей. Если так, то не узнает ли он Ларса и не набросится ли на него, как это случилось однажды, когда он садился в самолет и какой-то тип из экономкласса, увидев его, вышел из берегов? «ТЫ! – кричал он. – Ты причина того, что я летаю скотским классом!» В тот раз Ларс с особым удовольствием потягивал «Перье-жуэ», которое подавали в полете, а после посадки быстро сошел с самолета и поспешил к привилегированной очереди на досмотр. Крупный мужик не был похож на одного из мужей, но Ларс знал: он его откуда-то знает.

Он плохо запоминал лица. А вот у Рэя это здорово получалось. Каждый раз, когда они садились смотреть новую серию, Ларс показывал на экран и говорил: «Вот эта! Мы ее знаем! Откуда мы ее знаем?» Рэй обычно выдавал ответ через считаные секунды: «Пустилась во все тяжкие. Подружка. Уот позволил ей умереть. Теперь заткнись». Это было настоящее мастерство. В редких случая, когда Ларс соображал быстрее Рэя, тот сильно возбуждался и требовал «дать пять».

Ларс лежал на коврике между крупным мужиком и дамой-хохотушкой. Она напомнила Ларсу одну из ренуаровских женщин – миловидная, круглые глаза, кудрявые волосы, собранные на затылке, кремового цвета кожа. Пухленькая, грудастая, возможно, немного легкомысленная. Он подумал, что они, вероятно, смогли бы поладить. Она напоминала его приятелей-гедонистов.

– Намасте, – сказала Маша. – Спасибо, что покинули ваши кровати для ночной звездной медитации. Я благодарна вам за вашу гибкость, за то, что вы открываете сердца и мысли новому опыту. Я горжусь вами.

Она гордилась ими. Какая снисходительность. Она их даже не знала! Они были ее клиентами. Они платили за это деньги. И все же Ларс испытывал чувство удовлетворения, будто все они и впрямь мечтали, чтобы Маша ими гордилась.

– Опыт, который вам предстоит, сочетает в себе древнюю восточную целебную мудрость и траволечение с последними сверхсовременными достижениями западной медицины. Я хочу, чтобы вы знали: хотя я и не являюсь практикующим буддистом, но ввела определенные буддистские положения в наши практики.

«Да-да, Запад сходится с Востоком, а то я никогда этого не слышал», – подумал Ларс.

– Это не займет много времени. Я не собираюсь долго задерживать ваше внимание. За меня будут говорить звезды. Забавно, как мы забываем смотреть на звезды. Мы суетимся, как муравьи, в нашей повседневности, а вы посмотрите, вы только посмотрите, что у нас над головами! На протяжении всей жизни вы смотрите вниз. Пора поднять голову и увидеть звезды!

Ларс посмотрел на небо, усыпанное звездами.

Крупный мужик слева от него кашлянул несколько раз грудным кашлем. То же самое сделала и грудастая блондинка справа. Господи Исусе! Ему бы нужно было надеть респиратор. Если он уедет отсюда с простудой, его это вовсе не порадует.

– Может быть, некоторые из вас знают, что такое коан, – сказала Маша. – Это парадокс или загадка, которую дзен-буддисты используют для медитации, чтобы помочь себе найти путь к просветлению. Самый знаменитый из таких парадоксов – «Как звучит хлопок одной ладонью?».

Господи боже! Интернет-сайт производил впечатление, что это обычный велнесс-пансионат класса люкс. Ларс ежедневно занимался йогой и медитациями, но в лечебных пансионатах предпочитал избегать избыточных и щекотливых культурных апроприаций[7].

– Я хочу, чтобы вы, глядя на звезды сегодня, поразмышляли над двумя коанами. Первый звучит так: «Из ниоткуда рождается разум». – Маша сделала паузу. – И второй: «Покажи мне твое настоящее лицо, то, которое было у тебя еще до рождения твоих родителей».

Ларс услышал, как крупный мужик рядом с ним издал сипловатый вздох, после чего зашелся в кашле.

– Не напрягайтесь слишком сильно в поисках ответа, – сказала Маша. – Это не викторина, дорогие мои! – Она фыркнула от смеха.

Эта женщина представляла собой воистину странную смесь харизматического лидера и педантичного энтузиаста. Вот она гуру, а через секунду – топ-менеджер телекоммуникационной компании.

– Нет правильного или неправильного ответа. Просто смотрите на звезды и размышляйте, не пытаясь дать ответ. Просто дышите. Это все, что вам нужно делать: дышать и смотреть на звезды.

Ларс дышал и смотрел на звезды. Он не размышлял ни над одним из коанов. Он думал о Рэе, о том, как в начале их отношений Рэй уговорил его отправиться с ним в турпоход (больше никогда в жизни). Они лежали вместе на берегу, держались за руки и смотрели на звезды, и это было прекрасно, но что-то нарастало и нарастало в груди Ларса, и наконец ему стало невыносимо. И тогда он вскочил и побежал в океан, ликующе вопя и срывая с себя одежду, притворяясь, что он один из тех, кто может ликующе орать, кто не думает об акулах или о температуре воды в октябре. Он чуть улыбнулся, потому что знал: это больше не сработает. Рэй знал о его страхе перед акулами.

Рэй спросил, могут ли они поехать в пансионат вместе. Ларс никак не мог объяснить себе его мотивацию. Рэй никогда прежде не проявлял интереса к таким поездкам. Ларс ездил дважды в год, а Рэй всегда говорил: пансионаты – это черт знает что. Почему ему вдруг захотелось в этот?

Ларс вспомнил лицо Рэя, когда сказал ему, что предпочитает поехать один. На мгновение казалось, будто тот получил пощечину, но потом Рэй улыбнулся и сказал: мол, все в порядке, буду каждый вечер, пока ты в отъезде, есть лазанью, а по телевизору смотреть только спорт.

Образ жизни Рэя и так уже был здоровее некуда – сплошные овощные соки, коктейли и белковые миксы. Ему этот пансионат ни к чему. Ларсу же требовалось побыть одному.

Хотел ли он, чтобы Ларс почувствовал себя последним говном? Не было ли его желание как-то связано с тем посланием, что днем раньше отправила Ларсу сестра Рэя Сара:

Ты можешь хотя бы подумать об этом?

Видимо, она сделала это без ведома Рэя. Ларс был уверен: Рэй смирился с тем, что его решение по поводу детей было окончательным. Ведь он и раньше говорил, что не испытывает интереса к созданию семьи. Он никогда не говорил ничего иного.

– Разве я говорил что-то иное? – сказал он Рэю и при этом чуть ли не голос повысил, что было категорически не в его правилах. Он не мог состоять в отношениях, если они отравлены такой унизительной пошлостью, как споры на повышенных тонах. Его дрожь пробирала от одной только мысли об этом. И Рэй это знал.

– Ничего иного ты не говорил, – спокойно ответил Рэй, ничуть не повышая голоса. – Ты всегда был со мной честен. Я этого не утверждаю. Видимо, я просто надеялся, что ты передумаешь.

Сара, сплошная невинность и искренность, предложила им помощь с усыновлением. Семья Рэя была такой либеральной, славной и любящей. Это ужасно раздражало.

Эта затея отвращала Ларса, в буквальном смысле вызывала отвращение. «Господи боже, нет, конечно, – сказал он сестре Рэя. – Нет… категорически». Страшно представить, сколько этой искренней любви ему придется выносить, если они возьмут ребенка. Эта мысль приводила его в ужас, душила. От этого будет никуда не деться. Все эти семейные обязанности! А мать Рэя будет вечно плакать.

Этого не будет. Никогда. «Из ниоткуда рождается разум».

Дзенский коан. «Дай мне силы».

Если Рэй хочет быть отцом, то не следует ли Ларсу отпустить его? Пусть станет им с кем-то другим. Но разве не Рэю самому это решать? Если Рэй не может жить без детей, то он свободен уйти. Они не зарегистрированы. Дом записан на них обоих, они оба финансово независимы, они достаточно разумны, чтобы уладить все это миром. Очевидно, Ларс сможет получить справедливую долю имущества.

Неужели это и был единственный возможный путь? Неужели их отношения зашли в безвыходный тупик, потому что так или иначе одному из них приходится идти на невероятную жертву? Чья жертва тяжелее?

Но ведь Рэй перестал спрашивать! Он согласился. Ларс чувствовал, что Рэю нужно от него что-то еще. Что? Разрешение уйти? Он не хотел, чтобы Рэй уходил.

Что-то мелькнуло на небе. Да бога ради, это же падающая звезда. Как Маше это удалось? Ларс услышал, как все выдохнули при виде этого чуда.

Он закрыл глаза и вдруг понял, откуда знает крупного мужика слева. Он пожалел, что Рэя нет рядом и он не может сказать: «Я вспомнил, Рэй, вспомнил!»

Глава 16

ДЖЕССИКА

Писательница Фрэнсис Уэлти, которая лежала на соседнем с Джессикой коврике, крепко спала. Она не храпела, но Джессика чувствовала по ее дыханию, что она спит. Джессика подумала, не толкнуть ли ее легонько ногой. Она ведь только что пропустила падающую звезду.

Но, поразмыслив, Джессика решила не будить ее. Ночь в самом разгаре. Людям ее возраста требуется сон. Если мать Джессики плохо спала ночью, то утром с мешками под глазами была похожа на персонажа из фильма ужасов, хотя и смеялась, когда Джессика пыталась научить ее пользоваться соответствующим косметическим средством. Не обязательно же иметь такой чудовищный вид. Просто глупо. И если отец Джессики оставил мать ради свой секретарши, то матери некого винить, кроме себя самой. Средство для замазывания синяков под глазами изобрели не просто так.

Джессика повернула голову и посмотрела на Бена, лежащего с другой стороны. Он смотрел на звезды остекленевшим взглядом, словно решал загадки дзен-буддистов, хотя на самом деле, вероятно, считал оставшиеся часы, по истечении которых он выберется отсюда и сядет за руль своей драгоценной машины.

Он повернул голову и подмигнул ей. Отчего-то ее сердце вспорхнуло, как у школьницы, которой на уроке подмигнул ее возлюбленный.

Бен снова перевел взгляд на звезды, а Джессика прикоснулась пальцами к лицу. Она подумала, не выглядит ли ее лицо плохо в лунном свете. Времени, чтобы положить на кожу основу, у нее не было. Их вытащили из кровати. Они вполне могли заниматься сексом, когда эта девица ворвалась в комнату, правда постучав тихонько, но не дождавшись разрешения войти. Она появилась с фонариком в руке и принялась светить им прямо в глаза.

Они не занимались сексом. Бен уже спал, а Джессика лежала в темноте рядом и не могла уснуть. Ей так не хватало ее телефона – словно ампутировали какой-то жизненно важный орган. Когда дома ее одолевала бессонница, она брала телефон, просматривая «Инстаграм» и «Пинтерест», пока усталость не брала свое.

Она посмотрела на алые ногти на пальцах ног в лунном свете. Будь с ней сейчас ее телефон, она бы сфотографировала свои ноги вместе с ногами Бена и затегала фото как-нибудь вроде #звездомедитация, #лечебныйпанс, #чтотакоекоан, #мывиделипадающуюзвезду, #какзвучитхлопокоднойрукой.

Благодаря последнему хэштегу она бы выглядела интеллектуальной и высокодуховной, подумала Джессика, а это хорошо, потому что нужно остерегаться, чтобы твой круг общения не посчитал тебя поверхностной.

Она не могла отделаться от чувства, что если не зафиксирует это мгновение на телефон, то на самом деле его вовсе и нет, оно не имеет значения, не является реальным. Она понимала, что это иррационально, но ничего не могла с собой поделать. Она в буквальном смысле чувствовала себя плохо без своего телефона. У нее явно зависимость. Ну, все же это лучше, чем зависимость от героина, хотя теперь никто толком не знает о последнем наркотическом предпочтении сестры Бена. Она любила смеси.

Джессика иногда спрашивала себя, не сводятся ли все их проблемы к сестре Бена. Она всегда присутствовала – большая черная туча на их голубом небе. Потому что, откровенно говоря, о чем им было еще беспокоиться, кроме Люси? Не о чем. Они были бы счастливы, как никто другой. Где они совершили ошибку?

Джессика с самого первого дня была так осторожна. Какую там глупость говорила ее мать? «Ах, Джессика, дорогая, такие вещи могут погубить человека».

Она сказала это, нахмурив лицо, в день, который должен был бы стать самым феерическим в ее жизни. Этот день расколол ее жизнь на две части.

Это случилось два года назад. Вечером в воскресенье.

Джессика забежала домой после работы только на минутку, потому что хотела успеть в 6:30 на занятия в велотренажерном зале. Она влетела на кухню с ее уродливыми виниловыми столешницами, собираясь набрать воды в бутылку, и увидела Бена – тот сидел на полу, прислонившись спиной к раковине и расставив ноги, и безвольно держал телефон в руке. Он был смертельно бледен, с остекленевшими глазами. Она присела на пол рядом с ним, едва дыша, едва в состоянии говорить. Первая мысль, которая пришла ей в голову, была: «Кто? Кто?» Первая ее мысль была, конечно, о Люси. Сестра Бена каждый день играла со смертью. Но что-то говорило ей: это не она. Бен казался слишком потрясенным, а смерть Люси ни для кого не стала бы шоком.

– Ты помнишь, как мама прислала нам эту открытку? – спросил он.

У Джессики сжалось сердце, потому что подумала, что умерла мать Бена, а она любила ее.

– Как? – сказала она. – Как это случилось?

Невозможно, чтобы Донна умерла. Она два раза в неделю играла в теннис. Да она была здоровее и в лучшей форме, чем Джессика. Возможно, причиной были ее переживания из-за Люси.

– Ты помнишь открытку, которую она прислала? – не слыша ее, проговорил Бен. – Потому что нас так расстроило это ограбление?

Бедняга Бен. Он явно сошел с ума от горя и почему-то цеплялся за это свое воспоминание.

– Я помню эту открытку, – тихо сказала она.

Ее принесли с почтой. Открытка с изображением щенка, изо рта которого вылетает облачко с фразой «Жаль, что у вас дурное настроение». Внутри лежал лотерейный билет. В записке Донны говорилось: «Вы двое заслуживаете немного удачи».

– Билет выиграл, – сказал Бен.

– Что случилось с твоей матерью? – спросила Джессика.

– Ничего. С ней все в порядке, – ответил Бен. – Я ей еще не сказал.

– Что не сказал? – Голова Джессики никак, казалось, не могла переварить слова, которые она слышала, и она вдруг разозлилась. – Бен, скажи мне, кто-то умер или что?

Бен улыбнулся:

– Все живы.

– Ты уверен?

– Все в добром здравии.

– Так, – сказала она. – Хорошо. Слава богу.

Адреналин схлынул, и она почувствовала вдруг крайнее изнеможение. Она поняла, что на велотренажер сегодня идти не в силах.

– Билет выиграл. Билет, который мама подарила нам после ограбления. Это из лотерейного офиса. Мы выиграли. Мы выиграли по первому разряду. Двадцать два миллиона долларов.

– Не валяй дурака. Ничего мы не выиграли, – сказала она.

Он посмотрел на нее, его глаза были красными, влажными и пугающими.

– Выиграли, – сказал он.

Если бы только знать заранее: завтра ты выиграешь в лотерею. Тогда они бы вели себя как настоящие счастливчики. Но чтобы этот факт утвердился в их мозгах, требовалось время. Джессика проверяла и перепроверяла цифры по Интернету. Она перезвонила в офис лотереи, чтобы убедиться окончательно.

С каждым звонком семье и друзьям этот факт становился все реальнее, и тогда они наконец принялись кричать, прыгать, плакать, смеяться, как это и подобает победителям лотереи, и всех пригласили отпраздновать самым дорогим шампанским, какое нашлось в винном магазине.

Они выпивали за этих идиотов-воров, потому что без того ограбления они бы никогда не выиграли в лотерею.

Мать Бена все никак не могла успокоиться.

– Мне бы прежде и в голову не пришло покупать лотерейный билет! Это первый лотерейный билет в жизни, который я купила. Мне пришлось спрашивать у киоскера, как это делается!

Донна, казалось, хотела, чтобы никто не забыл, что это она купила билет. Она не хотела делить выигрыш, хотя они, конечно, все же дали ей денег, она хотела, чтобы все знали о ее роли в этом славном событии.

Этот день был улучшенной версией свадьбы. Джессика чувствовала себя особенной. Центром внимания. Она столько улыбалась, что у нее щеки заболели. Деньги мгновенно сделали ее более умной, красивой и стильной. Люди стали относиться к ней по-другому, потому что она сама стала другой. Когда тем вечером она посмотрела на себя в зеркало, то сразу же увидела: ее лицо так и сияет деньгами. Мгновенно разбогатеть – это все равно что сделать лучшую пластическую операцию.

Но даже в тот первый вечер, даже когда Бен и его братья пьяно спорили о том, какую роскошную машину ему купить, Джессика видела, что Бен встревожен.

Потому что мать Джессики вела себя так, будто этот выигрыш – катастрофа.

– Ты должна быть очень осторожна, Джессика, – говорила она. – От таких денег у людей крыша съезжает.

Что и говорить, новая жизнь принесла новые трудности. Все эти заковыристые ситуации, которые они до сих пор пытались выправить. Потерянные дружбы. Одна семья расплевалась с ними. Вторая. Потом третья.

Двоюродный брат Бена, который считал, что Бен должен оплатить его ипотеку. Они купили ему машину. Джессика полагала, что это щедрый подарок. Бен любил брата, но до выигрыша почти с ним не общался. В конечном счете они выплатили за него ипотеку. Но «осадок остался». Бога ради!

Младшая сестра Джессики. Ей дали миллион долларов, но она просила еще и еще. Бен сказал: «Да дай ты ей», и они дали, а потом как-то раз Джессика пошла с ней пообедать и не предложила оплатить ее заказ. С тех пор они не разговаривали. Сердце у Джессики сжималось, когда она вспоминала об этом. Она всегда оплачивала счет. Всегда. Тот раз был единственный и предположительно непростительный.

Отчим Бена. Он работал финансовым советником и был убежден, что теперь, когда у них наконец появились финансы, управлять ими доверят ему. Но Бен считал своего отчима идиотом и не хотел подпускать его к деньгам, так что и тут ситуация стала затруднительной. Для отчима Бена могло бы навсегда остаться тайной мнение о нем пасынка, если бы не этот выигрыш в лотерею.

И конечно, сестра Бена. Как они могли дать ей деньги? Как они могли не дать ей денег? Бен и его мать мучительно размышляли, как быть. Они хотели сделать все по справедливости, но осторожно. Они учредили трастовый фонд. Денег в руки ей никогда не давали, но ей-то как раз нужны были только наличные. Она продавала все, что они ей дарили. Она отчаянно ругала Бена: «Ты, богатенький хрен с бугра, ты даже собственной семье не желаешь помочь». Они тратили многие тысячи на дорогие реабилитационные программы, о которых прежде мать Бена могла только мечтать, предполагая, что эти эксклюзивные программы помогут, если только найти на них деньги. Но когда деньги нашлись, выяснилось, что они не помогают. Только поглощают деньги. Джессика знала: решения нет. Люси не хочет, чтобы ей помогали.

И не только их семьи считали, что Бен и Джессика им должны. Каждый день находились давно потерявшиеся родственники и друзья, друзья друзей, просили «кредита», «протянуть руку помощи» или хотели, чтобы Бен и Джессика сделали пожертвование, поддержали их местную школу, футбольную команду их детишек. С ними связывались родственники, которых они не видели много лет. С ними связывались родственники, о существовании которых они и не подозревали. Просьбы обычно сопровождались с пассивно-агрессивной интонацией: «Для вас десять тысяч долларов, вероятно, мелочь, но для нас они были бы огромной суммой».

– Дай им. – Бен повторял это, как заезженная пластинка, но Джессика иногда становилась на дыбы. Какие же они наглые, эти люди!

Джессика недоумевала, что теперь, когда денег у них хватало, они стали прижимистее. Невозможно было даже представить, что они когда-то так расстраивались, получая неожиданные счета.

Стать богачами в мгновение ока было все равно что занять чреватую стрессами престижную должность, для которой у них нет ни квалификации, ни опыта, но и плюсов в ней немало. Вряд ли можно было сетовать на это. Нужды разрушать ее не было, хотя, кажется, это входило в намерения Бена.

Она иногда думала, что Бен предпочел бы не выигрывать ничего. Как-то раз он сказал ей, что тоскует без работы. «Тогда заведи собственный бизнес», – предложила она. Они могли позволить себе что угодно! Но он сказал, что не может конкурировать с Питом, своим прежним боссом.

Он сказал, что ему не нравятся их высокомерные новые соседи. Джессика ответила, что они даже не знакомы, и предложила пригласить кого-нибудь из них на выпивку. Они не то чтобы знали своих соседей по прежнему дому. Все работали от звонка до звонка и были замкнутыми.

Бену нравились их роскошные путешествия, но и путешествуя он не чувствовал себя счастливым. А ведь все было невероятно, великолепно. Как-то, купив себе офигительный браслет, она посмотрела на Бена, который, похоже, погрузился в какие-то глубокие раздумья. Тогда Джессика спросила, о чем он думает.

«О Люси, – ответил он. – Я помню, она хотела побывать на островах Греции».

Ей хотелось завизжать, потому что они могли себе позволить отправить Люси на Санторин, поселить в первоклассном отеле, но это было невозможно, потому что Люси предпочитала колоться. И что теперь, позволить ей погубить свою жизнь? Но почему она попутно должна погубить и их жизни тоже?

Единственное, чем его осчастливил выигрыш, – возможностью купить машину. Другие вещи его не волновали – ни прекрасный дом в лучшей части Турака, ни билеты на концерты, ни дизайнерские лейблы на одежде, ни путешествия. Только машина. Машина его мечты. Господи боже, как она ненавидела эту машину!

Джессика, вздрогнув, поняла, что люди встают, поправляя халаты и подавляя зевоту.

Она поднялась на ноги и в последний раз посмотрела на звездное небо, но ответов на нем не увидела.

Глава 17

ФРЭНСИС

Было всего восемь утра, а Фрэнсис уже отправилась на пешую прогулку.

Начинался еще один жаркий летний день, но в этот час температура была идеальна, кожу Фрэнсис ласкал шелково-мягкий ветерок. Стояла тишина, лишь изредка нарушаемая мелодичной трелью птицы-колокольчика да размеренным похрустыванием веточек и камней под ногами.

Ей казалось, что она не спит уже несколько часов. Впрочем, так оно и было.

Этот день, первый полный день в «Транквиллум-хаусе», начался до рассвета (до рассвета!) настойчивым стуком в ее дверь.

Фрэнсис вылезла из кровати, открыла – в коридоре никого, только на полу стоит серебряный поднос с ее утренним коктейлем и запечатанным конвертом с персональным распорядком дня.

Она вернулась в кровать, чтобы выпить коктейль сидя, опираясь на подушку, которую она подоткнула себе за спину, и читая распорядок дня с противоречивым чувством – удовольствия и ужаса одновременно:

РАСПОРЯДОК ДНЯ ДЛЯ ФРЭНСИС УЭЛТИ

Рассвет: занятия тайцзи в розовом саду.

7:00. Завтрак в столовой. (Пожалуйста, не забывайте соблюдать молчание.)

8:00. Прогулочная медитация. Встреча у подножия Холма спокойствия. (Это будет неторопливая, безмолвная прогулка, которая даст вам достаточно времени, чтобы останавливаться и созерцать великолепные пейзажи. Наслаждайтесь!)

10:00. Физические упражнения один на один. Ожидайте Далилу у спортивного зала.

11:00. Лечебный массаж с Джен в спа.

12:00. Ланч в столовой.

13:00. Сидячая медитация с инструктором в комнате йоги и медитации.

14:00–16:00. СВОБОДНОЕ ВРЕМЯ.

17:00. Класс йоги в комнате йоги и медитации.

18:00. Обед в столовой.

19:00–21:00. СВОБОДНОЕ ВРЕМЯ.

21:00. Выключение света.

Выключение света – это что, предложение или приказ? Фрэнсис только ребенком ложилась в девять часов.

Правда, может, к этому времени она будет валиться с ног от усталости.

Она зевала, не закрывая рта, во время занятий тайцзи в розовом саду с Яо, молча проглотила свой первый завтрак в столовой (отличный завтрак – яйца пашот и приготовленный на пару́ шпинат, хотя все это показалось ей в некотором роде бессмысленным без такого важного дополнения, как тост из ароматного хлеба и капучино), а теперь вместе с другими гостями участвовала в «прогулочной медитации», представлявшей собой главным образом неторопливый подъем по тропинке в буше на холм неподалеку от пансионата.

С ними были и два консультанта по велнессу, Яо и Далила. Далила шла впереди группы, Яо замыкал шествие. Скорость ходьбы, заданная Далилой, была черепашья, почти мучительно медленная, и если даже Фрэнсис казалось трудным идти в таком темпе, то Маркони – фанатики физических упражнений, по словам Зои, – наверное, просто сходили с ума.

Фрэнсис шла в середине группы, следом за Зои, глядя на ее глянцевые волосы, убранные в покачивающийся на ходу хвостик. Зои шла следом за отцом. Серийный убийца плелся за Фрэнсис, что не слишком ее радовало. По крайней мере, подумала Фрэнсис, он будет вынужден убивать ее вдумчиво, медленно, так что у нее хватит времени, чтобы сбежать.

Через произвольные интервалы группа останавливалась, и они должны были стоять, молча глазея на какую-то определенную точку на горизонте. Продолжительность глазения казалась невыносимой.

Фрэнсис не возражала против неторопливой прогулки со множеством остановок, чтобы насладиться пейзажем, но с такой скоростью им никогда не дойти до вершины.

Медленно, медленно, медленно поднимались они по тропе, и Фрэнсис медленно, медленно, медленно чувствовала, как ее разум и тело приспосабливаются к этой медлительности.

Эта медлительность определенно была… медленной… но еще и… довольно… приятной.

Она задумалась о темпе своей жизни. За последнее десятилетие мир двигался все быстрее и быстрее. Все куда-то торопились. Все были заняты. Все требовали вознаграждения немедленно. Это было заметно даже в редактировании книг. Темп! Джо начала вставлять свои язвительные замечания, тогда как прежде просто написала бы: «Мило!»

Фрэнсис казалось, что раньше у читателей было больше терпения, они не возражали против неспешного развития сюжета, против вставной главки, в которой ничего не случалось, кроме прогулки по прекрасному ландшафту да многозначительного переглядывания.

Тропинка стала круче, но они шли так медленно, что дыхание Фрэнсис оставалось ровным. Тропинка извивалась, осколки пейзажа вспыхивали между деревьями, как драгоценные камни. Они поднялись уже довольно высоко.

Конечно, Джо могла скатиться на несдержанный тон в ответ на падающие продажи книг Фрэнсис. Несомненно, Джо могла видеть зловещие предзнаменования, и это объясняло ее лихорадочные призывы: «Добавь какую-нибудь интригу в эту главу. Может, какой-нибудь отвлекающий маневр, чтобы сбить читателя с толку».

Фрэнсис игнорировала эти замечания, позволяя своей карьере медленно умирать, как старуха во сне. Она была идиоткой. Заблудшей дурой.

Она ускорила шаг. Фрэнсис пришло в голову, что она идет слишком быстро, в тот самый момент, когда она уткнулась носом в лопатки Зои.

Зои остановилась. Фрэнсис слышала, как девушка охнула.

Хизер зачем-то сошла с тропинки и оказалась на большом камне, нависавшем над крутым склоном холма. Земля резко обрывалась прямо перед ней. Еще один шаг, и она свалилась бы вниз.

Наполеон судорожным движением схватил жену за руку. Фрэнсис не могла сказать, отчего бледно его лицо – от ярости или ужаса, когда он схватил жену за тонкое плечо и вытащил назад на тропу.

Хизер не поблагодарила мужа, не улыбнулась, даже не посмотрела ему в глаза. Она раздраженным движением освободилась от его хватки и пошла дальше, поправляя рукав поношенной футболки. Наполеон обернулся к Зои, его грудь поднималась и опускалась в унисон с громким прерывистым дыханием дочери.

Через мгновение отец и дочь опустили головы и продолжили медленное движение по тропе, словно то, что произошло на глазах у Фрэнсис, не имело абсолютно никакого значения.

Глава 18

ТОНИ

Тони Хогберн едва вернулся в свою комнату после очередного дьявольского испытания – «сидячей медитации с инструктором». Сколько таких медитаций может вынести человек?

«Дышите так, как если бы вы дышали через соломинку». Господи Исусе, какая же все это херня!

Он испытал унижение, поняв, что его ноги болят после мучительно медленной прогулочной медитации, которой они предавались утром. Были времена, когда он мог пробежаться по такой тропинке без всяких проблем. Для разогрева. А теперь ноги у него стали как желе, и это после прогулки со скоростью, с какой и столетние не ходят.

Он сидел на балконе своей комнаты и страдал по холодному пиву, а еще ему страстно хотелось ощутить на коленях тяжелую голову его старого колли, погладить его шелковистую шерсть. Он должен был бы чувствовать легкое желание попить пивка и печалиться, что рядом нет любимой животины, но вместо этого испытывал мучительную жажду заблудившегося в пустыне и сильнейшую сердечную боль.

Тони уже двести раз направлялся к холодильнику за лекарством, но вот уже в двухсотый раз вспоминал, что никакого облегчения он там не найдет, как не найдет и самого холодильника. И кладовки. И телевизора, по которому можно посмотреть какую-нибудь отвлекающую документалку. Никакого Интернета, чтобы бесцельно побродить по его просторам. Никакой собаки, которую можно подозвать свистом и услышать быстрые послушные постукивания коготков по полу.

Банджо уже четырнадцать стукнуло. Неплохие года для колли. Тони должен был бы быть готов к неизбежному, но, казалось, никак не мог смириться. В первую неделю глубокая скорбь накатывала на него каждый раз, когда он вставлял ключ в замок своей двери. Такая сильная скорбь, что у него колени подгибались. Зазорно. Взрослый мужчина, которого собака поставила на колени.

У него и прежде умирали собаки. Трижды. Если ты владеешь собакой, то должен быть готов к этому. Он не понимал, почему смерть Банджо стала для него таким ударом. Да бога ради, ведь уже полгода прошло. Неужели он оплакивал смерть собаки сильнее, чем всех тех людей, которых потерял за годы своей жизни?

Да, не исключено.

Когда дети были маленькими, они подарили терьера на восьмилетие младшей, Мими. Пес убежал через задний двор, и его сбила машина. Мими была безутешна, она плакала на «похоронах», уткнувшись Тони в плечо. Тони тоже плакал и ужасно корил себя за то, что не заметил эту дыру в заборе, и переживал за глупую собачонку.

Его дочка была тогда такой милой малюткой с мягкими пухлыми щечками и косичками, так легко было любить ее.

Теперь Мими двадцать шесть, она зубной гигиенист и похожа на мать: тощая, с маленькой головой, говорит быстро, ходит быстро, и это утомляет Тони. Она теперь гигиенист – ой-ой-ой! – и занятой человек, их Мими, и любить ее уже не так просто, хотя он все же ее любит. Он бы умер за свою дочь. Но иногда он не отвечал на ее звонки. Мими была зубным гигиенистом, а это означало: Мими привыкла произносить монологи, не боясь, что ее прервут. С матерью она была ближе, чем с ним. И остальные двое детей тоже. Они редко его видели, когда росли. А потом они вдруг стали взрослыми, и у него иногда возникало ощущение, что они звонят или приезжают к нему только из чувства долга. Один раз Мими воркующим голоском наговорила на его телефон нежное послание, а в конце он услышал, как она совсем другим тоном говорит, еще не успев отключиться, кому-то: «Ну все, дело сделано, можно ехать!»

Сыновья не помнили дату его рождения, впрочем, он и не ждал от них этого, он сам едва ее помнил. А он не пропускал их дни рождения только потому, что Мими отправляла ему с утра напоминание. Джеймс жил в Сиднее и каждый месяц менял подружек, а его старший, Уилл, женился на голландке и уехал в Европу. У трех внучек Тони, которых он видел в реальной жизни лишь раз в пару лет и с которыми на Рождество разговаривал по скайпу, был голландский акцент. Они совершенно не чувствовали родства с ним. Его бывшая жена все время встречалась с ними, летала туда два раза в год, оставалась на две-три недели. Его старшая внучка с большим успехом танцевала ирландские танцы. Почему они в Голландии танцуют ирландские танцы? Да почему они вообще танцуют? Больше никому вроде это не казалось странным. По словам его бывшей жены, люди танцевали ирландские танцы по всему миру. Это было полезно для их спортивной формы и координации или еще для чего-то. Тони как-то посмотрел видео на ее телефоне. Его внучка танцевала в парике, да так, будто к ее спине клейкой лентой была прикручена гигантская линейка.

Когда-то Тони и представить себя не смог бы в роли такого дедушки: девочки с экрана говорили с ним со странным акцентом о вещах, которых он не понимал. Когда он думал о том, что значит быть дедом, то воображал маленькую потную ладошку в своей руке, неторопливую, медленную прогулку до магазина на углу, чтобы купить мороженое. Этого никогда не было, да и магазина на углу больше не было. Так что же с ним, черт побери, случилось?!

Он встал. Ему хотелось есть. От мыслей о внуках у него в животе образовалась пустота неприкаянности, которая могла заполниться только углеводами. Он бы поел сыра с тостом… Да что же это?! Ни хлеба. Ни сыра. Ни тостера. «Возможно, вы будете испытывать то, что называется „пищевая тревога“, – сказала, сверкая глазами, его консультант по велнессу Далила. – Не волнуйтесь, это пройдет».

Он снова уселся на стул и стал вспоминать день, когда подписался на этот ад. Момент временного помешательства. Его встреча с семейным врачом была назначена на одиннадцать. Он даже время запомнил.

Доктор сказал:

– Так вот. Тони. – (Пауза.) – Что касается результатов анализов.

Тони, вероятно, сидел, затаив дыхание, потому что после этих слов он непроизвольно глотнул воздуха. Доктор несколько минут разглядывал бумаги, потом снял очки, подался вперед, и в его глазах было что-то такое, что напомнило Тони лицо ветеринара, который сказал ему, что пора отпустить Банджо.

Тони никогда не забудет катастрофическую ясность следующего мгновения.

Последние двадцать лет он жил как в тумане – и вдруг проснулся. Он помнил, как метались его мысли по дороге домой. Как лихорадочно работал его мозг. Он должен был действовать. И немедленно. Он не может провести недолгое оставшееся ему время за работой и смотрением телевизора. Но что ему делать?

И он вбил в строке поиска: «Как изменить?..» «Гугл» закончил за него: «Как изменить мою жизнь». Ему выпал триллион предложений – от религии до книг по самопомощи. Тут он нашел и статью о лечебных пансионатах. Первым номером в списке стоял «Транквиллум-хаус».

Десятидневное очищение. Что может быть в этом такого уж трудного? Он много лет не брал отпуска. Он возглавлял консультационную фирму по маркетингу товаров для спорта и принял одно из нескольких удачных решений в жизни, когда взял на работу в качестве администратора Пиппу. Она была лучше, чем он, практически во всем.

Он сбросит вес. Возьмет себя в руки. Составит план действий. На пути из аэропорта он пребывал в оптимистическом настроении.

Если бы только в последний момент ему не пришло в голову пополнить аварийный запас. Тони уже свернул к «Транквиллум-хаусу», но все же повернул назад и поспешил в ближайший городок, где видел винный магазин, обслуживавший пассажиров в машинах. Он купил всего лишь упаковку из шести бутылок светлого пива, пакетик чипсов и крекеры. Что плохого в крекерах, черт побери?!

Если бы не этот идиотский маневр, он никогда не увидел бы психопатку на обочине дороги. Он решил, у нее что-то случилось. Иначе с какой стати стоять на обочине, вопить и молотить по кнопке гудка? Когда она открыла окно, Тони увидел ее лицо. Выглядела тетка серьезно нездоровой. Неужели менопауза доставляла ей столько хлопот? Или эта женщина просто страдала ипохондрией? Может, ипохондрия ее и доконала. Когда он выберется отсюда – спросит у сестры.

Теперь она выглядела совершенно нормальной и здоровой. Если бы Тони не видел ее на обочине, то решил бы, что она одна из тех супермамочек – живчик с горящими глазами, – которые скакали вокруг своих детей, как лабрадоры, в те времена, когда его дети учились в школе.

Она его как бы напугала. После разговора с ней Тони чувствовал себя полным идиотом. Она вызвала в памяти давно забытое воспоминание об унизительном происшествии в детстве. Он очень любил одну из своих старших сестер, и что-то случилось – он что-то сказал или сделал, теперь уже и не вспомнить толком, – но это было как-то связано с месячными и тампонами, что-то, чего он не понимал в свои тринадцать лет, что-то невинное и пустяшное, что, как тогда казалось, могло потрясти устои мира.

Теперь ему стукнуло пятьдесят шесть. Он стал дедом! Он три раза присутствовал при родах жены. Его уже ничуть не смущали темные тайны женского тела. Но психопатка на обочине вызвала у него ощущение, будто он снова стал мальчишкой.

Тони встал, взволнованно оттолкнув стул. До обеда оставалось еще два часа. Их требовалось чем-то заполнить. Дома часы между работой и сном проходили в пивном тумане, за едой и перед телевизором. А здесь он не знал, куда себя деть. Эта комната казалась слишком маленькой. Повсюду он натыкался на всевозможные глупые безделушки. Вчера он повернулся и сшиб с приставного столика вазу. Она разбилась, он громко выругался, и тот, кто находился в соседней комнате, мог его услышать. Тони надеялся, что ваза не старинная.

Он оперся на перила балкона и принялся разглядывать пейзаж. В тени дома он заметил двух кенгуру. Один из них прихорашивался, выворачивался очень по-человечески, чтобы почесаться. Другой стоял неподвижно, уши начеку. Казалось, он высечен из камня.

Тони увидел аквамариновое сияние громадного бассейна в форме почки. Может, пойти искупаться? Он не мог вспомнить, когда купался в последний раз. Когда дети были маленькими, пляж играл в его жизни огромную роль. Он много лет подряд по воскресеньям возил всех своих сорванцов учиться безопасному серфингу. А вот три его светлокожих внука, вероятно, никогда за свою грустную маленькую голландскую жизнь не ловили волну.

Он вытащил из сумки трусы, стараясь не думать о незнакомых руках, ощупывавших его одежду в поисках контрабанды, о глазах, которые видели его выцветшее нижнее белье. Давно пора было купить новое.

Раньше одежду ему покупала жена. Потом, годы спустя, когда они уже развелись, оказалось, что это одно из многих-многих дел, которые она делала, чувствуя, что он принимает его как должное. Он ни разу не поблагодарил ее. Да? Неужели так и было? Господи! А если и так, то зачем ждать двадцать два года, чтобы сказать ему об этом? Почему не сказать сразу же, что он неблагодарная свинья, чтобы он не чувствовал себя худшим из людей в мире, когда сидел напротив психолога на консультации для пар столько лет спустя? Тони стало так стыдно, что он в буквальном смысле не мог говорить. Как выяснилось, это один из примеров того, что он «замкнулся в себе», «эмоционально отдалился», «срал на все с высокой колокольни», – и все это продолжалось до тех пор, когда он уже вовсе не «срал», а, онемев, подписывал бумаги.

Какой фразой описывала его жена? Словно видела в этом что-то забавное? «Незрелое человеческое существо». Она даже сказала об этом консультанту.

Несколько месяцев спустя после того визита к психологу ему пришло в голову, что за время супружества он делал много всякого разного, и никто его за это не благодарил, не выражал признательности. Незрелое человеческое существо терпели ради того, чтобы заправлять ее машину. Он нередко спрашивал себя, уж не думает ли она, что у машины есть какой-то механизм самонаполнения. Он раз в год отвозил ее машину на сервис. Заполнял бумаги на возврат уплаченных ею налогов.

Может быть, они оба принимали друг друга как должное? А разве тот факт, что супруги принимают друг друга как должное, не является одним из плюсов брака?

Но к тому времени было уже поздно.

После развода прошло пять лет, и это были пять лучших лет жизни его бывшей жены. Она снова обрела свое истинное «я». Она жила сама по себе, ходила на вечерние курсы, а на уик-энды выезжала куда-нибудь с компанией счастливо разведенных женщин. Они даже приезжали в такие места, как этот пансионат. Его бывшая ходила на «ежедневные медитации». «И сколько тебе нужно медитировать, чтобы все встало на свои места?» – спрашивал Тони, а она так закатывала глаза, что он удивлялся, как зрачкам после такого удается вернуться на место. Если она говорила с Тони, то в такие дни у нее прекращалось глубокое дыхание. Если подумать, то вид у нее был такой, будто она дышала через соломинку.

Тони натянул на себя широченные шорты.

Господи боже!

Они, вероятно, сильно сели. Вероятно, он неправильно их стирал. В холодной воде. Или в горячей воде. Не в той воде. Он изо всех сил натянул ткань, просунул пуговицу в петельку.

Готово. Только дышать невозможно.

Он кашлянул, и пуговица, отскочив, покатилась по полу. Он громко с недоумением рассмеялся и опустил взгляд на свой громадный, раздувшийся живот. Он, казалось, принадлежал кому-то другому.

Он помнил свое тело другим. В лучшие времена. Могучий рев взвинченной толпы. Звук вибрировал в его груди. В те времена для него не было преграды между разумом и телом. Он думал «беги» – и бежал. Он думал «прыгай» – и прыгал.

Он спустил шорты, чтобы они сидели ниже живота, и вспомнил про свою бывшую жену на седьмом месяце беременности, которая делала то же самое с юбкой с эластичным поясом.

Он взял ключ от своей комнаты, набросил на плечо белое банное полотенце. Можно ли выносить эти полотенца из дому? Может, о них было написано в договоре. Ничего, длинноногий сосед ему все объяснит. Он, кажется, юрист. О юристах Тони знал все.

Он вышел из комнаты. В доме было тихо, как в церкви. Он открыл дверь в жаркий день и двинулся по вымощенной тропинке к бассейну.

С противоположной стороны появилась женщина в спортивном купальнике и саронге, повязанном на талии. Та самая, у которой копна волос словно лошадиный хвост и очки «кошачий глаз» в яркой оправе. Тони уже решил, что это интеллектуалка-феминистка левого толка, способная стереть его в порошок за пять минут разговора. И все же лучше уж он будет общаться с этой феминисткой, чем с психопаткой. Тропинка была такая узкая – им и не разойтись. Тони отошел в сторону, надеясь, что не оскорбляет никаких феминистских принципов, – он помнил тот случай, когда придержал дверь для женщины, а она зашипела на него: «Я сама могу ее открыть, спасибо». Он подумал, не шарахнуть ли ему женщину дверью по голове, но, конечно, ничего такого не сделал, он просто улыбнулся как последний тупица, потому что не каждый мужчина способен на насилие по отношению к женщине, даже если подобные мысли и мелькают изредка у него в голове.

Эта женщина не пошла на глазной контакт, но благодарно подняла руку, словно оторвала ее от рулевого колеса машины, чтобы поблагодарить за то, что он уступил свою полосу, и только когда она прошла мимо, он понял, что она безмолвно плачет. Он вздохнул. Его сердце не выдерживало женских слез.

Он проводил ее взглядом – неплохая фигура, – а затем пошел дальше, подтянув шорты, чтобы они не упали.

Открыл калитку.

Да черт побери!

Психопатка была в бассейне, покачивалась на поверхности воды, как пробка.

Глава 19

ФРЭНСИС

Да что же это за чертовщина!» – подумала Фрэнсис. Серийный убийца.

Механизм калитки, преграждавшей путь к бассейну, морочил ее чуть не пять минут, а у серийного убийцы с ним не возникло вообще никаких проблем. Одной мясистой рукой он приподнял маленькую шишковатую штучку и сильно ударил по калитке правой ногой.

Фрэнсис уже пришлось выносить эту, в кошачьих очках, которая носилась туда-сюда, как глиссер, создавая кильватерную волну. Но только не его.

Серийный убийца кинул свое банное полотенце на шезлонг (нужно брать полосатое бело-голубое у администратора при входе, но что ему правила), подошел к краю бассейна и, не озаботившись проверить температуру кончиком пальца ноги, прямо так и нырнул. Фрэнсис невозмутимо поплыла кролем в другом направлении.

Теперь она застряла в бассейне, потому что не хотела вылезать, пока он смотрит. Она, вообще-то, думала, что слишком стара, чтобы беспокоиться из-за того, какое впечатление производит ее тело в купальнике, но этот невроз, возникший еще в двенадцать лет, так и не удалось преодолеть.

Проблема состояла в том, что она собиралась излучать силу при каждом столкновении с этим человеком, а ее мягкое белое тело, особенно на фоне похожей на амазонку Маши – черт бы ее драл! – не только не излучало ничего подобного, но и предательски выдавало пятьдесят два года сибаритской жизни и слабости к шоколадным шарикам «Линдт». Серийный убийца, несомненно, оценивает каждую женщину, исходя из собственных предпочтений: «Стал бы я ее трахать?»

Фрэнсис вспомнила самого первого своего бойфренда более чем тридцатилетней давности, который мял ее грудь, приговаривая, что предпочитает сиськи поменьше, словно ей это могло показаться любопытным, словно части женского тела были блюдами в меню, а он зашел пообедать, черт его раздери!

Она сказала тогда: «Ну извини».

И услышала великодушный ответ: «Да ладно, чего уж там».

Она не могла винить свое воспитание в таком дурацком поведении. Когда Фрэнсис было восемь, какой-то мужчина, обгоняя их по тротуару, похлопал ее мать по заднице. «Хорошая попка», – сказал он по-дружески. Фрэнсис помнила, что подумала тогда: «Какой хороший дяденька». А потом, потрясенная, смотрела, как ее мать, ростом едва ли больше, чем она, бросилась следом за дяденькой, догнала его на углу, замахнулась своей сумкой, полной библиотечных книг в твердом переплете, и обрушила ему на голову.

Ладно. Всему есть предел. Она выйдет из бассейна без спешки. Но сразу же возьмет полотенце, чтобы укрыться.

Погоди-ка.

Ей вовсе не хотелось вылезать из бассейна. Она сюда первой пришла. С какой стати она будет вылезать только потому, что сюда заявился кто-то еще? Она еще понежится в прохладной воде, а потом уже вылезет.

Она нырнула и проплыла над каменистым дном бассейна, любуясь пятнами света и прислушиваясь к приятной усталости в ногах после утренней прогулки. Да, в бассейне так расслабляюще хорошо, и она чувствует себя прекрасно. Поясница вполне себе ничего после второго массажа от Джен, и она определенно уже немного преобразилась. И тут совершенно некстати в ее мозг змеей проползли слова из рецензии: «Сексистский аэропортный трэш, от которого во рту остается дурной привкус».

Зои сказала, что прочтет «Поцелуй Натаниэла», только из вежливости, подумала Фрэнсис. Меньше всего этому прекрасному ребенку нужно читать сексистский трэш. Неужели Фрэнсис, сама того не ведая, последние тридцать лет писала сексистский трэш? Всплыв на поверхность, она, хватая ртом воздух, издала непристойный звук, похожий на рыдание. Серийный убийца стоял на другой стороне бассейна, тяжело дышал, прижимаясь спиной к плиткам стенки. Он смотрел на нее с выражением… испуга.

«Да бога ради, – подумала она, – мне, конечно, не двадцать лет, но неужели мое тело настолько непривлекательно, что пугает тебя?»

– Мм, – громко промычал он, его лицо исказила гримаса. Это была настоящая гримаса. Вот какое отвращение она у него вызывала.

– Что? – проговорила Фрэнсис, расправила плечи и подумала о своей матери, которая замахивалась сумкой, как метатель диска. – Мы не должны разговаривать.

– Мм… у вас… – Он прикоснулся к своей верхней губе.

Что он хотел этим сказать – «От вас пахнет»?

От нее ничем не пахло!

Фрэнсис поднесла пальцы к носу:

– Ой!

Из носа у нее шла кровь. У нее никогда в жизни не шла кровь из носа, а от этой рецензии начались носовые кровотечения.

– Спасибо, – холодно сказала она.

Каждый раз, общаясь с этим человеком, она испытывала унижение.

Она закинула назад голову и по-собачьи поплыла к ступенькам.

– Голову вперед, – сказал серийный убийца.

– Голову нужно откинуть назад, – отрезала Фрэнсис.

Она стала подниматься по ступеням, одной рукой придерживая купальник, чтобы не съехал, а другую подставила под нос, чтобы кровь не текла куда попало. Из носа в ладонь, сложенную чашечкой, накапала целая лужа. Отвратительно. Невероятно. Словно ее ранили. Вид крови вызывал у нее оторопь. Вообще-то, оторопь вызывало у нее все хотя бы отдаленно медицинское. По этой причине ее никогда не привлекало рождение ребенка. Она посмотрела на голубое небо и почувствовала нахлынувшую волну тошноты.

– Кажется, я сейчас потеряю сознание, – произнесла она.

– Нет, не потеряете, – заявил он.

– У меня низкое кровяное давление, – объяснила она. – Я часто теряю сознание. Я могу легко потерять сознание.

– Я вас держу, – сказал он.

Фрэнсис вцепилась в его руку, и он помог ей выбраться из бассейна. Он не то чтобы был груб, но в его прикосновении чувствовалась какая-то отстраненность, некая натужность, словно он пытался пропихнуть здоровенный стенной шкаф в узкую дверь. Или холодильник. Ощущение, что с тобой обращаются как с холодильником, угнетало.

Кровь продолжала хлестать из ее носа. Он подвел Фрэнсис к шезлонгу, усадил, одно полотенце набросил ей на плечи, другое сунул под нос.

– Крепко сожмите переносицу, – сказал он. – Вот так. – Он зажал свой нос большим и указательным пальцем. – Вот так. Все будет в порядке. Она остановится.

– Я уверена, что голову нужно откинуть назад, – возразила Фрэнсис.

– Наклонить вперед, – сказал он. – Иначе кровь попадет вам в горло. Я это точно знаю.

Она сдалась. Может, он и прав. Он принадлежал к категории решительных людей. А решительные люди до отвращения часто оказываются правы.

Тошнота и головокружение стали проходить. Она, по-прежнему сжимая нос, позволила себе поднять глаза. Он стоял перед ней, так что ее глаза были на уровне его пупка.

– Как вы? – спросил он и закашлялся мокротным чахоточным кашлем.

– Ничего, спасибо, – сказала она. – Меня зовут Фрэнсис.

Одной рукой она сжимала нос, другую протянула ему. Он пожал ее. Ее ладонь исчезла в его лапище.

– Тони, – представился он.

– Огромное вам спасибо за помощь, – сказала Фрэнсис. Может, он неплохой человек, даже если и относится к ней как к холодильнику. – И знаете… еще за то, что остановились на дороге, когда я… – (Это воспоминание, казалось, было для него мучительным.) – У меня ни разу в жизни не шла кровь из носа. Не знаю, что со мной случилось, хотя, думаю, дело в моей простуде. Вообще-то, похоже, что и у вас сильная…

– Я, пожалуй, пойду, – нетерпеливо прервал ее Тони, словно она была старухой, которая пристала к нему с разговорами на автобусной остановке, не давая вставить ни слова против.

– Людей посмотреть, себя показать? – оскорбленно проговорила Фрэнсис, ведь она, с точки зрения медицины, только что пережила кризис.

Тони встретился с ней взглядом. Глаза у него были карие, почти золотые. Они наводили на мысль о каком-нибудь маленьком местном животном, которому угрожает опасность истребления. Например, билби.

– Нет, – ответил он. – Я подумал… пора одеваться к обеду.

Фрэнсис фыркнула. До обеда была еще куча времени.

Наступило неловкое молчание. Он не ушел.

– Не знаю, переживу ли это… приключение. – Он прикоснулся к животу. – Вообще-то, это совсем не мое. Я никак не ожидал, что тут будет столько бессмыслицы.

Фрэнсис смягчилась, улыбнулась:

– Все будет в порядке. Всего-то десять дней. Уже девять.

– Да, – пробормотал Тони, вздохнул, прищурился, глядя на горизонт в голубоватой дымке, и добавил: – Здесь красиво.

– Да, – согласилась Фрэнсис. – Спокойно.

– Так с вами все в порядке? – поинтересовался Тони. – Зажимайте нос, пока совсем не остановится.

– Ага, – ответила Фрэнсис.

Она посмотрела на алые капельки на своем полотенце и нашла на нем другое, более чистое место, чтобы прижать к носу.

Тони направился к выходу. Когда он поднял руку, чтобы открыть калитку, шорты вдруг соскользнули вниз, обнажив ягодицы во всей красе.

– Прст! – с чувством воскликнул он.

Фрэнсис не могла оторвать глаз. Ничего себе! На обеих ягодицах были татуировки – ярко-желтые смайлы. Это было что-то чрезвычайное. Она словно обнаружила, что под своей обычной одеждой он тайно носит клоунский костюм.

Она опустила голову и через секунду услышала, как хлопнула калитка. Фрэнсис подняла глаза, но он уже исчез.

Татуировки со смайликами. Как же он должен был напиться? Ее отношение к этому человеку мигом переменилось. Он перестал быть самоуверенным, ухмыляющимся человеком. Он стал Тони. Тони со смайлами на заднице.

Тони-задница-в-смайликах-серийный-убийца.

Она фыркнула, шмыгнула носом и почувствовала привкус крови.

Глава 20

МАША

Еще одно письмо от него по электронной почте. А ведь всего несколько дней прошло после предыдущего. Маша уставилась на имя бывшего мужа. Заголовок письма был написан по-русски: МАША, ПОЖАЛУЙСТА, ОТКРОЙ.

Он словно обращался напрямую к ней. Вложений не было. Внезапно Маша издала какой-то странный звук – глупый, нелепый тоненький писк, как если бы кто-то наступил на детскую игрушку с пищалкой.

Она помнила тяжесть и тепло его руки на своих плечах, когда они сидели на диване с торчащими пружинами в квартире, как две капли воды похожей на их собственную, только в этой было что-то совершенно необычное: видеомагнитофон.

Если бы не этот чудесный, ужасный магнитофон, где она была бы теперь? Кем? Не здесь. И не такой, как сейчас. Возможно, они до сих пор были бы вместе.

Она стерла письмо, потом перешла в папку «Удаленные», стерев его и оттуда.

Наступил критический момент ее профессиональной жизни. Сосредоточенность была насущной необходимостью. От нее зависят люди: ее гости, ее персонал. У нее нет времени на всякие… Как там говорила Далила? «Из прошлого плюха, да прямо в ухо». У нее нет времени на «плюхи в ухи» из прошлого.

Внутри, в области живота, чувствовалось какое-то беспокойство. Ей нужно попрактиковаться в отстранении. Прежде всего она должна идентифицировать эмоцию, которую сейчас переживает, проанализировать ее, назвать, отпустить. Она поискала слово, которое описало бы ее состояние, но смогла найти его только в родном языке: тоска. Она не знала адекватного английского слова для описания того мучительного томления, которое ощущала по тому, что она не могла, да и не хотела иметь. Может, потому, что англоязычные люди не испытывают ничего подобного.

Что происходит? Это так не похоже на нее! Она встала, подошла к коврику на полу кабинета и начала отжиматься, пока на лбу не выступили капельки пота.

Тяжело дыша, Маша вернулась за стол и открыла на компьютере программу безопасности, чтобы проверить местонахождение гостей и выяснить, чем они занимаются. Упражнения помогли снова сосредоточиться на работе. Маша установила камеры наблюдения на всей территории и теперь могла видеть большинство своих постояльцев.

Молодая пара спускалась по тропинке к горячим ключам. Джессика, наклонив голову, шла впереди. Бен, шедший в нескольких шагах позади, разглядывал горизонт.

Семья Маркони вроде бы разделилась. Наполеон нашелся в розовом саду. Он стоял на коленях, нюхая цветок. Маша улыбнулась. Он в буквальном смысле «остановился понюхать розы», как велел Ринго Старр.

Его жена тем временем отправилась на пробежку. Хизер была уже почти на вершине Холма спокойствия. Маша смотрела на нее несколько мгновений, пораженная скоростью, с какой Хизер поднимается по крутой части склона. Не так быстро, как сама Маша, но достаточно быстро.

А куда девалась их дочь? Маша пролистала черно-белые изображения и обнаружила ее в спортивном зале. Девушка занималась с гантелями.

Тони Хогберн шел от бассейна, возле которого на шезлонге сидела Фрэнсис Уэлти, промокая лицо полотенцем.

Ларс Ли лежал в гамаке в беседке, попивая что-то. Явно выклянчил у кухонного персонала. Он, с его внешностью, мог убедить их только одними жестами. Маша видела его насквозь.

Больше никого? Она просмотрела коридор второго этажа и увидела быстро идущую женщину в саронге. Кармел Шнейдер. Еще одна одинокая женщина.

Кармел сняла очки и протерла лицо. Вероятно, плакала?

– Глубокий вдох, – пробормотала Маша, видя, как Кармел сражается с ключом и в раздражении бьет кулаком в дверь.

В конце концов Кармел справилась с замком и чуть не ввалилась внутрь. Если бы Маша могла видеть, что происходило в комнате! Люди такие стыдливые. Яо и Далила проработали юридическую сторону вопроса. Маша не имела ни малейшего желания подглядывать, она просто хотела получать информацию, которая позволила бы ей наилучшим образом выполнить свою работу.

Ей приходилось полагаться только на звук. Она набрала номер комнаты Кармел.

Из динамика донесся ясный и громкий голос женщины:

– Держи себя в руках. Держи себя в руках. Держи себя в руках.

Глава 21

КАРМЕЛ

Кармел стояла в комнате и хлестала себя по лицу. Один раз. Другой. Третий. В третий раз она стукнула себя так сильно, что с нее слетели очки.

Она подобрала их, прошла в ванную и посмотрела на свою горящую щеку в зеркало.

Несколько мгновений там, когда она в бассейне плавала от одной стенки к другой, после фантастической прогулки по бушу, эндорфины струились по ее телу, она чувствовала себя отлично, более чем отлично, – она была на седьмом небе. Она много лет не плавала в бассейне от стенки до стенки – не хватало времени.

Она плавала, наслаждаясь тем, что ей никуда не надо спешить, нечего делать, не о ком беспокоиться. Не нужно забирать с джазового концерта, подвозить на занятия по карате, проверять домашнюю работу, покупать подарки на дни рождения, мчаться на прием к докторам – не нужно думать ни о чем из всего этого бесконечного множества крохотных деталей, которые составляли ее жизнь. Каждая обязанность сама по себе казалась до смешного простой. А вот весь их ворох грозил похоронить ее под собой.

Здесь ей не нужно было даже стирать белье. Кармел достаточно просто выставить его за дверь в маленьком пакете, и одежда будет ей возвращена в течение двадцати четырех часов чистой. Она буквально плакала от счастья, когда прочла это.

Она поставила перед собой задачу – пятьдесят раз проплыть вольным стилем от стенки до стенки, с каждым разом ускоряя темп. Она собиралась привести себя в идеальную форму! Она чуть ли не физически ощущала, как теряет избыточный вес. Ей требовалось только время для упражнений и отсутствие кладовки со всякой вкуснятиной. И она плавала, молча напевая в такт движениям рук: «Я счастлива, я счастлива, я счастлива (вдох), я счастлива, я счастлива, я счастлива (вдох)».

Но потом тоненький голос, едва слышимый за ее радостным пением, тихенький шепоток начал свою песню: «Интересно, что они сейчас делают».

Она пыталась игнорировать его, напевала все громче: «Я СЧАСТЛИВА, я СЧАСТЛИВА, я СЧАСТЛИВА».

Голос становился все громче, пока не перешел в крик: «Нет, серьезно, как по-твоему, что они делают ВОТ СЕЙЧАС?»

Тут-то она и почувствовала, что здравый смысл покидает ее. Чувство паники напомнило ей об одном из преследующих ее кошмаров, в котором она теряла всех четырех своих дочерей по какой-то странной глупости – типа оставила их на обочине дороги или забыла вообще об их существовании и отправилась на танцы.

Она пыталась успокаивать себя рациональными мыслями. Ее дети не пропали с обочины, они были с отцом и Соней, его абсолютно очаровательной новой подружкой, которая вскоре выйдет за него замуж. Кармел знала, что сегодня они в Париже, где остановились в «чудесной» квартирке, снятой по Интернету. Соня, которая просто обожала путешествовать, уже останавливалась там раньше. Конечно, в январе будет холодновато, но детям купили новые курточки. Они отправились в путешествие, какое случается раз в жизни. Они получали незабываемый образовательный опыт, пока их мать пользовалась передышкой для «перезарядки».

Отец их любил. Новая подружка отца любила их. «Соня говорит, что любит нас больше жизни», – сказала Рози, после того как увидела эту женщину всего в третий раз, и Кармел ответила Рози: «Да, похоже, она кандидат в дурдом!» – но, конечно, только мысленно. Вслух же она произнесла: «Как это мило!»

Развод был дружеским. Во всяком случае, дружеским со стороны Джоэла. Со стороны же Кармел это было подобно смерти, которую все старательно игнорировали. Он просто разлюбил ее, только и всего. Для него, вероятно, было слишком тяжело жить с женщиной, которую он перестал любить. Он пытался бороться с собой, но пришлось признать правду.

Такое случается. Такое случается часто. Важно, чтобы брошенная жена не теряла достоинства. Она не должна вопить и рыдать, разве что в ванной, когда дети в школе или саду, а она одна в городке со всеми другими рыдающими и вопящими женами. Брошенная жена не должна хамить или проявлять недоброжелательность по отношению к новой, улучшенной жене. Она должна это проглотить, не делая кислой физиономии. Для всех заинтересованных будет лучше, если она не будет вставлять палки в колеса.

Кармел развернулась и поплыла в обратную сторону, когда увидела, что кто-то присоединился к ней в бассейне. Дружелюбного вида дама постарше с волосами модного цвета «клубничный блонд». Кармел чуть не сказала «привет», но тут же вспомнила про благородное молчание и проигнорировала ее.

Она продолжала плавать, думая о волосах женщины – таких же, как у Сони. Наверняка обе заплатили за этот цвет немалые деньги.

Лулу, дочка Кармел, была светловолосой. Лулу была ничуть не похожа на Кармел, и это не имело никакого значения, пока Лулу не рассказала ей, что, когда папа и Соня взяли их на обед, какая-то дама остановилась у их столика и сказала: «У тебя красивые волосы, как у твоей мамочки, правда?»

Странным, натянутым тоном Кармел произнесла: «Ха, вот забавно. Ты ей сказала, что Соня не твоя мама?»

Лулу ответила, что папа решил, нет никакой необходимости говорить всем, что Соня не их мать, и Кармел возразила (правда, только у себя в голове): «Конечно, это необходимо делать, дорогая, ты должна говорить об этом каждый раз самым громким голосом». Вслух же она сказала: «Тебе пора почистить зубы, Лулу».

Вспомнив об этом, она набрала скорость, ее руки и ноги перемолачивали воду сильнее и сильнее, быстрее и быстрее, но долго выдерживать такой темп ей не удалось. Она была не в форме, она потеряла форму, она разжирела, обленивилась, стала отвратительной. И она подумала о своих четырех девочках на другом конце света, в Париже, где Кармел никогда не бывала. Прически им теперь делала Соня, и от этой мысли Кармел вдруг хлебнула изрядную порцию воды.

Кармел выскочила из бассейна, не устанавливая глазного контакта с дружелюбной дамой-блондинкой, как то, к счастью, предписывали правила, потому что она плакала как последняя дура и проплакала до самой своей комнаты. Крупный мужчина, спускавшийся по тропинке, не мог не заметить ее слез.

«Держи себя в руках», – сказала она своему отражению в зеркале.

Кармел обхватила себя руками.

Она тосковала по детям. Эта тоска вдруг одолела ее, как внезапная лихорадка. Кармел тосковала по утешительной близости их четырех прекрасных маленьких тел и по их беззаботному, собственническому использованию ее тела: по тому, как они плюхались ей на колени, словно в кресло, как они упирались своими горячими маленькими головками в ее живот, в ее грудь. Она всегда кричала на кого-нибудь: «Отстань от меня!» Но когда она была со своими детьми, то чувствовала, что нужна им. Они все зависели от нее. Кто-нибудь из них непременно произносил: «А где мамочка?» – «Вот передам маме, что ты сейчас сказала». – «Ма-а-а-а-а-ма-а-а!»

Теперь никакие обязательства ее не связывали, она была свободна, как воздушный шарик.

Она развязала шнурки купальника, уронила его на пол и посмотрела на свое обнаженное тело в зеркале.

«Мне очень жаль. Я по-прежнему очень к тебе привязан, но мы всегда ценили честность в наших отношениях, правда? – сказал Джоэл год назад, налив ей бокал вина. – Мне больно говорить тебе об этом, но дела обстоят так, что я больше не чувствую к тебе влечения».

Он и в самом деле думал, что поступает доброжелательно и этично. Он считал себя порядочным человеком. Он бы ни за что не стал ее обманывать. Он просто ушел, отправился на сайт знакомств и нашел ей замену. Его совесть была абсолютно чиста. Он всегда любил, чтобы его вещи были в идеальном состоянии, а если их невозможно было восстановить до безукоризненной новизны, то отправлялся за новыми.

Кармел обеими руками приподняла обвисшие груди, придерживая их там, где когда-то они держались сами – пока «были в идеальном состоянии». Она посмотрела на растяжки на располневшем животе и вспомнила чей-то приторный пост в «Фейсбуке» о том, что растяжки после беременности прекрасны, потому что они символ новой жизни, бла-бла-бла. Может, растяжки и прекрасны, если только отец твоих детей продолжает любить твое тело.

Когда Джоэл спросил, не могут ли они с Соней взять девочек в январское путешествие по Европе во время школьных каникул (Диснейленд в Париже! Лыжи в Австрии! Катание на коньках в Риме!), Кармел сказала: «Ты что, издеваешься надо мной? Ты хочешь отправиться в путешествие, о котором мы столько говорили, но без меня?» Но сказала она это про себя, а вслух ответила: «Это будет здорово!» После этого она сделала детям паспорта.

Она сообщила сестре, что, пока они путешествуют, она сядет на палеодиету – диету каменного века, будет тренировать сердце, сбрасывать вес и заниматься йогой. План состоял в том, чтобы преобразить тело.

Она не хотела, чтобы Джоэл вернулся к ней. Она хотела только, чтобы, увидев ее вновь, у него отвисла челюсть. Она могла бы обойтись без того, чтобы он смотрел на нее, разинув рот, хотя и это было бы неплохо. Цель Кармел состояла в том, чтобы ее тело выглядело настолько хорошо, насколько это вообще возможно. А потом она – может быть, не исключено, маловероятно, но возможно, – потом она сама посетит один из тех сайтов, куда заходят, чтобы поменять супруга.

«Да у тебя нормальное тело. Ты сбитая с толку дура средних размеров! Ты привлекательная, умная женщина, идиотка ты! Ты должна весь январь пролежать в гамаке и есть сыр», – сказала Кармел ее сестра Ванесса, которая ненавидела и Джоэла, и патриархальные устои с их жироненавистничеством.

Кармел отпустила груди и положила руку на неровности живота. Средние размеры ее не устраивали. Средние размеры слишком велики. Это все знали. В этой стране случился кризис тучности! Она не хотела стыдить других за излишки жира, но определенно хотела пристыдить себя, потому что заслужила это. Прежде она была на два размера меньше, а причина, по которой теперь стала на два размера больше, состояла не в том, что она родила четырех дочерей, а в том, что махнула на себя рукой. Женщины не должны махать на себя рукой! Вот о чем писали мужчины на сайтах знакомств: «Мне нужна женщина, которая заботится о себе». А это означало: «Мне нужна стройная женщина».

И информации о том, как заботиться о себе, было пруд пруди! Все знали: нужно просто исключить из диеты углеводы, сахар и трансжиры! Знаменитости щедро делились секретами. Они перекусывали горстью орехов или двумя дольками шоколада, насыщенного антиоксидантами. Они пили много воды, прятались от солнца и не пользовались лифтами. Это тебе не бином Ньютона! Но разве Кармел хотя бы отказалась от лифтов? Ведь нет!

Да, с ней часто были дочки, и, если они поднимались по лестнице, одна обязательно убегала вперед слишком далеко, тогда как другая садилась на ступеньки и говорила, что у нее ноги больше не двигаются. Но все же хватало ситуаций, когда Кармел вполне могла бы встроить в свой образ жизни какие-нибудь «случайные» физические нагрузки. Но она этого не делала. Она пренебрегала своим телом, месяцами не ходила в парикмахерскую, не выщипывала брови, забывала брить ноги. Неудивительно, что муж оставил ее. Потому что, как она пыталась вбить в голову своим детям, каждый поступок имеет последствия.

Она подумала о стройных, скульптурных линиях тела Маши.

Представила, что Маша живет жизнью Кармел. Стоит у входной двери, когда Джоэл и Соня привозят детей. Правда, для начала, Джоэл никогда бы не ушел от Маши, а если бы ушел, то сердце Маши не билось бы как сумасшедшее от боли и унижения при виде бывшего мужа с его новой подругой. Маша не стала бы выгибать свое тело под странным углом из-за двери, словно для того, чтобы спрятать его от Джоэла. Маша стояла бы высокая и гордая. Она не стала бы сжиматься, чтобы защитить свое раненое, разбитое сердце.

Ее сестра сказала, что рассуждения Джоэла о так называемой «утрате привлекательности» – это свидетельство проблем Джоэла, а не Кармел. Она сказала, что Кармел нужно научиться любить себя, и прислала ей ссылки на статьи об «интуитивном питании» и «здоровье при любых размерах». Кармел знала, что эти статьи пишут толстые грустные люди, чтобы улучшить отношение других толстых грустных людей к своим толстым грустным жизням.

Если бы она смогла преобразить свое тело, то преобразила бы и свою жизнь, двинулась бы дальше от своего разрушенного брака. Это не было заблуждением. Это было фактом.

Ее сестра, которая была богатой и щедрой – самая превосходная комбинация, – прислала Кармел на день рождения открытку:

Кармел, я не думаю, что тебе нужно бороться с весом. Ты прекрасна, а Джоэл просто поверхностный мудак, тебе должно быть НАПЛЕВАТЬ на то, что он там думает. Но если ты помешалась на этих делах, то я хочу, чтобы ты провела время стильно и комфортно. Я зарезервировала тебе место на десятидневное очищение в «Транквиллум-хаусе». Наслаждайся! Несс. Целую. P. S. А потом возвращайся домой и ешь сыр.

Кармел с детства не испытывала такого счастья от полученного подарка.

А теперь она думала о словах Маши. «Через десять дней вы станете другими людьми». Слово «пожалуйста» заполнило ее сознание. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть это будет правдой, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть я стану другой. Она посмотрела на свое глупое, осоловелое, умоляющее лицо в зеркале. Кожа у нее огрубела и покраснела, руки стали как у старухи-прачки. Вокруг верхней губы – такой тонкой, что она практически исчезала, когда Кармел улыбалась, – появился ровный, аккуратный частокол крошечных вертикальных черточек. Единственной тонкой частью ее тела оставалась верхняя губа. Губы должны быть пухлыми, как бутоны роз, а не какими-то захудалыми, тонкими, исчезающими линиями.

Ах, Кармел, конечно, ты перестала его привлекать! О чем ты думала? Как его могла привлечь женщина, которая выглядит как ты? Она подняла руку и отвесила себе еще одну пощечину.

Когда раздался осторожный стук в дверь, Кармел подпрыгнула. Она надела халат «Транквиллум-хауса» и пошла открывать дверь.

На пороге стоял Яо со склоненной головой. Он не произнес ни слова, не посмотрел на нее. Протянул ей маленькую открытку.

Кармел взяла ее, и Яо немедленно пошел прочь. Она закрыла дверь.

В руках у нее осталась плотная, кремового цвета карточка, похожая на свадебное приглашение. Почерк уверенный, властный, текст написан черными чернилами.

Дорогая Кармел,

хотя в настоящий момент у вас свободное время, мы просим вас немедленно явиться в спа на специальную процедуру «Транквиллум-хауса» по полному расслаблению и фирменному омоложению лица. Процедура продолжается девяносто минут и завершится ровно перед обедом. Ваш терапевт ждет вас.

Ваша Маша

P. S. Приписанный к вам консультант по велнессу – Яо, но, пожалуйста, примите к сведению, я тоже буду делать все возможное, чтобы вы обрели здоровье, исцеление и счастье, которые вам так необходимы и которых вы так заслуживаете.

В этот миг Кармел Шнейдер полностью отдалась на волю Маши, с таким же щедрым самозабвением, с каким молодые монахини отдают себя Богу.

Глава 22

ЯО

К девяти вечера накормленные гости разошлись по своим комнатам и, дай бог, уже крепко спали. Яо, Маша и Далила сидели за круглым столом в углу директорского кабинета, держа перед собой блокноты. Они проводили ежедневное совещание персонала, где Яо и Далила предоставляли обновленные сведения о клиентах.

Маша постукивала по столешнице кончиками пальцев. На этих совещаниях ее манеры всегда изменялись. В ее языке, в четкости ее речи и жесткости позы чувствовалась хватка корпоративного администратора. Далиле это казалось смешным, но Яо, который никогда не работал в том мире, находил такие перемены в своем боссе очаровательными.

– Хорошо. Следующий пункт повестки. Молчание. Кто-нибудь его нарушал сегодня? – спросила Маша.

Она казалась нервной. Наверное, из-за нового протокола. Яо и сам нервничал.

– Ларс, – ответила Далила. – Пытался улизнуть – не сдать кровь на анализ. Я ему сказала, чтобы не вел себя как ребенок.

Яо никогда бы не ляпнул гостю такого. Далила сказала то, что было у нее на уме, а Яо иногда чувствовал себя немного… жуликом. Артистом. Например, помогая невоспитанному гостю делать упражнение «планка», он произносил мягкие, наполненные терпением слова вроде: «У вас уже почти получилось!», тогда как на самом деле думал: «Ты даже не пытаешься, ты, нахальный ленивый сукин сын».

– Фрэнсис написала мне записку, – сказал Яо. – Спрашивала, можно ли ей не делать анализ крови, потому что у нее открылось носовое кровотечение. Я ответил, что в этом случае анализ тем более необходим.

Маша хмыкнула, поведя плечами:

– Никто не любит сдавать кровь. Я тоже не люблю. Ненавижу иголки. Когда мы много лет назад подавали заявку на учреждение пансионата, нам пришлось сдавать кучу анализов: на СПИД, на сифилис… Вашему правительству нужны были наши мозги, но наши тела тоже должны были быть идеальны. Даже зубы проверяли. – Она постучала пальцем по своим белым зубам. – Я помню, один мой приятель сказал: «Они словно лошадей выбирают». – Губы Маши искривились при этом воспоминании, словно ее гордость была ущемлена. – Но приходится делать то, что ты должен делать, – добавила она, не глядя на них, словно обращалась к кому-то, находящемуся вне ее кабинета.

Яо посмотрел на ее ключицы под бретельками простого белого топа. До знакомства с Машей он никогда не думал, что ключица – настолько чувственная часть женского тела.

«Уж не влюблен ли ты в эту женщину, а? – на прошлой неделе спросила у него мать по телефону. – Ты поэтому служишь ей как собачонка?»

«Ма, она почти твоя ровесница, – ответил Яо. – И я не служу ей как собачонка».

«Скорее, как щенок, – сказала ему Далила. – Ты в нее влюблен».

Они лежали в постели. Далила была красива, очень опытна в сексе и очень ему нравилась, но их соития носили какой-то деловой характер, хотя деньги при этом и не переходили из рук в руки.

«Я ей благодарен, – произнес Яо; он лежал, заложив руки за голову, и смотрел в потолок, размышляя об этом. – Она спасла мою жизнь».

«Она не спасала твою жизнь. Это ты спас ее».

«Мой старший спас ее жизнь, – возразил Яо. – А я просто сам не понимал, что делаю».

«А теперь лю-ю-ю-юбишь», – протянула Далила, надевая бюстгальтер.

«Как сестру», – сказал Яо.

«Ага, конечно», – хмыкнула Далила.

«Как двоюродный брат».

Он действительно очень любил Машу. Было ли это так уж странно – любить своего босса? Наверняка ничего странного, если вы вместе живете и работаете, да еще когда твой босс выглядит как Маша. Она умела заинтересовать и поощрить. Ее экзотический акцент привлекал его так же, как и ее тело. Он признавал, что и в самом деле влюблен в нее. Может быть, не вполне обычной любовью, свидетельствующей о каком-то его личностном дефекте или детской травме. Впрочем, у него было обычное счастливое детство застенчивого ребенка, который иногда бывал слишком серьезным и большей частью предпочитал оставаться незаметным. Его родители были людьми тихими, скромными и никогда им не помыкали. Родители Яо верили в то, что во избежание разочарований не следует надеяться на слишком многое. Его отец как-то раз сказал ему громко и без малейшей иронии: «Жди неудачи – тогда ты никогда не будешь разочарован». Вот почему Яо находил самомнение Маши таким бодрящим. Она была больше, чем сама жизнь. Самоуничижение не входило в число привычек Маши, и она не понимала этого качества в других людях.

И Маша спасла его жизнь.

После инфаркта она написала письма Финну и Яо, благодарила их, рассказывала, как околосмертный опыт навсегда ее изменил. Она сказала, что, паря над ними, увидела крохотное родимое пятно на голове Яо. Она совершенно точно описала его: земляничной формы.

Финн не ответил Маше. «Она чокнутая. Ей не обязательно было парить над нашими сраными головами, чтобы увидеть твою родинку. Она, наверное, видела ее, сидя за столом, прежде чем ее стукнуло».

Но ее околосмертный опыт заинтриговал Яо. Он ответил, и они на протяжении нескольких лет время от времени переписывались. Она сообщила ему, что, придя в себя после операции на сердце, она оставила свою «очень успешную» (ее собственные слова) карьеру в корпорации, продала свои акции компании, а на вырученные деньги купила знаменитый исторический дом в сельской местности. Она собиралась построить плавательный бассейн и реставрировать дом. Ее первоначальный план состоял в том, чтобы открыть эксклюзивную мини-гостиницу, но по мере роста ее интереса к проблемам здоровья она передумала.

Она написала: «Яо, я преобразила свое тело, свои разум и душу и хочу делать то же самое для других».

В ее письмах присутствовал элемент претенциозности, и это показалось ему забавным и очаровательным, но в целом переписка с Машей не была тогда важной частью его жизни. Просто благодарный бывший пациент, пишущий немного странные письма.

А потом, когда ему стукнул двадцать один год, костяшки домино вдруг посыпались одна за другой. Сначала его родители объявили, что разводятся. Они продали семейный дом и разъехались по разным квартирам. Он сильно переживал и не знал, как жить дальше. Потом в разгар этой драмы его невеста Бернадетт разорвала помолвку. Это случилось совершенно неожиданно. Он думал, что между ними настоящая любовь. Свадьба, гости, медовый месяц – все отменялось. Как такое было возможно? Словно сами основы жизни сотрясались под ним. Разрыв не был трагедией, но все же, к своему стыду, Яо воспринял его как катаклизм.

У него угнали машину.

На почве стресса появился дерматит.

Финн перешел на федеральную службу, а Яо получил перевод в региональное отделение скорой помощи, где он не знал никого и где почти все вызовы были связаны либо с наркотиками, либо с насилием. Как-то раз человек показал ему нож и сказал: «Если ты ее не спасешь, я перережу тебе горло». Женщина была уже мертва. Когда приехала полиция, человек бросился на них, и его пристрелили. Так Яо удалось спасти свою жизнь.

Он вернулся к работе. А через два дня, после звонка будильника, с его мозгом случилось что-то катастрофическое. По его ощущениям, мозг взорвался. Ни больше ни меньше. Он думал, у него мозговое кровотечение. В итоге Яо оказался в психиатрической лечебнице.

– Похоже, вы долгое время находились в стрессовом состоянии, – сказал доктор, у которого под глазами залегли тени.

– Все живы, – ответил Яо.

– Но ощущение такое, будто все умерли, да?

Именно это он и чувствовал: словно смерть одного за другим забирала его близких. Исчез Финн. Исчезла его невеста. Исчез его родной дом. Даже его машина исчезла.

– Прежде мы называли это нервным срывом, – заметил врач. – Теперь это называется «тяжелый депрессивный эпизод».

Он дал Яо направление к психиатру и выписал антидепрессанты.

– Нервный срыв под врачебным наблюдением можно обернуть в свою пользу, – сказал он Яо. – Попробуйте увидеть в этом возможность для себя. Возможность вырасти и узнать о себе что-нибудь новое.

На следующий день после возвращения из больницы он получил электронное письмо от Маши, в котором та писала, что, если ему когда-нибудь захочется передохнуть и на время покинуть «крысиные бега», она будет рада его видеть, чтобы опробовать на нем новые гостевые комнаты.

Он воспринял это как знак свыше.

«Ваше предложение как нельзя вовремя. Я немного приболел, – написал он ей. – Возможно, я приеду отдохнуть на несколько дней».

Яо приехал и не узнал Машу. Он увидел богиню в белом, которая вышла встретить его на веранду; богиню, которая обняла его и шепнула на ухо: «Я вылечу тебя».

Каждый раз, выходя из «Транквиллум-хауса» встречать новых гостей, он хотел, чтобы у них возникло такое же ощущение, какое испытал когда-то он сам: будто увидел сушу после долгих дней блуждания по морю.

Маша выхаживала Яо, как больную птицу. Она готовила для него, учила медитации и йоге. Они вместе изучали тайцзи. Они прожили вдвоем в этом доме три месяца. Секса между ними не было, было нечто большее. Пройденный путь. Омоложение. За это время его тело изменилось; оно стало прочнее и сильнее, его мозг исцелился. Он превратился в кого-то совершенно другого, испытывал умиротворенность и уверенность, каких не чувствовал никогда в жизни. Он сбросил с себя прежнего Яо, как мертвую кожу.

Прежний Яо делал физические упражнения изредка и ел слишком много переработанных продуктов. Прежний Яо часто волновался и страдал бессонницей – он просыпался ночью и думал обо всем, что могло пойти не так во время его рабочего дня.

Новый Яо спал всю ночь и просыпался утром свежим. Новый Яо не зацикливался на мыслях о своей невесте, делящей постель с другим мужчиной. Новый Яо вообще почти не думал о Бернадетт, а потом и вовсе стер ее из памяти. Новый Яо жил сегодняшним, был одержим велнессом, его вдохновлял будущий «Транквиллум-хаус», о котором ему рассказывала Маша. Идея состояла в том, чтобы не латать болячки людей, как это делал Яо, будучи парамедиком, а преображать их так, как был преображен он сам. Это напоминало религию, только все, что они делали, было основано на науке и исследованиях доказательной медицины.

Родители посещали его по отдельности, говорили, что ему пора обратно в Сидней, пора вернуть свою жизнь в нормальное русло, но через шесть месяцев после его приезда Маша и Яо открыли двери «Транквиллум-хауса» для первых гостей. Их ждал успех. И радость, которую приносила работа. Гораздо бо́льшая радость, чем в бытность его парамедиком.

Несколько дней превратились в пять лет. Далила поступила на работу четыре года назад, и втроем они узнали много нового. Они постоянно обновляли и улучшали свои методики. Жалованье Маша платила щедрое. Это была карьера мечты.

– Завтра я начинаю персональные консультации, – сказала Маша. – Буду делиться с тобой своими соображениями.

– Хорошо, потому что чем больше мы знаем о каждом госте, тем лучше, – сказал Яо.

Нынешние девять гостей должны были создать новые прецеденты для их метода преображения. Так что нервничали они не без оснований.

– Я хочу побольше узнать о прошлом Тони Хогберна, – сказала Далила. – В нем что-то есть. Вот только не могу понять что.

– Все будет хорошо, – пробормотал Яо практически для себя.

Маша протянула руку и ухватила его за предплечье, ее невероятные зеленые глаза горели энергией и страстью, которые так его вдохновляли.

– Все будет больше чем хорошо, Яо, – сказала она. – Все будет великолепно.

Глава 23

ФРЭНСИС

Наступил четвертый день молчания.

Фрэнсис обнаружила, что она с удивительной легкостью вошла в ритм «Транквиллум-хауса». Ей редко приходилось принимать решения о том, как провести время.

Каждое утро начиналось с Яо, который вел занятия по тайцзи в розовом саду. В ее расписание непременно входил как минимум один восстановительный массаж с Джен. Иногда два. Случались дни, когда она по нескольку раз приходила в спа. Например, если назначали косметическую маску. Ей это было не в тягость. Косметика пахла божественно, после этих сказочных процедур Фрэнсис сияла и пребывала в благостном настроении, ее волосы лежали как лепестки цветка. В комнате йоги и медитаций проводились классы йоги, а в окружающем буше – прогулочные медитации. Последние с каждым днем становились все оживленнее, быстрее и сложнее.

Ранними вечерами, когда становилось прохладнее, некоторые гости отправлялись на пробежку с Яо. Семейство Маркони, казалось, не занималось ничем другим, кроме бега, даже в свое свободное время. Фрэнсис, сидя на балконе, наблюдала, как они втроем несутся вверх по склону Холма спокойствия, словно спасаются, удирая от кого-то. Другие выполняли легкие упражнения в розовом саду с Далилой. Далила, казалось, поставила перед собой задачу научить Фрэнсис отжиматься, как это делают мужчины, а поскольку говорить Фрэнсис не разрешалось, она не могла ответить: «Нет, спасибо, я никогда не видела смысла в отжиманиях». Сейчас она понимала, что смысл в том, чтобы заставить работать все мышцы тела. Предположительно, это было полезно.

Фрэнсис покорно позволяла Яо ежедневно брать у нее кровь и измерять давление. Затем она безмолвно вставала на весы, чтобы он мог зафиксировать ее вес, хотя все еще избегала смотреть на показания, подозревая, правда, что они со страшной скоростью стремятся к нулю, может, со скоростью свободного падения. Было бы неудивительно, ведь она проделывала столько физических упражнений, почти не получала калорий и не пила вина.

Благородное молчание, которое вначале казалось таким надуманным и глупым, таким произвольным и легко нарушаемым, каким-то образом со временем стало обретать силу и вес, как набирающая мощь летняя жара.

Поначалу, в отсутствие отвлекающих факторов – шума и разговоров, – мысли Фрэнсис устроили свистопляску вокруг Пола Дрэббла, потерянных денег, боли, злости, удивления, боли, злости, сына Пола, который, вероятно, ему и не сын вовсе, ее книги, которую она писала, как ей казалось, с любовью в сердце, любви, которая впоследствии была отвергнута, карьеры, которая, вероятно, закончилась, рецензии, которую ей не стоило читать… Она не то чтобы нашла способ решить все проблемы или ей явились какие-то невероятные откровения. Просто она подвела итог всем своим мыслям, и их мельтешение начало ослабевать, а потом совершенно прекратилось. Наконец она обнаружила, что несколько мгновений вообще не думала ни о чем. Абсолютно. Ее мозг был совершенно пуст. И эти мгновения были прекрасны.

Другие гости воспринимались теперь как молчаливые, не раздражающие своим присутствием фигуры на периферии взгляда. Не замечать других вошло в норму, не говорить «привет», когда обнаруживаешь кого-то в горячем источнике, куда ты пришла понежиться, а просто входить, отвернувшись, в пузырящуюся воду с запахом яйца.

Как-то раз она и высокий темноволосый красавец-мужчина сидели в горячем источнике Тайный грот чуть не целую вечность, и никто из них не сказал ни слова. Они любовались пейзажами долины, забывшись в своих частных мыслях. Хотя они и не разговаривали, даже не смотрели друг на друга, ощущение возникало такое, будто они вместе заняты неким духовным трудом.

Были и другие приятные сюрпризы.

Например, вчера, когда она проходила мимо Зои по лестнице, девушка слегка задела ее плечом и сунула что-то ей в руку. Фрэнсис умудрилась и бровью не повести, и ничего не сказать, что само по себе было примечательно, поскольку ей такое редко удавалось. Оба ее бывших мужа говорили, что им не приходит в голову никто, из кого мог бы получиться шпион хуже, чем она. А уж они-то, при всем их несходстве, оба были готовы хоть сейчас вступить в ряды ЦРУ. Когда Фрэнсис вошла в свою комнату, то обнаружила в ладони шоколадную корзиночку «Ризиз». Она никогда не пробовала ничего более божественного. Если не считать этого случая, Фрэнсис больше ни с кем не общалась. Она больше не вздрагивала, когда кашлял Наполеон. Она отметила, что надсадный кашель Тони стал смягчаться, уменьшаться, а потом пропал вообще, да и ее собственный кашель исчез приблизительно в это же время. Ее дыхание стало восхитительно чистым. Порез на пальце зажил, а боли в пояснице отступали с каждым днем. Она действительно встала на путь оздоровления! Когда вернется домой, обязательно пошлет Эллен письмо с тысячью благодарностей за то, что та подсказала ей это место.

Сегодняшнее расписание включало приватную консультацию с Машей сразу после ланча. Фрэнсис никогда в жизни не ходила ни на какие консультации. У нее для этого были друзья. Они консультировали друг друга, то есть процесс был двусторонним. Фрэнсис не могла себе представить, что будет сидеть и выкладывать кому-то свои проблемы, не выслушивая потом проблемы собеседника, чтобы предложить ему в ответ мудрый совет. Обычно она ощущала, что ее советы куда лучше тех, что получает она. Проблемы других людей решались просто, а собственные обычно были куда как сложнее.

Но молчание, жара и ежедневный массаж – все это вместе создавало умиротворяющее ощущение безразличия. Ну если Маше так хочется, пусть проконсультирует ее.

На ланч в тот день Фрэнсис подали вегетарианское карри. Она перестала слышать чавканье за столом и начала получать необыкновенное наслаждение от еды – необыкновенное, потому что, казалось, еда всегда доставляла ей немалое удовольствие. Карри, каждым крохотным кусочком которого она наслаждалась, имело головокружительный привкус шафрана. Неужели шафран всегда такой вкусный? Она не могла сказать, но ощущения испытывала чуть ли не религиозные.

После ланча, все еще размышляя о чуде шафрана, Фрэнсис открыла дверь с надписью «ПОСТОРОННИМ НЕ ВХОДИТЬ», поднялась на два пролета по лестнице в башню принцессы и постучала в кабинет Маши.

– Входите, – раздался из-за двери голос, звучавший довольно повелительно.

Фрэнсис вошла в комнату, напомнившую ей кабинет директора школы-интерната, где она училась.

Маша что-то писала, она указала Фрэнсис на стул, давая понять, что должна сначала закончить то, что делает.

Такое поведение всегда заставляло Фрэнсис ощетиниваться, и она еще не настолько прониклась дзен-буддизмом, чтобы не замечать того, что у нее есть на то все основания. Она была гостьей, заплатившей деньги, она пришла в назначенное время, огромное вам спасибо, она не какая-то там наемная служащая. Но она не вздохнула, не откашлялась, не заерзала, потому что уже почти прошла преображение, определенно похудела. А вчера даже отжалась два раза. Возможно, она вскоре будет выглядеть не хуже Маши.

В ее груди зрел смех, и она попыталась отвлечься, разглядывая комнату.

Ей бы понравился такой кабинет. Будь у нее такой кабинет, она бы написала шедевр без всякого шоколада. Окна со всех четырех сторон открывали Фрэнсис круговой обзор на слегка холмистую зеленую местность, напоминавшую пейзаж с картины времен Ренессанса.

Видимо, запрет на электронные гаджеты не распространялся на Машу, так же как и благородное молчание. Маша не испытывала отвращения к последним новинкам современных технологий. На столе у нее стояли два больших компьютерных монитора, судя по виду – очень продвинутых. Рядом стоял ноутбук.

Она тут что, рыскала по Интернету, пока остальные проходили цифровую детоксикацию? Фрэнсис почувствовала, как подергивается ее правая рука. Она воображала себе, что вот сейчас схватит мышку, развернет монитор к себе и кликнет по какому-нибудь новостному сайту. Что произошло за последние четыре дня? Что, если случился зомби-апокалипсис или развелась какая-то знаменитая пара, а Фрэнсис и понятия не имеет?

Она перевела взгляд с манящих компьютерных экранов на другие предметы на столе Маши. Никаких фотографий, которые могли бы рассказать о ее жизни. Несколько старинных вещиц, понравившихся Фрэнсис. Ее рука осторожно потянулась к канцелярскому ножу. У золотой рукоятки был витиеватый рисунок, изображавший… слонов?

– Осторожнее, Фрэнсис, – сказала Маша. – Он острый, как кинжал. Еще убьете им кого-нибудь.

Рука Фрэнсис отдернулась с быстротой, которой позавидовал бы и магазинный вор.

Маша вытащила клинок из ножен.

– Ему не меньше двухсот лет, – сказала она и прижала большой палец к острому кончику. – Он давно в моей семье.

Фрэнсис пробормотала что-то невразумительное. Она не знала, позволительно ли ей нарушить молчание, и внезапно это вызвало у нее раздражение.

– Я полагаю, благородное молчание сейчас не действует? – сказала она, и ее не использовавшийся некоторое время голос прозвучал странно и незнакомо.

Она была такой послушной! Она даже с самой собой не разговаривала, пока находилась одна в комнате, а обычно она в одиночестве была ужасно болтливой, весело пересказывала собственные действия и вступала в дружеский диалог с неодушевленными предметами: «Где ты скрываешься, о морковная чистилка?»

– Так вы, значит, человек, который любит следовать правилам? – Маша оперлась подбородком на обе руки; ее глаза светились удивительным оттенком зеленого.

– Обычно да, – ответила Фрэнсис.

Маша, не отрывая взгляда, смотрела ей прямо в глаза.

– Вы наверняка знаете, у меня в сумке были запрещенные предметы. – Фрэнсис была довольна своим холодным тоном, но ее лицо горело.

– Да, – сказала Маша. – Знаю.

– И я все еще читаю, – с вызовом добавила Фрэнсис.

– Читаете?

– Да.

– Что-то хорошее? – Маша вернула нож на стол.

Фрэнсис задумалась. Книга явно была задумана как очередной детектив с убийствами, но автор слишком рано ввел в повествование целую толпу персонажей, и все они до сих пор были живы-здоровы. Темп замедлился. Давай уже. Убей хоть кого-нибудь.

– Довольно неплохой роман, – сказала она.

– Скажите мне, Фрэнсис, – начала Маша, – вы хотите быть другим человеком, когда уедете отсюда?

– Мм, – пробурчала Фрэнсис и взяла со стола разноцветный стеклянный шар. Такое поведение казалось ей несколько невоспитанным, потому что нельзя трогать чужие вещи, но она ничего не могла с собой поделать. Ей хотелось почувствовать в своей руке эту холодную поверхность. – Пожалуй, да.

– Мне так не кажется, – сказала Маша. – Я думаю, вы приехали немного отдохнуть и абсолютно довольны своим нынешним состоянием. Я думаю, для вас это немного похоже на шутку. Вы ведь предпочитаете ни к чему в жизни не относиться серьезно, так? – Ее акцент усилился.

Фрэнсис напомнила себе, что эта женщина не имеет над ней никакой власти.

– А разве имеет какое-то значение то, что я приехала немного отдохнуть? – Фрэнсис положила шар, толкнула его по столу, испытав небольшую панику, когда тот покатился.

Она остановила его кончиками пальцев, опустила руки на колени. Это было смешно. Почему ей вдруг стыдно, как девочке-подростку? Это же просто лечебный пансионат.

Маша не ответила на ее вопрос.

– Интересно, вы понимаете, что никогда в жизни по-настоящему не подвергались испытаниям?

– У меня были утраты, – набычившись, заявила она.

Маша похлопала ее по руке:

– Конечно. Вам же пятьдесят два. Я спрашиваю не об этом.

– Мне повезло, – сказала Фрэнсис. – Я знаю, я очень счастливая.

– И вы живете в счастливой стране. – Маша подняла руки, показывая на окружающие их земли.

– Да, это выражение, про счастливую страну, часто понимают неправильно. – Фрэнсис услышала педантическую нотку, прозвучавшую в своем голосе, и подумала, что зачем-то повторяет слова мужа Сола, который всегда считал, что должен с умным видом говорить нечто подобное, если кто-то при нем называл Австралию счастливой страной. – Тот, кому принадлежат эти слова[8], имел в виду, что мы не заработали свое богатство.

– Значит, Австралия не такая уж и счастливая?

– Нет, мы счастливы, но… – Фрэнсис замолчала.

Не это ли хотела донести до нее Маша? Что Фрэнсис не заработала свое богатство?

– У вас нет детей, – сказала Маша, глядя в открытую папку на столе перед ней.

Фрэнсис поймала себя на том, что выворачивает шею, чтобы заглянуть в бумаги, словно там были какие-то секреты про нее. Но Маша знала о том, что у Фрэнсис нет детей, потому что Фрэнсис сама сообщила об этом, заполняя анкету-заявление.

– Это было осознанное решение? Или так сложились обстоятельства?

– Осознанное, – ответила Фрэнсис.

Это не твоего ума дело, дамочка.

Она подумала об Ари и компьютерных играх, которые он собирался ей показать, когда она приедет в Америку. Где Ари теперь? Или мальчик притворялся Ари? Разговаривает теперь по телефону с другой тетей?

– Понятно, – произнесла Маша.

Неужели Маша считает ее эгоисткой, потому что она не хотела иметь детей? Она уже не первый раз выслушивает это обвинение. Оно ее никогда особо не беспокоило.

– А у вас есть дети? – спросила Фрэнсис у Маши. Ей не запрещалось задавать вопросы. Эта женщина не была психотерапевтом. Возможно, у нее вообще не было никакой квалификации! Она подалась вперед от любопытства. – У вас есть бойфренд?

– У меня нет ни бойфренда, ни детей. – Маша замерла и вперилась во Фрэнсис взглядом таким пронзительным, что у той не могло не возникнуть подозрения: Маша лжет, хотя представить себе, что у Маши есть любовник, было невозможно. Она никогда не могла бы быть половиной брачного союза. – Вы сказали о потерях. Расскажите о них.

– Мой отец умер, когда мне было лет всего ничего, – начала Фрэнсис.

– И мой тоже, – сказала Маша.

Фрэнсис поразила эта откровенность, на которую она не напрашивалась.

– Извините.

Фрэнсис вспомнила, как видела отца живым в последний раз. Это было летом. В субботу. Она собиралась на работу – на неполное время ее приняли кассиршей в магазин «Таргет». Отец сидел в гостиной, наигрывал «Hot August Night», курил сигарету, мурлыкал себе под нос, с чувством подпевая Нилу Даймонду, которого считал гением. Фрэнсис поцеловала отца в лоб. «Увидимся, детка», – сказал он, не открывая глаз. Для нее запах сигарет был запахом любви. Она встречалась со многими курильщиками по этой причине.

– Дама за рулем не остановилась перед зеброй, – продолжила Фрэнсис. – Мой отец отправился прогуляться.

– Моего отца застрелил на рынке киллер русской мафии, – сказала Маша. – Тоже несчастный случай. Его приняли за кого-то другого.

– Правда? – Фрэнсис старалась прогнать любопытство с лица, хотя узнать подробности было так интересно.

Маша пожала плечами:

– Моя мать говорила, что у отца слишком обычное лицо. Слишком простое. Как любое другое, как чье угодно. Она очень сердилась на него за это простое лицо.

Фрэнсис не знала, улыбнуться или нет. Маша не улыбнулась, поэтому и Фрэнсис не стала нарушать серьезность.

– Моя мать сердилась на отца за ту прогулку, – сказала Фрэнсис. – Она много лет говорила: «День стоял такой жаркий! Почему ему было не остаться дома, как нормальному человеку? Что его понесло на улицу?»

Маша коротко кивнула:

– Мой отец не должен был торговать на рынке. Он был очень умный человек и занимал очень высокое положение на фабрике, делавшей пылесосы, но после развала Советского Союза, когда из-за инфляции деньги обесценились… – Она присвистнула, показывая вверх. – Все наши сбережения пошли коту под хвост. Фабрика перестала выплачивать жалованье. Ему платили пылесосами. Поэтому… он пошел на рынок продавать их. Он не должен был попасть в такую ситуацию. Он не заслужил такого.

– Ужасно, – прошептала Фрэнсис.

На мгновение показалось, что через гигантскую пропасть, разделявшую их разные культуры, их детства и типы телосложения, можно перекинуть мост из сходства судеб, потери отцов в результате диких случайностей и скорбящих матерей, которым эти смерти разбили сердца. Но тут Маша фыркнула, словно что-то не подлежащее упоминанию вызвало у нее отвращение. Она закрыла папку перед собой.

– Что ж, мне было приятно поговорить с вами, Фрэнсис, и узнать вас чуть получше.

Это прозвучало так, словно она узнала все, что можно было узнать о Фрэнсис.

– А как вы оказались в Австралии? – спросила Фрэнсис, которой вдруг отчаянно захотелось продолжить беседу.

Она не желала возвращаться в молчание теперь, когда почувствовала радость человеческого общения, и если Маша больше не хотела ничего знать о Фрэнсис, то Фрэнсис определенно хотела узнать побольше о ней.

– Мы с моим будущим мужем подали заявления в разные посольства, – холодно сказала Маша. – Штаты, Канада, Австралия. Я хотела в Штаты, мой муж – в Канаду. А нас захотела только Австралия.

Фрэнсис пыталась не воспринимать это как попытку уколоть ее, хотя у нее возникло ощущение, что Маша хочет, чтобы она восприняла все именно так.

Значит, у Маши тоже бывший муж. И развод у них тоже общее! Но Фрэнсис чувствовала, что ничего не добьется, если будет пытаться обменяться историями их расставаний. В Маше было что-то, напоминавшее Фрэнсис ее университетскую подругу, которая была одновременно крайне эгоцентричной и абсолютно беззащитной. Единственное, чем ее можно было заставить раскрыться, – лесть, чрезвычайно осторожная лесть. Это напоминало разминирование. Таких людей можно было в любую секунду ненамеренно оскорбить.

– Я думаю, вы поступили очень отважно, – сказала Фрэнсис. – Начать новую жизнь в новой стране…

– Ну, нам не пришлось пересекать бурлящий океан на утлом суденышке, если вы об этом. Австралийское правительство оплатило наш перелет. Встретило в аэропорту. Помогло с жильем. Мы были нужны вам. Мы оба были очень неглупыми людьми. У меня степень по математике. Мой муж был талантливым ученым мирового класса. – Ее взгляд был устремлен в прошлое, которое так хотелось увидеть Фрэнсис. – Чрезвычайно талантливым.

Разведенные жены обычно говорили такие вещи – чрезвычайно талантливый – о своих бывших с другой интонацией. А так, как произнесла это Маша, говорили вдовы.

– Нам повезло, что вы приехали, – робко сказала Фрэнсис от имени австралийского народа.

– Да, повезло. Очень повезло. – Маша подалась вперед, ее лицо внезапно оживилось. – Я вам скажу, почему мы приехали. Из-за видеомагнитофона. Все началось с видеомагнитофона. А видео тогда ни у кого не было! Технология…

– Видеомагнитофона? – переспросила Фрэнсис.

– Наши соседи. У них квартира была рядом. Никто себе не мог позволить видеомагнитофона. Они унаследовали деньги от родственника – он умер в Сибири. Эти соседи были нашими добрыми друзьями, они приглашали нас смотреть кино. – Взгляд ее устремился куда-то вдаль, снова воспоминания.

Фрэнсис сидела не шевелясь, она хотела, чтобы Маша продолжала этот обмен сокровенным. Это было, как если бы твой босс пригласил тебя в паб, расслабился за стаканчиком и внезапно разоткровенничался, как с равным.

– Это было окно в другой мир. В капиталистический мир. Все выглядело совсем другим, таким удивительным, таким… изобильным. – Маша мечтательно улыбнулась. – «Грязные танцы», «Отчаянно ищу Сьюзен», «Клуб „Завтрак“». Не очень много, потому что фильмы стоили сумасшедших денег и людям приходилось обмениваться ими. Озвучивал всех один голос, а его владелец гнусавил, зажимал себе нос, чтобы его не нашли. Заниматься этим было запрещено. – Она зажала себе нос и продолжила, гнусавя, как тот подпольный переводчик: – Если бы не тот видеомагнитофон, не те фильмы, мы, может быть, и не работали так, не щадя себя, чтобы уехать. А уехать было непросто.

– И как реальность – соответствовала вашим ожиданиям? – спросила Фрэнсис, думая о гламурном, красочном мире кинофильмов восьмидесятых и о том, каким примитивным выглядел пригородный Сидней, когда они с друзьями выходили из кинотеатров, жмурясь от света. – Мир оказался таким же чудесным, как в кино?

– Он был чудесным! – Маша взяла стеклянный шар, которым недавно играла Фрэнсис, и положила на открытую ладонь, словно вынуждая скатиться. Шар оставался совершенно неподвижным. – И не был. – Она решительно положила шар на стол и словно вспомнила о своем более высоком статусе. Будто шеф вдруг вспомнил, что завтра вам снова придется вместе работать. – Итак, Фрэнсис, завтра мы официально прерываем молчание, и вы познакомитесь с другими гостями.

– Жду с нетерпением.

– Поешьте с удовольствием, потому что завтра вообще не будет никакой еды. Начинается ваш первый легкий пост. – Маша протянула руку таким жестом, что Фрэнсис автоматически поднялась на ноги. – Вы прежде часто голодали?

Маша оценивающе посмотрела на нее. «Голодали» она произнесла так, словно говорила о некой экзотической, приятной практике, например о танце живота.

– Не могу сказать, что часто, – признала Фрэнсис. – Но это будет легкий пост, да?

Маша лучезарно улыбнулась:

– Завтрашний день может показаться вам маленьким испытанием, Фрэнсис.

Глава 24

КАРМЕЛ

Я вижу, вы немного похудели. – Маша открыла папку Кармел, чтобы начать консультацию.

– Правда? – удивилась Кармел. Она чувствовала себя так, будто завоевала приз. – И насколько? – (Маша проигнорировала вопрос, водя пальцем по листу бумаги в папке.) – Мне показалось, я что-то упустила, но не уверена. – Голос Кармел дрожал от удовольствия.

Она даже не надеялась. Казалось, Яо, каждый день взвешивая ее, намеренно стоял таким образом, чтобы она не могла видеть пугающие цифры на весах.

Кармел приложила руку к животу. Она чувствовала, что живот стал более плоским, одежда сидела на ней свободнее! Кармел потихоньку касалась своего живота, как в те времена, когда первый раз ходила беременной. Этот пансионат напомнил ей те прекрасные времена: ощущение, что ее тело чудесным образом меняется.

– Я думаю, потеряю еще больше, если завтра начну голодание. – Кармел хотела продемонстрировать свой энтузиазм и следование лечебному курсу.

Маша ничего не сказала. Она закрыла папку Кармел и опустила подбородок на сложенные руки.

– Я надеюсь, это не только потеря жидкости. Говорят, в первые несколько дней диеты люди теряют в основном жидкость. – (Маша опять ничего не ответила.) – Я знаю, что калорийность пищи у вас контролируется. Насколько я понимаю, главная трудность в том, чтобы поддерживать надлежащий вес, когда я вернусь домой. Я буду вам очень признательна за любые советы на будущее. Может быть, программа питания?

– Вам не нужна программа питания, – сказала Маша. – Вы умная женщина. Вы знаете, что нужно делать, чтобы похудеть, если вас это волнует. Вы не особенно располнели. Вы не особенно похудели. Вам не помешает похудеть еще. Таков ваш выбор. Я считаю, это не столь интересно.

– Вот как, – сказала Кармел. – Прошу прощения.

– Расскажите о себе что-нибудь такое, что не связано с вашим весом.

– У меня четыре дочери, – ответила Кармел и улыбнулась, подумав о них. – Им десять, восемь, семь и пять.

– Я это уже знаю. Вы мать. Расскажите что-нибудь еще.

– От меня ушел муж. У него новая подружка. Так что…

Маша раздраженно отмахнулась, словно это не имело значения:

– Что-нибудь еще.

– Да больше ничего и нет. Ни на что другое времени не хватает. Я обычная занятая женщина. Мать из пригорода с избыточным весом и в стрессовом состоянии. – Кармел говорила и изучала стол в поисках семейных фотографий Маши. У нее, наверное, нет детей, иначе она знала бы, как материнство поглощает все твое время. – Я работаю на неполную ставку, – попыталась объяснить она. – У меня пожилая мать, не очень здоровая. Я всегда чувствую усталость. Всегда.

Маша вздохнула, словно Кармел проявляла строптивость.

– Я знаю, мне нужно добавить больше физических упражнений в мое расписание, да? – спросила Кармел. Не это ли хотела услышать от нее Маша?

– Да, нужно, – ответила та. – Но и это мне кажется не слишком интересным.

– Когда дети станут постарше, у меня будет больше времени…

– Расскажите о ваших школьных годах, – оборвала ее Маша. – Какой вы были? Умненькой? Лучшей в классе? Худшей? Дерзкой? Шумливой? Робкой?

– Я была в числе лучших, – сказала Кармел. – Всегда. Не дерзкой. Не шумливой. – Она задумалась. – Впрочем, могла и показать характер. Если сильно задевались мои чувства.

Она вспомнила горячий спор с учителем, который написал на доске предложение с ошибкой. Кармел указала на нее. Учитель не поверил. Кармел не сдавалась, даже когда учитель начал кричать. Когда Кармел точно знала, что права, она становилась непримиримой. Но как часто ты точно знаешь, что права? Почти никогда.

– Интересно, – произнесла Маша. – Потому что сейчас вы совсем не кажетесь бойкой.

– Посмотрели бы вы на меня по утрам, когда я ору на моих девочек, – сказала Кармел.

– Почему я не видела эту крикливую Кармел? Где она?

– Мм… Нам же не разрешается говорить?

– Это хороший аргумент. Но понимаете… даже когда вы выдвигаете неоспоримое утверждение, вы произносите его с вопросительной интонацией. Вы ставите вопросительный знак в конце ваших предложений. Верно? Интонация у вас уходит вверх? Как будто вы не вполне уверены. Во всем, что вы говорите.

Кармел поежилась, услышав, как Маша подражает ее речи. Неужели она и в самом деле говорит вот так?

– И ваша походка, – продолжила Маша. – Вот еще одно: мне не нравится, как вы ходите.

– Вам не нравится, как я хожу? – проговорила Кармел.

Не грубость ли это?

Маша встала и вышла из-за стола.

– Вот как вы ходите сейчас. – Она ссутулилась, опустила голову и суетливо, бочком прошла по кабинету. – Вы словно никому не хотите попадаться на глаза. Почему вы так делаете?

– Я не думаю, что именно…

– Именно так. – Маша вернулась за стол. – Полагаю, вы не всегда так ходили. Я думаю, прежде вы ходили нормально. Вы хотите, чтобы ваши дочери ходили как вы? – (Вопрос явно был риторический.) – Вы женщина в расцвете лет. Вы должны входить в комнату с высоко поднятой головой! Как если бы вы выходили на сцену, на поле боя!

Кармел уставилась на нее.

– Я попробую? – сказала она, закашлялась и вспомнила, что нужно переделать слова в утверждение. – Я попробую. Попробую сделать это.

Маша улыбнулась:

– Хорошо. Поначалу будет сложно. Вам придется заставлять себя. Но потом вы привыкнете. Вы будете думать: ой, верно, вот так я и говорю, вот так я хожу. Это я, Кармел. – Она сжала руку в кулак, ударила себя в грудь. – Вот какая я. – Она подалась вперед и понизила голос. – Я открою вам тайну. – В ее глазах заплясали чертики. – Вы будете казаться стройнее, если смените походку!

Кармел улыбнулась. Не шутит ли она?

– В течение нескольких следующих дней все станет яснее, – сказала Маша, делая жест, который заставил Кармел вскочить, будто она злоупотребила гостеприимством.

Маша пододвинула к себе блокнот и принялась что-то быстро писать.

Кармел замерла. Она попыталась расправить плечи.

– Вы не могли бы сказать, насколько я уже похудела?

– Закройте за собой дверь, – отрезала Маша, не поднимая головы.

Глава 25

МАША

Маша разглядывала рослого мужчину, сидевшего по другую сторону стола. Он твердо упирался ногами в пол, мясистые руки, сжатые в кулаки, лежали на коленях. Он напоминал заключенного, надеющегося на досрочное освобождение.

Маша вспомнила, что Далила считала Тони Хогберна несколько необычным или даже загадочным. Маша не согласилась. Ничего особенно сложного в этом человеке она не видела. Тони казался ей простоватым брюзгливым парнем. Он уже потерял несколько фунтов. Человек всегда сбрасывает вес, когда прекращает пить много пива. Это женщинам вроде Кармел, которым нужно терять гораздо меньше веса, требуется больше времени. На самом деле Кармел пока не сбросила нисколько, но знать ей об этом не обязательно.

– Тони, как вы попали в «Транквиллум-хаус»? – спросила Маша.

– Я загуглил «Как изменить свою жизнь», – ответил Тони.

– Вот оно что. – Маша для эксперимента откинулась на спинку стула, закинула ногу на ногу и замерла в ожидании, захочет ли Тони оглядеть ее. Конечно, так и случилось (мужчина в нем еще не умер), но процесс этот не занял много времени. – И почему же вы хотите изменить вашу жизнь?

– Понимаете, Маша, жизнь коротка. – Он перевел взгляд на окно за ее головой, и Маша отметила, что Тони сейчас кажется гораздо более спокойным и уверенным, чем в тот день, когда он негодовал из-за конфискованной у него контрабанды. Положительный эффект «Транквиллум-хауса»! – Я не хотел бы попусту растратить оставшееся у меня время. – Он снова перевел взгляд с окна на нее. – Мне нравится ваш кабинет. Вы здесь словно на вершине мира. А в зале для йоги у меня клаустрофобия.

– И как же вы намерены изменить вашу жизнь?

– Я хочу стать здоровее, привести себя в форму, – ответил Тони. – Сбросить немного веса.

Мужчины часто пользовались формулой «сбросить немного веса». Они произносили это без стыда или эмоций, словно вес представлял собой некий предмет одежды, который можно снять, когда захочется. Женщины говорили, что хотят похудеть, опуская при этом глаза, словно лишний вес был их частью, свидетельством совершенного ими смертного греха.

– Прежде я был в хорошей форме. И чего я не занялся этим раньше? Я и правда сожалею… – Тони замолчал, откашлялся, словно сказал больше, чем собирался.

– О чем вы сожалеете? – спросила Маша.

– Не о том, что я сделал. А скорее обо всем том, чего я не сделал. Проваландался двадцать лет.

Ей потребовалась доля секунды, чтобы понять слово «проваландался», она его еще не слышала.

– Двадцать лет – большой срок для валанданья, – сказала Маша.

Глупый человек. Сама она никогда не валандалась. Ни разу в жизни. Валанданье для слабаков.

– У меня это как бы вошло в привычку. Все не знал, как взять себя в руки.

Она ждала, что он еще скажет. Женщины любят, чтобы им задавали вопросы, но с мужчинами лучше проявлять терпение, молчать и ждать, что будет дальше.

Она ждала. Минуты шли. Маша уже собиралась сдаться, когда Тони шевельнулся.

– Ваш личный опыт, – произнес он, не глядя на нее. – Вы сказали, что больше не боитесь смерти или что-то в этом роде?

– Верно, – ответила Маша. Она разглядывала его, недоумевая: откуда у него интерес к этой теме? – Я больше не боюсь смерти. Это было прекрасно. Люди считают, что умереть – это как уснуть, но для меня это было как проснуться.

– Туннель? – спросил Тони. – Вы туннель видели? Туннель света?

– Не туннель. – Она помедлила, размышляя, не переменить ли тему.

Она уже и без того слишком много рассказала о своей личной жизни этой Фрэнсис Уэлти, которая чуть не сбросила стеклянный шар Маши со стола и, как ребенок, задавала назойливые вопросы, совершенно не касающиеся дела, заставив Машу забыть о ее положении.

Трудно было поверить, что они с Фрэнсис одногодки. Фрэнсис напоминала ту маленькую девочку, которая училась с Машей во втором классе. Пухленькая, хорошенькая, тщеславная девочка, у нее карманы всегда были набиты конфетами. Люди вроде Фрэнсис жили жизнями, как будто наполненными конфетами.

Но что касается Тони, то вряд ли его жизнь была полна сладостей.

– Это был не туннель, а озеро. Огромное озеро, переливающееся всеми цветами.

Она никогда не говорила об этом ни одному гостю. Об этом знал Яо, но не Далила. Тони провел ладонью по небритому подбородку, обдумывая ее слова, а Маша снова видела перед собой это невероятное разноцветное озеро: алый, бирюзовый, желтый. Точнее, она не видела его, а воспринимала всеми своими чувствами: вдыхала его, слышала, обоняла, ощущала вкус.

– И вы видели… ваших близких? – спросил Тони.

– Нет, – солгала Маша, хотя и сейчас помнила видение молодого человека, идущего к ней по озеру. Цвета стекали с него, как вода.

Такой обычный с виду молодой человек. На голове у него была бейсболка. Он снял ее, почесав макушку. Она видела своего ребенка, только младенцем – прекрасным щекастым беззубым младенцем, но сразу признала в этом юноше своего сына. Именно таким он мог бы стать и стал бы со временем, и вся эта любовь все еще жила в ней, такая же свежая, мощная и потрясающая, какой была, когда Маша первый раз взяла его на руки. Она не знала, что́ это – драгоценный дар или жестокое наказание: снова ощутить ту любовь. Может быть, и то и другое.

Она видела своего сына то ли целую жизнь, то ли несколько секунд. Она потеряла представление о времени. А потом он исчез, и она обнаружила себя плавающей под потолком собственного кабинета; она видела двух людей, реанимировавших ее мертвое тело. Она видела пуговицу на полу, отлетевшую, когда на ней разорвали шелковую блузку. Видела, что одна ее нога лежит под странным углом, словно Маша упала с большой высоты. Видела затылок молодого парамедика с небольшой проплешинкой и земляничинку родимого пятна на ней. Капельки пота на лбу, когда он пускал электрические импульсы по ее телу, и она почему-то чувствовала все, что чувствовал он, его страх, его сосредоточенность.

Ее следующее сознательное воспоминание относилось уже к следующему дню. Она вернулась в скучные границы собственного тела, и высокая красивая медсестра говорила ей: «Привет, спящая красавица!» Маша словно вернулась в тюрьму.

Только это была не медсестра. Женщина-доктор, которая сделала ей коронарное шунтирование. В последующие годы Маша часто думала о том, что ее жизнь могла быть другой, если бы хирург выглядела как подавляющее большинство ее коллег. Предрассудки вынудили бы Машу отвергнуть все, что врач могла бы ей сказать, невзирая на верность слову. Маша включила бы ее в ту же категорию, что и седовласых мужчин, своих подчиненных. Она понимала жизнь лучше, чем каждый из них. Но эта женщина заставила Машу прислушаться к себе. Маша странным образом испытывала гордость за нее. Она тоже была женщиной, поднявшейся к вершинам профессии в мужском мире. А еще она была высокой; почему-то это было важным – то, что она такая же высокая, как Маша. Поэтому Маша слушала внимательно, а та говорила о необходимости уменьшения факторов риска в том, что касается диеты, физических упражнений и курения. «Не позволяйте вашему сердцу пасть жертвой вашей головы», – сказала врач. Она хотела, чтобы Маша поняла: душевное состояние не менее важно, чем состояние тела. «Когда я начинала работать кардиохирургом в больнице, у нас было такое выражение – „симптом бороды“. Это означало, что если пациент-мужчина пребывает в таком душевном состоянии, что даже не дает себе труда побриться, то его шансы на выздоровление невелики. Вы должны заботиться о себе, Маша». На следующий же день, впервые за несколько лет, Маша побрила ноги. Она записалась на предложенный доктором курс оздоровительных упражнений для перенесших операцию, исполненная решимости стать первой в группе. Она приняла вызов своего здоровья и сердца точно так же, как принимала вызовы своей работы. И естественно, ее достижения превзошли все ожидания. «Бог ты мой!» – воскликнула хирург, когда Маша пришла к ней на первую проверку.

Она ни секунды не валандалась. Она воссоздала себя. Она сделала это ради высокой привлекательной женщины-врача. Она сделала это ради молодого человека на озере.

– Моя сестра тоже находилась на грани, – сказал Тони. – Упала с лошади. Она после того случая изменилась. Ее карьера изменилась. Все в жизни. Она тут же занялась садоводством. – Тони посмотрел на Машу смущенно и добавил: – Мне это не понравилось.

– Вам не нравится садоводство? – спросила Маша, слегка поддевая его.

Тони чуть улыбнулся, и она увидела в нем более привлекательного человека.

– Наверное, я просто не хотел, чтобы моя сестра изменилась, – ответил он. – Мне казалось, она стала чужой. Возможно, мне казалось, что она пережила нечто недоступное мне.

– Люди боятся того, чего не в состоянии понять, – заметила Маша. – До того случая я никогда не верила в жизнь после смерти. А теперь верю. И потому живу лучшей жизнью.

– Верно, – сказал Тони. – Да. – (Маша снова ждала.) – Ну вот и все… – Тони выдохнул и похлопал себя по бедрам, словно закончил разговор.

Маша понимала, что больше ничего интересного из него не вытянет. Это не имело значения. Следующие двадцать четыре часа расскажут ей об этом человеке куда больше. Да и он узнает о себе много нового.

На нее сошло великолепное ощущение спокойствия, когда она провожала его взглядом, а он одной рукой подтягивал на себе штаны.

Риск был просчитан. Риск был оправдан.

Никто никогда не поднимался в горы, не рискуя.

Глава 26

НАПОЛЕОН

За окнами «Транквиллум-хауса» рассветало. Шел пятый день лечения.

Наполеон трижды погладил с обеих сторон гриву дикой лошади.

Ему нравились плавные, неотразимые движения тайцзи – а это было одно из его любимых упражнений, – хотя, сгибая ноги, он слышал, что его колени хрустят, словно гравий под покрышками. Физиотерапевт успокаивал: беспокоиться, мол, нечего, у людей его возраста часто хрустят суставы. Хрящи по достижении среднего возраста начинают изнашиваться.

Утренний класс в розовом саду вел Яо, тихо и спокойно называя каждое движение девятерым гостям, облаченным в зеленые халаты «Транквиллум-хауса» и стоявшим рядом с ним полукругом. Казалось, что люди теперь здесь бо́льшую часть времени проводят в халатах. На горизонте за Яо, над кажущимися нарисованными виноградниками медленно, очень медленно поднимались два воздушных шара. Наполеон и Хизер как-то летали на воздушном шаре, отправились на романтический уик-энд: дегустировали вино, рассматривали старинные вещи в магазинах; это было в другой жизни – еще до рождения детей.

Удивительно: когда у тебя есть дети, ты думаешь, что твоя жизнь навсегда изменилась, и в определенной степени это верно, но это всё мелочи по сравнению с переменами, которые происходят, когда ты теряешь ребенка.

Когда Маша, на вид абсолютно здоровая женщина, явно отдающаяся своему делу со всей страстью (его жена в страсть не верила, а Зои была слишком юна, чтобы находить ее непристойной, зато сам Наполеон считал страсть восхитительной), в первый день говорила о том, что этот опыт изменит их так, как они и представить себе не могли, Наполеон, прежде веривший в самосовершенствование, проникся горьким ощущением неверия. Он и его семья уже претерпели преображение, какое и представить себе не могли. Им теперь требовались только мир и покой. И естественно, улучшенное питание.

Хотя я восхищаюсь вами и приветствую вас, Маша, мы не ищем и не желаем более никаких преображений.

– Белый журавль раскинул крылья, – сказал Яо, и все начали двигаться в унисон с ним. Видеть это было приятно.

Наполеон, как всегда стоявший позади всех (он научился стоять сзади с тех пор, как его рост достиг шести футов и трех дюймов), наблюдал за движениями жены и дочери, которые одновременно подняли руки. Сосредотачиваясь, обе прикусывали нижнюю губу, как бурундуки. Он услышал, как хрустят колени и у его соседа, и это грело ему душу: по прикидке Наполеона, тот был как минимум лет на десять моложе. Даже Наполеон видел, что этот человек поразительно красив. Он посмотрел на Хизер – не поглядывает ли она на красавца-мужчину, но ее глаза были пустыми, как у куклы, она ушла куда-то вглубь своей печали.

Хизер была надломлена.

Она всегда отличалась хрупкостью. Напоминала изделие из тонкого фарфора.

В начале их отношений Наполеон считал Хизер вспыльчивой, забавной, крутой девчонкой, спортивной и способной. С такой можно пойти на футбол или в турпоход. И он оказался прав, именно такой девчонкой Хизер и была. Она любила спорт, любила турпоходы, не была слишком требовательной или надоедливой. Напротив, она с трудом признавала, что нуждается в ком-то или чем-то. Когда они начали встречаться, она как-то раз сломала палец на ноге, пытаясь сдвинуть книжный шкаф, тогда как к ней вот-вот должен был приехать Наполеон, который мог бы поднять эту фанерную штуковину одной рукой. Так нет – она должна была сделать это сама.

Хрупкость под этой темпераментной оболочкой проявлялась медленно и на странный манер: особое отношение к определенной пище, возможно говорящее о чувствительном желудке; неспособность смотреть в глаза, если разговор принимает слишком горячий оборот; слова «Я тебя люблю» она произносила, поджав губы, словно опасалась, что ее ущипнут. Он пребывал в романтическом убеждении, что может защитить ее забавное хрупкое сердечко, как крохотную птичку в ладони. Полный любви и тестостерона, он думал, что сможет защитить эту женщину от плохих людей, тяжелой мебели и вызывающей расстройство пищи.

Познакомившись с ее странными, замкнутыми родителями, он понял, что Хизер выросла в условиях острой нехватки любви, а когда тебе не хватает того, что ты хочешь иметь в избытке, ты никогда не будешь полностью доверять кому-либо. Родители Хизер не были жестокими, просто их холодность кого угодно могла вогнать в ступор. Наполеон в их присутствии становился особенно любящим, словно таким образом мог заставить их любить жену так, как она этого заслуживает. «Правда, Хизер в этом платье великолепна?» – спрашивал он. «Хизер вам говорила, что она лучше всех в группе сдала экзамен по акушерству?» Но как-то раз Хизер одними губами прошептала ему: «Прекрати». Он прекратил. Но когда они приходили к ее родителям, старался прикасаться к ней чаще обычного, одолеваемый отчаянным желанием через эти прикосновения передать ей: ты любима, ты любима, ты очень-очень любима.

Он был слишком молод и счастлив, чтобы понимать, насколько одной любви недостаточно. Слишком молод, чтобы понимать, что у жизни есть множество способов сломить человека.

Смерть сына сломила Хизер.

Наверное, смерть сына ломает любую мать.

Годовщина была завтра. Наполеон ощущал ее темную, зловещую тень. Не было никакого смысла бояться приближения этого дня. Да, день ожидался скорбный. Дата, которую им так или иначе не суждено забыть. Он напомнил себе, что это вполне нормально. В годовщины люди так себя и чувствуют. Такое же ощущение надвигающейся судьбы он чувствовал и в прошлом году. Словно все это должно было повториться, словно он уже читал эту историю.

Он надеялся, что курс лечения в преддверии годовщины, возможно, сделает его спокойнее. Дом здесь был превосходный, такой мирный и отвечал своему названию[9], и персонал здесь был доброжелательный, заботливый. И все же Наполеон нервничал. Вчера за обедом его правая нога начала неконтролируемо дрожать. Он положил руку себе на бедро, чтобы усмирить непослушную конечность. Неужели это из-за годовщины? Или из-за молчания?

Возможно, из-за молчания. Он не хотел на все это время оставаться только со своими мыслями, воспоминаниями и сожалениями.

Гости «Транквиллум-хауса» двигались в унисон с Яо, а солнце поднималось все выше.

Наполеон мельком увидел профиль рослого рыхлого мужика, который пытался протащить контрабанду. Казалось, от него можно ждать всяких неприятностей, и Наполеон приглядывал за ним опытным учительским глазом, но тот вроде угомонился, как те ученики, от которых целый год ждешь какой-нибудь гадости, а они оказываются хорошими ребятами. В профиле этого типа Наполеон увидел что-то знакомое, напомнившее о прошлом. Может, актера из старого телешоу, который нравился ему в детстве? Это воспоминание казалось хорошим, оно пробуждало приятные воспоминания, но точно идентифицировать Наполеон его не мог.

Где-то вдалеке прозвучал крик птицы-бича – такой знакомый протяженный мелодичный треск, настолько связанный с австралийским ландшафтом, что, только уехав из страны, понимаешь, как тебе его не хватает, насколько ты привык к нему.

– Прогоните обезьяну, – сказал Яо.

Наполеон прогнал обезьяну и вспомнил, что случилось три года назад – в этот день, в это время. За день до того, как все и произошло.

Приблизительно в это время три года назад Наполеон занимался любовью со своей полусонной женой, последний раз в их супружеской жизни. Он подумал «последний раз», хотя и не оставил мыслей о сексе. Он поймет, если она будет готова. Для этого потребуется только посмотреть на нее. Он понимал. Секс казался теперь дешевым, аморальным и пошлым. Но он все еще был готов к дешевому, пошлому сексу. Она снова уснула – ему тогда нравилось, что она засыпала после секса, – и Наполеон потихоньку вышел из дому и направился к заливу. У него все долгие летние каникулы на крыше машины была закреплена байдарка. Когда он вернулся, Зак завтракал, как всегда, голый по пояс, с торчащими во все стороны волосами. Зак поднял голову, посмотрел на отца, ухмыльнулся и сказал: «Без молока». Это означало, что он все выпил. Он сказал, что завтра, может, поедет с Наполеоном покататься на байдарке. Наполеон поработал час-другой в саду, очистил бассейн, а Зак отправился на берег со своим другом Крисом, потом Наполеон уснул на диване. Девочки тоже ушли. Хизер на работу, Зои на вечеринку. Когда Зак вернулся, Наполеон приготовил для них двоих ребрышки барбекю, потом они поплавали в бассейне и поговорили об «Аустрэлиан опен», о шансах Серены, о теориях заговора (Зак любил теории заговора), о том, что Крис сказал Заку о своем желании заняться гастроэнтерологией. Зак был ошарашен странной конкретикой планов Криса на будущее, потому что сам даже не знал, что собирается делать завтра, не говоря уже о том, чем заниматься всю жизнь. Наполеон ответил, что в этом нет ничего страшного, что у Зака еще есть время подумать о будущей карьере. Все равно теперь никто не занимается чем-то одним. Он абсолютно уверенно сказал ему, что ничего плохого в этом нет; он перепроверил свою память, наверное, тысячу раз. Потом они в честь большого тенниса сыграли в пинг-понг до победы в двух партиях, и Наполеон выиграл. Потом посмотрели «Семейку Тененбаум», им обоим нравился этот фильм. Они много смеялись. Легли спать за полночь. Поэтому Наполеон утром чувствовал себя усталым. Поэтому он нажал кнопку «разбудить позже» на будильнике телефона.

Об этом решении, принятом за секунду, он будет жалеть до последнего вздоха.

Наполеон знал все о том дне, потому что многократно возвращался к своим воспоминаниям, как детектив, расследующий убийство. Он видел это снова и снова: свою руку на кнопке телефона. Он снова и снова видел другую жизнь, в которой он принял бы иное решение, правильное решение, решение, которое он обычно принимал, когда не нажимал на кнопку «разбудить позже», когда заглушал звук и вставал с кровати.

– Хватаем птицу за хвост, – сказал Яо.

Зака разбудила Хизер.

Крик его жены тем утром – он ничего подобного в жизни не слышал.

Он помнил, как бросился вверх по лестнице: казалось, он всю жизнь бежал, словно по болоту, словно во сне.

Зак сделал петлю из своего нового пояса.

Это был ремень коричневой кожи от «Р. М. Уильямса», который Хизер ему подарила на Рождество всего несколькими неделями раньше. Он стоил девяносто девять долларов, немыслимая цена. «Дорого», – сказал Наполеон жене, когда она показала ему подарок. Он помнил, как выудил чек из пластикового пакета, вскинул брови, пожал плечами. Зак тогда пришел в восторг от подарка. Хизер слишком тратилась каждое Рождество.

Ты погубил свою мать, приятель.

Мальчик ничего не оставил – ни записки, ни эсэмэски. Он не дал себе труда объяснить, почему сделал это.

– Переносим тигра через гору, – сказал Яо.

Он был молодым, этот Яо, может, всего лет на десять старше Зака. Зак мог бы устроиться на такую работу. Он мог бы отрастить волосы. Он бы неплохо выглядел с бородой – бороды теперь вошли в моду. Столько возможностей. Он был неглуп. Красивое лицо. И руки у него были умелые. Он мог бы заняться каким-нибудь бизнесом. Мог бы работать в юриспруденции, медицине, архитектуре. Мог бы путешествовать. Мог бы принимать наркотики. Почему он не подсел на наркотики? Как это замечательно – иметь сына, который делает неправильный выбор, но не фатально неправильный. Сына, который употребляет наркотики, даже продает наркотики. Сына, которого арестовывают, который отбился от рук. Наполеон мог бы вернуть его на правильные рельсы.

У Зака даже машины своей никогда не было. Зачем тебе понадобилось умирать, не испытав радости, этой необыкновенной радости владения собственной машиной?

Этот молодой идиот перед ним приехал на «ламборджини».

Зак предпочел отвергнуть этот прекрасный мир птичьих криков, «ламборджини», длинноногих девушек и гамбургеров со всякой всячиной. Он предпочел взять материнский подарок и воспользоваться им как орудием убийства.

Ты сделал плохой выбор, сынок. Ты поступил неправильно. Очень неправильно.

Он услышал эти слова и понял, что сам их произнес. Зои обернулась и посмотрела на него. Он попытался успокаивающе улыбнуться ей. Со мной все в порядке, Зои. Так, ругаю твоего брата. Его глаза повлажнели.

– Иголка на дне моря, – сказал Яо.

Мой мальчик. Мой мальчик. Мой мальчик.

Он не был сломлен. Он будет нести в себе скорбь по Заку всю жизнь, но в ту неделю после похорон он принял одно решение. Я не должен сломаться. Его задача заключалась в том, чтобы исцелиться, быть рядом с женой и дочерью, пережить случившееся вместе с ними. Он начал изучать литературу, накупил книг в интернет-магазинах, прочел их до последнего слова, загружал на свой компьютер аудиоролики, гуглил Сеть. Он посещал вторничные вечера группы потерявших близкого в результате самоубийства с таким же постоянством, с каким его мать ходила на мессу по воскресеньям. Теперь он возглавлял такую группу. Хизер и Зои думали, что он слишком много говорит, но Наполеон делал это, только когда того требовала ситуация. По вечерам вторников он редко открывал рот. Он слушал и слушал, сидя на своем складном стуле, слушал не шевелясь, а вокруг него бушевала боль. Он выступал перед родителями в школах, давал интервью на радио, издавал в Сети информационный вестник, помогал с фандрайзингом.

«Это его новое хобби». Он услышал эти слова, сказанные Хизер во время телефонного разговора с кем-то. Он так и не узнал, с кем она говорила, потому что не стал спрашивать, но слов не забыл, как не забыл и ее горького тона, который показался ему близким к ненависти. Эти слова причинили ему боль, потому что были и злобной ложью, и позорной правдой.

Он и в своем сердце находил ненависть, если начинал искать. Но тайна счастливого брака в том, чтобы не искать в себе ненависть.

Наполеон увидел худую руку жены, воздетую к солнцу, чтобы набраться его жизненной силы, и сердце исполнилось мучительной нежности к Хизер. Она не могла исцелиться, она даже попытаться не хотела. Она никогда не ходила в группу поддержки, кроме того единственного раза. Она не хотела слышать других родителей, потерявших сыновей, потому что считала Зака выше их глупых детей. Наполеон тоже считал Зака выше, но при этом находил утешение в том, что отдавал должное этому сообществу, членом которого никогда не хотел состоять.

– Белый журавль распростер крылья.

Иногда не бывает никаких признаков.

Эти слова он говорил на вторничных вечерах родителям, только что потерявшим ребенка. Он рассказывал им об исследованиях, результаты которых показывают, что подростковое самоубийство нередко является следствием импульсивного решения. Многим мысль покончить с собой приходила всего за восемь часов до попытки самоубийства. А некоторые юные идиоты принимали катастрофическое решение всего за пять минут.

Он не сообщал им о других вещах, о которых узнал в результате собственных исследований: несостоявшиеся самоубийцы часто сообщали, что их первая мысль, после того как они проглотили сотню таблеток, после прыжка, после вскрытия вены была: «Боже мой, что же я наделал?!» Он не говорил им, что многие несостоявшиеся самоубийцы преображаются после пережитого и дальше живут счастливо практически без психиатрической помощи. Он не говорил им, что если решение покончить с собой каким-то образом приостановлено, если средства совершения самоубийства изъяты, то и мысли на этот счет часто со временем исчезают и больше никогда не возвращаются. Он не говорил им, что уровень смертей в результате самоубийств в Британии уменьшился на треть, когда каменноугольный газ в домах был отключен, потому что до этого у людей была возможность под влиянием момента засунуть голову в духовку, а теперь появилось время, в течение которого эти темные и ужасные мысли могут рассеяться. Он не думал, что скорбящим родителям поможет знание о том, что потеря ребенка в значительной степени была простым стечением дурных обстоятельств. Что, возможно, требовалось всего лишь чье-то вмешательство, телефонный звонок, отвлечение.

Но Наполеон знал это, потому что его сыном был Зак. Импульсивный Зак. Зак был сама импульсивность. Он жил настоящим мгновением, как оно и полагается. Он жил сегодня. Не вчера, не завтра. Только сейчас. Я чувствую это сейчас, потому я сделаю это сейчас.

Если ты ловишь волны у берега, то знаешь, что твои тапочки промокнут и будут оставаться мокрыми весь день. Если ты бегаешь по улице, когда уровень пыльцы в воздухе высок, хотя мы тебе и говорили, чтобы ты не выходил из дому, у тебя будет приступ астмы. Если ты кончаешь с собой, жизнь не вернется к тебе, малыш, ее больше нет.

«Зак, ты должен подумать!» – нередко кричал на него Наполеон.

Вот почему Наполеон точно знал: если бы он в то утро встал вовремя, как собирался, если бы не нажал на кнопку «разбудить позже», если бы постучал в дверь Зака и сказал: «Поехали со мной грести», то сегодня у него была бы здоровая жена, дочь, по-прежнему поющая в душе, и сын, празднующий свое двадцатиоднолетие.

Наполеон должен был знать и понимать мальчишек. В его столе лежали письма и открытки от мальчиков, которые учились у него, и от их родителей. Во всех говорилось о том, что он особенный, что много для них сделал, что они никогда не забудут его. Что он оттащил их от страшного края, не дал пойти по неверному пути, что они будут вечно благодарны своему замечательному учителю, мистеру Маркони.

Но получилось так, что своему собственному мальчику он помочь не сумел. Единственному мальчику на свете, который имел для него значение.

Он целый год искал ответы. Разговаривал со всеми друзьями Зака, со всеми членами команды, учителями, тренерами. Никто из них не знал ничего. Узнавать больше было нечего.

– Пролистаем назад, – сказал Яо.

Наполеон проделал упражнение и почувствовал, как его мышцы напряглись, почувствовал лучи солнца на своем лице и вкус моря от слез, которые свободно текли по его лицу.

Но сломлен он не был.

Глава 27

ЗОИ

Зои увидела бегущие по лицу отца слезы. Знает ли он, что плачет? Ее отец много плакал, кажется даже не отдавая себе в этом отчета. Это напоминало кровоточащую царапину, которую он не замечает, словно его тело выделяло скорбь, а он и не знал.

– Потрогаем небо, – сказал Яо.

Зои повторила изящную дугу рук Яо и теперь повернулась к матери, увидела глубокие морщины на ее лице, снова услышала ее крик в то страшное утро. Словно крик животного, попавшего в капкан. Крик, который врезался в жизнь Зои, как нож.

Завтра будет три года. Станет ли когда-нибудь родителям легче? Пока она не чувствовала, чтобы им стало легче. Бесполезно надеяться, что, перешагнув через следующую годовщину, они почувствуют себя лучше. Зои помнила две предыдущие годовщины. Зои знала: когда родители вернутся домой, все будет по-старому.

Ее родителей словно поразила страшная, неизлечимая болезнь, пожирающая их тела. Как будто их атаковали. Как будто кто-то пришел за ними с бейсбольной битой. Она не понимала прежде, что скорбь – физическое явление. До смерти Зака она думала, что скорбь – нечто происходящее в твоей душе. Она не знала, что все тело начинает болеть, что нарушается пищеварение, менструальный цикл, режим сна, стареет кожа. Такого не пожелаешь худшему своему врагу.

Иногда ей казалось, что теперь она просто пережидает жизнь, помечает галочкой события, дни, месяцы и годы, словно ей нужно перешагнуть некий рубеж, а там все пойдет на лад. Вот только ей никогда не удавалось перешагнуть этот рубеж, ей не становилось лучше, и она никогда не сможет простить брата. Его смерть стала окончательным «пошла ты в жопу».

– Ну, вы хотя бы не были близки, – сказала в ее голове Кара.

Ну, мы хотя бы не были близки. Ну, мы хотя бы не были близки. Ну, мы хотя бы не были близки.

Глава 28

ХИЗЕР

Хизер не видела слез Наполеона.

Она вспоминала кое-что, случившееся на прошлой неделе после долгой, изматывающей ночной смены, в течение которой она помогала принимать двух младенцев.

Каждый раз, когда она держала на руках новорожденного и смотрела в эти печальные мудрые глаза, она не могла не думать о Заке. У всех младенцев был такой понимающий взгляд, словно они явились из другого царства, где узнали какую-то прекрасную истину, которой не могли поделиться. Каждый день приносил поток новой жизни.

Хизер после смены отправилась выпить кофе в больничное кафе и увидела знакомое лицо из прошлого. Она мгновенно узнала ее. Отворачиваться и делать вид, что они незнакомы, было поздно. Одна из матерей, чьи мальчишки играли в футбол. Перед тем как Зак бросил играть. Лиза… фамилию она забыла. Дружеское, жизнерадостное лицо. Она не видела ее много лет. Лицо Лизы засветилось, когда она увидела Хизер. Ой, я вас знаю! А потом, как это случалось уже не раз, ее лицо помрачнело – она вспомнила о том, что знала от других. На ее лице словно было написано: О черт, та самая мать, но отворачиваться уже поздно!

Некоторые переходили на другую сторону улицы, чтобы не сталкиваться с Хизер. Она видела это. Некоторые чуть ли не отскакивали. В буквальном смысле, словно то, что случилось с семьей Хизер, было мерзким и позорным. Эта женщина оказалась из смелых. Она не стала отворачиваться, прятаться или притворяться.

– Я очень расстроилась, когда узнала про Зака.

Она назвала его имя, даже не понизив голоса.

– Спасибо, – сказала Хизер. Она посмотрела на мальчика, стоявшего рядом на костылях. – А это, вероятно, Джастин?

Имя выплыло на волне воспоминаний о холодном воскресном утре на футбольном поле, и вдруг ярость так и взорвалась в ее груди, и объектом ее стал этот мальчишка, этот живой глупый мальчишка.

– Я тебя помню, – прошипела она ему. – Ты тот самый мальчик, который никогда не давал мяч Заку.

У него отвисла челюсть, он смотрел на Хизер с неприкрытым ужасом.

– Ты никогда не пасовал Заку! Почему? – Хизер посмотрела на Лизу. – Вы должны были заставить его пасовать!

Голос ее зазвучал неприлично громко для общественного места.

Большинство людей в такой ситуации извинились бы и поспешили прочь. Некоторые ответили бы: «Смерть вашего сына не дает вам права на грубость». Но Лиза, эта женщина, которую Хизер едва знала, женщина, которая (Хизер теперь вспомнила) как-то раз привезла ее детей к себе домой и накормила ланчем после того, как у Зака на футбольном поле случился приступ астмы, просто посмотрела на Хизер немигающим печальным взглядом и сказала:

– Вы правы, Хизер, я должна была заставить его пасовать.

И тогда Джастин, которому было девять лет, когда он играл с Заком, заговорил низким детским голосом:

– У Зака был отлично поставлен удар, миссис Маркони. Нужно было чаще пасовать ему. Но я так не любил расставаться с мячом.

Какую щедрость, какую доброту, зрелость проявил этот молодой человек. Хизер посмотрела ему в лицо – веснушки на носу, пробивающиеся черные усы над юным ртом – и увидела карикатуру на сына в последний день его жизни.

– Простите меня, – сказала она, ослабев и дрожа от раскаяния, и сразу ушла, не посмотрев больше им в глаза, не выпив кофе. Она опять направила злость не в ту сторону. Никто не виноват в случившемся, кроме нее.

– Змея ползет в траве, – сказал Яо.

Она видела себя в комнате Зака: вот она сидит одна, открывает ящик его прикроватного шкафчика. Хизер была той змеей, которая проползла в траве.

Глава 29

ФРЭНСИС

Было почти три часа дня, когда Фрэнсис с некоторым нетерпением спустилась в комнату для медитации, чтобы прервать молчание. Она не ела ничего существенного с прошлого вечера и сейчас была очень голодна. Когда отзвонил полуденный колокол, призывавший в столовую, Фрэнсис отправилась туда и обнаружила бокалы с коктейлями на приставном столике. На каждом из них были бирки с именами. Фрэнсис нашла свой и попыталась пить медленно и с чувством, но выпила все разом. В ее животе тут же началось громкое урчание, и она сконфузилась.

Она не то чтобы умирала от голода, но есть хотелось. Причем хотелось еды, соответствующей распорядку дня. Дома, в повседневной суете, можно легко пропустить один-другой прием пищи (однако она всегда с трудом понимала выражение «Я забыла поесть»), но здесь, особенно в период молчания, прием пищи был важен, чтобы поторопить день.

Фрэнсис пыталась отвлечься, читая в гамаке, но сюжет принял неожиданный поворот, и она не могла это вынести на пустой желудок.

Настроение у нее поднялось, когда она прошла в комнату для медитации. Электрический свет был выключен, лишь мерцали свечи. В комнате стояла прохлада, какая-то масляная горелка выжигала дурманящий туман, и музыка, от которой пощипывало спину, звучала через невидимые громкоговорители.

Фрэнсис отметила, что вдоль стен расставлены низкие переносные кушетки с одеялами и подушками. На подушках лежали наушники и маски для глаз, рядом стояли бутылочки с водой, словно это места в бизнес-классе, предусмотрительно оборудованные для долгого и трудного полета.

В середине комнаты сидели, скрестив ноги, Маша, Яо и Далила, а также трое Маркони и высокий темноволосый красивый человек.

– Добро пожаловать, присоединяйтесь к кругу, – сказала Маша, когда вслед за Фрэнсис в комнате появились и другие люди.

На Маше было длинное белое кружевное платье без рукавов – нечто среднее между свадебным нарядом и ночной рубахой. Она подвела глаза, отчего ее взгляд стал еще пронзительнее. Яо и Далила, чрезвычайно привлекательные молодые люди, казались неинтересными и блеклыми рядом с этим небесным существом.

Еще несколько секунд – и все гости собрались в комнате. С одной стороны от Фрэнсис сидела Хизер, с другой – Бен. Интересно, как себя чувствует Бен, подумала она. Верно, тоскует без своей машины. Она разглядывала его загорелые волосатые ноги, но не с сексуальным интересом, слава богу, а как будто зачарованная, поскольку вся эта безмолвная вдумчивая медитация в последние несколько дней все делала удивительным. Каждый отдельный волосок на ноге Бена напоминал крохотное дерево в прекрасном маленьком лесу.

Бен откашлялся и переместил ногу. Фрэнсис выпрямилась и встретила взгляд высокого красавца с противоположной стороны круга. Тот сидел торжественно, с прямой спиной, но по его виду было ясно, что он не относится ко всему происходящему серьезно. Она непроизвольно стала отворачиваться, но он задержал ее взгляд и подмигнул. Фрэнсис подмигнула ему в ответ, а он словно испугался. Подмигивала она ужасно: ей говорили, что это напоминает чрезвычайно сильную лицевую судорогу.

– Таким образом, мы подошли к концу нашего благородного молчания, – сказала Маша, улыбнулась и ударила кулаком по воздуху. – Мы сделали это! – (Никто не произнес ни слова, но по комнате прошел тихий гул: восклицания, движения тел, смешки согласия.) – Я бы хотела, чтобы мы теперь медленно вернули в наш обиход разговоры и зрительные контакты. Мы будем по очереди представляться, говорить несколько секунд о том, что придет в голову, может быть, о том, почему вы приехали в «Транквиллум-хаус», что вам более всего понравилось из вашего опыта на данный момент, что вам показалось наиболее трудным. Умираете от желания выпить чашечку капучино или бокал совиньон блан? Прошу, поделитесь вашими болячками с группой! Тоскуете по близким? Расскажите нам об этом! А может, вам захочется сообщить какие-то факты – ваш возраст, род деятельности, ваши привычки, знак зодиака. – Маша улыбнулась своей необычной улыбкой, и все заулыбались в ответ. – Или прочтите строчку из стихотворения, если есть желание. Не имеет значения, что вы скажете. Просто насладитесь процессом говорения и возможностью смотреть в глаза своим соседям.

Все гости начали откашливаться, усаживаться поудобнее, поправлять волосы перед публичным выступлением.

– Пока мы будем знакомиться друг с другом, Яо и Далила разнесут дневные коктейли, – сказала Маша.

Харизматическое обаяние Маши было так велико, что Фрэнсис даже не заметила, как поднялись со своих мест Яо и Далила. Они уже двигались по комнате, разнося высокие стаканы. Сегодняшние коктейли были изумрудно-зелеными. «Шпинат?» – подумала с тревогой Фрэнсис, но когда взяла свой бокал и попробовала его содержимое, оказалось, что у него вкус яблок, мускатной дыни и груши с едва ощутимым привкусом мха и коры. Коктейль наводил на мысль о прогулке по зеленому, пронизанному солнечными лучами лесу вдоль журчащего ручейка. Она выпила его залпом, как текилу.

– Почему бы не начать вам, Фрэнсис? – предложила Маша.

– Мне? Хорошо. Итак, меня зовут Фрэнсис. Всем привет. – Она поставила пустой бокал, провела языком по зубам, проверяя, не осталась ли на них помада. Она осознала, что сейчас принимает свою публичную ипостась – тот вид, с которым она выступала перед публикой: дружелюбная, застенчивая, любезная, но несколько сдержанная, чтобы не допустить никаких объятий и очередей за автографами. – Я приехала в «Транквиллум-хаус», потому что как-то сбилась с пути: мое здоровье, моя личная жизнь, моя карьера – все оказалось под угрозой. – Фрэнсис позволила себе взглядом обвести всех. То, что она снова смотрела всем в глаза, давало ощущение странной близости. – Я пишу книги о любви, зарабатываю этим на жизнь. И моя последняя книга была отвергнута. Кроме того, меня сильно ранила мошенническая романтическая разводка в Интернете, жертвой которой я стала. Вот.

Зачем она рассказывает им про разводку? Бла-бла-бла.

Тони не сводил с нее глаз. За это время щетина на его лице стала длиннее, а лицо сделалось более очерченным. Мужчины легче теряют вес, вот ведь сукины дети. Фрэнсис замялась на мгновение. Он что, опять ухмыляется? Или просто… смотрит на нее?

– Так вот, первые пять дней были хороши! – Ей вдруг отчаянно захотелось говорить.

Если она выдаст им слишком много информации о себе, ну и пусть! Слова легко срывались с губ. Фрэнсис подумала о слюноотделении, которое вызывает у человека отличная еда, когда он голоден. И вот он садится за стол, не спеша пробует первый кусочек, а потом набрасывается на еду, как волк.

– Я наслаждалась молчанием так, как и представить себе не могла, оно и в самом деле успокоило мои мысли. Кроме того, что мой роман отвергли, меня расстроила и ужасная рецензия. Вначале я все время думала о ней как одержимая, а теперь даже не вспоминаю о ней, так что это хорошо. И да, мне не хватает кофе, шампанского, Интернета и… – «Заткнись, Фрэнсис!» – И знаете, маленьких удовольствий обычной жизни. – Она села, ее лицо зарумянилось.

– Я следующий, – сказал высокий темноволосый красавец-мужчина. – Меня зовут Ларс. Я помешан на отдыхе в лечебных пансионатах. Я не отказываю себе в радостях жизни, а потом искупаю вину. Не отказываю – и искупаю. Мне это идет на пользу.

Фрэнсис посмотрела на его точеные скулы и золотистую кожу. Да, тебе это определенно идет на пользу, красавчик Ларс.

– Я семейный адвокат, поэтому после работы мне требуется много вина. – Он сделал паузу, как будто давая слушателем время рассмеяться, но в комнате стояла тишина. – Я всегда беру отдых в январе, потому что февраль – самая напряженная часть года. С началом учебного года у меня начинает трезвонить телефон. Ну, вы догадываетесь: мама и папа понимают, что не в силах провести вместе еще одно лето.

– Боже мой, – мрачно произнес Наполеон.

– Что касается «Транквиллум-хауса», то мне нравится еда, нравится местность, мне здесь хорошо. Я ни о чем особенно не тоскую, кроме разве что моего аккаунта в «Нетфликс». – Он поднял бокал с фруктовым коктейлем, приветствуя собравшихся.

Следующей заговорила дама «взволнованные очки», хотя сегодня она была гораздо менее взволнована, чем в первый день:

– Меня зовут Кармел. Я приехала, чтобы похудеть. Это очевидно.

Фрэнсис вздохнула. Что она имела в виду под «очевидно»? Кармел была куда как стройнее ее.

– Мне здесь все нравится, – сказала Кармел. – Всё.

Она посмотрела на Машу с несколько пугающей напряженностью во взгляде. Потом подняла свой бокал с коктейлем и отпила из него.

Следующей заговорила Джессика, заговорила страстно, словно не могла дождаться своей очереди:

– Меня зовут Джессика.

Она сидела, скрестив ноги и положив руки на колени, как ребенок на школьной фотографии. Фрэнсис буквально видела ту умненькую, хорошенькую девочку, какой Джессика и была не так давно, прежде чем поддалась искушению всех этих косметических процедур.

– Мы приехали сюда, потому что у нас начались очень серьезные проблемы в браке.

– Не обязательно рассказывать это всем, – пробормотал Бен себе под нос.

– Не обязательно, но знаешь, дорогой, что я хочу сказать? Ты был прав, когда говорил, что я одержима своим внешним видом. – Она посмотрела на него напряженным взглядом. – Ты был прав, дорогой! – Ее голос сорвался вдруг на высокую ноту.

– Да, но… Ладно, господи боже! – Бен сдался.

Фрэнсис увидела, как у него покраснела шея.

– Мы шли к разводу, – продолжила Джессика с трогательной серьезностью, будто слово «развод» должно было всех потрясти.

– Я могу дать вам мою визитку, – встрял Ларс.

Джессика проигнорировала его.

– Это благородное молчание принесло мне немалую пользу, оно было просто великолепным, оно рассеяло туман. – Она посмотрела на Машу. – Прежде, пока я не приехала сюда, у меня в голове был хаос. Я была будто одержима социальными сетями, признаю. У меня шел постоянный обмен сообщениями. – Она поднесла к уху ладонь, сжимая и разжимая ее несколько раз для демонстрации. – А теперь я вижу яснее. Все началось с денег. Мы выиграли в лотерею, и, понимаете, все изменилось, нас понесло.

– Вы выиграли в лотерею? – переспросила Кармел. – Не видела ни одного человека, который выигрывал бы в лотерею.

– Мы вообще собирались… помалкивать об этом, – сказала Джессика, поднеся палец к губам. – Но потом передумали.

– Разве? – сказал Бен.

– И сколько вы выиграли? – спросил Ларс, но тут же поднял руку. – Некорректный вопрос! Не отвечайте! Это не мое дело.

– А как вы узнали, что выиграли? – спросила Фрэнсис. Ей хотелось услышать историю о том мгновении, которое навсегда изменило их жизни.

– Я очень рада, Джессика, что молчание дало вам ясность мышления, – вмешалась Маша, так как разговор принял не то направление. Она обладала исключительной способностью игнорировать все, что ее не интересовало. – Кто еще?

Заговорил Бен.

– Да. Меня зовут Бен. Я муж Джессики. Джессика сказала, почему мы здесь. Я в порядке. Молчание пошло на пользу. Еда лучше, чем я ожидал. Не знаю, к чему мы придем, но все хорошо. Мне, пожалуй, не хватает моей новой машины.

– Какая у вас машина, приятель? – спросил Тони.

– «Ламборджини», – ответил Бен, и его взгляд смягчился, словно у него спросили, как они назвали новорожденного сына.

Тони улыбнулся. Фрэнсис впервые увидела его улыбку – совершенно неожиданно его щеки раздулись, как яблоки. Лицо полностью преобразилось. Фрэнсис подумала, что так улыбается ребенок. Вокруг его глаз сразу появилось множество морщинок.

– Неудивительно, что вам ее не хватает, – сказал он.

– Всегда думал, что купил бы «бугатти», если бы выиграл в лотерею, – задумчиво произнес Ларс.

Бен отрицательно покачал головой:

– Переоценена.

– Ха! Он говорит «переоценена»! Самая поразительная машина в мире переоценена!

– Если бы я выиграла в лотерею, то купила бы хорошенький красненький «феррари», – сообщила Зои.

– Да, «феррари»…

Маша пресекла разговор о спортивных автомашинах.

– Кого мы еще не слышали? Тони?

– Я всем известен как сорвиголова, который пытался протащить сюда контрабанду, – сказал Тони и снова улыбнулся. – Все для похудания. Мне не хватает пиццы, ребрышек в сливовом соусе, жареной картошки со сметаной, больших плиток шоколада – в общем, вы понимаете. – Его первоначальный энтузиазм сошел на нет, он опустил глаза, явно желая, чтобы все перестали на него пялиться. – Спасибо вам, – добавил он, обращаясь к полу.

Фрэнсис не поверила ему. За его решением приехать сюда стояло нечто большее, чем желание похудеть.

Поднял руку Наполеон.

– Прошу вас, Наполеон, – сказала Маша.

Он вскинул голову и процитировал:

– «И пусть маршрут уныло прям, пусть казнями грозит мне рок, своей судьбы хозяин я, своей души я царь и бог»[10]. – Его глаза сверкали, отражая пламя свечей. – Это из любимого стихотворения Нельсона Манделы «Непокоренный». – На мгновение на его лице появилось растерянное выражение. – Вы сказали, что можно поэзию.

– Безусловно, – тепло ответила Маша. – Я люблю сентиментальные вещи.

– Ну что ж, эти строки пришли мне в голову. Я школьный учитель. Дети любят слышать, что они хозяева собственной судьбы, хотя… – Он издал странный смешок.

Сидевшая рядом с ним Хизер мягко положила руку на его выпирающую коленную чашечку. Он, казалось, не заметил ее жеста.

– Завтра третья годовщина смерти нашего сына. Поэтому мы здесь. Он покончил с собой. Вот так мой сын решил стать хозяином своей судьбы.

В комнате воцарилась полная тишина, словно все на мгновение задержали дыхание. Подрагивали крохотные язычки пламени на свечах.

Фрэнсис сжала губы, чтобы ни одно слово не сорвалось с них. Ей показалось, что все чувства слишком велики и неуправляемы для ее тела, что она может разрыдаться или рассмеяться, может сказать что-нибудь чересчур сентиментальное или личное. Она будто слишком много выпила в неподходящей обстановке – например, на деловой встрече с руководством издательства.

– Не передать, как я вам сочувствую, Наполеон. – Маша протянула руку, словно чтобы прикоснуться, но он сидел слишком далеко от нее. – Очень сочувствую.

– Благодарю вас, Маша, – непринужденно сказал Наполеон.

Если бы Фрэнсис не знала, что это невозможно, она сказала бы, что он пьян. Может, он приложился к контрабандной бутылке Зои? Или у него нервный срыв. Или это естественная реакция после долгого молчания.

Зои посмотрела на отца, на лбу у нее обозначились морщины, как у старухи, и Фрэнсис попыталась представить себе умершего мальчика, который должен был сидеть рядом с Зои. «Ах, Зои», – подумала Фрэнсис. Она сразу подумала о самоубийстве, когда Зои не назвала ей причину смерти брата. Подруга Фрэнсис Лили, которая писала прекрасные исторические романы, десять лет назад потеряла мужа. Людям она говорила только: «Нил умер неожиданно», и все понимали, что это значит. Лили с тех пор не писала.

– Кто еще хотел бы…

Но Наполеон прервал Машу.

– Вспомнил! – воскликнул он. – Я знаю, кто вы! – сказал он Тони. – А то я тут с ума сходил. Хизер, дорогая, ты видишь, кто это? – обратился к жене Наполеон.

Хизер оторвала взгляд от пустого бокала, который внимательно разглядывала:

– Нет, не знаю.

– Я знаю, кто он, – гордо произнес Ларс. – В первый же день сообразил.

Фрэнсис посмотрела на Тони. Тот сидел в нескладной позе и с выражением дискомфорта, от неловкости заглядывая в свой бокал. Так кто же он? Знаменитый серийный убийца?

– Хизер! – воскликнул Наполеон. – Ты знаешь его! Клянусь тебе, знаешь!

– Из школы? С работы? – Хизер отрицательно покачала головой. – Я не…

– Я дам тебе подсказку. – Наполеон запел: – «Мы темно-синие!»[11]

Хизер внимательно вгляделась в лицо Тони и просияла:

– Улыбчивый Хогберн!

Наполеон показал на Хизер: она верно разгадала его загадку.

– Именно! Это Улыбчивый Хогберн! – Потом словно сомнения закрались ему в голову. – Ведь верно?

У Тони на лице было недовольное выражение.

– Много лет назад, – сказал он. – Тридцать килограммов назад.

– Но ведь Улыбчивый Хогберн играл за «Карлтон». Я болельщица «Карлтона»! Неужели вы – тот самый легендарный Улыбчивый Хогберн? – Джессика произнесла это так, словно произошла какая-то ошибка.

– Это было, вероятно, еще до вашего рождения, – сказал Тони.

– «Карлтон» – футбольная команда, верно? – прошептала Бену Фрэнсис.

Она была абсолютно невежественна во всем, что касается спорта; как-то один друг сказал ей, что она как будто прожила всю жизнь в бункере.

– Да, – ответил Бен. – Австралийский футбол.

– Это с прыжками?

Бен фыркнул:

– Это верно, игроки прыгают.

«Улыбчивый Хогберн», – подумала Фрэнсис. Было что-то смутно знакомое в этом имени. Она почувствовала, как меняется ее отношение к Тони. Он прежде имел громкое имя, как и Фрэнсис. Это у них общее. Карьера Фрэнсис клонилась к закату, карьера Тони завершилась официально, возможно, какой-то травмой – все эти прыжки, – и он больше не скакал по футбольному полю.

– Я знал, что вы Улыбчивый Хогберн! – снова сказал Ларс. Он, казалось, искал какого-то признания, которого не получал. – Обычно я плохо запоминаю лица, но вас узнал с первого взгляда.

– Вам пришлось уйти из спорта из-за травмы? – спросила Фрэнсис.

Она решила, что вполне уместно и благожелательно задать такой вопрос спортсмену. Может быть, у него возникли какие-то проблемы со связками.

Тони смотрел на нее с некоторым удивлением:

– Ну, травм у меня была целая куча.

– Ой, – сказала Фрэнсис. – Как я вам сочувствую.

– Две операции на коленной чашечке, замена бедренного сустава… – Тони, казалось, делал переучет частям своего тела. Он вздохнул. – Постоянные проблемы с голенью.

– А вас назвали Улыбчивым, потому что вы много улыбались или потому что не улыбались? – спросила Зои.

– Потому что много улыбался, – неулыбчиво ответил Тони. – В те времена я был простым парнем. Шалопаем.

– Правда? – Фрэнсис была не в силах скрыть удивление.

– Правда, – ответил Тони и улыбнулся ей. Казалось, он находит ее забавной.

– И это у вас были татуировки улыбающихся мордочек на ягодицах? – спросил Ларс.

– Я их видела! – воскликнула Фрэнсис, не успев прикусить язык.

– Сейчас? – двусмысленно спросил Ларс.

– Фрэнсис… – сказал Тони и приложил палец к губам, словно им было что скрывать.

Постой-ка, он что, флиртует?

– Да нет, вы меня не так поняли. – Она нервно стрельнула взглядом в сторону Маши. – Я видела их случайно.

– У моего брата в спальне висел ваш постер! – неожиданно раздался голос Далилы, которая вдруг заговорила. – Там ваша фотография, когда вы подпрыгиваете на шесть футов, а другой игрок стягивает с вас трусы, так что видна татуировка! Смешно ужасно.

– Вы только представьте, среди нас знаменитый спортсмен. – В голосе Маши слышалось раздражение. Кажется, она хотела быть единственным спортсменом здесь.

– Бывший, – поправил ее Тони. – Я давно ушел из спорта.

– Итак… Кого мы еще не выслушали? – поинтересовалась Маша, явно с намерением меняя тему.

– Депрессия по завершении спортивной карьеры, – сказал Наполеон. – Вы от этого страдаете? Я читал о таких вещах. Многие известные спортсмены подвержены этому. Вам нужно сосредоточиться на вашем душевном здоровье, Тони… Улыбчивый… Тони… Надеюсь, вы не будете возражать, если я буду называть вас Улыбчивый. Это совершенно необходимо, потому что депрессия – это вероломное…

– Кто следующий? – оборвала его Маша.

– Я, – сказала Зои. – Меня зовут Зои.

Похоже, она собирается с мыслями. Или нервничает? Ах, лапочка.

– Папа уже сказал, мы решили приехать в «Транквиллум-хаус», потому что нам невыносимо дома в январе – там повесился мой брат.

Маша произвела странный испуганный звук. Фрэнсис в первый раз видела, что Маша проявляет признаки слабости. Даже рассказывая о своем отце, по которому явно скорбела, она контролировала себя.

Фрэнсис увидела, что Маша конвульсивно несколько секунд делала глотательные движения, словно задыхалась, но потом взяла себя в руки и стала слушать Зои, хотя глаза ее чуть повлажнели, будто она и в самом деле подавилась.

Зои подняла глаза к потолку. Кружок людей подался вперед, отягощенный бесполезным сочувствием.

– Хотя постойте, папа, кажется, не сказал, что Зак повесился, но если вы задавали себе этот вопрос, какой способ он избрал, то вот такой. Популярный. – Она улыбнулась и покачала головой; в ее ушах сверкнули серебряные сережки-гвоздики. – Один из его друзей сказал, что это так «отважно» со стороны Зака – избрать такой способ самоубийства. Не таблетки. Как если бы он прыгнул на тарзанке. Боже мой! – Она выдохнула, и волосы на ее лбу взметнулись. – Как бы то ни было, когда мы сделались типа настоящими экспертами по самоубийствам, то перестали говорить людям, как он умер. Потому что самоубийства заразительны. Мои родители были в ужасе – не подхвачу ли я болезнь. Как ветрянку. Ха-ха! Но я ничего такого не подхватила.

– Зои, – начал Наполеон, – дорогая, может, хватит?

– Мы не были близки, – сказала Зои группе, посмотрела на свои руки и повторила: – Типа когда люди узнаю́т, что мы близнецы, то думают, как мы, мол, были близки. Мы ходили в разные школы. Нас интересовали разные вещи. У нас были разные ценности.

– Зои, – сказала мать, – может быть, сейчас не…

– В то утро он встал рано. – Зои проигнорировала мать, потрогала одну из сережек; пустой бокал из-под фруктового коктейля лежал на боку у нее на коленях. – Он почти никогда не вставал рано. Он вынес мусорное ведро – в тот день была его очередь, – а потом вернулся и убил себя. – Она вздохнула, словно ей наскучило. – Я не знаю, вкладывал ли он в это какой-то смысл. Это меня по-настоящему вывело из себя. Типа спасибо тебе, Зак, очень мило с твоей стороны, это компенсирует твое самоубийство.

– Зои! – одернула ее Хизер.

Зои повернулась к матери, но сделала это очень медленно, словно у нее болела спина.

– Что?

Хизер взяла у Зои бокал из-под коктейля, поставила его на пол в сторону, потом подалась к дочери и отвела от ее глаз упавшие на лоб волосы.

– Что-то не совсем… – Хизер обвела взглядом собравшихся. – Что-то здесь не так. – Она повернулась к Маше и сказала: – Вы нам дали какие-то специальные средства?

Глава 30

МАША

Сосредоточиться. Только. На. Дыхании. Сосредоточиться. Только. На. Дыхании.

Маша была в порядке, в полном порядке. Она контролировала себя. На мгновение, когда Зои сказала то, что сказала, Маша почти полностью утратила сосредоточенность, будто произошел скачок во времени. Но теперь она оправилась, она ровно дышала, контролировала себя.

Эти сведения о брате должны были всплыть позднее, во время консультации с семьей Маркони. Они все свободно говорили, что их приезд сюда не связан с годовщиной смерти, но никто не сказал ей, что Зак покончил с собой. Маша должна была бы догадаться по их уклончивому поведению. Чтобы она упустила такое – это на нее не похоже. Она была чрезвычайно восприимчива. Они намеренно дезориентировали ее, а в результате она оказалась неподготовленной. Маша была огорошена.

А теперь этот вопрос от Хизер: «Вы нам дали какие-то специальные средства?»

Прежде чем заговорила Хизер, Маша наблюдала за группой, видела, что все начинают вести себя свободнее, их зрачки расширяются, языки развязываются. Они определенно утрачивали свои запреты, говорили ровно, с освежающей честностью. Одни, как Наполеон, нервничали, тогда как другие, как Фрэнсис, были очень спокойны. Одни краснели, другие бледнели.

Хизер сейчас была и то и другое: мертвенная бледность с болезненными пятнами на щеках.

– Это так? – спросила она. – Вы нам дали какие-то специальные средства?

– В фигуральном смысле, – спокойно ответила Маша.

Вопрос Хизер оказался некстати, и Маша его не предвидела, хотя его следовало ожидать, поскольку Хизер была акушеркой, то есть единственноц из всех гостей, насколько это было известно Маше, имевшей медицинские знания.

– Что вы имеете в виду, говоря «в фигуральном смысле»?

Маше не понравился тон Хизер. Недовольный. Неуважительный.

– Под специальными средствами имеются в виду… – Маша задумалась, подыскивая нужное слово. – Средства, притупляющие чувства. А мы здесь, напротив, обостряем чувства.

– Вы должны определенно сказать, что вы нам дали! Немедленно!

Хизер шевельнула ногой, словно собираясь вскочить. Маше пришла на ум свирепая собачонка, которую немедленно хотелось отбросить пинком.

– Постой, что здесь происходит? – спросил Наполеон у Хизер.

Маша стрельнула взглядом в Яо и Далилу: «Будьте готовы, если понадобится». Они едва заметно кивнули ей, вцепившись в свои тайные сумочки с лекарствами, закрепленные у них на поясах.

События развивались совсем не так, как планировалось.

Глава 31

ЛАРС

Долгое время посещая лечебные пансионаты, Ларс сталкивался со странными и необычными практиками, но такое увидел впервые. В этом была некоторая ирония: для него одно из преимуществ пребывания здесь состояло в возможности снизить наркотическую зависимость от лечебных пансионатов.

– Это называется микродозировка, и она абсолютно безопасна, – сказала их уважаемый лидер, которая сидела, как всегда, скрестив ноги и с прямой спиной. Ее невероятно длинные белые ноги так и притягивали внимание Ларса, отвлекая от разговора.

– Это дает множество преимуществ: более высокий уровень креативности, усиленную сосредоточенность, повышенную активность, доверительные отношения. Я могу продолжать и продолжать. Главным образом вы функционируете чуть лучше обычного человека. Дозы составляют приблизительно десятую часть обычной дозы ЛСД.

– Постойте… что? – спросила Фрэнсис и неуверенно рассмеялась, словно выслушала шутку, которую не вполне поняла. – Прошу прощения. Вы ведь не хотите сказать, что мы тут принимали ЛСД?

Ларс увидел, что большинство из гостей смотрят на Машу с тупым непониманием. Это собрание явно было слишком консервативно настроено, чтобы согласиться с откровением касательно наркотиков, даже с учетом популярности кокаина в пригородах. Сам Ларс баловался кокаином, экстази и марихуаной, но никогда – ЛСД.

– Как я уже сказала, это называется «микродозировка», – повторила Маша.

– Это называется «разбавление наших фруктовых коктейлей галлюциногенным наркотиком», – отрезала Хизер.

Хизер. До этого дня Ларс никогда бы не подумал, что ее зовут Хизер. Имя было слишком мягким для этой тощей загорелой женщины с мышцами, напоминающими детали машин, и постоянным прищуром, как будто она смотрела на солнце[12]. Каждый раз, глядя на нее в период молчания, Ларс воображал, что нажимает ей большими пальцами в точку между бровями и говорит: «Спокойно». Теперь он корил себя за раздражение по отношению к ней, ведь она потеряла сына. Ей было позволительно хмуриться.

– Это называется «возмутительно», – продолжила Хизер. Теперь она не щурилась. Ее глаза горели яростью.

– Я не очень понимаю, – сказал ее сбитый с толку муж, похожий на длинный стебель сельдерея человек, такой придурковатый, что и бровью не вел. Звали его Наполеон, и это только добавляло очарования.

Ларс не думал, что пребывает в наркотической эйфории. Да, чувствовал он себя отлично, но он обычно чувствовал себя хорошо во время любых очищающих процедур. Возможно, дозы были слишком малы, чтобы повлиять на него. Или же у него выработалось привыкание. Он тайком провел пальцем по кромке своего бокала с коктейлем и лизнул палец. Ларс вспомнил, как в первый день попробовал коктейль и сказал Далиле: «О, как вкусно. А что туда подмешано?» – а та ответила: «Мы дадим вам рецепт перед вашим отъездом». Ларс полагал, что в рецепте будет указано количество чайных ложек чиа, а не содержание ЛСД в миллиграммах.

– Но… но мы здесь для детоксикации! – воскликнула Фрэнсис. – Выходит, мы отказались от кофеина, чтобы заменить его наркотиком?

Тони, он же Улыбчивый Хогберн, сказал:

– Не могу поверить, что вы конфисковали у меня пиво, чтобы поить наркотой!

– Вы не считаете алкоголь наркотиком? – спросила Маша. – Вредоносность ЛСД составляет одну десятую вредоносности алкоголя! Что вы думаете об этом?

– Я полагаю, что в ЛСД нет калорий, – сказала Кармел.

Запомнить ее имя было легко, потому что у Ларса была знакомая по имени Кармел, тоже до скукоты убежденная, что она толстая. Очки Кармел косо сидели на ее носу, но она, казалось, и не замечала этого. Она слонялась без дела последние пять дней с тем выражением недавно побитого человека, которое Ларс хорошо знал по своим клиентам. От этого выражения в нем начинала гореть ярость; эта ярость питала всю его карьеру. Он мог бы миллион долларов поставить на то, что муж бросил ее ради какой-нибудь молодухи.

– А разве ЛСД к тому же не ускоряет пищеварение? – с надеждой спросила Кармел. – Я не возражаю, если мое пищеварение ускорится. Я тоже никогда не принимала наркотиков, но меня это абсолютно устраивает. Я целиком и полностью доверяю вам и вашим методам, Маша.

Оттого, что ты похудеешь, ты не станешь чувствовать себя лучше, детка. Обчистите ее до нитки. Ларс поговорит с ней позднее. Узнает, кто ее представлял.

– Я не могу поверить, что вы давали моей несовершеннолетней дочери ЛСД, – сказала Хизер.

– Я не несовершеннолетняя, мама, – возразила Зои. – Я теперь чувствую себя хорошо, гораздо лучше, чем чувствовала себя в последнее время. Речь идет о микродозах. Все это вполне нормально.

– Да ничего это не нормально! – выдохнула Хизер. – Бога ради!

– Маша, послушайте меня, – серьезным тоном заговорил Наполеон. – У меня был страшный опыт с наркотиками, когда я был подростком. У меня глюки начались, как они говорят. Одно из худших впечатлений в моей жизни, и я неизменно говорил моим детям, что я навсегда зарекся от приема наркотиков. Поэтому я высоко ценю ваши слова, но отказываюсь принимать их.

– Боже мой, Наполеон, да ты их уже напринимал! – сказала Хизер, скрежеща зубами. – Ты что, не слышал?

– Это все враки, – сказал победитель лотереи.

Как его зовут? – опять забыл Ларс. Хорошее имя для мальчика. Как же? Парнишка так дрожал от плохо сдерживаемой ярости, что со стороны казалось, будто у него приступ. Он со сжатыми зубами проговорил:

– Я на это не подписывался.

Потом заговорила его молодая жена:

– Бен, он типа «война наркотикам».

Бен, подумал Ларс. Вот как его зовут. Бен и его косметически улучшенная жена… Джессика. Бен и Джессика. Вряд ли эти двое заключили добрачное соглашение, а теперь на карту поставлены немалые деньги, если брак распадется. Они из тех пар, которые потратят на адвокатов все.

– Он даже аспирина не принимает, – сказала Джессика. – У него сестра наркоманка. Настоящая. Это плохо. – Она положила руку на плечо мужа и продолжила: – Не представляю, как это может помочь нашему браку. Меня это тоже совсем не радует. Совсем.

На ее маленьком бедном личике, похожем на личико Барби, и в самом деле появилось нерадостное выражение. Ларс почувствовал, как распирает его грудь: в ней забил глубокий, мощный источник сочувствия бедняжке Джессике. Запутавшаяся маленькая богачка. Куча денег и ни малейшего представления о том, на что их потратить, кроме косметических процедур, которые не идут ей на пользу.

– Я понимаю ваши страхи, – сказала Маша. – Вам промыли мозги той дезинформацией, которую распространяет правительство.

– Никто мне не промывал мозги, – возразил Бен. – Я видел это своими глазами.

– Да, Бен, но вы говорите об уличных наркотиках, – сказала Маша. – Проблема с уличными наркотиками в том, что ни их содержание, ни дозировку невозможно контролировать.

– Не могу поверить! – Бен вскочил на ноги.

– ЛСД очень успешно использовался для лечения наркозависимых, – объяснила Маша. – Вашей сестре он пошел бы на пользу. Если его применять в надлежащих условиях.

Бен ударил себя ладонями по лицу:

– Невероятно!

– Вы знаете, был такой великий человек. Его звали Стив Джобс, – сказала Маша, и Ларс, который только и ждал, что она назовет далай-ламу, сдавленно хмыкнул. – Я всегда им восхищалась.

– Тогда я не понимаю, почему вы у всех нас отобрали айфоны.

– Вы знаете, что сказал Стив Джобс? Он сказал, что прием ЛСД был одним из самых важных, самых принципиальных событий в его жизни.

– Это прекрасно! – Слова Маши сильно развеселили Ларса. – Если Стив Джобс сказал, тогда давайте все будем принимать ЛСД.

Маша печально покачала головой, глядя на них, словно они были заблудшими, но любимыми детьми.

– Побочные эффекты психоделических наркотиков минимальны. Уважаемые исследователи из университетов Лиги плюща в настоящее время проводят их клинические испытания! Уже получены отличные результаты! Микродозирование позволило вам за прошедшую неделю сосредоточиться на медитации и практиках йоги, а кроме того, избежать абстинентного синдрома, который неизбежно возник бы при вашем отказе от куда более опасных продуктов вроде алкоголя и сахара.

– Да, Маша, но… – Хизер говорила спокойнее, чем раньше; она раздвинула пальцы на обеих руках, словно в ожидании, когда подсохнет только что нанесенный лак для ногтей. – Тот эффект, что я сейчас испытываю, эффект, который, как я подозреваю, мы все теперь начинаем испытывать, является следствием чего-то большего, чем микродоза.

Маша улыбнулась Хизер, словно та не могла сказать ничего для нее более приятного:

– Ах, Хизер, вы такая умная женщина!

– Последний фруктовый коктейль был не похож на другие, – заявила Хизер. – Верно?

– Вы правы, Хизер, – сказала Маша. – Я как раз собиралась рассказать об этом, но вы меня все время затыкали за нос! – Она почти мгновенно поправилась: – За пояс! – Ее белые зубы сверкали в мерцании свечей; трудно было сказать, что выражало ее лицо – улыбку или гримасу. – А теперь переходим к следующему этапу тщательно выверенного и точно исполняемого протокола.

Она оглядела комнату, едва заметно кивая каждому, словно давая утвердительные ответы на незаданные вопросы. «Да, да, да», – казалось, говорила она.

– Теперь для вас начнется воистину преображающий этап. Мы никогда этого не делали в «Транквиллум-хаусе», и нас переполняют эмоции. Вы – первые девять гостей, которым будет предоставлена эта уникальная возможность. – (Великолепное ощущение благодати, словно мед, разлилось по телу Ларса.) – У большинства из вас последний коктейль содержит не только дозу ЛСД, но и жидкую форму псилоцибина, это природная субстанция, присутствующая в некоторых разновидностях грибов.

– Галлюциногенные грибы, – с отвращением произнес Тони.

– Боже мой! – воскликнула Фрэнсис. – Я будто снова пишу работу на степень бакалавра.

Ларс был просто счастлив, выбрав «Транквиллум-хаус». Какое замечательное место! Какое инновационное, на переднем плане науки!

– Но именно это со мной и случилось. Мои глюки. От галлюциногенных грибов.

– Мы этого не допустим, Наполеон, – сказала Маша. – Мы хорошо подготовленные профессиональные медики, и мы здесь для того, чтобы помочь вам, чтобы направить вас. Те средства, что вы принимаете, проверены, они имеют максимально чистую форму.

«Превосходные, высшего качества, чистейшие», – мечтательно подумал Ларс.

– Это так называемая управляемая психоделическая терапия, – сказала Маша. – По мере растворения вашего эго вы перейдете на более высокий уровень сознания. Занавес поднимется, и вы увидите мир, каким никогда не видели его прежде.

У Ларса был друг, который несколько дней плыл по Амазонке, чтобы принять участие в церемонии аяуаски[13]. Во время церемонии его многократно рвало, и он ел живых жуков, чтобы добиться просветления. Здесь, слава богу, по сравнению с аяуаской все было вполне цивилизованно. Пятизвездочное просветление.

– Какая куча вранья, – сказал Тони.

– Но я потерял голову, – заявил Наполеон. – Я в прямом смысле потерял голову, и мне это очень не понравилось.

– Это произошло потому, что вы не находились в безопасной, контролируемой среде. Специалисты называют ее «установка и обстановка», – сказала Маша. – Для позитивных ощущений вам необходим правильный настрой и контролируемая среда вроде той, что мы создали здесь сегодня. – Она обвела рукой комнату. – Яо, Далила и я находимся здесь для того, чтобы руководить вами и обеспечивать вашу безопасность.

– Вы знаете, что вас за это привлекут к суду? – безмятежно спросила Хизер.

Маша улыбнулась и нежно сказала ей:

– Через минуту я попрошу вас перейти к раскладушкам, вы ляжете и испытаете то, что – уверяю вас – будет воистину трансцендентным опытом.

– А что, если я не желаю этого опыта? – спросил Тони.

– Я думаю, мы все сейчас сидим в космическом корабле, – пожал плечами Ларс и толкнул крупное, мясистое плечо Тони своим. – Можем только наслаждаться путешествием. Кстати, я нахожу вашу улыбку по-настоящему обаятельной.

– Ой, и я тоже! – поддакнула Фрэнсис. – Мне нравится его улыбка! Словно вся его голова сминается, как… как… мятая ткань.

– Господи боже! – произнес Тони.

– А вы очень красивы, – сказала Фрэнсис Ларсу. – Просто сногсшибательно.

Ларс всегда чувствовал расположение к людям, которые безусловно признавали его красоту.

– Очень мило с вашей стороны, – скромно сказал он. – Но это не моя заслуга. В моем роду длиннющая цепочка сногсшибательно красивых людей.

– Я думаю, что давать нам наркотики без нашего разрешения – нарушение закона, – не отступала Джессика.

«Конечно нарушение, умная ты голова», – подумал Ларс.

– Пожалуйста, не называйте меня умной головой, – попросила Джессика.

У Ларса кровь застыла в жилах: она может читать его мысли, и она чрезвычайно богата. Она теперь имеет возможность покорить мир в собственных злодейских целях.

– Мы приехали сюда ради консультаций по семейным вопросам, – заявила Джессика. – Мы заплатили за эти консультации. А это все для нас лишено смысла.

– Это будет иметь большое значение для вашего брака, – сказала Маша. – Вы с Беном не будете разделены в вашем путешествии. Вы будете сидеть вместе и воспринимать все как пара. – Маша указала на несколько подушек в углу. – Для вашего коктейля мы подобрали специальную формулу. Мы провели тщательное исследование и обнаружили, что МДМА – наилучший вариант…

– Экстази! – воскликнула Хизер. – Она говорит об экстази. Она дала вам тусовочный наркотик. Невероятно! Дети каждый год умирают после приема таблеток экстази, но вас пусть это не беспокоит.

– Ты в этих делах настоящее успокоительное средство, мама, – сказала Зои.

– Идем! – Бен протянул Джессике руку и посмотрел на Машу. – Мы уходим.

– Подожди… – Джессика не взяла его за руку.

– И опять-таки: при использовании в контролируемой среде МДМА абсолютно безопасен. Его с огромным успехом опробовали для лечебной психотерапии в целях лечения посттравматического стрессового расстройства, социального беспокойства и терапии супружеских пар! – сказала Маша. – Не отмечено ни одной смерти и даже ни единой отрицательной реакции при клиническом употреблении выверенных доз МДМА.

– Здесь не клинические условия! – воскликнула Хизер.

Маша проигнорировала ее:

– МДМА – эмпатогенное средство. Оно стимулирует эмпатию и открытость.

– Это очень приятное ощущение, друзья, – со знанием дела сказал Ларс.

Маша неодобрительно посмотрела на него:

– Но это вам не танцы в ночном клубе, это терапия под врачебным наблюдением. Вы, Бен и Джессика, обнаружите, что стали более чувствительными, более толерантными к мнению партнера. Вы будете общаться так, как, возможно, не общались никогда прежде.

– Согласие, – сказал Наполеон. – Мне кажется, именно это отсутствует. Я чувствую… Я абсолютно уверен… – Он поднял палец. – Я очень тщательно прочел все бумаги, и я не сомневаюсь, что мы не давали своего согласия на это.

– Нет, ни хрена мы не давали, – подтвердил Тони.

Джессика засунула в рот один из своих длинных фальшивых ногтей.

«Осторожнее, – подумал Ларс. – Эти штуки острые».

– Какие штуки острые? – Джессика нахмурилась, глядя на Ларса, потом повернулась к Бену. – Может, нам стоит попробовать?

Бен, который продолжал стоять, отрицательно покачал головой. Его взгляд был устремлен на далекий горизонт, видимый только ему.

– Я на это не подписывался, – снова сказал он. – Наркотики – вещь опасная. Наркотики – это плохо. Наркотики разрушают жизни.

– Я знаю, дорогой, – сказала Джессика, глядя на него. – Но может, мы попробуем?

– Думаю, вам стоит попробовать, – сказал Ларс. – Я видел много неудачных браков, но я думаю, что ваш брак имеет… – Было какое-то отличное слово для завершения этого предложения, но оно ускользало.

Слово это резвой бабочкой пометалось между Джессикой и Беном, а потом, дрожа крылышками, приземлилось на ладонь Тони. Ларс подался вперед и прочел его.

– Потенциал! – сказал он. – Я думаю, ваш брак имеет потенциал.

Время замедлилось, а потом вернулось к нормальному темпу.

Прямо перед ним оказалась Далила. Телепортировала себя, умная озорница.

– Пора лечь, Ларс, – сказала Далила.

Телепортация – удобная штука. Ларс был бы не прочь развить у себя способность к телепортации. Он заказал бы «Телепортацию для чайников». Он думал, что это остроумное название понравилось бы его новой подружке Фрэнсис, но он увидел, как Фрэнсис ложится на раскладушку, доверчиво поднимает голову, а Яо надевает ей на глаза маску.

– Встаем. – Далила предложила ему руку.

Ларса на мгновение заворожила роскошная прядь черных волос, упавших ей на плечо. Он целый час разглядывал ее, а потом посмотрел на руку Далилы.

– Я все знаю про неудачные браки, – сказал ей Ларс.

Она помогла ему встать. Далила была сильная и энергичная, как Чудо-Женщина из комикса. К тому же она была похожа на Чудо-Женщину. Она во многих отношениях была чудесная, хотя он ни за что бы не подпустил ее к своим волосам.

– Давайте поговорим об этом еще через минутку, – сказала Далила, ведя его к раскладушке. – Мы можем сделать это во время вашего сеанса терапии под наблюдением.

– Нет, спасибо, милочка, у меня за плечами годы терапии, – ответил Ларс. – Не осталось ничего такого, чего я не знал бы о своей душе.

Он подумал обо всех этих толстенных папках с исписанными страницами о Великих тайнах Ларса, которые на самом деле могли уместиться в несколько пустячных абзацев.

Когда Ларсу было десять, его отец бросил мать ради женщины по имени Гвен. Возможно, в мире и были хорошие Гвен, но Ларс в этом сомневался. В ходе улаживания финансовой стороны развода его мать обманули. Теперь Ларс целыми днями грабил богатых мужчин, бросивших своих жен: бесконечная бессмысленная сублимация мести давно умершему отцу, работа, которая удовлетворяла его как эмоционально, так и финансово.

Он был одержим желанием держать все под контролем, потому что мальчишкой потерял контроль над своей жизнью, а на деньгах был помешан, так как вырос в бедности; он не был в достаточной мере открыт в своих отношениях, потому что… не хотел быть уязвимым. Он любил Рэя, но не мог быть до конца откровенным с ним, потому что у Рэя было счастливое, полноценное детство, а Ларс, этого лишенный, похоже, подсознательно хотел ударить его за это в лицо. Вот и все. Больше нечего выяснять, нечего узнавать. Несколько лет назад Ларс поменял терапию на лечебные пансионаты, а Рэй занялся велосипедным спортом и стал тощим и одержимым, как все городские велосипедисты. Жизнь была прекрасна.

– Такой терапии у вас не было, – сказала Далила.

– Спасибо, не было, – вежливо и твердо произнес Ларс. – Посмотрим, что это такое.

Ларс лег и устроился поудобнее. Большой Тони, Улыбчивый Хогберн, лежал рядом с ним. Маша опустилась на колени, уверенными быстрыми движениями помогла ему устроиться, словно он был громадный капризный ребенок. Ларс встретился взглядом с Тони за секунду до того, как Маша надела ему на глаза маску. Как будто заглянул в испуганные глаза заключенного. Бедняга Тони. Расслабься и получай удовольствие, великан.

Далила склонилась над Ларсом, он почувствовал ее теплое и сладкое дыхание.

– Я вас оставлю на минуту, но вернусь проверить и поговорить о том, что у вас на уме.

– У меня нет ничего на уме, – сказал Ларс. – Не трогайте мои волосы, пока я сплю, Далила.

– Очень смешно. Первый раз слышу эту шутку. Здесь Маша и Яо. Так что вы не один. Вы в надежных руках, Ларс. Если что-то понадобится, зовите.

– Это мило, – сказал Ларс.

Далила повязала маску ему на глаза, надела наушники.

– Ищите звезды, – посоветовала она.

Классическая музыка полилась из наушников прямо в его мозг. Он слышал каждую ноту в отдельности, во всей ее полноте, с абсолютной чистотой. Это было совершенно необычно.

Маленький темноволосый мальчик с грязным лицом сказал Ларсу:

– Идем со мной. Я тебе что-то покажу.

– Нет, спасибо, приятель, – возразил Ларс. – Я сейчас занят.

Он узнал парнишку. Это был он сам в детстве, маленький Ларс пытался передать ему послание.

– Пожалуйста, – сказал мальчишка и взял Ларса за руку. – У меня есть кое-что, я должен показать тебе.

– Может, попозже. – Ларс выдернул руку. – Я сейчас занят. А ты иди поиграй.

«Запомни это, – подумал он. – Запомни все». Он расскажет все Рэю, когда вернется. Рэю будет интересно. Ему интересно все, что происходит с Ларсом. Его лицо такое серьезное, открытое и исполненное надежды.

Рэю ничего от него не было нужно. Кроме его любви.

На мгновение эта простая мысль затмила все, она повисла в его сознании, ответ на все вопросы, ключ к любому замку, но тут его мозг взорвался миллиардом алых лепестков.

Глава 32

ЗОИ

Отец Зои отказывался лечь и надеть наушники, и хотя таковы были правила, отец не хотел им следовать. Зои первый раз в жизни видела, как отец нарушает правила, и это было забавно и классно.

Зои перебирала свои пальцы, глядя на Машу, которая пыталась убедить отца лечь. Ее мать кричала: «Противозаконно!.. Вопиюще!.. Ужасающе!»

Она являла собой маленький дикий комок ярости. Это было круто. Как говорил Зак, когда мать начинала беситься? Мама превратилась в дикий кабачок.

Она закрыла глаза. Мама и сейчас превратилась в дикий кабачок.

– Я думала, ты со мной не разговариваешь.

Его голос прозвучал отчетливо, как колокольчик в ухе.

– Я и не разговариваю. Я тебя ненавижу. Я тебя терпеть не могу.

– Да и я тебя тоже. Почему ты говоришь всем, что мы не были близки?

– Потому что не были. Перед твоей смертью мы не разговаривали почти месяц.

– Потому что ты вела себя как сука.

– Нет, потому что ты был полный лузер.

– Иди в жопу!

– Сам иди в жопу! Я загрузила твой «Шекспировский генератор оскорблений».

– Знаю. Забавно, правда? Тебе понравилось? Ты грызущаяся разворотливая гарпия.

– И я сломала твою электрическую гитару.

– Я видел. Ты бросила ее о стену. Ты ленивая трусливая потаскушка.

– Я так зла на тебя.

– Знаю.

– Ты сделал это специально. Чтобы отомстить мне. Чтобы победить.

– Да нет. Я даже не помню, из-за чего мы поссорились.

– Мне не хватает тебя каждый день, Зак. Каждый день.

– Знаю.

– Я больше никогда не буду нормальным человеком. Ты отобрал это у меня. Ты сделал меня НЕНОРМАЛЬНОЙ, а быть ненормальной одиноко.

– Ты и раньше была ненормальной.

– Очень смешно.

– Я думаю, родители нуждаются в нас.

– Что?

Зои открыла глаза и увидела, что студия йоги имеет ширину в миллион миль, а ее мать и отец – крохотные точки вдали, манящие ее.

– Иди к нам.

Глава 33

ФРЭНСИС

Фрэнсис почувствовала мягкие холодные снежинки на лице: вместе со своей подружкой Джиллиан она летела по усыпанному звездами небу на санях, в которые были впряжены белые лошади.

У нее на коленях лежала груда книг. Все написанные ею книги, включая иностранные издания. Книги были вскрыты сверху, как коробки с сухим завтраком, и Фрэнсис запускала руку в каждую, извлекала горсть слов и разбрасывала их по небу.

– Одно сбил! – сказал Сол. Он сидел в санях сзади, вместе с Генри курил сигареты и убивал из катапульты ненужные прилагательные.

– Оставь их, – четким голосом произнесла Фрэнсис.

– Давай еще и все наречия туда же! – радостно проговорил Сол.

– Даже те, которые рифмуются? – любезно спросил Генри.

– Это неполная рифма, – указала Фрэнсис.

– Они же всего лишь слова, Фрэнсис, – сказала Джиллиан.

– Ты так глубокомысленна, Джиллиан! – восхитился Сол.

– Заткнись, Сол! – велела Джиллиан.

– Она тебя никогда не любила, – сказала Фрэнсис Солу.

– Такие женщины всегда ищут альфа-самца, – вздохнул Сол.

Фрэнсис дружески ему улыбнулась. Эгоист, но чертовски сексуален.

– Ты был самым первым моим мужем.

– Я был самым первым твоим мужем, – согласился Сол. – А ты была моей самой второй женой.

– Вторые жены такие молодые и хорошенькие. Мне нравилось быть второй женой.

– Да, кстати, Джиллиан как-то раз меня поцеловала, – сказал Генри. – На вечеринке в честь чьего-то тридцатого дня рождения.

– Она была пьяна, – сказала Фрэнсис. – Не придавай значения.

– Я была пьяна, – согласилась Джиллиан. – Я до самой смерти переживала из-за этого.

– Генри, ты был моим вторым мужем, – сказала Фрэнсис. – Но я была твоей первой женой. А потому не такой уже хорошенькой.

– Почему ты продолжаешь описывать в книгах своих мужей? – спросила Джиллиан.

– Читатели проявляют нетерпение, если им сложно сообразить, где какой характер, – ответила Фрэнсис. – Им нужно помогать. Никто из нас не становится моложе.

– Только это не книга, – произнесла Джиллиан.

– Я думаю, ты еще увидишь, что книга, – сказала Фрэнсис. – И я, безусловно, главный герой.

– Мне кажется, эта высокая русская дама составит тебе конкуренцию, – сказала Джиллиан.

– Нет, не составит, – возразила Фрэнсис. – Это все про меня. Вот я только пока не разобралась в своих романтических влечениях.

– Господи боже, это же очевидно! – воскликнула Джиллиан. – До этого и Слепой Фредди[14] додумался бы. – Она прокричала, глядя на небо: – Ты знала об этом с первого дня, верно?!

– Джиллиан! Ты сейчас пыталась пробить четвертую стену?[15] – Фрэнсис была потрясена.

– Нет, – ответила Джиллиан, но вид у нее был виноватый. – Я уверена, никто и не заметил.

– Как безвкусно, – сказала Фрэнсис. – Как ужасно хитроумно.

Она набралась мужества посмотреть наверх, и звезды были миллионом немигающих глаз на страже соблюдения правил в ее истории: сексизм, эйджизм, расизм, формализм, плагиат, культурная апроприация, фэтшейминг, бодишейминг[16], шельмование распутства, шельмование вегетарианства, шельмование агентов по продаже недвижимости. С небес прогремел глас всемогущего Интернета: «Шельма ты!»

Фрэнсис повесила голову:

– Это всего лишь история.

– Вот об этом я и пытаюсь тебе сказать, – прошептала Джиллиан.

Бесконечное, похожее на паутинку предложение, украшенное метафорами наподобие драгоценных камней, слишком большим числом оговорок и смыслов, таких темных, что они не могли не быть глубокомысленными, намоталось на шею Фрэнсис, но на самом деле это предложение вовсе не устраивало ее, и потому она сорвала его с шеи и зашвырнула в космос, где оно свободно летало, пока наконец застенчивый автор, направляющийся на фестиваль, не сорвал его с небес и не воспользовался им, чтобы вставить кляпом в рот одной из своих мертвых красавиц. Этот кляп ей шел. Седобородые критики облегченно аплодировали, благодарные за то, что история не закончилась на манер пляжного чтива.

– А молодые читатели знают, кто такой Слепой Фредди? – спросила Джо, которая плыла рядом с Фрэнсис, делая построчное редактирование. Она сидела, как в седле, на гигантском карандаше. – Нельзя тут сказать «последний дурак»?

– Любопытно то, что я вымышленный персонаж, – заметил ее интернет-мошенник. Он сидел в санях сзади, между Генри и Солом, положив руки им на плечи. – Но меня она любила больше, чем кого-либо из вас.

– Ты всего лишь жулик, – сказал Сол. – Она тебя даже никогда не видела, я уж не говорю о том, чтобы трахаться с тобой, членосос.

– …!!!!! – воскликнула Джо.

– Согласна. Вычеркивай, – посоветовала Джиллиан. – Твои книги читает моя мать.

– Будучи ее любящими бывшими мужьями, мы считаем своим долгом избить тебя в кровь, – заявил Генри Полу Дрэбблу. – Аферюга хренов!

– Да вся жизнь сплошная разводка, – заметила Джиллиан. – Гигантская иллюзия.

– Водка-разводка, – хохотнул Сол. – Поехали.

Он и Генри принялись молотить друг друга кулаками.

– Вы оба слишком стары, чтобы драться на кулачках, – вздохнула Фрэнсис, но ее бывшие мужья сошлись не на шутку. Она всегда знала, что они понравятся друг другу, если познакомятся. Нужно было пригласить их обоих на ее пятидесятилетие.

Она поняла, что Пол Дрэббл исчез, как и не было. И никакой боли в том пустом, покинутом им пространстве она не чувствовала. Оказалось, что он не значил ничего. Абсолютно ничего.

– Он был кредитом на моем банковском балансе.

– Дебитом, идиотка, – сказала Джиллиан.

– Дебит, кредит – какая разница, – сказала Фрэнсис. – Я с ним полностью покончила.

– Это я имел какое-то значение, – раздался детский голос. Это был Ари, сын Пола Дрэббла.

Фрэнсис не стала поворачиваться. Она не могла на него смотреть.

– Я думала, что сделаюсь для него матерью, – сказала она Джиллиан. – Единственный раз в жизни, когда я думала о материнстве.

– Знаю, – сказала Джиллиан.

– Мне ужасно стыдно, – прошептала Фрэнсис. – Просто невыносимо.

– Это потеря, Фрэнсис, – сказала Джиллиан. – Позволительно оплакивать потерю, даже если тебе стыдно.

Снег безмолвно падал несколько дней, пока Фрэнсис оплакивала потерю воображаемого мальчика, а Джиллиан сидела рядом, сочувственно склонив голову, пока они обе не превратились в замерзшие, засыпанные снегом фигуры.

– А что мой отец? – спросила Фрэнсис весной, когда снег растаял, а вокруг заплясали бабочки и зажужжали пчелы. – Почему его нет в этом путешествии? Ведь это я пишу мой роман, а не ты. Давай возьмем на борт моего отца.

– Я здесь, – отозвался ее отец с задка санок.

Он был один, одетый в тот камуфляжный костюм для сафари, который был на нем на рождественском ланче 1973 года, тот костюм, в котором он навсегда остался на фотографии с письменного стола Фрэнсис. Она протянула назад руку, нащупала его пальцы.

– Привет, па.

– Ты всегда была помешана на парнях. – Отец тряхнул головой, и Фрэнсис ощутила запах лосьона «Олд спайс».

– Я была слишком молода, когда ты умер, – сказала Фрэнсис. – Вот почему я так плохо выбирала себе мужчин. Я пыталась найти замену тебе.

– Клише? – спросила Джо, сидя на карандаше, который подкидывал ее, как норовистый конь. – Стоять, мальчик!

– Прекрати меня редактировать! – огрызнулась Фрэнсис. – Ты ушла на пенсию. Вали, присматривай за внуками!

– Только не делай вид, что у тебя комплекс девочки, выросшей без отца. Нет у тебя ничего подобного, – сказала Джиллиан. – Будь ответственной.

Фрэнсис ущипнула ее за руку.

– Ой! – вскрикнула Джиллиан.

– Извини. Я не думала, что будет больно. Ведь все это не по-настоящему, – сказала Фрэнсис. – Это просто история, которую я придумываю на ходу.

– Кстати говоря, я всегда считала, что твои сюжеты можно лучше структурировать, – заметила Джиллиан. – То же самое относится и к твоей жизни. Вся эта дерготня, смена мужей. Может, ты придумаешь, как спланировать сюжет в заключительных главах? Мне никогда не хватало смелости сказать тебе об этом, пока я была жива.

– Вообще-то, ты говорила об этом, когда была жива, – сказала Фрэнсис. – И не раз, если уж на то пошло.

– Ты всегда ведешь себя так, будто ты героиня одного из твоих романов. Падаешь в объятия следующего мужчины, которого ставит перед тобой рассказчик.

– И это ты тоже мне говорила!

– Разве? – удивилась Джиллиан. – Как невежливо с моей стороны.

– Я всегда так думала, – сказала Фрэнсис.

– Я могла бы быть добрее, – вздохнула Джиллиан. – Наверное, я была недоразвитая.

– Только не думай, что теперь, когда ты мертва, твой образ будет как-то развиваться, – заметила Фрэнсис. – С тобой покончено. Давай сосредоточимся на развитии моего образа.

– С тобой легко: ты принцесса, – сказала Джиллиан. – Принцесса в пассивном ожидании очередного принца.

– Я могла бы убить эму, – заявила Фрэнсис.

– Ну, давай посмотрим, а, Фрэнсис? Посмотрим, сможешь ли ты убить эму.

– Может быть. – Фрэнсис посмотрела на ожившего эму, правда по-прежнему не способного летать, – страус бежал по усыпанному звездами небу. – Мне тебя очень не хватает, Джиллиан.

– Спасибо, – ответила Джиллиан. – Я бы сказала, что и мне тебя не хватает, но это не точно соответствовало бы положению дел, потому что я постоянно пребываю в состоянии благодати.

– Меня это не удивляет. Это так прекрасно, – сказала Фрэнсис. – Это что-то типа северного сияния, правда?

– Оно всегда там, – торжественно произнесла Джиллиан.

– Что, северное сияние? Не всегда. Эллен заплатила целое состояние, но так ничего и не увидела.

– Вот это, Фрэнсис. Эта красота. По другую сторону. Нужно только успокоиться. Не двигаться. Перестать говорить. Перестать хотеть. Просто быть. И ты услышишь, почувствуешь. Закрой глаза – и увидишь.

– Интересно, – кивнула Фрэнсис. – Я тебе говорила про рецензию на меня?

– Фрэнсис, забудь ты эту рецензию!

Черт возьми! Джиллиан говорила слишком много вздора для человека, которому ничего не нужно делать, только лежать себе и наслаждаться исключительной красотой жизни после смерти.

Глава 34

ЯО

Где вы сейчас, Фрэнсис? – спросил Яо.

Он сел на пол рядом с ее раскладушкой и снял с нее наушники, чтобы она слышала его.

– Я в одной истории, Яо, – ответила Фрэнсис; он не видел ее глаз под маской, но на лице было оживленное выражение. – Я пишу эту историю и одновременно нахожусь в ней. Это очень хорошая история. Действует что-то вроде генератора магического реализма, это для меня в новинку. Мне нравится. Не нужно во все вкладывать здравый смысл.

– Хорошо, – сказал Яо. – А кто еще с вами в этой истории?

– Моя подруга Джиллиан. Она умерла. Во сне, когда ей было сорок девять. Это называется синдромом внезапной необъяснимой смерти взрослых. Я думала, такое случается только у младенцев. Я даже не знала, что такое возможно.

– У Джиллиан было что сказать вам?

– Да нет толком. Я рассказала ей о рецензии.

– Фрэнсис, забудьте про рецензию!

Это было непрофессионально, но Яо не мог скрыть раздражения. Фрэнсис все говорила и говорила про эту рецензию. Разве авторы не должны быть привычными к плохим рецензиям? Разве это не сопутствующий профессиональный риск?

Попытайся стать парамедиком. Посмотри, как ты будешь себя вести, когда сумасшедший муж приставил нож к твоему горлу, пока ты пытаешься спасти жизнь его жены, причем это невозможно, потому что она уже мертва. Попробуй это, Фрэнсис.

Фрэнсис сдвинула маску и посмотрела на Яо. Ее волосы комически торчали в разные стороны, словно она только что встала с кровати.

– Я буду есть лингвини из даров моря. Огромное спасибо. – Она закрыла воображаемое меню, снова надвинула маску на глаза и начала напевать под нос «О благодать»[17].

Яо проверил ее пульс и вспомнил давний вечер, университетскую вечеринку, когда он присматривал за напившейся девицей в чьей-то спальне. Яо несколько часов слушал ее неразборчивое, бессвязное бормотание, смотрел, чтобы она не захлебнулась в собственной блевотине, потом уснул, а проснувшись на рассвете, увидел ее лицо в дюйме от своего, почувствовал ее болезненно-сладкое дыхание.

– Убирайся! – заявила она.

– Я к тебе даже не прикоснулся, – попытался объяснить Яо. – Ничего не было.

– Пошел в жопу!

Он чувствовал себя так, будто воспользовался ее беспомощностью, изнасиловал, пока она была без сознания. Не имело значения, что он в жизни не сделал бы ничего подобного, что он хотел сделать карьеру целителя; в тот момент он был представителем своего пола и мог понести наказание за все мужские грехи.

Забота о Фрэнсис в ее психоделическом терапевтическом путешествии была ничуть не похожа на ухаживание за пьяной девицей. И все же у него было ощущение, что он присматривает за пьяной.

– Я так давно не занималась сексом, – произнесла Фрэнсис. Белая слюна собралась в уголке ее рта.

Яо стало немного не по себе.

– Это плохо, – сказал он.

Он посмотрел на Машу, которая была занята с Беном и Джессикой, их огромные тени были спроецированы на стену. Пара говорила, Маша слушала и кивала. Их терапия вроде бы проходила нормально. Далила сидела с Ларсом, который приподнялся на раскладушке и спокойно болтал с ней, словно они были гостями на вечеринке.

Все пациенты в порядке. Каталка на всякий случай стояла наготове. Все находились под наблюдением. Беспокоиться было не о чем, и все же он испытывал какое-то странное чувство, потому что теперь все его чувства выкрикивали только одно: «Беги!»

Глава 35

ТОНИ

Тони бежал по бесконечному полю изумрудной зелени, в руках у него был мяч странной формы, весивший как три кирпича. Руки у него болели. Мячи обычно не были такими тяжелыми.

Рядом с ним бежал Банджо, вернувшийся в щенячью пору, с такой же веселой раскрепощенностью, какая свойственна малышам, мешался у Тони под ногами, вилял хвостом.

Тони понял, что, если он снова хочет быть счастливым, ему нужно просто пнуть этот странной формы мяч так, чтобы тот залетел в ворота. Мяч символизировал собой все, что Тони так ненавидел в себе. Все ошибки, сожаления, стыд.

– Сидеть! – велел он.

Банджо сел. Его большие карие глаза доверчиво смотрели на Тони.

– Ждать!

Банджо принялся ждать. Его хвост неистово метался по траве.

Тони увидел штанги ворот, возвышающиеся над ним, как небоскребы.

Он поднял ногу, прикоснулся к мячу. Мяч полетел по идеальной дуге на фоне голубого неба. Тони сразу же понял, что удар точен. Ощущение бабочек в животе. Не было ничего лучше. Лучше секса. Как давно это было!

Толпа взревела, когда мяч пролетел точно между двумя штангами. Радость охватила его, он подпрыгнул высоко, взметнув над собой кулак в супергеройском приветствии.

Глава 36

КАРМЕЛ

Кармел сидела на роскошном диване, обитом бархатом, в элитном доме мод, специализирующемся на последних дизайнерских новинках.

Кармел была без тела. Какое это прекрасное, освобождающее чувство – не иметь тела! У тебя нет бедер. Нет живота. Ни задницы, ни бицепсов, ни трицепсов. Ни целлюлита, ни гусиных лапок. Нет морщин, шрама после кесарева, солнечных ожогов. Нет признаков старения. Нет сухих волос. Нет секущихся волос. Ничего, что нужно было бы удалять, красить, ополаскивать кондиционером. Ничего, что нужно было бы удлинять или уплощать, прятать или маскировать.

Она была просто Кармел без тела.

Покажи мне твое настоящее лицо, то, которое было у тебя еще до рождения твоих родителей.

Ее девчушки сидели по обе стороны дивана, ожидая, когда мама выберет новое тело. Они тихонько читали подходящие их возрасту детские книги и ели свежие нарезанные фрукты. Никаких девайсов. Никаких вкусностей с сахаром. Никаких споров. Кармел была лучшей матерью в истории материнства.

– Давайте найдем вам божественное новое тело для вашей божественной новой жизни, – сказала Маша, которая была администратором магазина и оделась, как диснеевская принцесса. Маша провела пальцем по длинной вешалке, на которой висели разные тела. – Нет, нет, может быть… ой, вот миленькое! – Она набросила тело на руку. – На вас оно будет хорошо сидеть. Очень модное и такой лестной формы.

– Мне не нравятся голени, – заявила Кармел. – Я предпочитаю более изящную конусность. К тому же у новой подружки моего мужа именно такое тело.

– Значит, нам оно не подойдет! – Маша повесила тело назад и выбрала из того же ряда другое. – А это? Оно поразительное, на вас все будут оборачиваться.

Это было тело Маши.

– Оно удивительное, но, если честно, я думаю, что не смогу его носить, – сказала Кармел. – Для меня оно слишком театральное.

Ее дочка Лулу отложила книгу. Губы у нее были в персике. Кармел хотела было отереть ей рот, но вспомнила, что не имеет пальцев. Пальцы были вещью полезной.

– Вот твое тело, мама. – Лулу показала на тело Кармел, висевшее на дверной ручке даже без вешалки.

– Это мое старое тело, дорогая, – улыбнулась Кармел. – Маме нужно новое.

– Это твое.

Лулу, как всегда, была неумолима.

Маша взяла старое тело Кармел.

– Оно и в самом деле кажется очень удобным, – протянула она.

– Хотя бы на несколько дюймов его можно урезать? – спросила Кармел.

– Конечно можно. – Маша улыбнулась ей в ответ. – Мы сделаем его прекрасным. Вот. Примерьте. – (Кармел вздохнула и надела свое старое тело.) – Оно на вас как влитое. Потребуется лишь незначительная корректировка.

– Мне очень нравятся голени, – сказала Кармел. – Что скажете, девочки?

Дочери бросились к ней. Кармел удивилась синим венам на своих руках (она увидела их, когда гладила девочек по волосам), биению своего сердца, силе своих рук, когда она подняла и подсадила себе на колени дочек.

– Я возьму его, – сказала она.

– Вы полюбите свое тело, – пообещала Маша.

Глава 37

МАША

Боже мой, все идет как нельзя лучше», – подумала Маша. Терапия работала точно так, как говорилось в исследовании. Кармел Шнейдер только что совершила прорыв в представлении о своем теле. Был момент, когда она по какой-то причине хотела раздеться, но Маша пресекла это, а только что у них произошел очень хороший разговор относительно приятия себя.

Триумф был таким же ощутимым, как кубок, тяжелое и сверкающее золото в руках Маши.

Глава 38

НАПОЛЕОН

Наполеон сидел спиной и наблюдал за дыханием пола – тот колебался с душераздирающей уязвимостью спящего ребенка.

«Так было и в прошлый раз», – напомнил он себе. Это просто оптическая иллюзия. Стены и пол не дышат. А если все-таки дышат? Что уж в этом такого плохого?

Стены того грязного дымного клуба тоже дышали. Наполеон был убежден, что оказался внутри амебы, болтающейся в пространстве. В то время он считал, что все это абсолютно разумно. Амеба заглотила его целиком, как кит – Иону, и он застрял в ней на тысячу лет.

В двадцать лет Наполеон был совершенно уверен, что двинулся умом от наркотиков, а ведь он так гордился своими мозгами, и единственным способом утешить себя в последовавшие мрачные дни был припев: «Больше никогда, больше никогда, больше никогда».

Но вот он здесь, вот он снова попался.

Я не в амебе. Я в лечебном пансионате. Мне дали наркотик без моего разрешения, и мне нужно только дождаться, когда пройдет его действие.

Он хотя бы находился в этой приятной, вкусно пахнущей студии с горящими свечами, а не в набитом битком баре со всеми этими смутными лицами вокруг.

Он держал за руки своих девочек. Хизер – левой, Зои – правой. Наполеон отказался лечь на раскладушку и надеть маску и наушники. Он знал, что единственный способ сохранить ясность мысли – это сидеть прямо с открытыми глазами.

Маша делала вид, что у нее все идет по плану, но Наполеон знал: она раздражена тем, что они не выполняют процедуру для получения оптимальных результатов.

Наполеон заметил тот момент, когда Маша приняла решение не педалировать вопрос. Он словно читал ее мысли. «Принимайте решение», – подумала она. Наполеону пришлось принимать решение со своими учениками. У него хорошо получалось принимать решения. То же самое он делал с детьми.

– Принимайте решение, – тихо сказал он. – Принимайте обдуманно.

– Я знаю, какое решение я принимаю. Я не успокоюсь, пока эта женщина не окажется за решеткой, – сказала Хизер и посмотрела на Машу, которая передвигалась по комнате, разговаривала с гостями, прикасалась тыльной стороной ладони к их лбам. – Ты посмотри на нее, расхаживает здесь, словно какая-то долбаная Флоренс Найтингейл. Психоделическая терапия, чтоб ее!

Наполеон подумал, нет ли тут какой-то профессиональной зависти со стороны его жены.

– Ты видишь, как дышат стены? – спросил он, чтобы отвлечь ее.

– Это действие наркотика, – заявила Хизер.

– Я знаю, дорогая, – ответил Наполеон. – Я просто хотел знать, чувствуешь ли ты то же самое.

– Я вижу, как дышат стены, папа, – вмешалась Зои. – Они похожи на рыб. Это ужасно. Ты видишь цвета? – Она сделала движения руками, словно плыла.

– Вижу! – удивленно воскликнул Наполеон. – Это похоже на флуоресценцию.

– Просто прекрасно! Миленькое связующее ощущение накачавшихся папочки и доченьки, – фыркнула Хизер.

Наполеон отметил, что жена пребывает в отвратительном настроении.

– Заку понравилось бы, – заметила Зои. – Совместная ловля кайфа.

– Он, вообще-то, здесь, – сказал Наполеон. – Привет, Зак.

– Привет, па.

Они даже не удивились, что Зак сидит перед ними в шортах и с голым торсом. Мальчик никогда не любил рубашки. Казалось, все снова хорошо, как было прежде. Они все вместе, вчетвером, принимают существование друг друга как нечто само собой разумеющееся. Они просто семья, обычная семья, как и все другие.

– Ты его видишь? – спросил Наполеон.

– Вижу, – ответила Зои.

– Я тоже вижу, – сказала Хизер голосом, полным слез.

– Твоя очередь выносить мусор, Зак, – сказала Зои.

Зак показал сестре средний палец, и Наполеон громко расхохотался.

Глава 39

ФРЭНСИС

Фрэнсис села на раскладушке, сняла наушники и стянула вниз маску с глаз.

– Спасибо, – сказала она Далиле, сидевшей рядом с ней и улыбавшейся улыбкой, которую, вообще-то, можно назвать снисходительной. – Мне понравилось. Будет что вспомнить. У меня такое чувство, что я многое узнала. Сколько я вам должна?

– Думаю, для вас это еще не конец, – ответила Далила.

Фрэнсис оглядела комнату.

Ларс и Тони расположились на раскладушках друг подле друга. Тони лежал, уронив голову набок, расставив ноги. А Ларс в профиль напоминал какого-то греческого бога, и его ноги были изящно скрещены в щиколотках, словно он дремал в поезде, слушая музыку.

Бен и Джессика в углу комнаты целовались, как начинающие любовники, которые только что открыли для себя поцелуи, а впереди их ждала еще целая жизнь. Их руки изучали тела друг друга с неторопливым страстным почтением.

– Боже мой! – воскликнула Фрэнсис. – Вот это здорово!

Она продолжила осматривать комнату.

Кармел разметала свои густые черные волосы, словно водоросли. Руки ее были подняты, она шевелила пальцами, словно пыталась увидеть их сквозь закрывающую глаза маску.

Наполеон, Хизер и Зои сидели рядком, спиной к стене, как молодые путешественники, застрявшие в аэропорту. Парень, сидящий напротив них, показывал Зои средний палец.

– Кто этот мальчишка? – спросила Фрэнсис. – Без рубашки.

– Там нет никакого мальчика, – возразила Далила, потянувшись к наушникам Фрэнсис.

– Он смеется. – Фрэнсис попыталась – и это ей не удалось – схватить Далилу за руку, чтобы та не надевала ей маску на глаза. – Я, пожалуй, пойду поприветствую их.

– Оставайтесь со мной, Фрэнсис, – попросила Далила.

Глава 40

ХИЗЕР

Хизер сосредоточилась на дыхании. Она была полна решимости сохранить хотя бы крохотную часть мозга в неприкосновенности, способной воспринимать воздействие псилоцибина и ЛСД, – одно ярко освещенное окно в темной офисной башне.

Она знала, например, что на самом деле ее сын сгнил в земле, что его не было здесь с ними. И в то же время он казался таким реальным. Когда она протянула руку, чтобы прикоснуться к нему, то почувствовала его плоть, твердую и гладкую, увидела загар. Он быстро загорал и категорически возражал против любых солнцезащитных средств, хотя она и донимала его.

– Не уходи, Зак. – Наполеон вскочил с места и протянул руки к сыну.

– Он не уходит, па, – сказала Зои, показывая на брата. – Он все еще здесь.

– Мой мальчик, – зарыдал Наполеон; его тело задергалось в конвульсиях. – Он ушел. – Наполеон рыдал, бесконтрольно издавая горловые звуки. – Мой мальчик, мой мальчик, мой мальчик.

– Прекрати! – велела Хизер.

Ни место, ни время для рыданий были неподходящие.

Это действие наркотиков. Все реагировали на них по-разному. Некоторые роженицы, вдохнув раз веселящего газа, становились пьяны в стельку. Другие кричали Хизер, что газ на них не действует.

Наполеон всегда был чувствителен к таким вещам. Даже кофе на него действовал. Одна большая чашка, и можно было подумать, что он принял какой-нибудь амфетамин. Безрецептурное болеутоляющее средство ударяло ему прямо в голову. Он принимал прописанный ему анестетик только раз, когда восстанавливал колено, за год до смерти Зака; по окончании курса приема у него наблюдалась плохая реакция, он до смерти напугал медсестру, когда наговорил какой-то белиберды, будто не по-нашему, про райский сад, хотя было неясно, как она поняла, что он наговорил, если не по-нашему. «Она, наверное, языки знает», – сказал Зак, и Зои рассмеялась. В жизни Хизер не было большего удовольствия, чем видеть, как ее дети смешат друг друга.

«Присматривай за мужем, – подумала она. – Наблюдай за ним». Она прищурилась и сжала зубы, чтобы оставаться в здравом уме, но чувствовала, что безнадежно, безвольно поплыла на волнах воспоминаний.

Она идет по улице, толкая двухместную коляску, и каждая старушка останавливается, чтобы выразить свое одобрение, а Хизер чувствует, что никогда не доберется до магазинов.

А вот она маленькая девочка, смотрящая на живот матери. Ей хочется, чтобы мать вырастила там ребеночка и у нее появился братик или сестричка, но желания остаются только желаниями, желания всегда остаются только желаниями, и когда она вырастет, то ни за что не будет иметь одного ребеночка, одинокого одного.

Она открывает дверь в спальню сына, потому что у нее сегодня большая стирка и она вполне может подобрать кое-что из тех завалов, лежащих на полу в его комнате, и все ее тело противится тому, что она видит, и она думает: у меня большая стирка, Зак, не делай этого, я хочу постирать белье, я хочу продлить эту жизнь, пожалуйста, пожалуйста, позволь мне продлить эту жизнь, но она слышит собственный крик, потому что понимает: слишком поздно, сделать ничего нельзя, то, что было живо секунду назад, уже мертво.

Она на похоронах сына, ее дочь произносит прощальное слово, а потом подходят люди, прикасаются к Хизер, столько прикосновений, все хотят полапать ее, это вызывает отвращение, а они все твердят: «Вы должны гордиться, Зои так красиво говорила», словно это какое-то школьное мероприятие, а не похороны ее сына. Неужели вы не видите, что моя дочь осталась одна, как она сможет жить без брата, она никогда не существовала без него, и что толку, что она красиво говорила, она даже стоять не может, отец ее поддерживает, моя дочь даже идти не может.

Она видит, как Зои делает первые шаги, ей всего одиннадцать месяцев, а Зак, который ни о чем таком даже и не думал, потрясен, он глазам своим не верит, сидит на ковре, выставив перед собой свои маленькие пухлые ножки, и смотрит на сестру удивленными глазами, и видно, что он думает: «Что это она ДЕЛАЕТ?» А Хизер и Наполеон смеются до слез, и, может быть, желания все же сбываются, потому что вот она – семья, то, чего у нее никогда не было, чего она никогда не знала, о чем никогда не мечтала, это мгновение такое идеальное и забавное, и это теперь ее жизнь, нанизанные на ниточку идеальные, забавные мгновения, одно за другим, словно бусины, и это будет продолжаться вечно.

Не будет.

Она одна в комнате Зака, плачет, она думает, что Наполеон и Зои тоже плачут где-то в доме, плачут в одиночестве в своих комнатах, и она думает, что семьи, вероятно, должны скорбеть вместе, но они делают это как-то неправильно, и она, чтобы отвлечься, в сотый раз подходит к комоду Зака, хотя и знает, что ничего там не найдет – ни записки, ни объяснения, она точно знает, что не найдет… Вот только в этот раз она и в самом деле находит.

Она вернулась.

Наполеон все еще покачивался и рыдал.

Сколько она отсутствовала – секунду, час, год? Она не знала.

– Как себя чувствует семейство Маркони? – Перед ними садится Маша. – Не подходящий ли сейчас момент провести сеанс семейной терапии по вашей утрате?

У Маши множество рук и множество ног, но Хизер отказывается это признавать, потому что это все не взаправду, у людей просто не может быть столько конечностей. Хизер никогда не принимала младенцев с таким числом конечностей. Ее на это не купишь.

– Когда вы говорите, что это ваша вина, Наполеон, вы имеете в виду Зака? – спросила Маша, эта ханжа.

Хизер услышала собственное шипение: «Врунья лицемерная».

Хизер превратилась в змею с длинным раздвоенным языком, она могла метнуть этот язык изо рта, пронзить кожу Маши, выстрелить ядом в ее кровь, отравить ее так, как Маша отравила ее семью. Не смей говорить про нашего сына. Ты ничего не знаешь про нашего сына!

– Моя вина, моя вина, моя вина. – Наполеон бился головой о стену.

Это могло закончиться сотрясением мозга.

Хизер собрала все свои силы, чтобы сосредоточиться, проползла на четвереньках, встала лицом к лицу с Наполеоном. Взяла его голову руками. Она чувствовала его уши под своими ладонями, тепло его поросшей щетиной кожи.

– Послушай меня, – сказала она громким, властным голосом, каким пресекала крики рожениц.

Взгляд Наполеона блуждал, глаза выпучились и налились кровью, как у испуганной лошади.

– Я нажал кнопку «разбудить позже» на моем будильнике. Я нажал кнопку «разбудить позже» на моем будильнике.

– Знаю, – сказала Хизер. – Ты мне об этом сто раз говорил, дорогой, но это ничего не изменило бы.

– Это была не твоя вина, папа, – сказала Зои, ее единственное и одинокое дитя, и Хизер показалось, что Зои говорит совсем как зомби, а не как студентка университета, что ее молодой прекрасный ум уже заражен, как яичница, шипит на сковородке, оброс хрустящей корочкой. – Это я виновата.

– Хорошо, – произнесла Маша-отравительница. – Это очень хорошо! Вы все говорите от сердца.

Хизер повернулась и заорала ей в лицо:

– Пошла в жопу!

Капелька слюны, описав дугу, попала Маше в глаз.

Маша улыбнулась. Протерла глаз.

– Отлично. Выпускайте из себя всю эту ярость. До последнего. – Она встала на свое множество ног, которые шевелились вокруг нее, как щупальца осьминога. – Я через секунду вернусь.

Хизер повернулась к своей семье:

– Послушайте! Послушайте меня.

Наполеон и Зои уставились на нее. Все трое оказались во временно́м воздушном кармане ясности. И это не могло длиться долго, Хизер должна была говорить быстро. Она открыла рот и начала вытаскивать оттуда, из самой глубины горла, бесконечной длины солитера, от этого она закашлялась, ее стало рвать, но она чувствовала и облегчение, потому что наконец-то вырвала из своего тела паразита.

Глава 41

ЗОИ

Стены перестали дышать. Цвета начали терять яркость. Зои казалось, она начинает приходить в себя. Такое же ощущение испытываешь в конце вечеринки, выходя из душного помещения на свежий воздух, и в голове все становится на свои места.

– Зак принимал лекарства от астмы, – сказала Зои матери.

Почему это так важно? Зои видела, что ее мать приготовилась к чему-то судьбоносному, хотя уже знала: то, что кажется судьбоносным ее родителям, совсем не кажется таковым ей, а то, что судьбоносно для нее, вовсе не является таковым для ее родителей.

– Мне нравится название «Теория судьбоносности Закарии», – произнес Зак, который все еще оставался с ними.

– Не рассказывай мне про свои теории. Я одна, я забочусь о родителях, – заявила Зои. – И это обременительная обязанность, чтобы ты знал, недоумок, потому что они оба съехали с катушек.

– Знаю, и мне жаль, ты, покоцанная, побитая жопа с ручкой.

– Зои, ты должна сосредоточиться, – велела мать.

– Я знаю, что он принимал лекарство от астмы, – сказал ее отец. – Превентивное. И что?

– Одним из побочных эффектов может быть депрессия, суицидальные мысли, – объяснила Хизер. – Я тебе сказала, что врач хочет прописать ему это лекарство, а ты спросил: «А побочные эффекты есть?», а я сказала… Я сказала «нет».

Сожаление исказило ее лицо десятком морщинок.

– Ты сказала «нет», – повторил отец.

– Я сказала «нет». – Глаза Хизер молили о прощении. – Я так виновата.

Перед Зои открылась бездна судьбоносности.

– Я даже не прочла описание, вложенное в упаковку, – добавила мать. – Я знала, доктор Чэн лучший из врачей, он не пропишет ничего, что может дать опасные побочные эффекты, я доверяла ему, поэтому и сказала: «Нет. Оно не опасно. Я проверяла». Но я солгала тебе, Наполеон, солгала.

Отец Зои моргнул.

Спустя какое-то время он неторопливо произнес:

– Я бы тоже ему поверил.

– Ты бы прочел описание. Ты бы тщательно исследовал его, вплоть до последнего слова, задавал бы мне вопросы, с ума бы меня сводил. Ведь я медик, но я даже не прочла его. Я считала в то время, что очень занята. Не помню, что мне казалось тогда таким уж важным занятием. – Мать потерла щеки ладонями, словно хотела уничтожить себя. – Я прочла описание месяцев через шесть после его смерти. Нашла в комоде.

– Ну что ж, дорогая, это ничего не изменило бы, – мрачно произнес отец. – Мы должны были контролировать его астму.

– Но если бы мы знали, что есть вероятность депрессии, мы наблюдали бы за ним. – Хизер отчаянно хотела, чтобы он в полную меру осознал ее вину. – Ты бы прочел, Наполеон, я знаю, ты бы прочел.

– Никаких признаков не было, – возразил отец. – Иногда нет никаких признаков. Абсолютно никаких. Он был абсолютно счастлив.

– Признаки были, – сказала Зои; родители посмотрели на нее; их лица напоминали лица клоунов в парке аттракционов: крутятся туда-сюда, разинув рты, и ждут, когда упадет мяч. – Я знала: его что-то гнетет.

Она помнила, как проходила мимо его спальни и отметила, что Зак лежит в кровати и не смотрит в свой телефон, не слушает музыку, не читает – просто лежит. Это было так не похоже на Зака. Зак никогда не лежал на кровати, просто глядя в потолок.

– Я думала, у него в школе какие-то проблемы, – сказала она родителям. – Но я на него злилась. Мы не разговаривали. Я не хотела первой мириться. – Зои закрыла глаза, чтобы не видеть боли и разочарования на лицах родителей, и прошептала: – Это было такое соревнование – кто заговорит первым.

– Ах, Зои, детка, – сказала мать откуда-то из далекого далека. – Это не твоя вина. Ты знаешь, это не твоя вина.

– Я собиралась заговорить в наш день рождения, – продолжила Зои. – Собиралась ему сказать: «С днем рождения, лузер».

– Ах, Зои, ах ты, дурочка, – произнес Зак.

Он обнял сестру за плечи. Они никогда не обнимались. Они были братом и сестрой из разного теста. Иногда, проходя мимо друг друга в коридоре, они толкались без всякой причины. Иногда довольно сильно. А теперь он обнимал ее, говорил ей на ухо, и это был он, Зак, это был стопроцентно он, от него пахло этим дурацким мылом «Линкс», которым он, по его собственным словам, пользовался ради прикола, а на самом деле потому, что действительно верил рекламе, – якобы девчонки будут думать: ах, какой крутой парень!

Зак притянул Зои к себе и прошептал ей на ухо:

– Это не имело никакого отношения к тебе. Я сделал это не для того, чтобы тебе навредить. – Он схватил ее за руку, чтобы до нее дошло. – Это был не я.

Глава 42

НАПОЛЕОН

Он сделал бы что угодно ради своих девочек, что угодно, а потому он выслушал страшные, тяжелые тайны, которые те носили в себе, и увидел облегчение, которое они испытали, освободившись, а теперь у него оставалась своя тайна, потому что он ни за что, никогда не скажет им, как взбесили его их тайны, никогда, никогда, никогда.

Стены продолжали пульсировать, оттого что его жена и дочь держались за руки, а он знал: этот кошмар будет продолжаться вечно.

Глава 43

МАША

Бен и Джессика сидели на подушках, скрестив ноги, лицом друг к другу. Они держались за руки, словно находились на канате и пытались сохранить равновесие. Смотреть на них было одно удовольствие. Бен говорил от души, Джессика внимала каждому слову с восторгом.

Маша направляла их, только если возникала необходимость. МДМА делал свое дело: разрушал преграды. Чтобы добиться таких результатов методом обычной терапии, потребовались бы месяцы. А они преодолели этот путь за считаные минуты.

– Мне не хватает твоего лица, – сказал Бен Джессике. – Твоего прекрасного лица. Я тебя не узнаю. Я не узнаю нас, я не узнаю ничего в наших жизнях. Мне не хватает нашего старого дома. Моей работы. Мне не хватает друзей, которых мы потеряли из-за этого. Но больше всего мне не хватает твоего лица.

Его слова были прозрачными, ясными. Не было никакой невнятицы. Никаких экивоков.

– Хорошо, – кивнула Маша. – Замечательно. Джессика, что вы хотите сказать?

– Я думаю, что Бен занимается бодишеймингом, – сказала Джессика. – Я осталась собой. Я все та же Джессика. Я все еще здесь! Ну и что, если я выгляжу немного по-другому. Это мода. Просто мода. Это не имеет значения.

– Для меня это важно, – сказал Бен. – Мне кажется, ты взяла что-то драгоценное и изгадила его.

– Но я чувствую себя прекрасно! – пылко возразила Джессика. – Я чувствую, что прежде была уродлива, а теперь красива. – Она подняла руки над головой, как балерина. – Вопрос в том, кто решает, красива я или нет? Я? Ты? Интернет?

Сейчас она и в самом деле была прекрасна.

Бен на секунду задумался.

– Лицо твое, – сказал он. – Так что, думаю, тебе решать.

– Но постой! Красота… – Джессика показала на свой глаз. – Красота – в глазах смотрящего.

Они с Беном принялись хохотать и никак не могли остановиться. Они схватили друг друга, повторяя снова и снова «красота – в глазах смотрящего», а Маша смотрела на них и неуверенно улыбалась. Почему это было забавно? Может быть, это была только им понятная шутка. Она начала испытывать нетерпение.

Наконец они перестали смеяться, Джессика села прямо и прикоснулась к нижней губе.

– Смотри. Я согласна. Наверное, я переборщила с губами в прошлый раз.

– Мне нравились твои прежние губы, – сказал Бен. – Я считал их красивыми.

– Да, я поняла, Бен, – вздохнула Джессика.

– Мне нравилась наша прежняя жизнь, – продолжил Бен.

– Дерьмовая была жизнь, – сказала Джессика. – Обычная дерьмовая жизнь.

– Не думаю, что дерьмовая, – возразил Бен.

– Мне кажется, ты свою машину любишь больше меня, – призналась Джессика. – Я ревную к твоей машине. Это я ее поцарапала. Это я сделала. Потому что мне кажется, что твоя машина – распутная девка, у которой роман с моим мужем, и я расцарапала ее поганое лицо.

– Ни фига себе! – воскликнул Бен, положив обе руки себе на затылок. – Ни фига себе! То есть… ни фига. Не могу поверить, что это ты.

Он, похоже, не был рассержен. Просто удивлен.

– Я люблю деньги, – сказала Джессика. – Я люблю быть богатой. Но я хочу, чтобы мы были богаты и при этом оставались собой.

– Деньги, – неторопливо произнес Бен, – похожи на собаку.

– Мм? – промычала Джессика.

– Здоровенная, огромная домашняя псина, не слушающая хозяев.

– Да, – сказала Джессика. – Да. Верно. – Она помолчала. – Почему собака?

– Потому что, представь: у нас как бы есть собака, и мы всегда хотели эту собаку, это собака нашей мечты, но она все изменила в нашей жизни. Она не дает нам покоя, лает ночи напролет, требуя нашего внимания, мешает спать, мы не можем сделать ничего, не приняв ее во внимание. Мы должны ее выгуливать, кормить, беспокоиться о ней, и… – Он поморщился, задумавшись. – Понимаешь, проблема с этой собакой в том, что она кусается. Она кусает нас, наших друзей и членов семьи, у этой собаки злобный характер.

– Но мы все же любим ее, – сказала Джессика. – Мы ее любим.

– Любим. Но я думаю, мы должны ее отдать, – сказал Бен. – Я думаю, эта собака нам не подходит.

– Мы могли бы взять лабрадора, – предложила Джессика. – Лабрадоры такие душки!

Маша напомнила себе, что Джессика очень молода.

– Думаю, Бен использует эту собаку как… пример, чтобы объяснить, насколько выигрыш повлиял на вашу жизнь, – пояснила Маша. – Это метафора.

Слово «метафора» пришло ей в голову на долю секунды позднее, чем ей хотелось бы.

– Да… – Джессика посмотрела на Машу озорным проницательным взглядом и сунула указательный палец в рот. – Если мы хотим завести собаку, то нужно это сделать до появления ребенка.

– Какого ребенка? – спросила Маша.

– Какого ребенка? – спросил Бен.

– Я беременна, – сказала Джессика.

– Правда? – переспросил Бен. – Но это же супер!

Маша пошатнулась:

– Но вы никогда…

– Вы давали моей беременной жене наркотики! – возмутился Бен.

– Да, и я просто на вас ужасно зла за это, – добавила Джессика. – Я типа думаю, вы за это должны сесть в тюрьму, и очень надолго.

Глава 44

ХИЗЕР

Хизер проснулась, но глаз не открыла.

Она лежала на боку, на чем-то тонком и мягком, подсунув руки под голову.

Ее биологические часы говорили ей, что сейчас утро. Может быть, часов семь.

Действие наркотика прошло. Ее мозг был чист. Она находилась в комнате йоги и медитации «Транквиллум-хауса». Сегодня была годовщина смерти Зака.

По прошествии нескольких лет тошноты она выблевала свою тайну, и теперь ее слегка трясло, она испытывала странную пустоту, но при этом чувствовала себя лучше. Она чувствовала себя очищенной, а именно это, как ни забавно, и обещал «Транквиллум-хаус». Хизер придется написать им жизнеутверждающую благодарность: «Я чувствую себя гораздо лучше после пребывания в „Транквиллум-хаусе“! В особенности мне понравился совместный трип с мужем и дочерью».

Они, безусловно, немедленно покинут это место. Они не будут ни есть, ни пить ничего, что предложит им Маша. Они отправятся прямо в свои комнаты, соберут вещи, сядут в машину и уедут. Может быть, доедут до кафе в ближайшем городе и закажут большой завтрак в честь Зака.

Хизер хотела провести эту годовщину с семьей, в разговорах о Заке, а завтра как-то отметить двадцать первый день рождения их детей так, чтобы не отдавать этот день стыду и скорби или делать вид, что они забыли о дне рождения Зои. Наполеон давно говорил об этом: мы должны отделить Зака от того способа, которым он решил завершить жизнь. Одно воспоминание не должно затмевать остальные. Но она не слушала. Хизер почему-то думала, что его неудовлетворенность в тот день перечеркивала все остальное, что он сделал в жизни.

Она вдруг поняла, что Наполеон был прав. Сегодня они отметят годовщину смерти Зака, обратившись к лучшим воспоминаниям о его восемнадцатилетней жизни, и скорбь будет невыносимой. Но Хизер, как никто другой, знала: невыносимое можно вынести. В течение последних трех лет она оплакивала самоубийство Зака. Теперь наконец пришло время оплакать его утрату. Утрату красивого, глупого, умного, порывистого мальчика.

Она надеялась, что его сестра выдержит этот день. Прекратит врать о том, что они не были так уж близки с Заком. Сердце Хизер болело за нее. Девочка восхищалась братом. Им было уже по десять лет, когда они перестали забираться в кровати друг к другу по ночам, если им снились кошмары. Хизер придется снова и снова повторять Зои, что она ни в чем не виновата. Это она, Хизер, допустила ошибку. Она не заметила, как изменилось поведение сына, она виновата в том, что не убедила никого, включая и Зака, поискать причины его состояния.

И еще они сегодня найдут время, чтобы сообщить о методах этой сумасшедшей женщины в полицию.

Хизер открыла глаза и увидела, что лежит на коврике для йоги лицом к лицу со спящей дочерью. Зои все еще спала, ее веки вспархивали. Хизер лежала достаточно близко, чтобы чувствовать дыхание Зои на своем лице. Она приложила ладонь к щеке девушки.

Глава 45

ФРЭНСИС

Фрэнсис потянула наушники. Те зацепились за волосы, и ей пришлось распутывать их, все еще не открывая глаз.

Фрэнсис куда-то летела. Если она засыпала с наушниками, значит она куда-то летела в самолете.

Она слышала звуки стройки где-то вдалеке. Бурения. Отбойных молотков. Экскаватора. Что-то в таком роде. До нее доносился непрерывный механический шум. Газонокосилка? Сдуватель листвы? Она лежала на боку, одеяло было натянуто на плечи, и она пыталась вернуть себя в глубокий, блаженный сон. Но снова раздавался звук, неумолимо будивший ее, только не механический звук, а человеческий храп.

Неужели она напилась и легла в постель с кем-то незнакомым? Господи боже, нет, конечно! Она таких вещей сто лет как не делала. И никаких симптомов похмелья или стыда после сомнительного сексуального контакта. Мозг у нее был ясный, живой, словно ее пропылесосили.

Память в одно мгновение вернула ее к реальности.

Она была в комнате для йоги и медитаций «Транквиллум-хауса» и вчера выпила великолепный фруктовый коктейль с галлюциногеном, который вызвал у нее необыкновенно красивый, удивительно живой сон, продолжавшийся целую вечность, – сон о Джиллиан, об отце, о бывших мужьях, сон с множеством символов и визуальных метафор, объяснение которым ей не терпелось найти. Яо, иногда Далила, а иногда и Маша все время вторгались в прекрасный сон, задавали неприятные вопросы, пытались повернуть ее в какое-то определенное направление. Фрэнсис их игнорировала, ей все было очень интересно, а они только мешали. Фрэнсис почувствовала, что спустя некоторое время ее оставили в покое.

Она побывала в космическом пространстве.

Она была муравьем.

А еще бабочкой.

И она каталась с Джиллиан на санях по удивительному звездному небу, и еще, было что-то еще, гораздо большее.

Она словно в первый раз проснулась утром дома, в своей кровати, после долгого путешествия по разным экзотическим местам.

Фрэнсис открыла глаза в темноту и тут вспомнила про маску на глазах. Храп послышался громче. Она не почувствовала ни песка, ни тумана в глазах. Все цвета были свежими. Она видела сводчатый каменный потолок. Ряды горящих светильников.

Она села и огляделась.

Храп издавал Ларс. Он лежал на раскладушке рядом с ней, на спине. На глазах у него все еще оставалась маска, одеяло было натянуто до подбородка, рот широко раскрыт. С каждым всхрапыванием все его тело подергивалось. Узнать, что такой красивый мужчина издает настолько громкий, неприятный храп, было даже приятно. Это в некотором роде восстанавливало справедливость.

Фрэнсис высунула голую ногу из-под одеяла и легонько толкнула Ларса в бедро. Один из ее бывших, Генри, часто храпел. Как то раз, уже к концу их брака, он, стоя в трусах, посмотрел на свои ноги и смущенно сказал: «Не понимаю, почему у меня постоянно эти синяки на щиколотке. Как будто я постоянно на что-то натыкаюсь». На мою правую ногу, подумала Фрэнсис. Ее неотступно грызла совесть из-за этого, вплоть до самого последнего дня, когда они со скандалом делили столовые приборы.

Она оглядела комнату.

Тони (она не хотела называть его Улыбчивым) только что сел на раскладушке. Судя по тому, как он держался за голову, башка у него болела.

Кармел тоже сидела, пытаясь привести в порядок свои черные вьющиеся волосы, проводя по ним пятерней, а они продолжали торчать во все стороны.

Она встретилась глазами с Фрэнсис.

– Туалет? – произнесла она одними губами, хотя и бывала в этой комнате не реже, чем Фрэнсис.

Фрэнсис показала на дверь в туалет в конце помещения, и Кармел, поднявшись, направилась туда, чуть прихрамывая.

Бен и Джессика сидели плечом к плечу у стены и пили воду прямо из бутылок.

Хизер и Зои спали, лежа на ковриках, лицом к лицу. Хизер во сне поглаживала волосы Зои.

– Хотите пить? – Наполеон не без труда присел на своих длинных ногах перед Фрэнсис, протягивая бутылку с водой. – Я думаю, она чистая, без начинки. Но если опасаетесь, то можно напиться из-под крана, хотя они вполне могли бы сделать что-нибудь и с водоснабжением, если бы уж очень захотели.

– Спасибо. – Фрэнсис взяла у него бутылку с водой; ей вдруг ужасно захотелось пить, и она залпом чуть не опустошила всю бутылку. – Как раз то, что мне было нужно, – поблагодарила она.

– Думаю, то, что они оставили нам воду, хороший знак. – Наполеон поднялся. – Они нас не совсем бросили.

– Что вы имеете в виду? – спросила Фрэнсис.

Она потянулась. Какое прекрасное ощущение! Она с нетерпением ждала завтрака.

– Мы здесь заперты, – извиняющимся тоном сказал Наполеон, словно был в чем-то виноват. – Отсюда, похоже, не выйти.

Глава 46

КАРМЕЛ

Это наверняка часть программы. – Кармел не понимала, почему все так взволнованы. – Долго мы здесь не пробудем. Все в порядке.

Время, по словам Наполеона, – а часы здесь оказались у него одного – приближалось к двум часам дня, но никто из персонала «Транквиллум-хауса» так и не появился. Они провели здесь уже почти двадцать четыре часа.

Все сели в кружок, как сидели днем раньше, когда знакомились. У всех был измученный и несвежий вид. У мужчин на лице появилась щетина. Кармел очень хотелось почистить зубы, а вот особого голода она не испытывала, хотя и не ела почти сорок восемь часов, так что в этом смысле все было замечательно. Если подавление аппетита было одним из побочных эффектов вчерашнего великолепного наркотического приключения, то она только за.

Каждый из них понимал, что единственный выход отсюда – через тяжелую дубовую дверь внизу лестницы, а эта дверь была надежно, основательно заперта на новехонький электронный замок, клавиатура которого располагалась рядом с ручкой. Возможно, требовался какой-то код, чтобы открыть ее, но многочисленные попытки подобрать нужную комбинацию не дали результата.

Фрэнсис предположила, что код, вероятно, тот же, что они набирали у ворот «Транквиллум-хауса».

У Наполеона была та же мысль, но он не помнил цифр.

Кармел их тоже забыла. Она плакала, когда приехала в «Транквиллум-хаус»: ее внезапно посетило воспоминание о медовом месяце, когда они останавливались в отеле с похожим интеркомом. Теперь это казалось глупым. Ее медовый месяц вовсе не был так уж прекрасен. У нее случилась жуткая инфекция мочевыводящих путей.

Бен был уверен, что не забыл номер, который набирал у ворот, но если и так, то замок отпереть все равно не удалось.

Тони сказал, что тоже запомнил код, хотя одна цифра в его варианте отличалась от того, что запомнил Бен, но и это не сработало.

Кармел предложила набрать цифры номера телефона «Транквиллум-хауса», который почему-то застрял в ее памяти. Опять неудача.

Фрэнсис подумала: код может быть и буквенный. Они принялись опробовать разные слова: Транквиллум. Очищение. Маша.

Ничего не получалось.

По версии Зои, это им предложена какая-то игра. «Выбраться из комнаты». Она рассказала, что есть такая идиотская мода: люди разрешают запереть себя в комнате ради удовольствия придумать способ выбраться оттуда. Зои как-то раз попробовала. Она сказала, что ей понравилось и что было множество подсказок, на которые поначалу не обращаешь внимания. Например, Зои с друзьями отыскала спрятанные в комнате детали, потом они собрали фонарик, с помощью фонарика прочли тайное послание на внутренней стенке шкафа, а из послания узнали, что делать дальше. Таймер на стене отсчитывал минуты, и, по словам Зои, они выбрались за считаные секунды до истечения отпущенного времени.

Но если и здесь началась игра «Выбраться из комнаты», то этот вариант оказался явно сложнее. Комната была практически пустой. Кроме полотенец, ковриков, раскладушек, бутылок с водой, наушников, масок и свечных огарков, в ней ничего не было. Ни полок с инструкциями в книгах. Ни картин на стене. Ничего такого, что могло бы послужить ключом.

Будь в мужском или женском туалете окна, они разбили бы их и выбрались бы наружу. Ни подземных ходов, ни вентиляционных шахт.

– Нас словно заперли в подземелье, – сказала Фрэнсис.

Кармел эти слова показались слишком мелодраматичными, но Фрэнсис зарабатывала на жизнь романтической писаниной, так что следовало сделать скидку на ее слишком активное воображение.

В конечном счете все они, расстроенные и растрепанные, снова сели.

– Да, все это часть плана, – сказала Хизер, обращаясь к Кармел. – Сначала незаконно напоили нас наркотиками, потом заперли здесь и так далее и тому подобное. Беспокоиться не о чем, все в порядке. – Она говорила саркастичным тоном, слишком фамильярным для едва знакомых людей.

– Я говорю о том, что мы должны довериться плану, – старалась оставаться невозмутимой Кармел.

– Вы заблуждаетесь, – сказала Хизер.

Это явно прозвучало грубовато. Кармел напомнила себе, что Хизер потеряла сына, и ответила ровным тоном:

– Я знаю, мы все устали, все в стрессовом состоянии, но переходить на личности нет нужды.

– А это разве не про личности! – прокричала Хизер.

– Детка, не надо, – сказал Наполеон.

От той нежности к жене, которую услышала в его голосе Кармел, у нее перехватило дыхание.

– Кармел, у вас есть дети? – спросила Хизер более сдержанным тоном.

– У меня четыре маленькие девочки, – осторожно сказала Кармел.

– Что вы почувствовали бы, если бы кто-нибудь дал вашим детям наркотики?

Да, конечно, она ни в коем случае не хотела, чтобы хоть крошка наркотика попала на их драгоценные губы.

– У меня маленькие дети. Маша, конечно, никогда бы…

– Вы хоть представляете, какие сильные долгосрочные последствия для нашего здоровья это будет иметь? – оборвала ее Хизер.

– Я так плохо еще никогда в жизни себя не чувствовала, – сказала Джессика.

– Вот вам пожалуйста, – удовлетворенно произнесла Хизер.

– А я никогда в жизни еще не чувствовала себя так хорошо, – заявила Кармел.

Это было бы абсолютной правдой, если бы не зубы, но она и в самом деле чувствовала себя неплохо. Перед ее мысленным взором мелькали образы, которые она пока не могла истолковать, словно она провела день перед каким-то невероятным захватывающим произведением искусства.

– Я себя тоже чувствую довольно неплохо, – сообщила Фрэнсис.

– У меня ужасно болит голова, – пожаловался Ларс.

– Да и у меня тоже, – сказал Тони.

– Такое ощущение, что я стала на размер тоньше. – Кармел засунула палец под пояс своих легинсов.

Она нахмурилась, пытаясь вспомнить важные откровения о своем теле, которые были даны ей прошлой ночью. Это не имело значения… Это имело значение… Это было единственное, что у нее осталось? Почему-то это откровение не казалось таким содержательным и необыкновенным, когда она попыталась облечь его в обычные слова. Хотя я не пытаюсь полностью изменить мое тело. Я здесь, чтобы стать здоровой.

– Здоровой?! – Хизер шлепнула себя по лбу. – Да в этом заведении пустились во все тяжкие, не ограничились вопросами диеты!

– Мама… – Зои положила руку на колено матери. – Никто не умер. Мы все еще здесь. Прошу тебя, пожалуйста, расслабься.

– Расслабиться?! – Хизер взяла Зои за руку, потрясла ее. – Ты могла умереть! Любой из нас мог умереть! А если бы среди нас оказался кто-нибудь с душевной болезнью, которая могла бы усилиться, или с проблемами сердца! У твоего отца повышенное давление! Ему наркотики категорически противопоказаны.

– Возможно, тут думают, что твой случай как раз и есть душевная болезнь, – пробормотала Зои.

– Это нам вряд ли поможет, – сказал Наполеон.

– А мы не можем просто взломать замок на двери? – спросила Фрэнсис и с надеждой посмотрела на Тони.

– Почему вы на меня смотрите? Я похож на человека с богатым опытом взломов? – спросил он.

– Извините, – ответила Фрэнсис.

Кармел понимала, почему Фрэнсис задала этот вопрос именно ему: Тони и правда выглядел как человек, который в молодости мог заниматься такими делами.

– Давайте хотя бы попытаемся. Но нам нужен какой-то инструмент, чтобы его взломать. – Бен похлопал себя по карманам – ничего.

– Я уверен, нам пока рано паниковать, – сказал Наполеон.

– Это явно разновидность упражнения на решение проблем, и Маша в конечном счете поймет, что с этой проблемой мы не справились. – Ларс зевнул, потом лег на коврик для йоги и закрыл глаза, положив на лицо согнутую в локте руку.

– Я думаю, они ведут за нами наблюдение. – Джессика показала на потолок в углу. – Там, кажется, камера?

Все посмотрели на крохотную камеру наблюдения с мигающим красным диодом над телевизионным экраном.

– Яо сказал, у них тут своего рода система безопасности с интеркомом.

– И мне тоже, – сообщила Кармел. – В первый день.

Было это, казалось, уже тысячу лет назад.

Хизер вскочила на ноги и обратилась к камере.

– Немедленно выпустите нас отсюда! – взвизгнула она. – Мы приехали сюда не для того, чтобы провести годовщину смерти сына взаперти с чужими людьми.

Кармел поморщилась. Она забыла, что годовщина у них сегодня. Этой женщине позволительно ругаться и кричать, сколько ее душе угодно.

Наступила тишина. Ничего не произошло.

Хизер топнула ногой:

– Не могу поверить, что это делается за наши деньги.

Наполеон встал и привлек к себе жену:

– Не важно, где мы сегодня.

– Важно! – Хизер тихо заплакала в его рубашку.

Она вдруг словно уменьшилась в размерах, вся ее ярость прошла, она превратилась в миниатюрную печальную мать с разбитым сердцем.

– Ш-ш-ш, – проговорил Наполеон.

Она повторяла что-то снова и снова, и Кармел потребовалось несколько секунд, чтобы разобрать:

– Прости. Прости. Прости.

– Все в порядке, – сказал Наполеон. – Успокойся. Мы в порядке.

Все отвернулись, чтобы не видеть этой слишком интимной сцены. Зои тоже предпочла не смотреть на родителей. Она прошла в угол комнаты, оперлась одной рукой о стену, встала на одну ногу и взялась за щиколотку другой ноги – приняла за всех позу йоги.

Кармел посмотрела на темный экран телевизора, и ей вдруг захотелось быть как можно дальше от этой семейной боли, рядом с которой ее собственная казалась такой пустяковой. Она почувствовала резкий укол тоски по дому. У нее был прекрасный дом. Она подумала об этом, как будто только сейчас это поняла. Конечно, никакой не особняк, но удобный, наполненный светом семейный дом, даже если в нем то и дело что-нибудь ломали четыре маленькие девочки. Ее долг состоял в том, чтобы обновить дом, сделать его прекрасным. Люди говорили, что у нее хороший вкус. Она вернется домой и вспомнит, как получать от него удовольствие.

– Я могу попробовать вышибить дверь, – сказал Тони.

– Хорошая идея, – поддержала Кармел.

В кино герои всегда вышибают двери. Это кажется довольно простым делом.

– Я ее вышибу, – сказал Бен.

– Дверь открывается внутрь, – заметил Ларс.

Наступило молчание, которое нарушила Фрэнсис:

– А это имеет значение?

– А вы подумайте, – ответил Ларс.

Из Тони словно выпустили воздух.

– Тогда попробуем вскрыть замок. – Он приставил пальцы ко лбу и глубоко вздохнул. – Я начинаю испытывать… клаустрофобские ощущения. Я хочу выйти отсюда.

Кармел тоже хотела выйти.

Глава 47

ФРЭНСИС

Они собрали все, что нашлось и что можно было использовать для вскрытия замка: шпильку для волос, пряжку от ремня, браслет. Браслет принадлежал Фрэнсис, больше ей нечего было предложить, кроме невежественного энтузиазма, поэтому она не стала мешать, и в комитет по вскрытию замка вошли Бен, Джессика, Наполеон, Тони и Кармел. Они как будто наслаждались, ломая ее браслет, и разговаривали о том, что конкретно подошло бы: надфиль, чтобы выдавить штифты, или что-нибудь в таком роде.

Фрэнсис хотела поговорить с Зои, которая сидела в углу, обнимая свои колени.

– Вы в порядке? – спросила Фрэнсис, садясь рядом и осторожно кладя руку на спину девушки.

Зои подняла голову, улыбнулась. Она смотрела чистыми глазами. Настоящая красавица. И не скажешь, что ночь провела в путешествии.

– Я в порядке. А как ваше… ночное приключение?

Фрэнсис понизила голос:

– Я не одобряю то, что сделала Маша, это ужасно и так далее. Наркотики – плохо, противозаконно, неправильно, скажи наркотикам нет и все такое… Но должна признать, я на стороне Стива Джобса: это было одно из самых фантастических событий в моей жизни. А у вас?

– Были плохие эпизоды, но были и хорошие, – сказала Зои. – Я видела Зака. Мы все видели Зака. Понимаете… Он ведь был галлюцинацией, на самом деле мы его не видели.

– Мне показалось, что я тоже его видела, – не думая, произнесла Фрэнсис, и Зои повернулась к ней. – Я видела мальчика. С вами, вашей мамой и отцом.

– Вы видели Зака? – Лицо Зои загорелось.

– Прошу прощения, – сказала Фрэнсис. – Надеюсь, вы не подозреваете меня ни в чем неуважительном. Я, конечно, не знала вашего брата. Это мое воображение. Создание образа.

– Ничего, – сказала Зои. – Я думаю, вы его видели. Он вам понравился бы. Он поговорил бы с вами. Он со всеми говорил… – Она помолчала. – Я имею в виду – по-хорошему.

– Я понимаю, что вы имеете в виду. – Фрэнсис улыбнулась.

Зои продолжила:

– Его все интересовало. Он был похож на папу. Разговорчивый. Он стал бы вас расспрашивать, не знаю, про издательское дело. Он был жутким ботаном. Любил документальные фильмы. Слушал всякие непонятные аудиоролики. Мир его очаровывал. Вот почему… – Ее голос сорвался. – Вот почему я никак не могла поверить, что он решил расстаться со всем этим. – Она уперлась подбородком в колени. – Когда он умер, мы с ним были в ссоре, не разговаривали. Мы не разговаривали что-то около недели. Мы иногда ужасно ссорились, с криком… по любому поводу: из-за ванной, телевизора, зарядного устройства. Все это теперь кажется таким глупым.

– Так это обычно и бывает между сестрами-братьями, – сказала Фрэнсис и мысленным взором увидела надутые губы своей сестры.

– У нас была такая договоренность: если ор заходил слишком далеко, мы просто замолкали, а там начиналось соревнование: кто не выдержит и заговорит первым, тот как бы извинился, хотя и не извинялся, если вы меня понимаете. Вот я и не хотела быть первой.

Зои посмотрела на Фрэнсис так, словно открыла ей что-то воистину ужасное.

– Что-то вроде такой договоренности было у меня с первым бывшим мужем, – сказала Фрэнсис.

– Но я видела: с ним что-то происходит, – продолжила Зои. – В ту неделю. Я видела. Но я у него не спрашивала. Ничего не говорила. Просто игнорировала его.

Фрэнсис старалась сохранить бесстрастное выражение лица. Бессмысленно было говорить: «Вы не должны чувствовать себя виноватой». Конечно, Зои чувствовала себя виноватой. Отрицать раскаяние было бы равносильно отрицанию утраты.

– Извините, дорогая. – Она хотела обнять девочку широким, может быть, нежеланным объятием, но все же ограничилась тем, что положила ей на плечо руку.

Зои посмотрела на мать:

– Я была так зла на него. Мне казалось, он сделал это специально, чтобы я вечно раскаивалась, и я не могла простить ему этого. Мне казалось, что ничего более подлого, более жестокого он со мной не делал. Но вчера… это звучит глупо, но вчера мы вроде как снова поговорили.

– Я знаю, – сказала Фрэнсис. – Я говорила с моей подругой Джиллиан. И с моим отцом. Во снах бывало и не такое. Ощущение реальнее, чем в реальной жизни, если по правде говорить.

– Вы считаете, что мы и в самом деле их видели? – На лице Зои мелькнула неуверенная надежда.

– Может быть, – солгала Фрэнсис.

– Я просто думала о словах Маши: после случившегося с ней она поняла, что существует другая реальность, и я подумала… Может, мы типа как бы оказались в ней.

– Может быть, – снова соврала Фрэнсис. Она не верила в альтернативные реальности. Она верила в трансцендентную силу любви, воспоминаний и воображения. – Все возможно.

Зои заговорила так тихо, что Фрэнсис пришлось наклониться к ней:

– Мне кажется, он теперь вернулся ко мне, правда, но каким-то странным образом. Типа я как бы могла отправить ему эсэмэску.

– Вот как, – произнесла Фрэнсис.

– Я не хочу сказать, что буду что-то ему отправлять, – пояснила Зои.

– Конечно, – сказала Фрэнсис. – Конечно не будете. Я понимаю, что вы хотите сказать. Вы чувствуете, что больше не в ссоре.

– Да, – ответила Зои. – Мы помирились. Я всегда испытывала такое чувство облегчения, когда мы мирились.

Они посидели несколько благодатных минут, глядя, как взломщики возятся у двери.

– Кстати, я забыла вам сказать: за время молчания я прочла вашу книгу. Мне понравилось.

– Понравилось? – спросила Фрэнсис. – Правда? Если не понравилось, я не обижусь.

– Фрэнсис, – твердо сказала Зои, – мне понравилось. Очень.

– Вот как! – У Фрэнсис защипало в глазах, потому что она увидела: Зои говорит правду. – Спасибо.

Глава 48

ЗОИ

Она солгала. Книга была такой, такой… слезливой.

Она закончила ее читать вчера утром (все равно заняться здесь было нечем), и все шло хорошо. Она переворачивала страницы одну за другой, но с самого начала было ясно, что в финале героиня упадет в объятия героя, хотя поначалу они и ненавидели друг друга, что они пройдут через испытания и треволнения, но в конце все будет хорошо. Так зачем же читать? В какой-то момент героиня теряла сознание и герой ее подхватывал, и это было так романтично, или как уж это называется, но разве кто-нибудь в реальной жизни теряет сознание? А если и теряет, неужели рядом оказывается кто-то, кто ловко подхватывает, не давая упасть?

И еще: где же секс? Чтобы добраться до первого поцелуя, потребовалось преодолеть около трехсот страниц, а ведь книга называется «Поцелуй Натаниэла».

Зои предпочитала книги о международном шпионаже.

– Я считаю, что книга просто фантастическая, – с абсолютно непроницаемым лицом сказала она Фрэнсис. Твоя страна верит в тебя, Зои.

– Может, вы все еще под кайфом, – улыбнулась Фрэнсис.

Зои рассмеялась. Может, и так.

– Не думаю.

Она не могла поверить, что словила кайф вместе с родителями. Это была самая фантастическая часть всего случившегося. Тот факт, что с ней находились мать и отец. «Ни фига себе, – думала она. – И мать туда же. Ни фига себе! И отец тоже». Слова сталкивались, высекая вулканические искры и издавая оглушительный грохот.

Казалось, она на всю жизнь запомнит все, что произошло вчера вечером. Или все, что произошло, могло исчезнуть. Не исключалось ни то ни другое.

Но когда она выйдет отсюда, одно нельзя будет изменить: откровение ее матери.

Они почти не разговаривали сегодня утром. Сейчас мать делала упражнение для мышц живота, впрочем, Зои отметила, что мать проделывает его с меньшей злостью, чем обычно. Напротив, Зои увидела, что мать остановилась и легла на спину и, положив руки на живот, уставилась в потолок.

Все эти годы Зои так хотелось найти кого-нибудь, на кого можно переложить вину за случившееся. После смерти Зака она изучила все, что после него осталось: его телефон, его переписку, аккаунты в социальных сетях. Она хотела найти свидетельства того, что кто-то третировал его, что в его жизни происходило нечто, никак с ней не связанное и объясняющее его решение. Но она ничего не нашла. То же самое проделал и отец. Она переговорила со всеми друзьями Зака, пыталась понять. Но никто не понимал. Все его друзья были потрясены, пребывали в таком же недоумении, как и его семья.

Теперь ей казалось вполне вероятным, что ничего особенного с ним и не происходило во внешнем мире. Только в его голове. Побочный эффект лекарства от астмы вызвал временное помутнение рассудка.

Может быть. Наверняка она никогда не узнает.

Откровения матери не исключали вину Зои, но хотя бы появился кто-то, с кем можно было разделить вину. На мгновение она позволила себе злорадную ненависть к матери. Мать не должна была допустить, чтобы Заку назначили эти дурацкие таблетки. Мать, если она была ответственной матерью, должна была прочитать инструкцию. Особенно мать с медицинской подготовкой.

Со стороны матери было неверно, даже инфантильно, скрывать это, но именно от этой материнской инфантильности настроение Зои улучшилось. Впервые в жизни она увидела в Хизер девчонку. Девчонку, которая совершает ошибки, которая может сесть в лужу, которая живет со своим горем и пытается забыть.

Да, мать должна была прочесть пункт о побочных эффектах, и точно так же Зои должна была войти в комнату брата, когда увидела, что тот лежит и смотрит в потолок. Войти, сесть на краешек его кровати, схватить его за огромную ногу, встряхнуть и сказать: «Что с тобой, лузер?»

Может, он и поделился бы с ней, и, если бы не отделался шутками, она пошла бы к отцу и сказала: «Сделай что-нибудь с этим». Отец сделал бы. Зои посмотрела на отца, единственного невиновного в трагедии их семьи. Наполеон стоял, опираясь на руки и колени, и разглядывал замок. Он их выведет отсюда. Он, если дать ему шанс, все сделает. Ему просто не дали возможности спасти Зака.

Нет, небо не безоблачное и никогда не будет безоблачным, но Зои чувствовала, что напряжение в ней ослабевает, и не противилась этому. Раньше, когда она начинала чувствовать облегчение, когда ловила себя на том, что смеется или даже с нетерпением ждет чего-то, она тут же одергивала себя. Прежде она считала, что позволить себе расслабиться означает забыть брата, предать, а теперь оказалось, что можно помнить не только ссоры, но и смех до упаду. Можно думать не только о тех днях, когда они переставали разговаривать, но и о тех, когда разговаривали обо всем на свете. Помнить о тайнах, которые они скрывали друг от друга, и о тайнах, которыми делились.

Зои изучала профиль Фрэнсис, не забывая поглядывать и на группу взломщиков. Фрэнсис сегодня выглядела моложе без яркой губной помады, которой пользовалась каждый день, даже приходя на физические упражнения. Как будто красная помада была частью ее одежды, без которой невозможно обойтись.

Зои тут же представила себя на месте Фрэнсис: женщина средних лет, которая пишет любовные романы, но сама попадается на любовную разводку. Она представила себя на месте отца, который плачет все время, даже не замечая этого, а сейчас стоит на коленях, пытаясь отпереть замок. Она представила себя на месте матери, злящейся на весь мир, но главным образом на себя за собственные ошибки; представила себя на месте этого крутого парня, которого, кажется, вовсе не радует выигрыш в лотерею; представила себя на месте его жены с ее помешательством на красоте; на месте адвоката, специализирующегося на разводах; на месте женщины, которая кажется себе толстой; на месте мужчины, который когда-то улыбался и играл в футбол. Она была всеми ими, оставаясь в то же время собой.

Вау! Может, она до сих пор под кайфом?

– Для меня важно, что моя книга вам понравилась, – сказала Фрэнсис, повернувшись к ней лицом с горящими от счастья глазами. Это было приятно. Казалось, мнение Зои что-то значит для нее.

«Молодец, малышка! – сказал Зак. – Ты занудная жестокосердая колючка».

Зак все еще оставался здесь. Он никуда не спешил. Он будет поблизости, пока Зои не закончит университет, не попутешествует, не найдет работу, не выйдет замуж, не состарится. Если он выбрал смерть, это еще не значит, что Зои не может выбрать жизнь. Он оставался с ней, в ее сердце и памяти, и он будет рядом до самого конца.

Глава 49

БЕН

Попытка вскрыть замок ничего не дала. Бен с самого начала мог сказать, что из этого ничего не получится. У них не было нужных инструментов, а замок явно только-только установили. Не обошлось без ругательств и язвительных замечаний: «Вот сами и попробуйте!»

Подходили с новыми предложениями насчет пароля, но красный диодик продолжал подмигивать им сигналом отказа. Бен буквально возненавидел его.

Он подумал, что даже его дружок Джейк, замочный мастер, был бы тут бессилен. Он как-то раз спросил Джейка, может ли тот вскрыть любой замок. «Был бы инструмент», – последовал ответ.

Инструмента не было.

Наконец Бен сдался. Он оставил Кармел и мужчин постарше, Наполеона и Тони, – пусть попробуют, все равно бесполезно, а сам отошел и сел у стены с Джессикой, которая кусала свой фальшивый ноготь. Она посмотрела на Бена и робко улыбнулась. Губы у нее были сухие и потрескавшиеся. Вот к чему привели бесконечные поцелуи прошлым вечером на глазах у всех. Иногда к ним подходила Маша, садилась рядом, а они продолжали целоваться, как два сексуально озабоченных подростка.

Но они чувствовали себя иначе, не как озабоченные подростки, потому что не ставили перед собой конечной цели. Они целовались не ради секса, поцелуи были самоцелью. Бену казалось, что он может заниматься этим вечно. Это не походило на слюнявые пьяные лобзания, все было гиперреально, словно в этом участвовала каждая часть его тела. Он не мог делать вид, что ненавидит свой первый опыт приема наркотиков. Случившееся с ним казалось невероятным. Не ради этого ли погубила жизнь его сестра?

Неужели Бен будет готов воровать, чтобы переживать такое еще и еще раз?

Он задумался. Нет. Ему, слава богу, не хотелось повторить этот опыт. Нет, с одного раза он не станет наркоманом.

Мать говорила, что заботы о его сестре изнуряли ее с тех пор, как Бену исполнилось десять. «Бен, хватает одного раза, а дальше твоя жизнь уже разрушена». Он слышал это снова и снова, как сказку перед сном. Сказка повествовала о прекрасной принцессе, его сестре, которую похитило злое чудовище – наркотики. «Ты не должен, никогда-никогда, никогда-никогда, никогда-никогда», – говорила мать, так крепко сжимая его плечо, что ему становилось больно, смотрела на него таким пронзительным взглядом, что ему всякий раз хотелось отвернуться, но он должен был смотреть на нее, потому что стоило ему отвернуться, как она снова начинала свою песню. Никогда-никогда, никогда-никогда, никогда-никогда.

Ему не нужны были убеждения матери, чтобы понять: наркотики разрушают жизнь. Когда это началось, ему было десять, а его сестре на пять лет больше, но он все еще помнил прежнюю Люси, первую Люси, настоящую Люси, которую у них забрали. Настоящая Люси играла в футбол и была замечательной. Она сидела за столом, ела, говорила умные слова и смеялась, когда слышала что-то забавное, она тогда не хохотала по несколько часов подряд беспричинно, а если и выходила из себя, то ее ярость проявлялась естественно, а не так, что глаза Люси становились красными и злыми, как у демона. Она не крала, не била посуду, не приводила домой тощих мальчиков с крысиными лицами и такими же, как у нее, красными демоническими глазами. Бену не требовалось бесконечных никогда-никогда. Он знал, на что способно чудовище.

Несчастная мать Бена впала бы в панику, узнав, что он принимал наркотики.

– Все в порядке, Бен, – тихо сказала Джессика, словно читая его мысли. – Никакой ты не наркоман.

– Я знаю. – Он накрыл ее руку своей и подумал, что несколько консультаций, возможно, сыграли свою роль.

Впрочем, если так, то почему он не чувствует ликования? Может быть, у него что-то вроде ломки? От этого люди становятся наркоманами. Эйфория так прекрасна, а похмелье после нее такое, что люди готовы на все, лишь бы вернуться в состояние блаженства.

Они с Джессикой поговорили. Обо всем. Может быть, за всю историю их отношений они столько не разговаривали. Они говорили о деньгах. Бен помнил. Он говорил, что ему не нравится, как она изменила лицо и тело. Это было странно, а раньше Джессике казалось таким важным, чуть ли не важнейшим в жизни, а теперь вроде не стоило и ломаного гроша. Так почему же прежде он считал это настолько важным? Ну, ему не нравились ее новые пухлые губы. Но это же не конец света?

И машина. Это она поцарапала машину. Теперь и это не казалось таким уж важным. Словно фруктовые коктейли выкачали весь воздух из их споров и споры превратились в нечто морщинистое, сдувшееся и незначительное. Словно раньше они делали из мухи слона.

Они говорили и еще кое о чем. О чем-то гораздо более существенном. Через мгновение он вспомнит.

Джессика выпустила блузочку из брюк, наклонила голову, принюхалась к себе в ворот одежды.

– Я воняю. Пойду попробую помыться губкой над раковиной.

– Хорошо, – отозвался он.

– Мне нужно вымыть лицо. – Джессика провела рукой по щеке.

– Ладно. – Бен посмотрел на жену. – Ни один человек в этой комнате не возмутится, если ты будешь без косметики.

– Один человек возмутится, – заявила Джессика, поднимаясь на ноги. – Я. Я возмущусь. – Но она не выглядела сердитой.

Он проводил ее взглядом до туалета.

Неужели мы выздоровели? Неужели у нас теперь есть нужные инструменты?

Он съел бы макмафин с беконом и яйцом. Он хотел работать с ребятами, которые слушают ФМ-радио, возвращая красоту машинам. Когда они вернутся домой, он снова начнет работать.

Сколько еще они будут здесь торчать? Ему нужно увидеть небо. Даже на работе он никогда не проводил целый день в помещении, не выходя перекусить.

Он вспомнил телешоу об одном парне: тот сидел в тюрьме, но приговорен был, возможно, ошибочно, и он семь лет не видел луну. Бен покрылся холодным потом, когда услышал об этом. Бедный, несчастный мошенник.

– Эй, ничего, если я здесь присяду?

К нему подошла Зои, девушка, которая приехала с родителями.

Она села рядом.

Когда Бен видел ее в последние дни, то недоумевал, почему девчонка ее лет, явно спортивная и в хорошей форме, оказалась в таком месте. Теперь он знал.

– Я вам сочувствую. Потеря брата – большое горе.

Она посмотрела на него.

– Спасибо. – Она подергала себя за хвостик на затылке. – Примите и мои сочувствия, я слышала про вашу сестру.

– Откуда? – спросил Бен.

– Ваша жена говорила, когда мы узнали о наркотике в коктейлях. Она сказала, что ваша сестра наркоманка.

– Да. Я забыл.

– Наверное, это нелегко, – сказала Зои, поджимая внутрь пальцы на ногах.

– Это нелегко для Джессики, – вздохнул Бен. – Она вынуждена постоянно выслушивать одну и ту же старую историю. Она не знала, какой Люси была до наркотиков, так что для Джессики она всего лишь неисправимая наркоманка.

– Вы никогда не видели, что бывает в других семьях, – сказала Зои. – Я порвала с моим бойфрендом, потому что на этой неделе он хотел лететь на Бали, а я заявила, что не могу, потому что должна быть с родителями в годовщину смерти брата. Он мне типа говорит: «Ты, значит, собираешься проводить эту январскую неделю с родителями всю жизнь?» – А я ему: «Да, а что?»

– Похоже, он дебил, – произнес Бен.

– Трудно определить, кто дебил, а кто нет, – сказала Зои.

– Ваш брат наверняка понял бы кто, – убежденно заявил Бен, потому что для парня не так уж и трудно определить, кто дебил, но Бен тут же одернул себя. Наверное, бесчувственно говорить такие вещи в день годовщины? И может, ее брат был не из тех парней, кто защищает сестру.

Но Зои улыбнулась:

– Наверное.

– Каким был ваш брат? – спросил Бен.

– Он любил научную фантастику и теории заговора, политику и музыку, которую мало кто слушал. С ним никогда не было скучно. Мы спорили с ним по любому поводу. – Зои помолчала, потом спросила: – А какой была ваша сестра? До того, как стала наркоманкой. Или какая она под действием наркотиков.

– Под действием наркотиков, – повторил Бен и задумался: «Люси под действием наркотиков». – Она была самым веселым человеком, какого я знал. Иногда она и теперь бывает такой. Она все еще личность. Люди относятся к наркоманам так, будто они ненастоящие люди, но она все еще… все еще человек.

Зои кивнула почти по-деловому, словно услышала его слова и они дошли до нее.

– Мой отец хотел отказаться от нее, – сказал Бен. – Не иметь с ней больше никаких дел. Делать вид… будто ее и не было никогда. Он говорил, что это вопрос самосохранения.

– И у него получилось? – спросила Зои.

– Прекрасно получилось, – сказал Бен. – Он ушел. Они с мамой развелись. Про Люси даже не спрашивает, когда я с ним встречаюсь.

– Я думаю, типа у всех свои способы справляться с этим, – сказала Зои. – После смерти Зака мой отец хотел говорить про него все время, а моей матери даже его имя произнести было трудно, поэтому… – На несколько секунд повисла пауза. – Что, по-вашему, здесь происходит? – спросила Зои.

– Не знаю, – сказал Бен. – Понятия не имею.

Он посмотрел на Джессику. Та вышла из туалета, глянула на Бена в ответ и немного застенчиво улыбнулась. Она сделала это, потому что на ее лице не было косметики. В последнее время Бен почти не видел ее без этой маски, намалеванной по всему лицу.

Он посмотрел на жену и понял, что любит ее, но в тот же момент в голову ему пришла другая мысль: все эти поцелуи были не воссоединением, а прощанием.

Глава 50

ФРЭНСИС

Никто так и не появился. Время тащилось медленно, они чувствовали себя пассажирами, застрявшими в самолете, который никак не может выехать с рулежной дорожки.

Все то и дело возвращались к пульту и пытались открыть дверь, снова и снова вводя случайные комбинации.

Фрэнсис испробовала буквенные коды: ЛСД, психоделический (трудное написание), отпереть, открыть, ключ, здоровье.

Красная лампочка мигала снова и снова, и Фрэнсис начала чувствовать обиду.

Настроения стали меняться самым неожиданным образом.

Хизер успокоилась и ушла в себя, ее руки повисли, как плети. Она удалилась в угол комнаты, положила три коврика для йоги один на другой, свернулась калачиком и уснула.

Ларс пел бесконечные песни. У него оказался низкий приятный голос, но он переходил от песни к песне так, словно кто-то крутил ручку настройки в поисках какой-то определенной станции.

Наконец Тони резко проговорил:

– Господи боже, да закрой уже пасть, приятель!

Ларс испуганно посмотрел на него и остановился посредине «Lucy in the Sky with Diamonds»[18], словно только с этим окриком понял, что он поет.

Кармел производила странный квохтающий звук языком, и Фрэнсис устроила себе проверку: сколько она сможет это выдержать? Она поставила себе задачу продержаться до тридцати двух квохтов, когда Ларс сказал Кармел:

– И долго вы собираетесь кудахтать?

Некоторые делали физические упражнения. Джессика и Зои вместе принимали разные позы йоги. Бен отжался бессчетное число раз и наконец остановился, тяжело дыша, весь в поту.

– Я посоветовал бы вам беречь энергию, пока мы голодаем, – мягко предложил ему Наполеон.

Голодание показалось Фрэнсис неподходящим словом. Голодание подразумевало возможность выбора.

Наполеон говорил гораздо меньше, чем ожидала Фрэнсис. С их первой встречи она посчитала его болтуном, но теперь он помалкивал, был задумчивым, поглядывал, хмурясь, на часы, потом недоуменным взглядом на камеру в потолке, словно говоря: «Неужели?»

– А если с ними всеми что-то случилось? – предположила Фрэнсис. – Если их убили, похитили, если они заболели?

– Они нас заперли, – сказал Ларс. – Так что, похоже, это было запланировано.

– Может, они это и спланировали, но хотели продержать нас здесь часик-другой, – возразила Фрэнсис. – А потом с ними случилось что-то ужасное.

– Если дело обстоит так, то нас в конечном счете найдут, – сказал Наполеон. – Наши друзья и родные заметят, что мы не вернулись из пансионата.

– Значит, мы можем провести здесь еще сколько – четыре, пять дней? – спросила Фрэнсис.

– Мы так похудеем, – произнесла Кармел.

– Я с ума сойду, – нетвердым голосом сказал Бен, словно этот сценарий уже разыгрывался.

– По крайней мере, вода у нас есть, – сказал Наполеон. – И туалеты. Могло быть и хуже.

– Могло быть и лучше, – заметил Тони. – Не помешала бы доставка еды в номер.

– Обожаю доставку еды, – вставила Фрэнсис.

– Еду в номер и кино, – вздохнул Тони.

Они встретились взглядами, и Фрэнсис отвернулась первой, потому что она случайно вообразила себя с Тони в номере отеля. Вспомнила татуировки на его заднице, когда он выходил из бассейна. И улыбку.

Она отвесила себе ментальную пощечину и вспомнила, как говаривал со вздохом отец: «Ты всегда была помешана на парнях». Пятьдесят два года, а все без царя в голове. Если они оба любят доставку еды в номер, это еще не значит, что они совместимы. О чем они говорили бы за едой, о футболе?

– Мы предложим им деньги, – сказала вдруг Джессика. – За то, чтобы они нас выпустили. У каждого есть своя цена, верно?

– Сколько? – спросил Бен. – Миллион? Два миллиона?

– Притормозите, – попросил Ларс.

– Они не выпустят вас, если вы пообещаете денег, – сказал Тони, но Джессика уже прошла в середину комнаты и обратилась к камере:

– Маша, мы готовы заплатить, чтобы вы выпустили нас отсюда. – Она уперла кулаки в бока. – Деньги для нас не проблема. У нас нет нехватки в наличности. Я честно говорю, мы будем рады заплатить за… мм… улучшение условий. Мы хотим пропустить эту часть программы, спасибо, и будем счастливы заплатить штраф. – Она смущенно оглядела комнату. – То есть я обо всех говорю. Мы заплатим за всех, чтобы вы нас всех выпустили.

Ничего не случилось.

– Не думаю, что Машу мотивируют деньги, – тихо произнес Наполеон.

Фрэнсис задумалась: «Что же ее мотивирует?»

Она вспомнила свою консультацию, вспомнила, как загорелись глаза Маши, когда она заговорила о видеомагнитофоне, который стал для нее окном в другой мир; но, казалось, кино больше ее не интересовало. Она явно хотела дать понять Фрэнсис, что Австралии требовались ее мозги. Одобрение? Восхищение? В этом дело?

Или в любви? Неужели все так просто? Она жаждала любви, как и все. Но у некоторых людей такой особый способ проявлять эту потребность.

– Мы не знаем, наблюдают ли они за нами, – сказал Ларс. – Может быть, они сидят где-то, положив ноги на стол, и смотрят «Оранжевый – хит сезона»[19].

– Мы платили не за общее размещение! – Джессика ткнула пальцем в направлении камеры. – Я больше не лягу здесь спать! Мы заплатили за номер с двумя комнатами, и я хочу вернуться туда! Я хочу есть, я устала! – Она ухватила клок своих волос, понюхала его. – И мне необходимо немедленно помыть голову!

– Боже мой! – Бен прижал ладони к вискам и описал комический круг по комнате. – Я только что вспомнил, что ты сказала вчера! Ты же беременна! Ты вчера сказала, что ты беременна!

– Ах да, – Джессика повернулась к мужу, – я и забыла.

Глава 51

ДАЛИЛА

Она не беременна. – Лицо Яо побелело от страха. – Она точно не беременна.

Далила, Маша и Яо находились в кабинете Маши и смотрели трансляцию с камеры наблюдения в комнате для медитаций.

– Я никогда не допустил бы, чтобы беременная женщина принимала эти вещества, – сказал Яо. – Никогда.

– Почему же она тогда повторяет это? – спросила Маша.

Они провели в кабинете не один час. Маша и Яо вставали, ходили, а Далила в конце концов уселась в Машино кресло.

Далила устала, проголодалась и вроде как перегорела. Может быть, она в некотором роде перегорела и в роли консультанта по велнессу. Четыре года уже прошло, лица гостей сливались в одно. Они были так поглощены собой, что иногда Далила ощущала себя третьестепенным персонажем в истории про всех, кроме нее.

За все эти годы лишь несколько пациентов спрашивали Далилу о ее жизни. Впрочем, это ерунда, гости вообще не обязаны разговаривать с ней, если не хотят. Но каждый из них при этом полагал, что она будет им очарована! А что они ей рассказывали! О своих супругах, о сексуальной жизни, о работе их кишечника! Если ей придется выслушать еще хоть одну историю о чьем-то синдроме раздраженного кишечника, она себе вены вскроет.

А потом были жалобы – подряд, хриплыми голосами: слишком мягкая подушка, температура в комнате, погода… Как будто она управляла погодой!

Приятно было, что люди, кажется, и в самом деле верили, что будут преображены в конце курса, но Далила не верила в эти преображения так, как верили Маша и Яо.

Да, ей нравилась йога, у Далилы был сильный характер, ей нравился ее рельефный пресс, медитация расслабляла, самоосознание было прекрасным делом. Даже применение наркотиков не вызвало у нее никакого отторжения, ведь они делали жизнь интересной, и, конечно, это могло дать некоторым людям понимание собственной души, хотя, если откровенно, большинство их душ не казались такими уж сложными. Это был не промысел Божий. Это был лечебный пансионат.

Далила умела создавать впечатление, будто ее это привлекает в такой же мере, как Машу и Яо. Она могла говорить и говорить, ходить и ходить. Боже милостивый, она делала то же самое с молочными продуктами, когда работала секретарем Маши. Да-да, я балдею от йогурта. Потом, после инфаркта Маши, она ушла из молочной фирмы и работала в страховой компании. Годы работы секретарем хорошо подготовили ее к ремеслу консультанта по велнессу: кивнуть, улыбнуться, поддакнуть и сделать так, чтобы все происходило за кулисами. Не задавать вопросов, если в них нет явной необходимости. Платила Маша хорошо. Далила почти подошла к намеченной для себя цифре. Она собиралась путешествовать целый год.

– Я всем женщинам делал тест на беременность, – сказал Яо. – Даже старшего возраста. Она не беременна.

– Тогда почему она так говорит? – снова спросила Маша.

– Не знаю. – Яо был сильно расстроен, чуть не плакал.

– Значит, она может подать на нас в суд за то, что мы дали ей наркотики, – сказала Далила.

– Ей не нужны деньги. – Маша показала на экран. – Она же говорит, деньги не проблема.

Далила пожала плечами и вздохнула:

– Может, просто хочет заострить ситуацию. Мол, «вы дали мне наркотик, а вдруг я беременна?».

– Она не беременна, – повторил Яо.

– Она же не знает, что нам это известно, – заметила Далила. – И сестра ее мужа наркоманка, так что они и в самом деле против наркотиков. Жаль, мы этого не знали.

Маша развернулась:

– Но они должны быть счастливы, их терапия прошла так замечательно! Они целовались!

– Потому что у них был кайф, – сказала Далила.

Маша иногда демонстрировала странную наивность. Неужели она и в самом деле считает, что поцелуи этой парочки что-то значат?

– Они очень долго целовались, – сказала Маша Далиле.

– Да, – ответила Далила. – Именно это и происходит при приеме экстази. За это его называют наркотиком любви.

Приняв экстази первый раз, Далила два часа напролет целовалась с Райаном, ее тогдашним бойфрендом, и ощущения были невероятные, ничего подобного она в жизни не чувствовала ни до того, ни после, но это вовсе не означало, что она хотела выйти замуж за этого напыщенного британского придурка с его фиолетовыми рубашками в обтяжку. Они просто целовались – и все.

– Дело не только в наркотике, – сказала Маша. – Я вывела их к важным прорывам.

– Мм, – протянула Далила.

Как и все боссы Далилы, Маша была абсолютным нарциссом. Далила чуть не хохотала, когда Маша с таким важным видом говорила гостям о растворении эго, словно ее гигантское эго можно было каким-то чудом растворить. На протяжении нескольких последних лет Далила наблюдала за эго Маши – оно расцветало, росло благодаря гостям, которые впитывали каждое ее слово, и собачьей преданности Яо.

– У меня чутье на такие вещи, – сказала она с непроницаемым лицом, хотя на самом деле Маша ни черта не понимала в отношениях между мужчиной и женщиной.

За прошедшие годы Далила не видела, чтобы у Маши была хоть одна связь с кем-нибудь. Далила не могла понять даже ориентацию Маши – традиционная, гомосексуальная, бисексуальная, или, может, у нее вообще нет никакой ориентации.

– Я предполагала, что на этой стадии путешествия они будут более позитивными, – призналась Маша. – Более благодарными.

Далила переглянулась с Яо. Вау! Это было чуть ли не признание ошибки. По крайней мере, это было признание в сомнении.

Яо смотрел испуганным взглядом, словно весь мир разваливался на части. Парень просто благоговеет перед Машей. Может, даже влюблен в нее. Далила не могла сказать, есть ли в его интересе сексуальная составляющая; его поведение напоминало скорее поведение рехнувшегося фаната при виде рок-звезды, он как будто не мог поверить, что ему разрешается находиться с ней в одной комнате.

– Все будет хорошо, – сказала Маша. – Нам просто нужно тщательно продумать, как мы будем действовать дальше.

– Их нужно покормить, – заметила Далила.

Она знала об этом по опыту работы официанткой. Положить на стол лишний кусочек чесночного хлеба. Напичкать их углеводами, и они перестанут сетовать, что им не дали главных блюд.

– Да сорока восьми часов даже еще не прошло! – воскликнула Маша. – Они знали, что лечебный курс включает голодание.

– Да, но они не знали, что голодание будет включать ЛСД, – сказала Далила. – И что они будут заперты.

Она подумала, что Маша сильно переоценила стремление гостей к преображению. Если люди говорили, что приехали в «Транквиллум-хаус» в поисках просветления, то на самом деле это означало, что они хотят всего лишь похудеть.

Как бы то ни было, пока Далила не видела в этой комнате никого, кто казался бы хоть чуть-чуть преображенным. Ни за какие коврижки Хизер Маркони, выйдя из этой комнаты, не напишет о пансионате пятизвездочный отзыв на «Трип эдвайзере».

Маша, поскольку она Маша, ни на секунду не сомневалась в успехе нового протокола. Она не заморачивалась такими вопросами, как получение согласия. Она сказала, что спрашивать согласия слишком рискованно, поскольку те, кто более всего нуждается в помощи, с наибольшей вероятностью ответят отказом. Великая цель оправдывает средства. Никто не станет жаловаться, когда ощутит собственное преображение!

– Давайте теперь сосредоточимся на решениях, – сказала Маша, глядя на гостей, передвигающихся по временной тюрьме. Она даже усталой не казалась.

Далила вспомнила вечер более чем десятилетней давности, когда была секретарем Маши. Кто-то тогда, всего за день до заседания совета директоров, обнаружил крупную ошибку в их анализе бюджета. Маша, чтобы устранить ошибку, проработала без перерыва тридцать часов, не прилегла ни на минуту. Далила оставалась с ней в офисе, но пару раз все-таки задремала на полчасика, чтобы восстановить силы. Презентация прошла с триумфом.

Через шесть месяцев у Маши случился инфаркт.

Еще через пять лет, когда Далила просто забыла о существовании Маши, та позвонила ей. Маша сказала, что собирается открыть оздоровительный пансионат, и спросила, не хочет ли Далила пройти подготовку как консультант по велнессу.

Маша любила говорить гостям, что они узнают о так называемом путешествии к велнессу, но гости так ничего об этом и не слышали, потому что никакого путешествия не существовало в природе. Далила оставила свою работу в качестве секретаря у напыщенного идиота, возглавлявшего страховую компанию. Ее путешествие к велнессу представляло собой поездку с Центрального вокзала до Джаррибонга.

– Думаю, мы должны их выпустить, – сказал Яо. – Их к этому времени уже нужно было выпустить.

– Мы должны быть готовы к неожиданностям, – возразила Маша. – Я вам обоим говорила об этом с самого начала. Для получения радикальных результатов приходится прибегать к радикальным действиям. Я знаю, они недовольны, но только так мы можем добиться их преображения. У них есть вода. Крыша над головой. Мы вывели их из их комфортной зоны, только и всего. С этого и начинается рост.

– Я не уверен, что это так, – обеспокоенно заметил Яо.

– Включи звук, – велела Маша.

– Мы, безусловно, должны сообщить об этом в полицию, когда выйдем отсюда, – раздался женский голос.

– Это кто? – спросила Маша.

– Фрэнсис, – ответил Яо, глядя на экран.

Фрэнсис стояла спиной к камере наблюдения и разговаривала с Ларсом.

– Фрэнсис! – проговорила Маша. – Ей же так понравилось пережитое. Она, казалось, много извлекла из путешествия.

Следом послышался голос Ларса:

– Это наша моральная обязанность. Гражданский долг. Долг перед другими людьми. Если мы этого не сделаем, кончится тем, что они кого-нибудь убьют.

– Не знаю, хочу ли я, чтобы они оказались в тюрьме, – сказала Фрэнсис. – Я думаю, они делали это с добрыми намерениями.

– В настоящий момент я лишен свободы, Фрэнсис. Я не буду чувствовать угрызений совести, если кто-нибудь за это немного посидит в тюрьме, – возразил Ларс.

– Боже мой! – простонал Яо в прижатые ко рту костяшки пальцев. – Это катастрофа. Они даже не… пытаются!

– Ничего не катастрофа, – отрезала Маша. – Они все поймут. Просто на это потребуется чуть больше времени, чем мы планировали.

– Они не выглядят изменившимися после терапии, – сказал Яо. – Они сейчас кажутся такими… рассерженными.

Далила вздохнула. Это называется ломка, дураки вы.

– Кто-нибудь хочет зеленого чая? – спросила она.

– Спасибо, Далила, ты очень заботлива, – поблагодарила Маша, прикоснулась к руке Далилы и улыбнулась ей согревающей душу улыбкой.

Даже прежде, когда Маша ничуть не походила на богиню, а была обычным внешне малопривлекательным топ-менеджером, она великолепно справлялась со своей работой. У нее была харизма. Людям хотелось нравиться ей. Далила работала на Машу с большей отдачей, чем на кого-либо другого, но теперь пришло время закрыть эту главу жизни.

Наверняка здесь появится полиция. Это Далила добывала наркотики через Даркнет[20]. Этот процесс ей нравился, к тому же она получила новые навыки, так что можно будет обновить резюме в PowerPoint. Далила подумала, что ее действий, вероятно, недостаточно, чтобы упрятать ее в тюрьму. А может, и достаточно. И кажется, в тюрьме ей не понравится.

Внутренний голос ведь подсказывал ей, что все это плохо закончится. Была какая-то предопределенность с того самого момента, когда Маша вручила ей книгу о психоделической терапии и сказала: «Вот что станет революцией в нашей методике». Далила помнила, что тогда же и подумала: ничего хорошего из этого не выйдет. Но она отчаянно скучала, а эксперименты с наркотиками увлекали. К тому же ей хотелось посмотреть, как этот поезд сойдет с рельсов.

В течение следующего года фруктовые коктейли с микродозами не давали никаких побочных эффектов. Люди и не подозревали, что получают наркотик. Они считали, что дело в органической пище и медитации, от которых и наступает улучшение. Они приезжали снова, потому что хотели еще раз испытать прекрасные ощущения.

Потом Маша решила, что микродоз недостаточно. Она вновь захотела сделать что-то революционное. Выйти за привычные рамки. Изменить ход истории. Яо возражал. Ему не хотелось менять ход истории, он хотел просто помогать людям. Маша ответила, что это и будет настоящая помощь людям, которая навсегда их изменит.

Решающий довод прозвучал, когда Яо испытал психоделическую терапию на себе. Инструктором при нем была Маша. Далила отсутствовала, у нее были выходные на тот уик-энд, но когда она в следующий раз увидела Яо, его глаза горели еще более безумно, еще более одержимо, чем прежде, и он цитировал исследование так, словно именно оно и изменило его, хотя сделали это галлюциногенные наркотики и убежденность Маши.

Далила, конечно, тоже попробовала на себе психоделическую терапию. Этот опыт произвел на нее огромное впечатление, но ей хватило ума не считать так называемые откровения реальностью. Они объяснялись только воздействием наркотиков. Она и раньше пробовала галлюциногенные грибы. Это все равно что по ошибке принять похоть за любовь или верить в подлинность сентиментальных чувств, которые ты испытываешь, слушая те или иные песни. Да вернитесь вы к реальности! Это же искусственные чувства.

Яо все говорил и говорил о том, что якобы узнал из психоделической терапии, а Далиле хотелось просто надавать ему по морде. Она понимала, что имеет дело с еще одним свидетельством того, насколько этот дурачок болен Машей. Горбатого могила исправит. Здесь изменить что-то уже невозможно.

Далила не пошла на кухню, чтобы приготовить зеленый чай. Она направилась прямиком к себе и собрала документы. Все остальное, связанное с этим отрезком ее жизни, – белую форму, запах сандалового дерева, коврик для йоги – она оставит здесь.

С самого первого дня, когда она приняла предложение Маши, Далила знала про себя, что в глубине души она так и осталась секретаршей. Она была своего рода миротворцем. Вроде дворецкого или фрейлины. Некто, кого видят, но не слышат. Она не была капитаном этого корабля, и черт ее побери, если она собиралась тонуть вместе с ним.

Не прошло и пяти минут, как Далила уже сидела за рулем «ламборджини» Бена и ехала в направлении ближайшего регионального аэропорта. Там она сядет на первый же рейс, куда бы он ни направлялся.

Это была не машина, а мечта.

Глава 52

ДЖЕССИКА

И на каком вы сроке? – спросила Хизер из угла комнаты.

Она встала и потерла свои глаза с такой силой, что Джессика поморщилась. С нежной кожей вокруг глаз нужно обращаться осторожнее.

– На каком? Э-э-э… два дня, – ответила Джессика и приложила руку к животу.

– Два дня? – переспросила Кармел. – Вы хотите сказать, что у вас месячные запаздывают на два дня?

– Нет, пока еще не запаздывают, – ответила Джессика.

– Значит, вы не делали тест?

– Нет, – сказала Джессика. Господи боже, что за испанская инквизиция? – Как я могла его сделать?

Это было так странно. Теперь все стояли вокруг Джессики, словно на корпоративной вечеринке, но при этом говорили о месячных.

– Значит, может, ты и не беременна? – спросил Бен.

Джессика не могла сказать, отчего опустились его плечи – от облегчения или разочарования.

– Нет, я беременна, – упорствовала Джессика.

– Почему вы так думаете? – спросила Кармел.

– Я просто знаю, – сказала Джессика. – Я сразу почувствовала. Как только это случилось.

– Вы хотите сказать, что почувствовали момент зачатия? – поинтересовалась Кармел.

Джессика увидела, как Кармел переглянулась с Хизер, как будто спрашивая: «Вы можете поверить в такое вранье?» Женщины средних лет всегда относятся к молодым снисходительно.

– Знаете, некоторые матери и в самом деле говорят, что они чувствуют момент зачатия, – доброжелательно сказала Хизер. – Может, и с ней так.

– Многие женщины часто утверждают, что чувствовали момент зачатия, а потом выясняется, что они ошиблись, – сказала Кармел.

– А в чем проблема-то? – удивилась Джессика.

Почему эта странная женщина с курчавыми волосами злится на нее?

– Я знаю, мы не должны были в период молчания прикасаться друг к другу… – Джессика посмотрела на черный глазок камеры, наблюдающий за ними. – Но мы и наркотики не должны были принимать.

Секс между ними случился на вторую ночь их пребывания в пансионате. Они не произнесли ни слова. Все происходило в темноте, молча, секс был грубый и настоящий, а потом она лежала без сна и чувствовала, как на нее накатила волна умиротворения. Но теперь у нее будет ребенок. Пусть даже они больше не любят друг друга, но этот ребенок зачат в мгновение любви.

– Постойте, она же таблетки принимает, – сказал Бен, обращаясь к Хизер и Кармел так, словно Джессики здесь и не было. – Разве такое возможно?

– Сто процентов гарантии дает только воздержание, но если она… – Хизер посмотрела на Джессику. – Если вы принимали таблетки каждый день в одно и то же время, то ваша беременность маловероятна.

– Я перестала их принимать два месяца назад, – вздохнула Джессика.

– Вот как, – сказала Хизер.

– И ничего мне не сказала? – возмутился Бен. – Ты перестала принимать таблетки, а мне ничего не сказала.

– Ох-ох, – тихо проговорил Ларс.

– Ты мне ничего об этом не сказала и прошлой ночью, – проворчал Бен, – когда мы разговаривали «от сердца».

Он саркастически процитировал Машу, на его лице появилось суровое выражение, и Джессика подумала о прошлой ночи, когда их слова текли, словно река. Но она не сказала ему о том, что перестала принимать таблетки. Она продолжала хранить свои тайны даже под наркотическим кайфом. Потому что знала: она совершила предательство.

Нужно было сказать ему вчера, когда лицо у него было такое доброе и ей казалось, что они две половинки одного целого. Ей представлялось, что это такая прекрасная истина, которую ей помогли найти наркотики, но истина обернулась прекрасной ложью.

– Да. – Джессика подняла голову, вспомнила поцелуи, вспомнила, что, когда они целовались, одна мысль, словно неоновая реклама, мигала в ее голове: «Мы вместе. Мы вместе. Мы вместе».

Но они не были вместе. Все, что она воображала прошлой ночью, было ненастоящим. Все это объяснялось только действием наркотиков. Наркотики врали. Наркотики обманывают тебя. Уж кому-кому, а им с Беном это было известно лучше других. Иногда мать Бена садилась и плакала над фотографией прежней Люси, какой она была до наркотиков. Вот это и было настоящее преображение.

«Не тратьте деньги на какой-то дурацкий пансионат, – сказала мать Джессики перед их отъездом сюда. – Передайте все ваши деньги на благотворительность и возвращайтесь работать. И с вашим браком тогда все будет в порядке. Вам нужно, чтобы было о чем поговорить в конце дня».

Ее мать всерьез думала, что Джессика может вернуться на какую-то сраную работу, когда теперь она ежемесячно получает в банке больше процентов, чем прежде зарабатывала за целый год. Джессика никак не могла внушить матери, что если у тебя появились такие деньги, то ты уже изменилась навсегда. Ты стоишь большего. Ты лучше этого. Ты не можешь вернуться назад, потому что больше никогда не захочешь смотреть на себя прежними глазами. Умом она понимала, что богатой ее сделал всего лишь счастливый случай, но где-то глубоко-глубоко настойчивый голос говорил ей: «Я этого заслуживаю, я родилась для этого. Я И ЕСТЬ этот человек, я всегда была этим человеком».

– Да боже мой, спросите у человека, который точно знает: беременность не лучший способ спасти брак, – сказала Кармел.

– Спасибо, но я вовсе не пыталась спасти мой брак, – возразила Джессика.

– А что ты пыталась сделать, Джесс? – тихим голосом спросил Бен, и на мгновение счастливая ночь словно вернулась: никого, только они вдвоем плывут в их маленькой лодке по реке экстаза.

– Я хотела ребенка, – сказала Джессика. Она собиралась задокументировать свое путешествие в «Инстаграме». Вид сбоку на ее животик. Стильная вечеринка в день определения пола плода. Из коробки вылетает голубой или розовый шарик. Она хотела бы розовый. Люди ставят смайлики в комментах. – Я боялась, ты ответишь «нет». Я думала, если мы разойдемся, то мне нужно поспешить и забеременеть.

– Почему это я должен был сказать «нет»? Мы всегда говорили, что хотим детей, – возразил Бен.

– Да, я знаю, но это было до того, как у нас начались… разногласия, – сказала Джессика. Она не вынесла бы, скажи он ей: «Ты что, шутишь?»

– Значит, этот ребенок не имеет ко мне никакого отношения? – сказал Бен. – Ты решила, что мы расходимся, и решила завести себе ребенка?

– Конечно, он имеет к тебе отношение. Я хотела ребенка только от тебя. – Она увидела, как он смягчился, но потом она по-идиотски, не думая, добавила: – Ты отец. Можешь видеть его, когда захочешь.

– Я могу его видеть, когда захочу! – взорвался Бен. Можно было подумать что-то такое, хуже чего и не придумаешь. – Ну, спасибо тебе.

– Нет, я не имела в виду… я просто… Господи!

Их слова больше не текли рекой. Теперь их разговор прекращался и возобновлялся лишь маленькими больными уколами.

– Может, пока еще преждевременно оговаривать время посещения ребенка, – заметил Ларс.

– Я вообще сомневаюсь, что она беременна, – заявила Кармел.

– Нет, я беременна, – настаивала Джессика. – Очень надеюсь, что эти наркотики не повредили ребенку.

– Вы будете не первая и не последняя, кто напился и накачался наркотиками в первые дни беременности, – сказала Хизер. – Я акушерка, и в чем только мне не признавались некоторые матери, в особенности когда их мужья выходили из палаты. Если вы и в самом деле беременны, то велики шансы, что с вашим ребеночком все будет в порядке.

– Может, уже хватит воевать с наркотиками, ма, – встряла Зои.

– Сейчас уже ничего не сделаешь, – тихо произнесла Хизер, хотя Джессика могла прекрасно ее слышать.

– Я принимала соль фолиевой кислоты, – сказала Джессика.

– Это прекрасно, – сказала Хизер.

– Куда уж лучше: соль фолиевой кислоты, немного ЛСД и немного экстази, – с горечью в голосе бросил Бен. – Идеально для начала жизни.

– Да не волнуйтесь вы, она, возможно, и не беременна, – прошептала Кармел.

– Да твое-то какое собачье дело! – Джессика возвысила голос до неприличной высоты. Она знала, что не стоит браниться и таким образом демонстрировать эмоции, но вдруг ужасно расстроилась.

– Ну-ну, спокойнее, – утешительно сказал Наполеон.

Фрэнсис, автор любовных романов, бухнулась на кушетку, лицо ее покраснего, как будто она не слышала ни одного ругательства в жизни.

– Прошу прощения. – Кармел опустила голову. – Наверное, это просто зависть.

– Зависть? Вы, что ли, мне завидуете? – удивилась Джессика. Не слишком ли эта женщина стара, чтобы завидовать. – Почему?

– Ну… – Кармел рассмеялась.

«Деньги, – подумала Джессика – Она завидует моим деньгам». Джессике потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что люди постарше, люди для нее взрослые, люди, принадлежащие к поколению ее матери, которых, казалось бы не особенно заботит богатство, потому что их жизни практически кончены, все еще могут завидовать и пребывать в неадеквате, если речь заходит о деньгах.

– Вы стройная и красивая, – начала Кармел. – Я знаю, в моем возрасте нехорошо говорить такие вещи. У меня четыре красивые дочери, мне уже пора забыть о таких делах, но мой муж бросил меня ради…

– Молоденькой дурочки? – спросил Ларс.

– К сожалению, нет. У нее докторская степень, – ответила Кармел.

– Это не препятствует тому, чтобы оставаться дурочкой: их немало с докторскими степенями, – сказал Ларс. – Кто представлял ваши интересы? Полагаю, вы все еще живете в семейном доме?

– С этим нет проблем, спасибо. На то, как мы уладили финансовые вопросы, я не сетую. – Она замолчала, посмотрела на Джессику. – Знаете что? Я, вероятно, завидую вашей беременности.

– Вы же говорите, у вас четыре ребенка, – сказал Ларс. – Мне кажется, это более чем достаточно.

– Я не хочу больше детей. Я хочу вернуться в то время, когда все начиналось. Беременность – это начало начал. – Кармел приложила руку к животу. – Я всегда прекрасно себя чувствовала во время беременностей, хотя, должна признаться, волосы у меня становились просто неуправляемыми. У меня такие густые послушные волосы, а когда я была беременна, они торчали во все стороны.

– Постойте, почему они становились неуправляемыми? – спросила Джессика.

Она не была готова к тому, чтобы ее волосы испортились, нет уж, спасибочки. Наверняка есть шампунь и кондиционер, которые решат эту проблему.

– При беременности волосы перестают выпадать, поэтому они делаются гуще, – объяснила Хизер. Она прикоснулась к собственным волосам. – Мне нравились мои волосы, когда я была беременна.

Помолчав, Кармел сказала:

– Я уверена, вы беременны, Джессика. И я прошу прощения. – Она сделала паузу и добавила: – Примите мои поздравления.

– Спасибо, – сказала Джессика.

Может, она и не беременна вовсе. Может, просто выставила себя идиоткой перед всеми этими людьми. Она посмотрела на Бена. Он разглядывал свои голые ноги, словно они могли дать ему ответ. У него были огромные ноги. Неужели и у их ребенка будут такие же? Могут ли они с Беном стать родителями? Они не такие уж и юные. Они могут себе позволить иметь ребенка. Они могут себе позволить хоть дюжину детей. Почему ей это казалось невероятным?

Тони ушел в туалет и вернулся с мокрым полотенцем, которое без слов протянул Фрэнсис. Она прижала мокрую ткань ко лбу, вытирая пот.

– Вам плохо? – спросила Кармел.

Все посмотрели на Фрэнсис.

– Нет. – Она помахала перед лицом слабой рукой. – Просто… вы только что говорили о том, как вы любите начала? А тут имеет место мой персональный финиш.

– Вот как, – сказала Хизер, словно эти слова имели для нее смысл. – Не думайте об этом как о конце. Думайте как о начале.

– Когда я была девчонкой, моя мать носила значок, на котором было написано: «Это не приливы, это скачок напряжения». Я от этого была просто в ужасе.

Они все трое рассмеялись этаким самодовольным смехом, каким смеются женщины средних лет, отчего тебе хочется навечно остаться молодой.

Глава 53

ФРЭНСИС

Вы в порядке?

Тони сел на полу рядом с Фрэнсис, приняв ту неловкую позу, в какую мужчины обычно садятся на пикниках, словно им некуда деть ноги.

– Я в порядке, – сказала Фрэнсис и прижала влажное полотенце ко лбу, тепло волнами продолжало накатывать на нее; она чувствовала странный оптимистический настрой, хотя и оказалась заперта в комнате с незнакомыми людьми. – Спасибо за полотенце. – Она разглядывала Тони: бледное лицо и тоже капельки пота на лбу. – А с вами все в порядке?

Он потрогал свой лоб:

– Немного одолевает клаустрофобия.

– Вы имеете в виду настоящую клаустрофобию? Не просто «я хочу выбраться отсюда»? – Полотенце упало Фрэнсис на колени.

Тони пытался подтянуть ноги к груди, потом сдался и снова вытянул их.

– У меня легкая степень клаустрофобии. Ничего страшного. Мне здесь не нравилось и до того, как нас заперли.

– Что ж, тогда мне нужно вас отвлечь, – сказала Фрэнсис. – Выкиньте эти мысли из головы.

– Продолжайте. – Тони улыбнулся в пол-улыбки от той, которая обычно появлялась на его лице.

– Итак… – начала Фрэнсис. Она вспомнила о том, что говорил вчера Наполеон, перед тем как фруктовый коктейль начал действовать в полную силу. – Вы страдали от депрессии по завершении спортивной карьеры?

– Вот уж воистину блестящая тема для успокоительного разговора, – сказал Тони.

– Прошу прощения, – ответила Фрэнсис. – Я не в лучшей форме. И, кроме того, мне интересно. Моя карьера, возможно, тоже подошла к концу.

Тони поморщился:

– Понимаете, говорят, спортивная звезда умирает дважды. В первый раз – когда уходит из спорта.

– Так это было похоже на смерть? – спросила Фрэнсис: если бы ей пришлось бросить писать, для нее это тоже было бы подобно смерти.

– Да, что-то типа того. – Он взял огарок свечи и оторвал от него восковый нарост. – Преувеличивать не стоит, но в те годы я не знал ничего, кроме игры. Вот каким я был. Я начал играть профессионально сразу же после школы. Моя бывшая сказала, что, кончив играть, я все еще оставался ребенком. Она говорила, что это меня и вышибло из колеи. Она все время повторяла услышанную где-то фразу: «Профессиональный спортсмен – дилетант как человек». – Он вернул свечу на пол, щелчком отбросил в сторону кусочек воска. – Она все время это повторяла: мол, я демонстрирую дилетантский подход к жизни. – В его глазах появилось обиженное выражение, не вяжущееся с насмешливым тоном, и Фрэнсис решила, что его бывшая – ведьма. – К тому же я не был готов отказаться от спорта. Мне казалось, во мне еще есть силы на один сезон, но у моей правой коленки на сей счет было иное мнение. – Он вытянул ногу и показал на колено, которое его подвело.

– Глупая правая коленка, – сказала Фрэнсис.

– Да, я был на нее ужасно зол. – Тони помассировал ногу. – Спортивный врач сказал мне, что уход из спорта похож на отказ от кокаина. Твое тело привыкло ко всем этим гормонам счастья: серотонину, дофамину, и вдруг – раз! – они исчезают из организма, и ему приходится приспосабливаться к новым обстоятельствам.

– Что-то я не припомню, чтобы мой организм выделял гормоны счастья, когда я занималась физическими упражнениями, – призналась Фрэнсис, взяла огарок, который оставил Тони, и вонзила ноготь большого пальца в мягкий воск у фитиля.

– А может, вы просто забыли, – сказал Тони. – В каких-то случаях.

Он помолчал.

Фрэнсис моргнула. Постой-ка. Не было ли здесь сексуального намека?

Он продолжил. Может, она неправильно его поняла.

– Вам это, наверное, покажется смешным, но случались такие игры, в которых мы все были там, где полагается, и делали то, что должны были делать, и все получалось, словно какая-то музыкальная пьеса или поэма… или… Не знаю… – Он поймал ее взгляд, поморщился, словно готовил себя к тому, что Фрэнсис будет над ним смеяться. – Иногда я чувствовал себя просто на седьмом небе. Как после наркотика. Правда.

– Это вовсе не смешно, – сказала Фрэнсис. – Это вызывает у меня желание вступить в Австралийскую футбольную лигу.

Он тихонько одобрительно усмехнулся:

– Моя бывшая говорила, что я ни о чем другом, кроме игры, в жизни не думал. Быть моей женой, вероятно, не доставляло ей особой радости.

– Да что вы, наверняка дело обстояло иначе, – не подумав, брякнула Фрэнсис и поймала себя на том, что разглядывает его мощные плечи, а потому быстро сменила тему: – И чем же вы занялись, закончив играть? Как вы восстанавливали себя?

– Я открыл фирму, консультирующую по спортивному маркетингу, – ответил Тони. – Она неплохо работала, если учесть, что ею руководил дилетант. Я думал, что у меня дела идут лучше, чем у многих моих коллег по команде. У некоторых вообще была полная жопа… ну, то есть загубили они свои жизни.

– Я думаю, полная жопа – подходящее выражение для такого случая, – сказала Фрэнсис.

Он улыбнулся ей, полностью оправдывая свое прежнее прозвище. Улыбка у него и в самом деле была забавная.

– Вы вроде как собрались уничтожить этот огарок, – сказал он.

Фрэнсис виновато поглядела на восковую стружку у себя на коленях.

– Вы первый начали. – Она смела воск на пол. – Ну, рассказывайте дальше. Вы открыли фирму.

– У меня был друг, который сказал мне: «Тебя не достало, что все твои клиенты переводят разговор на твое спортивное прошлое?» Если честно, я никогда против этого не возражал. Мне нравилось, что люди меня узнают, я никогда не отказывался поговорить о своем прошлом. Но вот… в прошлом году у меня появились эти симптомы. Невероятная усталость. Я чувствовал, что не в порядке, еще до того, как обратился к доктору «Гуглу».

Фрэнсис почувствовала легкий холодок. Она была в том возрасте, когда люди не воображают у себя серьезных болезней, а болеют ими.

– И?..

– Ну я обратился к своему врачу, он сделал мне кучу анализов, и по его реакции я понял: дело серьезное, и потому прямо спросил: «Вы думаете, у меня рак поджелудочной железы?» Потому что этого я и опасался – от этого умер мой отец, а я знаю, что такие болезни наследственные. А врач посмотрел на меня взглядом, который я отлично знаю, и сказал: «Исключать ничего нельзя».

Господи боже, черт побери!

– Это было перед Рождеством, когда он вызвал меня, чтобы сообщить результаты. Он достал мою историю болезни, и я потом уже понял, что эти слова сидели у меня в голове, я их все время повторял, и это… меня просто лишало сил, что я так думаю.

– Какие слова? – спросила Фрэнсис.

– Я думал: «Пусть это будет смертельная болезнь».

Фрэнсис побледнела:

– И… но… Что оказалось?

– Да нет, я в порядке, – сказал Тони. – Ничего у меня нет, кроме того, что я определенно веду нездоровый образ жизни.

Фрэнсис выдохнула. Она надеялась, что не слишком заметно.

– Ну, слава богу!

– Но меня потрясло… что я так думал, надеялся на смертельную болезнь. Я подумал: «Приятель, что за срань у тебя в голове?»

– Да, это плохо, – согласилась Фрэнсис. Она чувствовала в себе тот менторский женский порыв, который приводил мужчин в ярость, но не могла с собой справиться: если уж на нее накатывала эта волна всезнайства, а она накатывала, потому что мужчины были такими идиотами… – Значит, вам нужно это лечить. Вы должны…

Он поднял руку:

– Я уже занялся этим.

– То, что у вас появляются такие мысли, очень плохо!

– Я знаю. Поэтому-то я здесь.

– Значит, вам, вероятно, требуется…

Он приложил палец к губам:

– Ш-ш-ш-ш.

– Терапия! – поспешила она.

– Ш-ш-ш-ш.

– И…

– Помолчите.

Фрэнсис замолчала. Она поднесла полотенце к лицу, чтобы скрыть улыбку. Он теперь хотя бы не думает о своей клаустрофобии.

– Расскажите о том ублюдке, который вас развел, – попросил Тони. – А потом скажите, где он живет.

Глава 54

ЯО

Ну и что с ней такое теперь? Заболела? Что это она промокает лицо?

Яо показалось, что акцент Маши, обычно лишь едва заметный, зазвучал отчетливее обычного. То же самое происходило и с родителями Яо. Если их донимали интернет-сервис или проблемы со здоровьем, в их речи усиливался китайский акцент.

Ему пора позвонить родителям. «Ты тратишь свою жизнь на эту женщину!» – сказала ему мать во время их последнего разговора.

– Яо?.. – Маша села в свое кресло, освобожденное Далилой, и теперь смотрела на него. Ее большие зеленые глаза выражали волнение и беззащитность. Видеть ее такой было мучительно.

– У Фрэнсис менопауза, – сказал Яо.

Машу пробрала дрожь.

– Правда?

Яо знал, что Маша ровесница Фрэнсис. Ей тоже за пятьдесят, но она вроде бы не испытывала подобных симптомов. Маша являла собой загадку, разгадать которую Яо отчаялся. Она могла обсуждать самые интимные подробности своей пищеварительной системы, она не стыдилась демонстрировать свою наготу (а с какой стати?) и нередко, когда не было гостей, ходила голой, но слово «менопауза» вызывало у нее дрожь, словно ничего такого с ней не могло случиться.

Яо обратил внимание на маленькое воспаление на шее Маши – комариный укус. Странно было видеть какой-либо изъян на ее совершенном теле.

Она закинула назад руку и почесала укус.

– Раздерете до крови, – сказал он и накрыл ее руку своей.

Маша раздраженно оттолкнула его руку.

– Что-то Далила задерживается, – сказал он.

– Далила ушла, – сказала Маша, не сводя глаз с экрана.

– Да, она готовит вам чай.

– Нет, она вообще ушла, – сказала Маша. – Она не вернется.

– Что это вы говорите?

Маша вздохнула, посмотрела на него:

– Неужели ты еще не сообразил? Для Далилы важна только Далила. – Она снова вернулась взглядом к экрану. – Если хочешь, можешь тоже уехать. Я возьму на себя всю ответственность. Новый протокол был моей идеей, моим решением.

Она никогда не смогла бы применить новый протокол без его медицинских знаний. Если кто и должен отвечать за это, так один лишь Яо.

– Я никуда не поеду, – сказал он. – Что бы ни случилось.

Более года назад Маша встретила статью о микродозировании в Силиконовой долине. Профессионалы, белые воротнички, использовали микродозы ЛСД, чтобы увеличить свою работоспособность, сосредоточенность и креативность. С некоторым успехом микродозировки использовались для лечения тревожных состояний.

Машу эта информация увлекла. Яо любил эти ее внезапные проявления неукротимого энтузиазма и того бесстрашия, с которым она ступала на неисследованную территорию. Она нашла человека, написавшего ту первую статью, и позвонила ему. Так она узнала о психоделической терапии, во время которой люди получали полные дозы психоделических наркотиков. Прошло немного времени, и она погрузилась в это с головой. Она заказывала книги по Интернету. Она сделала еще немало звонков специалистам по всему миру.

«Вот он – ответ», – сказала она. Это даст им возможность перейти на новый уровень. Психоделическая терапия, сказала она, – это самый короткий путь к просветлению. Сканы показывали, что мозговая активность человека, принимавшего псилоцибин, имеет поразительное сходство с активностью мозга опытного йога, погруженного в глубокую медитацию.

Поначалу Яо только недоуменно посмеивался. Его это не интересовало. Когда он работал на «скорой», то достаточно насмотрелся на ужасные последствия употребления запрещенных веществ. Человек, который приставил к его горлу нож, страдал от психотического воздействия метамфетамина. Яо приходилось иметь дело с наркоманами. Вряд ли они служили хорошей рекламой идеи замечательного воздействия наркотиков.

Но Маша с каждым днем все больше и больше убеждала его в своей правоте.

– Ты не слушаешь. В этом нет ничего такого, о чем ты думаешь, – говорила она. – Разве ты отказался бы от пенициллина из-за героина?

– Пенициллин не воздействует на химию мозга.

– Хорошо, тогда скажи, а нейролептики? Антидепрессанты?

Этот тихий, убедительный голос с небольшим акцентом, эти зеленые глаза, устремленные на него. Это тело, это прекрасное влияние, которое она оказывала на него.

– По крайней мере, прочитай результаты исследований, – попросила она.

И он прочитал. Он узнал об одобренных правительством клинических испытаниях психоделических наркотиков, используемых для облегчения состояния пациентов с неизлечимым раком. Результаты были подавляюще позитивными. Как и аналогичные испытания на ветеранах войны, страдающих посттравматическим стрессовым расстройством.

Яо был заинтригован, у него появился интерес. Наконец он согласился испытать терапию на себе.

Далила достала через Даркнет препараты, включая средства наркотестирования. Тестирование проводил Яо.

Они с Далилой согласились быть подопытными морскими свинками. Маша исполняла роль психоделического терапевта. Сама она из-за своей медицинской истории не могла использовать терапию, но это ничему не мешало, потому что у нее уже был трансцендентный опыт в ходе медитаций и ее знаменитого опасного происшествия.

Психоделическая терапия, как и говорила Маша, оказалась преображающей.

Даже если протокол, которому подверглись эти гости, окажется ошибочным, они никогда не пожалеют о том, что сделали.

Началось все с путешествия по туннелю, который, возможно, представлял собой водную горку (только вода в ней была не влажная – блестящая идея), с которой он в конечном счете съехал в кинотеатр, где оказался в обитом бархатом кресле, ел попкорн и просматривал всю свою жизнь, кадр за кадром, с момента рождения: школу, университет – до самого приезда в «Транквиллум-хаус». Вот только он не просто смотрел, а заново переживал все это, каждое происшествие, каждую неудачу, каждый успех, и на сей раз он понимал все.

Он понимал, что любил Бернадетт, свою невесту, больше, чем она любила его, и что она всегда была для него неподходящей женщиной. Он понимал, что его родители тоже не подходили друг другу. Он понимал, что у него неподходящие личностные свойства для специальности парамедика: выбросы адреналина подавляли, а не заряжали его.

И самое главное. Яо узнал, что его боязнь совершать ошибки родилась еще в детстве.

Это произошло в результате одного случая, о котором он ни разу не слышал от своих родителей, но под влиянием психоделического наркотика пережил его вновь.

Ему было два или три года, это случилось в кухне их старого дома. Его мать ненадолго вышла из комнаты, а он подумал: «Я знаю! Я помогу ей размешивать». Яо подтащил стул к плите и был очень доволен собой, потому что нашел такое умное решение. Он вскарабкался на стул и уже потянулся к кипящей кастрюле, но тут вернулась мать и закричала на него так громко, что у Яо чуть сердце не выпрыгнуло из груди. Яо свалился со стула в бездну, но мать подхватила его и встряхнула так, что у него клацнули зубы. Яо наконец понял, что неверно интерпретировал ужас матери: она пришла в ужас из-за своей ошибки, а не его.

Далила не очень распространялась о пережитом, и откровения Яо не произвели на нее впечатления. «Так, значит, твоя мать виновата в том, что ты такой нервный? Потому что она спасла тебя и ты не обварился кипятком? Какая ужасная мать! Неудивительно, что ты такой ущербный, Яо».

Яо проигнорировал ее. Иногда Далила как будто злилась на него. Он не знал причин ее злости, и его это не слишком заботило, потому что на следующий день после психоделической терапии он проснулся, осчастливленный новой свободой: свободой совершать ошибки.

Вероятно, в этом и заключалась его первая ошибка.

Он смотрел на экран и видел девять человек, которые абсолютно не казались преображенными. Они выглядели усталыми, взволнованными и рассерженными. Тогда как к этому моменту должны были быть готовы к следующему этапу своего возрождения.

«Разгадка кода» не должна была занять больше часа. Предполагалось, что это забавно, поможет стимулировать активность каждого и способствовать их большей спаянности. В корпоративной жизни Маши ей как-то довелось в составе команды из нескольких человек участвовать в формировании навыков коллективной работы, перед ними тогда было поставлено похожее задание, и всем понравилось. Она говорила, что люди выходили из комнаты смеясь, хлопая друг друга ладонью о ладонь.

Маша сказала, что придумала нечто нетривиальное, тонкое и символическое, что должно идеально вписаться в их психоделический опыт. «Она никогда не боится себя похвалить, да?» – сказала Далила, и Яо приписал это зависти. Но какая женщина не позавидовала бы Маше?

Яо беспокоился, что придумка Маши слишком тонка, но какое это могло иметь значение? Взлом кода никак не был связан с их преображением. Если гости не смогут взломать код за час, их просто выпустят и поведут прямо в столовую, где уже приготовлен завтрак из свежих фруктов и органический горячий шоколад без сахара. Яо с нетерпением ждал этой части, воображая, как засветятся у всех лица, когда он, Маша и Далила торжественно войдут в комнату с тарелками в руках. Гости начнут аплодировать, думал он.

После собственного сеанса психоделической терапии Яо съел нектарин и до сих пор помнил ощущение, с каким зубы вонзались в сладковатую мякоть.

После еды группа должна была поделиться пережитыми ощущениями. Затем предполагалось раздать красивые тетради в твердом переплете, чтобы каждый мог написать, как он собирается использовать то, что узнал о себе, в дальнейшем.

Но все пошло не так, как планировалось.

Видимо, все пошло наперекосяк после неожиданного вопроса Хизер: «Вы нам дали какие-то специальные средства?» Маше пришлось защищаться, впрочем, отреагировала она блестяще, хотя и оказалась словно под перекрестным огнем. Гости так разозлились, как будто и в самом деле тут происходило что-то крамольное, хотя все, что делалось, делалось только для их блага.

Яо сто раз проверял дозировку, возможные побочные эффекты, перечитывал истории болезней гостей, просматривал результаты их ежедневных анализов крови. Результаты ожидались только положительные. Ночами он проверял жизненные показатели всех гостей. Все было в порядке. Никаких побочных эффектов не наблюдалось. Наполеон пребывал в несколько возбужденном состоянии, но Яо дал ему дозу лоразепама, и тот успокоился.

Нужно признать, что терапевтическая часть сеанса была несколько неуклюжей, по крайней мере с точки зрения Яо. В откровениях некоторых гостей чувствовалась разочаровывающая тривиальность, в особенности по сравнению с теми трансцендентными откровениями, которые испытал он сам. Но Маша была полна энтузиазма. Когда все гости уснули, она, раскрасневшаяся в предвкушении успеха, заперла дверь в комнату для медитации.

Гости такого развития событий явно не предполагали.

Время шло, и Яо в унисон с Далилой начал твердить, что их нужно выпустить или хотя бы дать подсказку.

Но Маша продолжала настаивать на том, что они должны догадаться сами.

– Это очень важно для их возрождения, – сказала она. – Они должны выбраться наружу, как младенец пробирается по родовому каналу.

Далила издала негромкий звук – то ли закашлялась, то ли фыркнула.

– Мы дали им столько подсказок, – не уставала повторять Маша. – Не такие же они тупые.

Проблема заключалась в том, что чем дольше гости оставались взаперти, тем голоднее, злее и глупее они становились.

– Даже если они догадаются, – сказал теперь Яо, – я думаю, их главной эмоцией будет ярость.

– Может, ты и прав, – пожала плечами Маша. – Наверное, нам придется в будущем придумать еще что-нибудь. Давай посмотрим, что будет дальше.

Яо увидел себя на том стуле, увидел, как его маленькая пухлая рука тянется к кастрюле с кипящей водой.

– Смотри. – Маша показала на экран. – Наконец-то у нас какой-то прогресс.

Глава 55

ФРЭНСИС

Фрэнсис и Тони сидели рядышком в дружеском молчании. Сидели уже почти все, кроме Наполеона, который непрерывно вышагивал по комнате. Никто уже не пытался подыскать код к замку на двери.

Кто-то напевал «Ты мигай, звезда ночная». Фрэнсис решила, что это Наполеон. Она молча пропела слова вместе с ним: «Высоко ты надо мной, как алмаз во тьме ночной».

Она вспомнила вечер, когда медитировала под звездами и вместе с Джиллиан неслась под звездным небом. Ларс прежде пел «Люси в небесах с алмазами». Именно эта песня транслировалась, когда она первый раз легла на раскладушку.

Она в уме перебрала другие мелодии, которые звучали в наушниках.

«Винсент».

«Если загадываешь звезду».

«Лунная соната» Бетховена.

Во всех этих произведениях присутствовали звезды, или небо, или луна.

Что вчера сказала Маша? Что-то вроде: «Всю жизнь вы смотрели вниз. Пора поднять голову».

– Думаю, от нас требуется поднять голову, – сказала Фрэнсис и встала.

– Что? – Ларс приподнялся на локте. – Что нужно сделать?

– Все музыкальные вещи были про звезды, луну и небо, – ответила Фрэнсис. – И Маша сказала, что мы должны поднять головы.

Те, кто помоложе, завелись первыми. Зои, Бен и Джессика встали и принялись обходить комнату, глядя на сводчатый каменный потолок с искривленными деревянными стропилами. Те, кто постарше, присоединялись с некоторым с запозданием, настороженно.

– И что, по-вашему, мы ищем? – спросил Наполеон.

– Не знаю, – сказала Фрэнсис, а минуту спустя печально добавила: – Может, я и ошибаюсь.

– Я вижу! – воскликнула Джессика.

Фрэнсис проследила направление ее взгляда:

– Я вообще ничего не вижу. Зрение просто ужасное.

– Там стикер, – сказал Тони. – Стикер с золотой звездой.

– Какой нам прок от стикера? – поинтересовалась Кармел.

– Там над стикером на стропиле что-то есть, – сказала Зои.

– Это пакет, – уточнил Наполеон.

– А я так ничего и не вижу, – произнесла Фрэнсис.

– В оберточной бумаге. – Хизер взяла Фрэнсис за руку, пытаясь направить ее взгляд в нужную сторону. – Там что-то засунуто между двумя стропилами, где они сходятся, что-то замаскировано под дерево.

– Да-да, – сказала Фрэнсис, – теперь вижу.

На самом деле она ничего не видела.

– Ну, тогда давайте достанем это, – предложила Джессика Бену. – Подними меня на плечи.

– Не буду, ты беременна, – возразил Бен. – Возможно, ты беременна.

– Па, подними меня, – попросила Наполеона Зои. – Ты самый высокий.

– Думаю, нам не хватит роста. – Наполеон наклонил голову, прикидывая расстояние. – Даже если ты встанешь мне на плечи, все равно не дотянешься.

– Самое очевидное – бросить что-нибудь, чтобы выбить пакет оттуда, – предложил Ларс.

– Я подпрыгну и вышибу его, – вызвался Тони. Он посмотрел на стропило, и глаза его загорелись. – Мне нужно, чтобы двое из вас меня подтолкнули.

– Не можете же вы так высоко прыгнуть, – удивилась Фрэнсис.

– Я получал приз за лучший перехват три года подряд, – заявил Тони.

– Не знаю, что такое «лучший перехват», но это невозможно, – сказала Фрэнсис. Но нельзя же всерьез думать, что кто-то может подпрыгнуть так высоко. – Вы покалечитесь.

Тони посмотрел на нее:

– Фрэнсис, вы когда-нибудь бывали на играх австралийской футбольной лиги?

– Насколько я понимаю, вы прыгаете энергетически…

– Давайте серьезно, – сказал Ларс. – Нам нужно бросить что-нибудь туда, выбить этот пакет со стропил.

– Мы подпрыгнем, – сказал Тони, словно самому себе. – Мы подпрыгнем энергетически.

– Это очень впечатляющий прыжок, – вставила Фрэнсис. Она припомнила свою давнюю ошибку – как она издевалась над Генри, когда тот захотел научиться летать на дельтаплане, – ему тогда было пятьдесят лет. Все ее подруги только покачивали головой. Ах, Фрэнсис, никогда не говори мужчине в разгар его кризиса среднего возраста, что он чего-то не сможет. Генри три месяца брал уроки пилотирования и получил хроническую травму бедра, прежде чем доказал свою правоту.

– Мое высшее достижение составляло около двенадцати футов. – Тони посмотрел на потолок. – Дотуда я допрыгну без проблем.

– От спины того игрока из Коллингвуда, верно? – спросила Хизер. – Джимми Мойса? Мы с Наполеоном были на той игре.

Наполеон процитировал:

– «…прыжок в небеса, в славу, в легенду – потом падение на землю (Икар в футболке) под пронзающий душу свисток».

– Это стихотворение о футболе? – спросила Фрэнсис.

– Да, Фрэнсис, – учительским тоном произнес Наполеон. – Оно называется «Высокий прыжок», его написал Брюс Доу. О том, что прыжок – проявление человеческого стремления летать.

– Очень милые стихи, – заметила Фрэнсис.

– Да боже мой, может, мы забудем о стихах и футболе и подумаем, как достать эту штуку? – возмутился Ларс, взял пустую бутылку из-под воды, прицелился ею, как копьем, и бросил к потолку.

Бутылка ударилась о стропило и упала на пол.

– Я достану этот пакет, – сказал Тони, и его грудь и плечи расправились, как у супергероя.

Глава 56

ЯО

Что они делают? – спросила Маша.

– Я думаю, Тони хочет оттолкнуться от их плеч, будто снова играет в футбол, – обеспокоенным тоном сказал Яо.

– Это безумие! – воскликнула Маша. – Он слишком тяжелый! Он им переломает кости!

– Они голодные и усталые. Им трудно просчитывать последствия.

– Но ведь то, что от них требуется, так очевидно! – сказала Маша.

– Да, – согласился Яо. – У Ларса была верная идея.

– Почему бы им не построить обычную человеческую пирамиду? – произнесла Маша, и Яо с удивлением понял, что она говорит серьезно. – Они не слишком умны. Вот в чем проблема, с которой мы столкнулись, Яо. Они не умные люди.

Глава 57

ФРЭНСИС

Наполеон и Бен расположились под стропилами и напряглись, наклонив головы.

– Может, нам подпрыгнуть одновременно с вами? – предложил Наполеон. – Чтобы дать вам больше высоты?

– Нет, – ответил Тони. – Просто стойте неподвижно.

– Я не думаю, что это хорошая идея, – сказала Кармел.

– Это нелепая идея! – заявил Ларс.

– Уж если вы об этом сказали… – начала было Хизер, но слишком поздно.

Тони от двери с ходу набрал полную скорость. Он подпрыгнул вертикально, одной ногой оттолкнулся от спины Наполеона, другой – от плеча Бена.

На долю секунды Фрэнсис увидела в мужчине средних лет молодого человека. Спортсмен, которым он был когда-то, оставался в нем, в его теле, в решительном взгляде.

Он подпрыгнул невероятно высоко! Он сможет! Какой герой! Одной рукой он ударил по стропилу, но потом со страшным грохотом упал на пол и оказался на боку. Наполеон и Бен бросились в разные стороны, сыпля проклятиями.

– Такой исход нетрудно было предугадать, – вздохнул Ларс.

Тони сел, держась за локоть, лицо его было белым как мел.

Фрэнсис опустилась рядом с ним на колени, чтобы поддержать его, хотя при этом у нее хрустнуло в коленке.

– Как вы?

– В порядке, – сказал он сквозь сжатые зубы. – Кажется, я вывихнул плечо.

Желудок у Фрэнсис чуть не вывернулся наизнанку, когда она увидела, что рука у Тони в плечевом суставе имеет какой-то странный пугающий вид.

– Не шевелите рукой, – велела Хизер.

– Наоборот, – сказал Тони. – Как раз и нужно пошевелить, чтобы она встала на место.

Он шевельнул рукой, послышался громкий щелчок.

Фрэнсис рухнула без сознания ему на колени.

Глава 58

ЗОИ

Несчастный отец Зои обхватил себя руками, пытаясь дотянуться до того места, на которое пришлась вся тяжесть Улыбчивого Хогберна. Зои немного удивилась, что ее мать позволила состояться этому физическому упражнению. Может, все объяснялось действием наркотика или ее заполошной яростью по поводу наркотиков, а может, они с отцом зафанатели при виде знаменитости – легенды австралийской футбольной лиги.

– Приношу всем извинения, – сказал Тони. – Мне прошлой ночью приснилось, что я снова играю. Мне показалось… показалось, что это не составит труда. – Он легонько похлопал Фрэнсис по щеке. – Приходите в себя, дама-писатель.

Фрэнсис смущенно поднялась с колен Тони, прижала палец к центру лба, огляделась:

– Так пакет у нас?

– Не совсем, – ответил отец Зои, который никогда не хотел, чтобы кто-то чувствовал себя лузером. – Еще бы чуть-чуть!

Зои посмотрела вокруг – не найдется ли чего-нибудь, чтобы бросить в стропило. Она взяла бутылку с водой емкостью в три кварты, взвесила ее на ладони, прицелилась…

Она попала в пакет с первого раза. Тот упал Бену в руки.

– Хороший бросок. – Бен протянул конверт ей.

– Спасибо, – сказала она.

– Открывайте! – менторским тоном приказала Джессика, словно Зои еще долго собиралась рассматривать пакет.

В пакете лежало нечто полутвердое – какой-то предмет в пузырчатой пленке. Она повозилась с липкой лентой и в конце концов разорвала оберточную бумагу.

– Осторожно, – сказала ей мать. – Может, там что-то хрупкое.

Зои сорвала ленту с пузырчатой пленки и вспомнила, как распаковывала подарок на день рождения, окруженная гостями, не сводившими глаз с нее и Зака. Завтра их двадцать первый день рождения. Пришло время воспользоваться подарком. Когда они вернутся в Мельбурн, подумала Зои, она скажет родителям, что хотела съездить в «Ла Фатторию» за пиццей, чтобы отпраздновать двадцатиоднолетие. Она вдруг почувствовала, что, может быть, пора уже вернуться к той жизни, какой они жили до смерти Зака. Без него, конечно, так уже не будет, так уже никогда не будет, но вернуться можно. Она, как в старые времена, снимет со своего блюда оливки и оставит их на краю тарелки для Зака.

И ей вдруг очень, очень захотелось пиццы. Рот наполнился слюной, когда она подумала о пепперони. Она больше не будет считать, что пепперони – нечто само собой разумеющееся.

Зои сняла пузырчатую пленку. Внутри оказалась маленькая деревянная, ручной раскраски кукла – маленькая девочка в косынке и переднике. Краснощекая, с недоуменно поднятыми бровями. Она, казалось, говорила Зои: «Привет!»

Зои покрутила ее в руках, перевернула.

– Это русская кукла, – сказала ее мать.

– Ах да. – Зои свинтила верхнюю часть: внутри оказалась еще одна кукла.

Зои протянула половинку матери и открыла следующую матрешку.

Через несколько секунд на полу между ними стоял ряд из пяти последовательно уменьшающихся фигурок.

– Постойте, это ведь последняя? – сказала Кармел. – Она пустая. Обычно последняя – самая маленькая куколка, и она не полая.

– И никаких сообщений? – спросила Фрэнсис. – Я думала, в последней будет код!

– И что значит вся эта фигня? – поинтересовался Бен.

– Не знаю, – ответила Зои, пытаясь скрыть зевоту.

Она вдруг почувствовала изнеможение. Она истосковалась по своей кровати, по своему телефону, по пицце, она хотела, чтобы все это поскорее закончилось.

– Ну все, теперь это уже по-настоящему начинает выводить меня из себя! – возмутился Ларс.

Глава 59

МАША

Маша увидела, как улыбка облегчения начинает сходить с лица следящего за экраном Яо.

– Постойте, а почему в матрешке нет кода? – Он посмотрел на Машу. – Мы ведь планировали положить записку в последнюю матрешку.

Маша подняла последнюю крохотную матрешку с клавиатуры, где та стояла.

– Да, ты прав. Таков был первоначальный план.

– Так почему ее там нет? – Брови Яо сошлись на переносице, как у матрешки.

– Мне было прозрение во время медитации, – ответила Маша. – Я вдруг поняла, что нужно сделать, чтобы после их психоделического опыта они достигли истинного преображения. Все, что происходит с девятью гостями в данный момент, – в буквальном смысле коан. Это коан в действии.

Он наверняка должен оценить такой блестящий план.

Яо смотрел на нее, не понимая.

– Коан – это парадокс, который ведет к просветлению! – воскликнула Маша. – Коан демонстрирует адекватность их логического мышления.

– Я знаю, что такое коан, – проговорил Яо.

– Когда они сдадутся и примут тот факт, что решения нет, вот тогда они и станут свободны. Вот центральный парадокс этого коана, – сказала Маша. – Решение не есть решение.

– Решение не есть решение, – повторил Яо.

– Именно. Ты помнишь этот коан? Учителя, который жил затворником на горе, один человек спросил: «Где путь?» – и учитель ответил: «Какая это прекрасная гора». Человек был разочарован. Он сказал: «Я не спрашиваю тебя про гору, я спрашиваю, где путь!» На что учитель ответил: «Пока ты не преодолеешь эту гору, сын мой, ты не обретешь пути».

– Значит, в данном случае гора – это… запертая дверь?

– Запиши это подробно, – нетерпеливо сказала Маша. Она показала на экран и на его блокнот. – Не забудь. Это очень важно для книги, которую мы напишем.

– Они провели там слишком много времени, – сказал Яо. – Они голодны и устали. Они голову потеряют.

– Именно! – подтвердила Маша. Она сама не ела уже бог знает сколько дней. И не спала с ночи перед началом терапии. Маша легонько прикоснулась к груди Яо кончиком пальца. Она знала силу своего прикосновения к нему. Она пока еще не до конца использовала эту силу, но, если потребуется, сделает это. – Именно. Они должны потерять голову. Ты это знаешь. «Я» есть заблуждение. «Я» не существует.

– Да, конечно, – согласился Яо. – Но, Маша…

– Они должны сдаться, – сказала Маша.

– Я думаю, они сообщат о нас в полицию, – заметил Яо.

Маша рассмеялась:

– Яо, помнишь слова Руми? «Между представлением о добре и зле простирается целое поле. Я встречу тебя там». Разве это не прекрасно?

– Не думаю, что систему правосудия интересуют поля, – сказал Яо.

– Мы не можем поставить на них крест, – показала на экран Маша. – Они прошли долгий путь.

– И сколько вы собираетесь держать их взаперти? – напряженным и тонким голосом спросил Яо, словно превратился вдруг в старика.

– Это неправильный вопрос, – нежно проговорила Маша, не отрывая глаз от монитора: несколько гостей снова собрались у двери в комнату медитаций. Они по очереди опробовали разные комбинации кодов. Ларс ударил в дверь кулаком, как избалованный ребенок.

– Думаю, я бы их выпустил, – сказал Яо.

– Они должны сами открыть дверь, – возразила она.

– Они не могут, – пробормотал Яо.

– Могут, – заявила Маша.

Она подумала о счастливых жизнях в Австралии, которые эти люди получили от рождения. Они никогда не видели пустых полок в магазинах – только изобилие супермаркетов. Им не требовались ни находчивость, ни предприимчивость. Когда часы показывали пять, они выключали свои компьютеры и спокойно отправлялись на побережье, потому что сотня выпускников университета не стояла в очереди, чтобы занять их место.

«О да, я тоже однажды стояла в очереди за билетами на „Ю-Ту“», – сказала одна австралийка, когда Маша рассказала ей о жутких очередях, на несколько дней, в посольство, о том, как они с мужем сменяли друг друга, и Маша ответила: «Да, очень похоже».

Она вспомнила, что ее муж получил повестку с требованием явиться в КГБ, когда они были в процессе оформления.

– Все будет хорошо, – сказал ей муж. – Нет проблем.

Он уже чувствовал себя почти австралийцем, и выражение «нет проблем» существовало в его душе еще до того, как он научился говорить, но в советскую эпоху люди получали такие повестки и больше никогда не возвращались домой.

Маша высадила его у высокого серого здания, он поцеловал ее и сказал: «Езжай домой». Но домой она не поехала, она просидела в этой машине пять часов. От страха, закипающего в ее сердце, запотевали окна, и она никогда не забудет того облегчения, которое испытала, когда увидела мужа, идущего к машине. Он улыбался, как мальчишка на австралийском пляже.

Всего через несколько месяцев они стояли в аэропорту с американскими долларами, спрятанными в носках, а ухмыляющийся таможенник переворачивал содержимое их аккуратно упакованных чемоданов. Они были предателями страны – покидали ее, и бусы ее бабушки рассыпались, бусинки покатились по полу, словно кусочки ее сердца.

Только те, кто боится потерять все, испытывают истинную благодарность за свою счастливую жизнь.

– Мы должны напугать их, – сказала она Яо. – Вот что им нужно.

– Напугать? – Голос Яо дрожал. Он, вероятно, тоже устал и был голоден. – Не думаю, что мы должны пугать наших гостей.

Она встала. Яо посмотрел на Машу, как ее ребенок, как ее любовник. Она чувствовала эту нерушимую духовную связь между ними. Он ее никогда не предаст.

– Сегодня будет темная ночь их души, – заявила она.

– Темная ночь души?

– Темная ночь души крайне важна для быстрого духовного роста, – объяснила Маша. – У тебя была собственная темная ночь души. У меня тоже. Чтобы они снова стали цельными, нужно сначала их разбить.

Она увидела сомнение в его глазах, подошла поближе к нему, так близко, что они почти касались друг друга.

– Завтра они родятся заново, – сказала она.

– Я не уверен…

Маша подошла еще ближе и на долю секунды опустила глаза на его губы. Пусть дорогой мальчик думает, что невозможное возможно.

– Мы делаем для этих людей нечто чрезвычайное, Яо.

– Я хочу их выпустить, – сказал Яо, но в его голосе не было уверенности.

– Нет, – возразила Маша. Она нежно поднесла руку к его шее так, чтобы он не увидел серебряного блеска шприца. – Нет, ты их не выпустишь.

Глава 60

ФРЭНСИС

Фрэнсис крутила в руках пустую бутылку из-под воды, снова и снова, пока та не упала и не покатилась по полу.

– Прекратите! – строго произнесла Кармел, и Фрэнсис почувствовала, что именно таким тоном она говорит с расшалившимися детьми.

– Извините, – проговорили обе одновременно.

Часы Наполеона показывали девять вечера. Они провели здесь уже более тридцати часов. Они не ели больше двух суток.

Кто-то начал жаловаться на головную боль, головокружение, усталость, тошноту. Время от времени волны раздражения прокатывались по комнате. Люди говорили друг другу резкости, потом извинялись, потом снова переругивались. Голоса дрожали от эмоций, скатывались в истерический смех. Кто-то засыпал, а потом просыпался с громким вскриком. Наполеон был единственный, кто все время оставался спокоен. Он словно сделался их неофициальным лидером, хотя и не пытался командовать.

– Не пейте слишком много воды, – сказала Хизер Фрэнсис, когда увидела, что та в очередной раз возвращается из туалета с наполненной бутылкой. – Пейте, только когда начинает мучить жажда. От избытка воды можно умереть, потому что вы так вымоете все соли из организма. У вас может случиться остановка сердца.

– Хорошо, – безропотно согласилась Фрэнсис. – Спасибо.

Она думала, что вода приглушает чувство голода, хотя ей не так уж сильно хотелось есть. Думала, будет хуже. Чувство голода достигло пика перед тем, как они нашли бесполезную русскую куклу, а потом стало медленно стихать, превратилось в нечто отвлеченное; Фрэнсис одолевало какое-то смутное желание, но еда не казалась ответом на него.

Ее подружка Эллен была сторонницей периодических голоданий. Она говорила Фрэнсис, что во время голоданий испытывает эйфорию. Фрэнсис никакой эйфории не чувствовала, но у нее было такое ощущение, будто ее мозг вычистили и выскребли, не оставив ничего. Отчего это – от наркотиков или голодания?

Что бы это ни было, ясности не наступило, поскольку она с трудом могла отделить то, что случилось на самом деле, от того, чего с ней не было. Приснилось ли ей кровотечение из носа в бассейне? Она ведь в действительности не видела отца вчера ночью, верно? Конечно не видела. Но воспоминание о разговоре с ним казалось Фрэнсис более ярким, чем память о кровотечении.

Как это могло случиться?

Время замедлилось.

И снова замедлилось.

Замедлилось.

До.

Такой.

Степени.

Что.

Стало.

Таким.

Медленным.

Что.

Стало.

Неопределенным.

Еще немного – и время остановится, в буквальном смысле остановится, и все они навечно застрянут в одном мгновении. Эта мысль не казалась ей слишком фантастической после вчерашнего коктейля, когда время удлинялось и сжималось снова и снова, словно растягиваемый и отпускаемый кусок резины.

Началась долгая и эмоциональная дискуссия о том, когда выключать свет и выключать ли его вообще.

Фрэнсис как-то не пришло в голову, что естественного освещения здесь нет. Догадался об этом Наполеон. Это он, проснувшись сегодня утром, обнаружил выключатель. Он сказал, что ползал по комнате на четвереньках вдоль стен, пока не нашел его. Наполеон щелкнул выключателем, чтобы продемонстрировать, как будет выглядеть комната без освещения, и комната погрузилась в густую непроницаемую темноту, которую Фрэнсис восприняла как смерть.

Фрэнсис предлагала выключить свет в полночь. Она хотела спать: во сне время идет незаметно, и она знала, что не уснет при свете. Другие боялись спать в темноте и говорили, что должны быть готовы к немедленным действиям.

– Кто знает, что они еще придумают? – Джессика недовольно посмотрела на камеру.

В какой-то момент она смыла с лица всю косметику и стала выглядеть лет на десять моложе, даже моложе Зои: слишком молода для беременности, слишком молода для богатства. Без макияжа стали заметны следы косметологических усовершенствований, но с годами это пройдет, как подростковые угри.

– Не думаю, что посреди ночи произойдет что-то плохое, – сказала Кармел.

– Нас будили для медитации под звезды, – напомнила Хизер. – Тут все возможно.

– Мне понравилась звездная медитация, – вздохнула Кармел.

Хизер вздохнула в ответ:

– Кармел, вам необходимо пересмотреть ваше отношение к тому, что здесь происходит.

– Я за то, чтобы выключить, – тихо сказала Фрэнсис.

Наполеон показал им, где по углам комнаты расположены микрофоны. Он сказал всем шепотом, что если они хотят поделиться чем-то между собой, чтобы это не услышали посторонние уши, то должны делать это тихо.

– Я думаю, мы должны вести себя так, чтобы у Маши сложилось впечатление нашей полной покорности.

– Согласна, – прошептала Зои. – Она прямо как моя учительница математики в одиннадцатом классе. Нужно было всегда давать ей понять, что она одержала верх.

– Я предпочел бы, чтобы свет оставался, – сказал Тони. – Если мы не можем видеть, что тут происходит, то рискуем оказаться в невыгодной ситуации.

В конечном счете желающих оставить свет включенным оказалось больше, чем сторонников выключения.

На том и порешили. Свет остался. Изредка слышались тихие голоса, как в библиотеке или приемной врача.

Долгие периоды молчания.

Фрэнсис все время ворочалась, но тут же вспоминала, что у нее нет никакого выбора, она даже не имеет возможности просто выключить свет. Иногда женщина чуть не вскакивала на ноги, прежде чем осознать, что самое важное, о чем она думала, – это составление плана, который поможет им выйти из комнаты. Ее подсознание отказывалось смиряться с лишением свободы.

К Фрэнсис подсела Кармел:

– Как вы думаете, у нас уже начался кетоз?

– Что такое кетоз? – спросила Фрэнсис, хотя прекрасно знала ответ.

– Это состояние, в котором организм начинает сжигать жир, потому что…

– Вам не нужно терять вес, – оборвала ее Фрэнсис.

Она пыталась сдерживаться и не огрызаться, но вопрос Кармел разбудил в ее голове мысли о еде.

– Я раньше была тоньше, – сказала Кармел и вытянула перед собой совершенно нормальные ноги.

– Мы все были тоньше, – вздохнула Фрэнсис.

– Прошлой ночью у меня случилась галлюцинация, – казалось, у меня нет тела, – сообщила Кармел. – У меня такое чувство, что подсознание пытается дать мне какой-то знак.

– Это все такие темные вещи. Какой это мог быть знак? – задумчиво проговорила Фрэнсис.

Кармел рассмеялась:

– Я знаю. – Она схватила себя за складки на животе, сжала их. – Я зациклена на самоотвращении.

– Чем вы занимались, пока у вас не было детей? – спросила Фрэнсис.

Она хотела знать, есть ли у Кармел в жизни что-то еще, кроме детей и отвращения к себе. Когда Фрэнсис была начинающей писательницей, ее подруга посетовала, что матери в ее книгах слишком однообразны, а Фрэнсис тогда втайне подумала: «Разве они могут быть другими?» После этого она попыталась придать им больше глубины. Она даже делала их главными героинями, хотя никак не могла понять, что ей делать с детьми, пока их матери влюбляются. Когда ей возвращали из редакции замечания, на полях повсюду рукой Джо было написано: «Кто присматривает за детьми?» Фрэнсис пришлось перечитать рукопись и, где необходимо, ввести бебиситтеров. Это раздражало.

– Работала на рынке прямых инвестиций, – сказала Кармел.

Господи Исусе! Фрэнсис до такого никогда не додумалась бы. Она даже не знала толком, что это значит. Что общего может быть между рынком прямых инвестиций и любовными романами?

– Вам… нравилась ваша работа? – Наверняка это безопасный вопрос.

– Очень! – ответила Кармел. – Я очень ее любила. Конечно, с тех пор много лет прошло. Теперь я на неполной ставке, стартовая позиция, в принципе, это ввод данных с целью поддержать приток наличности. Но в прежние времена я делала неплохую карьеру. Я задерживалась на работе. Вставала в пять утра, проплывала несколько раз бассейн от стенки до стенки, ела, когда душа пожелает, и женщины, твердившие о своем избыточном весе, нагоняли на меня тоску. – (Фрэнсис улыбнулась.) – Я знаю. А потом я вышла замуж, нарожала детей и полностью погрузилась в обязанности матери. Мы планировали иметь только двоих детей, но муж хотел сына, так что мы не оставляли попыток. Вот у меня и родились четыре девочки. И тут муж ни с того ни с сего сказал, что я больше не привлекаю его, и ушел.

Фрэнсис несколько секунд размышляла об особой жестокости такого слишком уж обычного разрыва семейных отношений в среднем возрасте, о том, как он уничтожает самооценку женщины, а потом сказала:

– А он вас все еще привлекает?

Кармел задумалась.

– Иногда. – Она прикоснулась большим пальцем к безымянному, на котором не было обручального кольца. – Я все еще любила его. Я знаю, что любила, потому что иногда думала: «Ах, как хорошо, что я все еще его люблю, было бы так неловко, если бы не любила».

Фрэнсис взвесила все, что тут можно было сказать. «Вы еще познакомитесь с кем-нибудь». «Вам не нужен мужчина, вы самодостаточны». «Ваш вес не определяет ваши достоинства». «Вы должны полюбить себя». «Давайте поговорим о чем-нибудь другом – только не о мужчинах, а то мы не пройдем тест Бекдел»[21].

– Знаете что? – сказала она. – Я думаю, у вас совершенно точно кетоз уже начался.

Кармел улыбнулась, и в этот момент в комнате погас свет.

Глава 61

НАПОЛЕОН

Кто выключил свет?

Это был самый сердитый его учительский тон – от такого даже самые непослушные дети садились и затыкали рот. Они же договорились, что свет останется.

– Не я.

– Не я.

– Не я.

Голоса доносились со всех сторон комнаты.

Темнота была такая, что Наполеон тут же потерял ориентацию в пространстве. Он слепо выставил перед собой руки, как делал это утром.

– Это ты? – раздался голос Хизер.

Она, когда горел свет, сидела рядом с ним. Он почувствовал, как ее рука схватила его.

– Да. Где Зои?

– Я здесь, папа, – донесся из другого конца комнаты ее голос.

– Никто из нас не стоял рядом с выключателем, – подытожил Тони.

Наполеон почувствовал, как участилось биение его сердца, и собственный страх доставил ему удовольствие. Он был спасением от того ощущения серости, которое охватило его утром, в момент пробуждения. Густой туман поглотил тогда его мозг, сердце, тело, надавил тяжелым грузом так, что Наполеон с трудом мог говорить, поднять голову, преодолеть несколько шагов. Он пытался делать вид, что все прекрасно. Он боролся с туманом, вкладывая в борьбу все свои силы, пытался вести себя нормально, прибегнуть к самообману, заставить себя поверить, что его самочувствие улучшается. Наверное, это дело преходящее, убеждал он себя. Как похмелье. Завтра он проснется и снова будет самим собой.

– Может быть, Маша дает нам понять, что пора ложиться? – сказала Фрэнсис.

Наполеон узнал ее по голосу – легкомысленному, суховатому. До прошлой ночи Наполеон полагал, что они с Фрэнсис похожи тем, что обладают неким базовым уровнем оптимизма, теперь ему так уже не казалось. Теперь все надежды оставили его, унеслись прочь, испарились.

– Я не устал, – произнес Ларс. Или, может, Бен.

– Жопа какая-то. – А это голос Бена. Или Ларса.

– Мне кажется, Маша что-то задумала, – уверенно заявила Джессика. В темноте, когда ее лицо оставалось невидимым, ее голос казался голосом умного человека.

Наступило несколько секунд тишины. Наполеон ждал, когда его глаза приспособятся к темноте, но они не приспосабливались. Никаких очертаний не появлялось. Темнота казалась еще более темной.

– Страшновато как-то, – сказала Зои с дрожью в голосе, и Наполеон с Хизер рефлекторно дернулись, словно могли в темноте найти ее.

– Просто здесь темно. Мы все на своих местах. Вы в безопасности.

Это явно говорил Улыбчивый Хогберн, утешал Зои.

Наполеону хотелось бы сказать кому-нибудь, что он вроде как играл в футбол с Улыбчивым Хогберном. Но тут он понял: тот, кому он хочет об этом сказать, был он сам – то его «я», которое перестало существовать.

Темнота прочно обосновалась в комнате.

Это и в самом деле было страшновато.

– Может быть, Ларс споет? – предложила Фрэнсис.

– Наконец хоть какое-то признание моих талантов, – отозвался Ларс.

– Мы все должны спеть, – сказала Кармел.

– Нет уж, спасибо, – раздался голос Джессики.

– Вы и я, Кармел, – сказал Ларс.

Он начал петь «Я вижу теперь яснее», и Кармел к нему присоединилась. Она замечательно пела. Какая неожиданность – услышать вот так ее голос в темноте, с таким изяществом выводящий мелодию. Сколько же неожиданностей в людях!

Проснувшись поутру, Наполеон подумал: вероятно, то чувство, которое поселилось в нем, называется злостью. Он имел право злиться на жену за то, что она скрывала от него, и за то, что сообщила об этом в самой кошмарной обстановке, какую можно придумать, а его ум тем временем пытался отделить жуткий вымысел от реальности. Теперь, когда его организм освободился от наркотиков, он четко ощущал границу между тем, что случилось и чего никогда не было. Ночью ему снился Зак, но откровения Хизер были реальностью.

Он не помнил, спрашивал ли Хизер когда-нибудь о побочных эффектах лекарства от астмы, но мог точно представить, как она ответила бы: с нескрываемым раздражением, потому что именно она отвечала в семье за все решения, связанные со здоровьем. Хизер получила медицинскую подготовку, а он работал учителем. Он отвечал за работы по дому. Она – за лечение. Она гордилась тем, что не оспаривает его решений касательно образования, хотя он с радостью бы воспринял ее сомнения, он всегда был готов к диалогу, но ей хотелось просто поставить галочку в списке поручений. Ей нравилось думать, что она очень эффективна, без глупостей, в их отношениях. Что она добивается результатов.

Ну и посмотри, что ты наделала, Хизер.

Хизер была права, когда сказала, что, будь у него такая возможность, он прочел бы инструкцию к лекарству. И да, он наблюдал бы за состоянием Зака. А Зак сказал бы отцу, если бы почувствовал что-то неладное. И Наполеон ответил бы ему: «Это может влиять на твое настроение, Зак, ты должен наблюдать за собой. Если что, сообщи мне». Зак закатил бы глаза и ответил: «У меня никогда не будет никаких побочных эффектов, па».

Он сумел бы, он сделал бы, ему следовало бы, он мог бы его спасти.

Каждый день в течение трех лет Наполеон просыпался утром и думал: «Почему?» А Хизер знала почему или могла сделать обоснованное предположение, но преднамеренно отказывала ему в утешении, потому что чувствовала свою вину. Неужели она не доверяла его любви? Неужели думала, что он будет винить ее, бросит ее?

И не только это: им следовало предать случившееся огласке. Господи боже, может, от этого погибают и другие дети! Они обязаны известить общество о том, что к побочным эффектам этого лекарства нужно относиться со всей серьезностью. Со стороны Хизер было невероятным эгоизмом держать это в тайне, защищать себя, рискуя жизнями других людей. Как только они выберутся отсюда, он позвонит доктору Чэн.

А Зои. Его дорогая девочка. Единственная, кто мог заметить, что происходит что-то непонятное, потому что она лучше всех знала Зака. Ей только и нужно было сказать: «Папа, с Заком что-то происходит», и Наполеон предпринял бы что-нибудь, потому что знал, насколько уязвимы могут быть чувства подростка.

Он сумел бы, он сделал бы, ему следовало бы, он мог бы его спасти.

За обеденным столом нередко велись разговоры о депрессии. Наполеон знал, как нужно разговаривать с детьми, и не забывал разговаривать: не помещайте сведений о себе в Интернете, никогда не садитесь в машину с выпившим водителем, звоните нам в любое время дня и ночи, рассказывайте, как вы себя чувствуете, сообщайте об угрозах, мы обещаем решить ваши проблемы.

«Злюсь ли я?» Он весь день задавал себе этот вопрос. Он думал, не является ли туман в его мозгу злостью, рядящейся под что-то другое, но то чувство, которое проникло в каждую клеточку его тела, было гораздо большим и гораздо меньшим, чем злость. Оно являло собой некое ничто, пустоту, тяжелую, с текстурой влажного цемента.

Он сидел, потерявшийся в темноте, слушал пение Кармел. Ларс понизил голос, теперь она вела партию. И Наполеону вдруг пришло в голову: может быть, такое же чувство овладело тогда Заком?

То ли оно было вызвано лекарством от астмы, то ли подростковые гормоны нагнали на него страху, то ли это было сочетанием того и другого, но именно это он чувствовал: как его разум, тело и душу обволакивает туман. Ни в чем нет никакого смысла. Вроде ты можешь вести себя и выглядеть точно так, как прежде, но внутри у тебя все изменилось.

Ах, мальчик, ты был совсем еще дитя, а я мужчина, и у меня это длится меньше суток, а я уже хочу положить всему конец.

Он увидел лицо сына. Первые намеки на будущую бороду на лице, выражение лица, когда он смотрит вниз, избегая глазного контакта. Он никогда не мог смотреть в глаза отцу, если сделал что-то не то. Он ненавидел неприятности, но всегда попадал в них, бедняга. Зои была умнее. Она могла так развернуть свое объяснение, что получалось, будто она-то вела себя совершенно правильно.

Впечатление было такое, что девчонками управляют чувства, тогда как на самом деле верно прямо противоположное. Девчонки прекрасно умеют контролировать свои чувства. Крутят ими, как хотят: Сейчас я плачу! Сейчас я смеюсь! Кто знает, что я буду делать через секунду? Уж не ты! А эмоции парней похожи на бейсбольную биту – они огорошивают.

В то утро три года назад Зак не сделал плохой выбор. Он сделал то, что казалось ему единственным выбором. А что еще ты можешь, если чувствуешь нечто подобное? Все равно как уговаривать людей, прыгавших из горящих башен в Нью-Йорке, не делать этого. Что ты еще можешь делать, если не в состоянии дышать? Ты сделаешь что угодно, чтобы вздохнуть. Абсолютно что угодно. Конечно же, ты выпрыгнешь. А как иначе?

Он увидел своего мальчика. Зак смотрел на него, и в его взгляде читалась мольба: пойми меня.

Зак был таким хорошим парнем. Конечно, Наполеон не принял бы и не одобрил его решения (решение неверное, глупое, худшее из всех возможных), но он впервые почувствовал, что мог бы понять, как мальчик пришел к тому, что сделал.

Он представил, как посадил бы его себе на колени, как сделал это как-то, когда Зак был совсем маленьким, прижал бы к себе, прошептал на ухо.

Да никаких неприятностей у тебя нет, Зак. Извини, что накричал на тебя. Я теперь понимаю, сынок. Никаких неприятностей, дружище.

Никаких неприятностей.

Никаких неприятностей.

– Наполеон? – сказала Хизер. Он слишком сильно сжал ее руку и теперь ослабил хватку.

На экране над их головами появилось черно-белое изображение. Кармел перестала петь.

– Какого черта? – сказал Ларс.

Голос Маши зазвучал так громко, что барабанным перепонкам в ушах Наполеона стало больно. Ее лицо заполнило экран. Она улыбалась им, она вся светилась от любви.

– Добрый вечер, мои милые, мои лапочки.

– Бог ты мой, – вполголоса сказала Хизер.

Глава 62

ФРЭНСИС

Она сумасшедшая. Она свихнулась. Чокнулась. Слетела с катушек.

Прежде все было шуткой. Вообще-то, Фрэнсис имела в виду, что Маша странная, другая, глубокая, очень заумная и экзотичная, ни в чем не похожая на саму Фрэнсис. На самом деле она не ставила под сомнение психическое состояние Маши. И даже задавалась вопросом: не гений ли она? Разве все гении не казались сумасшедшими простым смертным?

Даже наркотики, если честно, не очень взволновали Фрэнсис. Да что говорить, если бы Маша спросила: «Не хотите попробовать фруктовый коктейль с ЛСД?», Фрэнсис, вероятно, ответила бы: «Конечно хочу. Почему нет?» Разговор об «исследованиях» произвел бы на нее впечатление, медицинское образование Яо и его опыт работы парамедиком сняли бы тревогу, а возможность получить трансцендентный опыт заинтриговала. В особенности на ее согласие повлияло бы, если бы кто-нибудь другой первым сказал «да». Когда Фрэнсис была подростком, мать как-то спросила у нее: «Если бы все твои друзья прыгнули со скалы, ты тоже прыгнула бы?» Фрэнсис, не лукавя, ответила: «Конечно».

Но сейчас, когда она сидела в темноте и смотрела на экран, она понимала: Маша не вполне права. Ее зеленые глаза горели фанатическим огнем, который не согласовывался ни с логикой, ни со здравым смыслом.

– Мои поздравления всем вам! – сказала Маша. – Я так рада вашему прогрессу. Вы проделали огромный путь со дня своего появления здесь! – Она сложила руки вместе, как актриса, получившая «Оскар». – Ваше путешествие почти завершено.

Сияние экрана наполнило комнату призрачными бликами, и Фрэнсис увидела все лица, обращенные к Маше.

– Вы должны выпустить нас отсюда! – прокричала Джессика.

– Она может нас слышать? – неуверенно спросила Кармел.

– Нет нужды кричать, Джессика. Привет, Кармел. Я вас вижу. Я вас слышу. Волшебство технологии. Разве это не удивительно?! – Ее глаза смотрели мимо камеры, и когда она не смотрела прямо на них, не поддаться на ее безумие было легче. – Я была так счастлива, когда вы разгадали загадку и нашли матрешку.

– Ничего мы не нашли! – воскликнула Фрэнсис. Она лично была оскорблена этим. – Мы по-прежнему здесь. Никакого кода там не было.

– Именно, – сказала Маша. – Именно.

– Что? – переспросила Фрэнсис.

– Вы работали как одна команда, хотя и не совсем так, как я рассчитывала. Я думала, вы построите пирамиду, чтобы достать пакет, – вы, все вместе! – а не станете играть в футбол. – Ее губы искривились в ухмылке, когда она произнесла слово «футбол», и Фрэнсис почувствовала обиду за Тони. – Когда я училась в школе в Серове, много лет назад, мы, бывало, строили такую пирамиду. Просто здорово! Я этого никогда не забуду. – Ее взгляд на миг переместился куда-то далеко, но тут же вернулся к ним. – Но это не имеет значения, в конечном счете вы достали пакет, нашли куклу – и вот мы здесь.

– Эта кукла ничего нам не сказала, – проговорила Джессика. – Она была пустой.

– Вы правы, Джессика, – терпеливо сказала Маша, как будто обращалась к малому ребенку, который не знает, как устроен мир.

– Говорит какую-то ерунду, – пробормотал себе под нос Бен.

– Настоящим преображением для меня сейчас стал бы долгий горячий душ. – Ларс улыбнулся Маше, включив на полную мощность свое обаяние, – к экрану словно поднесли световой меч.

Фрэнсис не сомневалась: эта улыбка когда-то открыла немало дверей.

Но не эту. Маша улыбнулась ему в ответ. На их глазах происходила эпическая битва красоты и харизмы.

Ларс держался сколько мог, но в конце концов сдался. Его улыбка погасла.

– Бога ради, я хочу выйти отсюда, Маша.

– Ах, Ларс, – ответила ему Маша, – вы должны запомнить слова Будды: «Ничто не вечно, кроме перемен».

– Это уже начинает ощущаться как вечность, Маша.

– Я знаю, вы ищете уединения, Ларс, – усмехнулась Маша. – Трудно целый день провести в обществе незнакомых людей, верно?

– Все здесь очень милые люди, – ответил Ларс. – Дело вовсе не в этом.

– Мы просто хотим вернуться в наши комнаты, – произнесла Хизер, казавшаяся довольно безропотной и разумной. – Психоделическая терапия была великолепна, спасибо, но…

– Она была великолепна, да? Значит, вы изменили свое мнение, Хизер? – В интонации Маши чувствовалась тоненькая ниточка агрессии. – Надеюсь, вы говорите от сердца. Я слышала разговоры о том, чтобы пожаловаться на меня в полицию! Должна признаться, мне было обидно.

– Я была расстроена, – сказала Хизер. – Вы знаете, сегодня годовщина смерти моего сына. У меня в голове все спуталось. Теперь я понимаю. – Она посмотрела на экран с выражением полной покорности. Это воодушевляло. – Мы все понимаем. Мы вам так благодарны за то, что вы для нас сделали. В нашей обычной жизни у нас никогда не появилось бы такой возможности. Но сейчас мы хотим вернуться в наши комнаты и насладиться отдыхом.

Фрэнсис попыталась поставить себя на место Маши. Ей пришло в голову, что Маша считала себя актрисой и, как любая актриса, страстно жаждала похвалы. Она просто искала признания, уважения, восторженных отзывов, благодарности…

– Я думаю, все согласятся со мной, – начала Фрэнсис. – Мы пережили невероятный опыт…

Но ее прервал Тони:

– Там у вас за спиной, кажется, Яо? – Тони стоял, вперив взгляд в экран. – С ним все в порядке?

– Да, Яо здесь, – сказала Маша.

Она сместилась в сторону и благосклонно вытянула руку, как модель в компьютерной игре, указывающая на приз.

Этим призом был Яо.

Он сидел ссутулившись в кресле Маши – уснул или лежал без сознания, уронив голову на стол, приплюснув щеку и вытянув руки.

– Он дышит? Что с ним случилось? – Хизер тоже встала и подошла к экрану телевизора. Она оставила напускное смирение. – Что он принял? Что вы ему дали?

– Он жив? – в панике спросила Фрэнсис.

– Он просто дремлет, – сказала Маша. – Он очень устал. Всю ночь глаз не сомкнул, работая ради вас! – Она погладила волосы Яо и показала на что-то невидимое на его голове. – Это родимое пятно Яо. – Она улыбнулась, прямо в камеру, и Фрэнсис пробрала дрожь. – Я видела его, когда лицом к лицу столкнулась с собственной недолговечностью. Это было замечательно и незабываемо. – Ее глаза горели. – Сегодня вечером вы тоже встретитесь с собственной недолговечностью. Как это ни печально, но я не могу побаловать вас возможностью заглянуть в глаза смерти, но я дам вам шанс одним глазком, на мгновение увидеть, что это такое! Незабываемое зрелище, которое… – Она подыскивала нужное слово, наконец с явным удовольствием нашла его. – Интегрирует все вами пережитое на сегодня: молчание, психоделическую терапию, загадку замка.

– Что-то непохоже, что он спит, – заявила Хизер. – Вы что-то дали ему?

– Ах, Хизер, – сказала Маша, – вы ведь практически доктор, верно? Но я могу вас заверить: Яо просто спит.

– А где Далила? – спросил Бен.

– Далила ушла от нас, – ответила Маша.

– Что вы имеете в виду, говоря «ушла»? – снова спросил Бен. – Это что значит?

– Оставила нас, – беззаботно произнесла Маша.

– По собственной воле? – поинтересовалась Фрэнсис.

Она подумала об остальном персонале «Транквиллум-хауса». Привлекательная улыбчивая шеф-повар, которая приносила еду. Джен с ее волшебными руками целителя. Где они были, пока гости сидели взаперти, а Яо без сознания лежал лицом на столе Маши?

– Мне нужно, чтобы вы все внимательно меня выслушали, – сказала Маша, игнорируя вопрос Фрэнсис про Далилу. Она опять подошла к камере, заслонив собой Яо. – Мы сейчас сыграем в одну забавную игру, чтобы растопить лед!

– Я чувствую, что лед и так уже достаточно подтоплен, – заявил Ларс.

– Будда сказал, что мы должны «излучать безграничную любовь ко всему миру», в этом и будет состоять наше упражнение. Оно о любви. О страсти. Об узнавании друг друга, – сказала Маша. – Я называю его «Смертный приговор»!

Она обвела их выжидающим взглядом, словно надеялась на восторженный поток вопросов и замечаний.

Никто не шелохнулся.

– Вам понравилось название? – спросила Маша, потупившись и смущенно подняв глаза, чуть ли не заигрывая с ними.

– Мне это название не нравится, – сказал Наполеон.

– Ах, Наполеон, вы мне нравитесь. Вы честный человек. А теперь я вам объясню, как это работает, – сказала Маша. – Представьте вот что: вас приговорили к смерти! Вы в камере смертников! Может, это название будет получше? «Камера смертников». – Маша нахмурилась и продолжила: – Думаю, лучше. Будем называть это «Камерой смертников».

Кармел начала тихо плакать. Фрэнсис прикоснулась к ее руке.

– Так как играют в «Камеру смертников»? Я вам объясню. Что происходит, если вы приговорены к смерти? Вам нужен кто-то, кто защищал бы вас от вашего имени, верно? Просил о милосердии, об отсрочке казни. Очевидно, что этот человек – ваш… – Маша подняла брови, поощряя их мыслительную деятельность.

– Адвокат, – закончила Джессика.

– Да! – воскликнула Маша. – Ваш адвокат, который защитит вас! Человек, который говорит судье: «Нет, этот человек не заслуживает смерти! Он хороший человек, ваша честь! Выдающийся член общества, который может принести много пользы!» Вы понимаете, о чем я говорю? Так вот, вы все адвокаты и у каждого из вас есть клиент. Вы понимаете? – (Никто не произнес ни слова.) – Я всем назначила клиентов. Позвольте зачитать имена. – Она взяла в руки лист бумаги и прочла: – Фрэнсис защищает Ларса. Ларс защищает Бена. – Она посмотрела на них. – Вы слушаете? Я зачитаю это только раз.

– Мы слушаем, – сказал Наполеон.

– Хизер защищает Фрэнсис, Тони защищает Кармел, Кармел защищает Зои. Зои защищает Джессику, Джессика защищает Хизер, Бен защищает Наполеона… – Она преувеличенно громко вздохнула. – …А Наполеон защищает Тони! Уф! Все! – Маша оторвала взгляд от листка. – Вы все запомнили, кого защищаете? – (Никто не ответил. Все тупо смотрели на экран.) – Тони, вы кого защищаете? – спросила Маша.

– Кармел, – ровным голосом ответил Тони.

– А вы, Зои, кого?

– Я защищаю Джессику, – сказала Зои. – Только я не понимаю, какое она совершила преступление.

– Преступление не имеет отношения к делу. Мы все совершали преступления, Зои, – сказала Маша. – Я думаю, вы это знаете. Невиновных нет.

– Вы психопатка…

– Значит, вы здесь судья, Маша? – громко заговорил Наполеон, заглушая голос жены.

– Верно! Я буду судьей! – сказала Маша. – У вас будет по пять минут на защиту вашего клиента. Это немного, но вполне достаточно. Не тратьте время на пустые слова! Пусть каждое бьет в цель. – Она сжала руку в кулак. – У вас будет на подготовку вся ночь. Процесс начнется на рассвете. Вы должны спросить себя: «Почему мой клиент заслуживает жизни?»

– Потому что каждый заслуживает жизни, – буркнул Тони.

– Но почему ваш клиент в особенности? Скажем, что остался всего один парашют. Всего одно место в спасательной шлюпке! Почему предпочтение должно быть оказано вашему клиенту, почему он должен спастись? – объяснила Маша.

– Тогда первые женщины и дети, – сказал Тони.

– Но если все одного пола? Одного возраста? Кто остается жить? Кто умрет? – спросила Маша.

– Так эта игра теперь называется «Последний парашют»? – На лице Ларса появилась горько-насмешливая гримаса. – Значит, мы все сядем кружком и будем обсуждать этические дилеммы, как студенты-первогодки с философского факультета, пока Яо в коматозном состоянии лежит у вас на столе? Замечательно. Все это очень преобразит нас.

– Осторожнее, – сказал ему вполголоса Тони.

– Это важное упражнение! – прокричала Маша. Связки на ее шее натянулись от ярости.

Фрэнсис стало нехорошо. Она точно проиграет. Она всегда плохо выступала во время подобных «тренингов», к тому же ее «клиент» уже настроил судью против себя.

Тут заговорил Бен, голос его звучал миротворчески:

– Маша, не могли бы вы объяснить, что произойдет, если вы, наш судья, решите, что защита клиента была неубедительной?

Маша глубоко втянула воздух ноздрями.

– Ну, очевидно, что обычно мы не казним наших гостей! Это нехорошо для бизнеса! – Она весело рассмеялась.

– Значит, все это… гипотетически? – поинтересовался Бен.

– Хватит вопросов! – воскликнула Маша так громко, что Кармел сделала шаг назад и больно наступила на ногу Фрэнсис.

– Это совершенная неле… – начала Хизер, но Наполеон схватил ее за руку.

– Мы все примем участие в этом упражнении, Маша, – громко сказал он. – Это кажется очень… мотивирующим.

Маша снисходительно кивнула:

– Хорошо. Вы увидите, насколько оно будет преображающим, Наполеон. Воистину увидите. А теперь я должна дать вам свет для этого просветляющего упражнения! – Она протянула руку, и в комнате вспыхнули лампы.

Все заморгали, ошеломленно разглядывая друг друга.

– Когда мы защитим наших «клиентов», вы нас выпустите? – спросила Кармел хриплым голосом, потирая глаза.

– Вы задаете неправильные вопросы, Кармел, – сказала Маша. – Освободить себя можете только вы сами. Помните, несколько дней назад я говорила с вами о мимолетности. Ничто не продолжается вечно. Не цепляйтесь за счастье или страдание.

– Я хочу немедленно уехать домой, – сказала Кармел.

Маша сочувственно хмыкнула:

– Духовное пробуждение редко бывает легким, Кармел.

Фрэнсис подняла руку:

– Мне нужна ручка. Я не могу приготовить выступление, если не запишу его. – Она похлопала по пустым карманам своего тренировочного костюма. – Мне нечем писать!

Маша повела себя так, будто Фрэнсис ничего не говорила.

– А теперь, мои солнышки, я желаю вам удачи. Я вернусь на рассвете. Соберитесь с мыслями. Задавайте правильные вопросы своим клиентам и слушайте сердцем. Убедите меня в том, что каждый из вас заслуживает жизни. – Она с любовью посмотрела на Яо, как на своего спящего ребенка, погладила его по голове, потом перевела взгляд на экран. – Позвольте оставить вас с этими словами: «Со всем усердием делай сегодня то, что должно. Кто знает? Завтра может прийти смерть». Так сказал Будда. – Она молитвенно сложила ладони и опустила голову. – Намасте.

Глава 63

ЛАРС

Гости «Транквиллум-хауса» стояли сгрудившись в центре комнаты и перешептывались, опустив головы, словно кучка курильщиков, которых выгнали из офиса на улицу в холодный день. Ларс чувствовал едкий запах пота и затхлое дыхание. Бен и Джессика держались за руки. Кармел и Фрэнсис грызли ногти. Тони с настойчивостью дергал себя за нижнюю губу, словно мог каким-то образом придать рту нужную форму для правильных ответов, а Зои массировала живот, уставившись на собственные носки под пристальными взглядами родителей.

– Я уверена, что с Яо все в порядке, как вы думаете? А Далила? Маша никогда бы не смогла причинить кому-нибудь вред, – сказала Фрэнсис. – Ни за что на свете. Она считает себя целителем.

Ларс видел, что Фрэнсис пытается убедить себя. Чем дольше они тут торчали, тем примитивнее – во всех отношениях – становилась она. Ее красная помада исчезла, светлые волосы, прежде собранные в задорный хвостик по моде 1995 года, теперь прилипли к голове. Ларс симпатизировал Фрэнсис, но, находись он в камере смертников и будь у него возможность выбора, взял бы себе другого адвоката. Он вообще вряд ли выбрал кого-нибудь из этой пестрой компании. Впрочем, он даже не знал, имеет ли это какое-то значение. Маша, так или иначе, поступит так, как сочтет нужным.

– Мы должны сделать вид, будто согласны с этим безумием, – предложил Ларс.

– Я не возражаю, – отозвался Наполеон. – Мы должны подыгрывать ей и воспользоваться первой же возможностью, чтобы выбраться отсюда.

– Я в нее верила, – вздохнула Кармел. – Верила во все это. – Она жестом обвела комнату. – Думала, что преображаюсь…

– Значит, я защищаю вас, – взволнованно сказала Фрэнсис Ларсу. – Нам нужно поговорить. Боже мой, я все отдала бы за авторучку.

– Предположительно я защищаю вас, Фрэнсис, в этой нелепой… игре, – вздохнула Хизер. – Так что, я думаю, нам тоже нужно поговорить.

– Хорошо, да, но дайте я сначала поговорю с моим клиентом. – Фрэнсис часто дышала; она приложила руку к груди, пытаясь успокоиться, и Ларс улыбнулся. Она из того типа людей, которые будут играть в шарады с очаровательной серьезностью и неумением, словно речь идет о жизни и смерти, а теперь, когда речь и в самом деле идет о жизни и смерти (да нет, конечно!), ей грозит гипервентиляция.

– Давайте поговорим, Фрэнсис, – успокаивающим голосом сказал Ларс. – А потом вы убедите Хизер в том, что должны продолжать жить.

– Жалкое зрелище, – произнесла Хизер, они начали разделяться на пары.

– Нас нечетное число, – сказал Наполеон. – Так что я подожду своей очереди. – Он еще больше понизил голос. – Продолжу пока искать способ выбраться отсюда.

Наполеон отошел в сторону, засунув руки в карманы шортов.

Ларс и Фрэнсис уединились в уголке.

– Так. – Фрэнсис села, скрестив ноги перед Ларсом. Она нахмурилась так, что брови сошлись над переносицей. – Расскажите все о своей жизни. О ваших связях, вашей семье…

– Скажите ей, что я филантроп, много делаю для округа, волонтерская работа…

– Правда? – прервала его Фрэнсис.

– Вы же пишете выдумки! – воскликнул Ларс. – Так давайте займемся сочинительством. На самом деле не имеет значения, что вы скажете, если мы внешне будем согласны проделать это упражнение.

Фрэнсис отрицательно покачала головой:

– Эта женщина, возможно, помешалась, но она за милю чувствует ложь. Я согласна на это упражнение и буду делать его надлежащим образом. Рассказывайте все, Ларс, и немедленно. Я не шучу.

Ларс застонал. Он провел пятерней по волосам.

– Я помогаю женщинам, – сказал он. – Я всего лишь представляю женщин в бракоразводных процессах.

– Правда? И почему такая избирательность? – спросила Фрэнсис.

– Клиентки сами находят меня через сарафанное радио, – сказал Ларс. – Этот тип женщин принадлежит к одному кругу. Они все знакомы, вместе играют в теннис.

– Значит, вы представляете только богатых женщин? – спросила Фрэнсис.

– Я делаю это не ради любви, – ответил Ларс. – Я зарабатываю неплохие деньги. Заодно добиваюсь того, чтобы некоторые люди платили справедливую цену за свои грехи.

Фрэнсис постучала ногтем большого пальца по зубам, словно воображаемой авторучкой:

– Вы состоите в отношениях?

– Да. Мы вместе уже пятнадцать лет. Его зовут Рэй, и он, вероятно, предпочел бы, чтобы меня не «приговаривали к смерти».

Его вдруг охватила тоска по дому и Рэю, по музыке, по шкворчанию чеснока на сковородке, по воскресным утрам. Оздоровительные курорты ему надоели. Когда он выберется отсюда, то непременно отправится с Рэем в путешествие – в гастрономический тур по Европе. Рэй стал слишком тощим. Глаза больше лица. И эта его одержимость велосипедной ездой. Ноги двигаются с такой скоростью, что пропадают из вида; он мчится вверх-вниз по холмам Сиднея, все быстрее и быстрее, пытается вызвать приток эндорфинов во всем теле, забыть, что состоит в отношениях, в которых отдает больше, чем получает.

– Он хороший человек. – Ларс с удивлением обнаружил, что у него слезы наворачиваются на глаза, потому что ему пришло в голову: если он умрет, Рэя тут же перехватят, как товар повышенного спроса в супермаркете, и кто-то другой легко влюбится в него и будет любить так, как он того заслуживает.

– Бедняга Рэй, – пробормотала Фрэнсис, словно прочтя мысли Ларса.

– Вы почему так сказали?

– Ой, потому что вы такой красавец! В юности я ненадолго влюбилась в красивого мужчину, и это был сплошной ужас, а вы… – она показала на него, – такой вздорный.

– Это как-то обидно, – сказал Ларс.

В отношении тех, кто выглядел как он, существовало немало предубеждений. Люди и представить себе не могли сколько.

– Да, хорошо, давайте дальше, – сказала Фрэнсис. – Значит… детей нет?

– Нет, – ответил Ларс. – Рэй хочет детей. Я – нет.

– Я тоже никогда не хотела детей, – сказала Фрэнсис.

Ларс вспомнил мать Рэя на тридцатипятилетии сына в прошлом месяце. Она, как обычно, «перебрала» шампанского, то есть выпила два бокала. «Почему ты не позволяешь ему взять одного ребенка, Ларс? Всего одного малюсенького ребеночка? Тебе и пальцем шевелить не придется, это я обещаю».

– И психоделическая терапия помогла вам достичь какого-то прозрения относительно вашей жизни? – спросила Фрэнсис. – Маше, вероятно, понравится, если упомянуть об этом.

Ларс задумался о прошедшей ночи. Некоторые ее фрагменты были весьма эффектными. В какой-то момент он понял, что может видеть музыку, исходящую из наушников. Она походила на волны всех цветов радуги. Он разговаривал с Машей, но никакого прозрения не заметил. Он пространно рассказывал ей про цвета музыки и чувствовал, что она, вероятно, скучает. Ему это казалось оскорбительным, потому что говорил он очень красноречиво и возвышенно.

Кажется, Ларс ничего не сказал Маше о маленьком мальчике, который постоянно появлялся в его галлюцинациях прошлой ночью. Ее бы это заинтересовало.

Он знал, что темноволосый мальчуган с грязной физиономией, хватавший Ларса за руку, появлялся для того, чтобы напомнить Ларсу о чем-то значительном и травмирующем из его детства, об одном из таких ранних воспоминаний, которые так любят выуживать из тебя психотерапевты.

Он отказался пойти с маленьким Ларсом. «Я занят, – повторял он, лежа на берегу и наслаждаясь цветами музыки. – Попроси кого-нибудь другого».

Мне все равно, что пытается сказать мне мое подсознание, но в любом случае спасибо.

В какой-то момент у него завязался разговор с Далилой, отнюдь не целительный, скорее бессмысленный треп. Ему все время чудилось, что легкий морской ветерок треплет его волосы, пока они болтают.

Далила сказала тогда: «Вы похожи на меня, Ларс. Вам на все наплевать, правда? Вам просто все равно».

В этот момент у нее в руке, кажется, появилась сигарета. Да нет, определенно нет.

«Что вы имеете в виду?» – лениво спросил Ларс.

«Вы понимаете, что я имею в виду», – ответила Далила, словно знала Ларса лучше, чем он сам.

Фрэнсис быстрым движением ударила костяшками пальцев по щекам.

– Прекратите себя бить, – сказал Ларс.

Фрэнсис уронила руку:

– Я прежде никого не защищала в суде.

– Это не суд, – возразил Ларс. – Это просто дурацкая игра.

Он посмотрел на предположительно беременную Джессику.

– Скажите Маше, что мы с партнером собираемся взять ребенка, – небрежно бросил он.

– Мы не можем лгать! – Фрэнсис явно злилась на него.

Бедная женщина!

Выражение ее лица напомнило ему Рэя в те моменты, когда Ларс делал что-нибудь, чтобы раздразнить его. Сжатые губы. Смиренно ссутуленные плечи. Разочарованные глаза.

Он вспомнил озорное лицо мальчишки из видения прошлой ночи и, вздрогнув, понял, что это был вовсе не он в детстве. У ребенка были карие глаза. Глаза Рэя. У Рэя, его сестры и матери одинаковые глаза. Глаза, которые вызывали у Ларса желание закрыть свои собственные из-за всей этой пугающей любви, и доверия, и преданности.

– Скажите Маше, что, если я умру, я подам на нее в суд за умышленное причинение смерти, – сказал Ларс. – И выиграю. Я вам гарантирую, что выиграю.

– Что? – Фрэнсис нахмурилась. – Это полная бессмыслица!

– Тут все полная бессмыслица, – сказал Ларс. – Абсолютно все.

Он снова увидел темноволосого мальчика с карими глазами, почувствовал, как тот тянет его за руку, и снова услышал его настойчивый голос: «Я должен тебе что-то показать».

Глава 64

ДЖЕССИКА

Джессика и Зои сидели, скрестив ноги, друг против друга на ковриках для йоги, как будто собирались заняться пилатесом.

Джессика что угодно отдала бы, чтобы оказаться сейчас в фитнес-клубе. Хотя бы в том дешевом, куда она ходила, пока они не выиграли в лотерею, – в продуваемом сквозняками общем зале со всеми местными мамочками.

– Ты как думаешь, это серьезно? – Зои стрельнула глазами в родителей, и Джессика помимо воли обратила внимание, что у Зои прекрасные натуральные брови.

– Да, я так думаю, – ответила Джессика. – Я чувствую, что Маша такая, она способна на что угодно. Кажется, она очень неуравновешенная.

Она пыталась контролировать дыхание. Страх нарастал, а потом опускался ей в желудок, вызывая тошноту, как на русских горках в парке аттракционов.

– Ну не будет же она кого-то казнить на самом деле. – Зои натужно улыбнулась, словно решив показать, что она шутит.

– Нет, конечно, – сказала Джессика, хотя откуда ей было знать, что на уме у этой женщины? Она давала им наркотики без их согласия, и еще неизвестно, что она сотворила с Яо и Далилой. – Это всего лишь упражнение, чтобы заставить нас подумать. Вообще-то, довольно дурацкое упражнение.

– Я боюсь, как бы мать не разозлила Машу. – Зои бросила быстрый взгляд на Хизер.

– Не волнуйся, я ее так защищу – лучше и не придумаешь, – сказала Джессика. – Твоя мама – акушерка. Она помогает приходу в мир новой жизни. Кроме того, я состояла в дискуссионном клубе. Была первым спикером.

«Джессика – ответственная ученица» – такой комментарий она чаще всего видела в своем табеле успеваемости.

– А я постараюсь хорошо защитить тебя! – Зои распрямила спину с видом такой же прилежной ученицы. – Так вот, я подумала, что прежде всего следует сказать о твоей беременности, как думаешь? Невозможно казнить беременную женщину. Это нарушение какой-то конвенции или чего-то такого, да?

– Правильно, – неуверенно сказала Джессика, хотя и сама не знала, откуда взялись ее сомнения.

Не объясняются ли они тем, что беременность ее никак не была подтверждена? Что это выглядит как попытка проскочить в лазейку? Она заслуживает жизни только потому, что заслуживает жизни ее невинный ребенок?

А если она не беременна, то почему она должна жить? Только потому, что хочет? Потому, что родители любят ее? Потому, что она знала: ее сестра тоже любит ее, хотя они теперь и отдалились друг от друга? Потому, что ее поклонники в «Инстаграме» нередко писали, что она порадовала их? Потому, что в прошлом финансовом году ее пожертвования на благотворительность были больше, чем годовой заработок в прежние времена?

– Знаешь, – сказала она Зои, – когда мы выиграли деньги, мы очень старались не быть эгоистами. Делиться ими, жертвовать. – Она, словно гребнем, провела рукой по волосам и понизила голос. – Но мы раздали не все.

– Никто этого от вас и не ждал, – сказала Зои. – Это же ваш выигрыш.

– Кое-чего из нашей старой жизни мне все-таки не хватает, – призналась Джессика. – Прежде чем мы разбогатели, нам даже не нужно было думать о том, хорошие мы люди или нет, потому что у нас не оставалось времени на то, чтобы быть хорошими. Мы оплачивали счета, пробивались, жили обычной жизнью. Это было как-то проще. – Она поморщилась. – Похоже, как будто я жалуюсь, но я тебе клянусь – ничего подобного.

– Я читала про людей, выигравших в лотерею, которые уходили в запой, у них рушились отношения, они теряли все и в конечном счете оказывались безработными, – сообщила Зои.

– Знаю, – ответила Джессика. – Когда мы выиграли, я принялась разыскивать информацию о других счастливчиках. Так что я знала об опасностях.

– Я вижу, ты хорошо над этим поработала, – заметила Зои.

– Спасибо, – благодарно кивнула Джессика, которой иногда требовалось, чтобы кто-то поставил ей хорошую отметку за то, как разумно она обходится с выигранными деньгами.

Она так старалась стать добропорядочной победительницей лотереи. Правильно вкладывать, справедливо делиться, получать советы по налогам, ходить на роскошные благотворительные балы, где до невозможности элегантные люди попивали французское шампанское и за неприличные деньги покупали на аукционах бог знает какие несуразные вещи: «Все на доброе дело, леди и джентльмены!» Она вспомнила Бена, который оттягивал свой галстук-бабочку и бормотал: «Что за хрень, кто все эти люди?»

Не следовало ли ей больше тратить на этих балах? Меньше? Вообще туда не ходить? Посылать чек? Что сделало бы ее лучше, чтобы теперь быть более достойной жизни?

Если бы это случилось до выигрыша, то что бы могла сказать Зои? Джессика заслуживает жизни, потому что она работает не покладая рук на своей скучнейшей работе и никогда в жизни не летала бизнес-классом, не говоря уже о первом классе, – так что это тогда за жизнь?

Теперь ее личность определялась деньгами. Она даже не знала, кем была до выигрыша.

– Бен не хотел принимать каких-либо решений, за исключением того, какую машину ему купить, – сказала она Зои. – Он не хотел ничего менять… И это просто невозможно.

Она прикоснулась к губам и опустила взгляд на свою невероятную грудь.

Стала бы позиция защиты лучше, если бы она выглядела иначе? Если бы она не тратила столько денег на свое тело?

«Почему ты хочешь выглядеть как одна из этих жутких Кардашян?»[22] – спросила у нее как-то мать.

А Джессика считала, что эти жуткие Кардашян просто поразительны. Это было ее право – так считать. До появления денег Бен пускал слюни, разглядывая различные модели автомобилей, а Джессика была без ума от фотографий моделей и звезд реалити-шоу, которые наверняка были отфотошоплены, но ее это не волновало. Он получил свою машину, она – свое тело. Почему новое тело – это что-то более примитивное, чем новая машина?

– Извини. – Она снова перевела взгляд на Зои и вспомнила, что брат этой девушки покончил с собой. Зои, наверное, никогда не встречала более поверхностного человека, чем она. – Ничего из этого не годится для твоей защитительной речи, да? Почему эта девица должна жить? Потому что она старалась изо всех сил, когда выиграла в лотерею.

Зои не улыбнулась, она только посмотрела на Джессику серьезным, сосредоточенным взглядом:

– Не волнуйся, я это сумею приукрасить. – Она подняла глаза на экран телевизора, на котором недавно маячило лицо Маши. – И что, по-твоему, будет дальше? После того, как мы сыграем в эту идиотскую игру?

– Не знаю, – честно ответила Джессика. – Похоже, все, что угодно.

Глава 65

МАША

Яо не проронил ни звука, когда Маша подняла ему голову и подсунула под щеку подушку, взятую в Лавандовой комнате. Его подрагивающие веки не были закрыты полностью, между ними виднелись блестящие щелочки глаз.

Она вспомнила, как подтыкала одеяло вокруг маленького спящего тела. Это воспоминание, казалось, принадлежит кому-то другому, хотя она и знала, что оно – ее. Воспоминание не имело ни формы, ни запаха, ни цвета, и напоминало запись, взятую с камеры наблюдения.

Это было неправильно. Она могла бы придать воспоминанию цвет, сделать его материальным, если бы захотела.

Одеяло было желтым. Пахло детским шампунем «Без слез». Звучала звенящая колокольчиками колыбельная Брамса, пока музыкальная карусель с покачивающимися игрушками описывала медленные круги. Кончиками пальцев ощущалась мягкая, теплая кожа.

Но она считала, что это воспоминание пришло к ней в неподходящее время.

Она выключила монитор, чтобы больше не видеть и не слышать гостей. Ей требовалось отдохнуть от них. Их голоса были как скрежет ногтей по школьной доске.

Снотворное, которое она вколола Яо, было приготовлено на случай, если у кого-то из гостей возникнет плохая реакция на вчерашний фруктовый коктейль: если кто-то начнет проявлять склонность к насилию или возбудится до такой степени, что станет опасен для окружающих. Маша понимала, что Яо спокойно проспит несколько часов, а потом будет как огурчик. Сам Яо и научил ее и Далилу делать такие инъекции при возникновении чрезвычайных обстоятельств.

Это не было запланировано, но она поняла необходимость такого решения, когда стало ясно, что Яо вот-вот полностью утратит веру в протокол. Потребовалось временно удалить его из процесса принятия стратегических решений. Ей надо было действовать быстро, и она действовала точно так же, как раньше, когда увольняла плохо работающий персонал или даже целые отделы корпорации. Способность принимать быстрые решения и воплощать их в жизнь перед лицом перемен была одной из самых сильных ее сторон. Оперативность. Вот как это называется. Она в метафорическом и буквальном смысле была оперативной.

Но когда Яо уснул, она почувствовала странное одиночество. Ей не хватало его. И Далилы тоже. Без Яо и Далилы некому было поправить ее, некому было наблюдать за ее действиями, не осталось никого, кому она могла бы объяснить, почему поступает так, а не иначе. Это было странное ощущение. Значительную часть жизни Маша провела одна. Когда она перестраивала «Транквиллум-хаус», придумывала и уточняла план личного развития, результатом которого стало ее невероятное физическое и духовное преображение, она проводила целые месяцы, не видя ни одной живой души, и при этом не чувствовала одиночества. Но теперь ее жизнь стала иной. Она редко оставалась одна. В доме всегда кто-нибудь находился: персонал, гости. Эта опора на людей стала ее слабостью. Она чувствовала необходимость поработать над этим. Она представляла собой незавершенную картину.

Ничто не остается неизменным.

Подготовленное для гостей упражнение было инсценировкой, но страх они должны были испытывать настоящий. Она не видела подлинного страха. Только цинизм и сомнение. Эти люди проявляли неуважение. Неблагодарные. И если откровенно, то довольно неумные.

За наркотики она заплатила немалые деньги в ущерб своему доходу. Милый Яо работал днем и ночью, чтобы рассчитать корректные дозы для каждого гостя. Они вдвоем провели немало бессонных ночей, чтобы все прошло как надо.

Предполагалось, что новый протокол станет поворотным в карьере Маши. Она была готова снова стать частью большого мира. Ей не хватало общественного признания, которое доставляло ей немалое удовольствие во времена корпоративной жизни: краткие биографические очерки в деловых журналах, приглашения произнести вступительное слово. Она хотела публиковать статьи и произносить речи на конференциях и торжественных мероприятиях. Она уже запустила информацию о потенциальном договоре на издание книги. Реакция была положительная. «Личное преображение – тема, вызывающая вечный интерес, – ответил ей один издатель. – Держите нас в курсе».

Маша наслаждалась мыслью о встрече с прежними коллегами, которые наверняка будут поражены ее перевоплощением. Они, наверное, не сразу ее узнают, а потом она увидит их благоговение и зависть. Она не участвовала в бешеной гонке за успехом, а посмотрите, чего добилась. Журналы напечатают ее краткую биографию, телевизионщики будут брать у нее интервью. Маша планировала нанять журналиста. Она собиралась поблагодарить Яо в своей книге и даже предложить ему более высокое место в «Транквиллум-хаусе», пока она будет занята общественной жизнью.

Блестящее, величественное будущее ждало Машу, а эти неблагодарные болваны стояли на ее пути. Она предполагала, что у пансионата лист ожидания заполнится на год вперед, после того как новость о ее успехе станет достоянием гласности. Цены придется поднять, чтобы отражать спрос. Этим людям предложили невероятную программу по самой низкой цене, а они в ответ только стонут.

Они считают, что голодны! Знают ли они, что такое настоящий голод? Они когда-нибудь стояли в очереди более пяти минут, чтобы купить самые необходимые продукты?

Маша посмотрела на черный монитор компьютера и задумалась, не включить ли его снова. Но нет, она не хотела их пока видеть. Она слишком зла на них. Эта Хизер Маркони вела себя слишком неуважительно. Маше она не нравилась.

Если хоть у кого-то из них были бы мозги, они могли бы сейчас же выйти из этой комнаты и уже спешили в полицию, чтобы пожаловаться на то, как плохо с ними обращались, тогда как на самом деле их с любовью воспитывали.

Маша достала ключ из верхнего ящика и отперла шкафчик под столом.

Несколько секунд она изучала его содержимое. Ее рот наполнился слюной. Она протянула руку и схватила пакетик с кукурузными чипсами «Доритос» и баночку сальсы. Пакетик был пухлый, гладкий и похрустывал в руке.

Она вспомнила женщину, которая поздно приходила домой, проработав шестнадцать часов, и садилась в темной комнате перед телевизором, чтобы бездумно есть чипсы и сальсу. Таков был Машин ужин. Она не заботилась о своем теле. Тело для нее ничего не значило. Она просто покупала себе одежду все большего и большего размера, когда замечала, что пора. Значение для нее имела только работа. Она курила и не занималась спортом. Врач предупреждал, что ее ждет инфаркт или инсульт.

Она открыла пакет и вдохнула запах фальшивого сыра и специй. Слюна заполнила ее рот. Ее желудок завязался узлом – настолько сильным было ее отвращение к самой себе. Прошел целый год с того момента, когда в последний раз позволила себе это порочное, отвратительное действие. И вина за это лежит на ее неблагодарных гостях.

В последний раз она ела «Доритос» опять же по вине одного из гостей. Он поместил однозвездочный отзыв о «Транквиллум-хаусе» в «Трип эдвайзере». Сказал, что здесь клопы. Разместил фотографию укусов. В доме не было никаких клопов. Он выдумал все это потому, что Маша в последний день заявила ему, что он верный кандидат на инфаркт или инсульт, если, вернувшись домой, не изменит образ жизни. Она знала это, потому что сама была такой прежде. Но она оскорбила его словом «жирный». Он был жирным. Чему тут удивляться? Не из-за этого ли он приехал к ней?

Маша положила на язык первый ломтик, и все ее тело задрожало вследствие химической реакции организма. Она точно знала, сколько калорий собирается поглотить и сколько понадобится упражнений, чтобы сжечь их. Альтернативный вариант – она могла вызвать рвоту.

Удерживая ломтик зубами, она открыла банку с сальсой одним резким движением. Когда-то у нее были слабые, бесполезные руки, которым не по силам было открыть такую банку. Та грустная толстуха перед телевизором бранилась и поддевала крышку ложкой, пытаясь ее ослабить.

В прежней жизни у нее был мужчина, который открывал банки. Она резким голосом звала мужа, словно слугу, и он открывал банку, улыбался, прикасался к Маше.

Но это была какая-то другая женщина. К ней уже никто не прикасался с любовью много-много лет.

Она на миг вспомнила руку Яо, коснувшуюся сегодня ее руки, вытащила еще один ломтик и зачерпнула им красный блестящий соус.

Яо издал слабый звук. Щеки его разрумянились. Он был похож на мечущегося в жару ребенка.

Маша дотронулась до его лба тыльной стороной ладони, задержала ее на мгновение. Лоб был действительно горячим.

Она сунула ломтик в рот и начала жевать, все быстрее и быстрее. На стол и на одежду падали желтые крошки, а она вспоминала последний день той давно ушедшей жизни.

Было воскресенье. Ее бывший муж отсутствовал, изображал из себя «беспечного» австралийца. Австралийцы любят называть себя «беспечными», словно видят в этом что-то хорошее. Он принял приглашение от коллег поиграть в игру, где они обстреливали друг друга шарами, начиненными краской. Ожидались «развлекуха» и «много смеха».

Да, воистину это казалось беспечным времяпрепровождением. Другие жены приезжали с мужьями, но Маша осталась дома с ребенком. У нее не было ничего общего с этими женщинами, к тому же они одевались так плохо, что она впадала в депрессию и начинала тосковать по дому, как только их видела. Маша была работающей матерью. Она была в десять раз умнее всех мужчин в компании, где работала, но чтобы получить заслуженное признание, ей приходилось трудиться в десять раз усерднее.

Она была слишком заумной. Иногда коллеги делали вид, что не понимают ее, а иногда она видела, что действительно не понимают, хотя она говорила на более хорошем английском, чем они. Она не могла оценить их юмор и никогда не смеялась в нужное время – они отвечали ей тем же. Когда она шутила – а ее шутки часто были очень смешными, утонченными, умными, – они смотрели на нее со смущенным, пустым выражением на лицах.

На родине у нее осталось много друзей, но здесь она чувствовала какую-то странную робость. Это чувство вызывало у нее злость и негодование, потому что дома никто не назвал бы ее робкой. Она была скованной, потому что не выносила насмешек, а здесь всегда существовала вероятность, что либо ее не так поймут, либо она не так поймет. Ее мужа не беспокоило, когда случалось что-то подобное. Он находил это забавным. Он бесстрашно окунался в незнакомое общество, еще не зная его правил, и люди любили его. Маша гордилась им, хотя и немного завидовала.

Как-то раз Машу и мужа пригласили в дом к ее боссу, как она предположила – на обед. Она шикарно оделась, очень сексуально – туфли на высоком каблуке и платье. Все женщины, кроме Маши, пришли в джинсах.

В приглашении говорилось: «Приходить с собственным мясом». Маша сказала мужу: «Нет-нет, это шутка. Такая австралийская шутка. Не самая смешная, но определенно шутка». Они не совершат ошибку – не отнесутся к этому серьезно.

Но оказалось, что это не шутка. Женщины в джинсах пришли с пластиковыми пакетами в руках. В пакетах они принесли сырое мясо. На двоих. Два стейка. Четыре сосиски. Маша глазам своим не могла поверить.

Ее муж соображал быстро. Он стукнул ладонью по лбу: «Господи боже, мы свое оставили дома!»

«Не беспокойтесь, у нас есть запас – всем хватит», – сказал хозяин.

Как это щедро – угостить приглашенных гостей кусочком мяса.

Когда они вошли, мужчины и женщины разделились на две группы, словно им запрещалось говорить друг с другом. Мужчины стояли вокруг барбекю, готовили мясо чуть ли не часами. Еда была несъедобной. Обходились без стульев. Садились куда попало. Три женщины уселись прямо на бордюр.

После того дня Маша решила, что не будет обрастать социальными связями в Сиднее. Какой в этом смысл? У нее на руках был одиннадцатимесячный младенец, работа, отнимавшая немало сил, и муж. Она жила напряженной и насыщенной жизнью и чувствовала себя по-настоящему счастливой – большего счастья она не знала. Машу радовало, что ее ребенок явно превосходит других как внешне, так и по развитию. Это была объективная оценка. И муж соглашался с ней. Иногда она сочувствовала другим матерям, когда они видели, как ее малыш с таким достоинством сидит в своей коляске, а его светлые волосики блестят на солнце (другие дети преимущественно были лысенькими, как старички). Ребенок крутил головкой из стороны в сторону, собирая впечатления о мире своими большими зелеными глазками. Если он находил что-то смешное, а случалось это нередко (перенял эту черту от отца), то фыркал со смеху – звук шел из самого живота, удивительно глубокий, и все, кто его слышал, не могли не рассмеяться. В этот момент, когда Маша обменивалась улыбками с людьми вокруг, настоящими, а не вежливыми, она не чувствовала себя изолированной, она была жительницей Сиднея, матерью с ребенком.

В то воскресенье она почти закончила работу, когда ребенок проснулся. Он уже давно не плакал после сна. Нет, он производил какой-то музыкальный звук, словно играл своим голосом. Звук становился то выше, то ниже, то выше, то ниже. Малыш был начисто лишен музыкального слуха, как и его отец, который любил напевать, помешивая еду на сковородке.

В какой-то момент он позвал: «Ма-ма! Ма-ма!» Ах, какой умненький! Многие дети в его возрасте не могли еще произнести ни одного слова.

«Иду, моя лапочка!» – отозвалась она. Ей оставалось работы всего на пять минут, и она придет.

Он замолчал. Она закончила работу. На это ушло даже меньше пяти минут. Может, четыре.

«Ну, ты не устал меня ждать, зайчик?» – спросила она, открыв дверь в его спальню. Она подумала, что он снова уснул.

Он уже был мертв.

Он задушил себя, играя с длинным белым шнуром от жалюзи. Позднее она узнала, что такие вещи случаются. Другие матери тоже видели то, что увидела в тот день она. Они дрожащими пальцами выпутывали своих драгоценных младенцев.

Теперь жалюзи продают с предупредительными бирками. Маша всегда их видела, заходя в любую комнату, видела даже издалека.

Ее муж, стоя в одежде, заляпанной пейнтбольными выстрелами, сказал, что это несчастный случай, в котором никто не виноват. Она запомнила голубые точки на его подбородке – словно голубой дождик прошел.

Она запомнила еще один странный момент, когда, посмотрев на незнакомых людей вокруг, она вдруг захотела, чтобы рядом оказалась ее мать – женщина, которая никогда по-настоящему не ценила и не любила Машу и которая не утешила бы ее. Но на одно мгновение скорби Маше отчаянно захотелось, чтобы мать была возле нее.

Она отказалась от прощения, предложенного ей мужем. Сын позвал ее, а она не подошла. Себя она простить не могла.

И она отпустила мужа. Настояла на том, чтобы он начал другую жизнь. И он так и сделал, хотя у него ушло на это гораздо больше времени, чем хотелось Маше. Она испытала такое облегчение, когда он ушел, когда ей больше не нужно было выносить эту боль – видеть лицо, которое так напоминало личико их прекрасного сына.

Хотя она отказывалась читать электронные письма от него и не хотела ничего о нем знать, она все-таки много лет назад случайно узнала, столкнувшись с одним знакомым в кафе торгового центра, который поддерживал приятельские отношения с ее мужем и был с ним в тот день, когда они играли в пейнтбол; он сообщил, что ее бывший муж здоров и счастлив, что он женился на австралийке и у него трое сыновей.

Маша надеялась, что он по-прежнему поет, когда готовит. Она была почти уверена, что поет. Проводя свои исследования, она прочла про теорию гедонистической адаптации, согласно которой люди возвращались к определенному предустановленному уровню счастья независимо от того, что с ними происходило, будь то плохое или хорошее. Ее муж был простым счастливым человеком, тогда как Маша – сложной несчастной женщиной.

Сыну Маши в этом августе исполнилось бы двадцать восемь. Если бы он остался жить, между ними, наверное, сложились бы непростые отношения. Они бы ссорились, как Маша ссорилась со своей матерью. А так он навсегда остался ее поющим, смеющимся малышом и красивым молодым человеком в бейсболке, идущим ей навстречу по озеру цвета.

Почему ей не позволили остаться с ним?

Маша посмотрела на пустой пакетик «Доритос». Кончики ее пальцев пожелтели – так когда-то отдавали никотиновой желтизной пальцы ее отца. Она провела по губам ребром ладони и снова включила монитор, чтобы посмотреть на гостей.

Она увидела, что никто из них не спит. Они сидели маленькими группками, разговаривая на свой беспечный австралийский манер. И чувствовали себя слишком расслабленно. Темная ночь души для них не наступила. Они как будто собрались на барбекю. Эти люди по-настоящему не верили, что им вынесен смертный приговор.

Никогда никто из персонала не игнорировал ее так, как эти люди.

Экран монитора пульсировал, словно живой. Неужели что-то сломалось? Она поднесла палец к изображению, почувствовала, что экран подрагивает, как умирающая рыба.

На несколько секунд Маша пришла в замешательство, но потом вспомнила, что чуть раньше приняла семьдесят пять миллиграммов ЛСД, чтобы улучшить свою способность принимать решения и прояснить ум. Это была просто галлюцинация. Ей нужно расслабиться и позволить своему мозгу найти правильные связи.

Она оглядела кабинет и заметила пылесос, тихонько стоявший в углу. Он не пульсировал. Он был вполне реален. Раньше она его просто не замечала. Вероятно, оставили уборщики. Здесь отличные уборщики. Она нанимала и использовала только лучших. Важно было поддерживать высокие стандарты на всех уровнях бизнеса.

В этом пылесосе было что-то до боли знакомое.

«Господи!» – воскликнула она, потому что ее отец поднял пылесос, поднял неловко, двумя руками. Пылесос был такой громоздкой штукой. Отец с пылесосом пошел к двери.

«Нет-нет-нет! – вскрикнула она. – Папочка! Положи его! Не ходи!»

Но он повернул голову, посмотрел на нее печальным взглядом и улыбнулся, а потом ушел. Никто больше не любил ее так сильно, как отец.

Он не настоящий. Она это знала. Отличить реальность от иллюзий не составляло труда. Ее мозг работал очень четко, достаточно четко, чтобы увидеть разницу.

Она закрыла глаза.

Детский голос звал ее. «Нет. Не реальный».

Маша открыла глаза – она ползла по полу кабинета, бормоча какую-то бессмыслицу.

Быстро закрыла глаза. «Нет. Не реально».

Снова открыла глаза. Сигарета ее успокоит.

Она еще раз залезла в свой секретный шкафчик, извлекла оттуда целую пачку сигарет и зажигалку. Геометрия пачки очаровала ее. Каждый из четырех математически выверенных углов ласкал взор. Она открыла пачку, вытащила сигарету, покрутила цилиндрик между пальцами. Зажигалка была оранжевая – цвет такой глубины и красоты, что она поразилась.

Маша крутанула большим пальцем неровное колесико, и из сопла, как по заказу, вырвался золотой язычок пламени. Она позволила ему погаснуть и зажгла снова. Зажигалка была мини-фабрикой, производившей идеальное пламя по первому требованию. В эффективном производстве товаров и услуг была своя красота.

Мысль кристаллической ясности: Маша должна бросить индустрию велнесса и вернуться в корпоративный мир. Забыть колебания. Совершить прыжок. Ей нужно всего лишь восстановить свой аккаунт в «Линкедин», и вскоре на нее посыплются предложения, море предложений.

По другую сторону ее письменного стола сидел парнишка в бейсболке, по полу растеклись многочисленные лужицы, переливавшиеся всеми цветами радуги.

– Что скажешь? – спросила она его. – Мне следует так поступить?

Он молчал, но она видела: он думает, что идея неплоха.

Больше никаких заносчивых, неблагодарных гостей. Она снова будет дирижировать множеством отделов какой-нибудь компании, словно оркестром: бухгалтерия, фонд заработной платы, продажи и маркетинг – все это возвращалось к ней; великолепная, бесспорная надежность документированной иерархии должностей с ее именем наверху. Она будет ежедневно принимать микродозы для оптимизации своей продуктивности. В идеальном случае ее персонал должен будет делать то же самое, хотя люди в отделе кадров найдут сотни возражений.

Она начала новую жизнь, приехав в Австралию, потом начала жить заново после смерти сына и еще раз – после остановки сердца. Она сможет сделать это и еще раз.

Продать этот пансионат и купить квартиру в городе.

Или…

Маша впилась взглядом в крохотный помаргивающий язычок пламени. В нем и был ответ.

Глава 66

БЕН

Значит, вы достались мне, – сказал Бен, подойдя к Наполеону, который мерил шагами комнату. – Я хочу сказать, что я ваш защитник.

Ему казалось, что он должен называть Наполеона «мистер Маркони» или «сэр». У него были такие солидные манеры! Наполеон принадлежал к тому типу преподавателей, на которых хотелось произвести впечатление даже после окончания школы, случайно встретившись с ними в магазине и обнаружив, что они пугающе уменьшились. Хотя представить Наполеона маленьким у него никак не получалось.

– Спасибо, Бен, – сказал Наполеон, словно у того был какой-то выбор.

– Ну так вот, – сказал Бен и потер живот. Ему никогда в жизни не хотелось так сильно есть. – Я думаю, объяснить, почему вы заслуживаете отсрочку приговора, не составит труда. Вы муж и отец, и, в общем, я надеюсь, что могу включить это в свою речь, но ваши жена и дочь уже и без того потеряли достаточно, верно? Они не могут потерять еще и вас.

– Можете так и сказать, если хотите. – Наполеон печально улыбнулся. – Это верно.

– И вы учитель, – сказал Бен. – От вас зависят дети.

– Да, зависят. – Наполеон постучал костяшками пальцев по кирпичной кладке.

Бен уже сто раз после их заключения в этом подвале видел, как Наполеон делает это, как будто надеясь найти незакрепленный кирпич, а с ним и путь к свободе. Бен знал: это дело безнадежное. Иного выхода, как через дверь, отсюда не было.

– Что еще я мог бы сказать? – спросил Бен, голос его звучал надтреснуто.

Когда ему пришлось произносить тост на свадьбе Пита, он едва не лишился чувств. А теперь перед ним стояла задача спасти человека от смерти.

Наполеон отвернулся от стены и посмотрел на Бена.

– Дружище, я не думаю, что ваши слова будут иметь какое-то значение. Не относитесь к этому слишком серьезно. – Он похлопал его по плечу. – Я думаю, к Маше мы должны относиться серьезно, но к игре – нет.

– Вам достался никудышный защитник, – признался Бен. – А мне повезло. Меня защищает Ларс, а он в суде выступает.

Когда Ларс проводил «встречу» с Беном, то задал всего два или три коротких вопроса, а потом сказал: «А теперь послушайте» – и разразился вдохновенной речью, словно выступал на телевидении, – все о том, что Бен – морально устойчивый молодой человек в самом расцвете сил, без пяти минут отец, преданный своей жене; он столько может дать ей, семье, обществу и так далее и тому подобное. Все это было сказано без единого «мм» или «э-э-э».

«Ну, как думаете, победим?» – спросил он в конце.

«Конечно!» – с восторгом ответил Бен.

После этого Ларс удалился в туалет, чтобы привести себя в порядок перед «выступлением».

– Я так боюсь говорить перед людьми, у меня даже дыхание перехватывает, – сказал Бен Наполеону.

– Вы знаете, что единственное отличие страха от волнения состоит в характере дыхания? – спросил Наполеон. – Когда вам страшно, вы задерживаете воздух в верхней части легких. Вам нужно выдохнуть. Вот так. А-а-а-а-а-а. – Он приложил руку к груди, демонстрируя долгий неторопливый выдох. – Это похоже на восторженный возглас зрителей при взрыве фейерверка. А-а-а-а-а-а.

Бен сделал выдох одновременно с Наполеоном:

– А-а-а-а-а-а.

– Вот так, – сказал Наполеон. – Я вам вот что скажу: я пойду первым. Я защищаю Тони, так что я утомлю Машу до смерти разговором о его футбольной карьере. Я буду делать обзоры всех игр, в которых он участвовал. Это будет ей уроком. – Он остановился под стропилом рядом с надписанным кирпичом в стене. – Вы это видели?

– Граффити каторжников?

Далила показывала им этот кирпич, когда провела их в первый день по дому. Бена и Джессику тогда это не очень заинтересовало.

Наполеон усмехнулся:

– Очаровательно, правда? Перед тем как сюда приехать, я прочел историю этого места. Эти братья в конечном счете получили свободу и стали очень уважаемыми каменщиками, на них был большой спрос. Такого успеха у себя в Англии они никогда бы не добились. У них тысячи потомков в этом районе. Когда их приговорили к отправке в Австралию, они наверняка были в отчаянии. Для них наступил конец света. А на самом деле здесь они как раз и состоялись. Самая низкая точка в вашей жизни может вывести на самый верх. Мне это кажется очень… – на мгновение на его лице появилось очень печальное выражение, – интересным.

Бен не знал, почему вдруг с трудом сдержался, чтобы не расплакаться. Вероятно, от голода. Ему пришло в голову, что, когда он вернется домой, обязательно съездит к отцу. То, что его отец отказался от Люси, вовсе не означало, что Бен должен отказаться от отца.

Бен приложил пальцы к надписи. Он подумал: вот все говорят, что им с Джессикой фантастически повезло, когда они выиграли в лотерею, а ему иногда совсем так не кажется.

Он посмотрел на Джессику. Неужели он и в самом деле станет отцом? Как он будет давать своему ребенку советы о жизни, если сам еще в ней не разобрался?

– Не забудьте выдыхать, дружище, – сказал Наполеон. – Просто выгоняйте страх наружу.

Глава 67

ХИЗЕР

Я неплохой друг, – сообщила Фрэнсис своему адвокату Хизер. – Можете сказать об этом. – Она пожевала ноготь. – Я помню все дни рождения.

– А я в этом смысле никуда не гожусь, – сказала Хизер.

На самом деле она была еще и никудышным другом, а после смерти Зака вообще не видела смысла в дружбе. Друзья означали снисхождение к себе.

Фрэнсис поморщилась:

– Вообще-то, я абсолютно забыла о дне рождения одной хорошей подруги в этом году, но это случилось потому, что я попалась на интернет-разводку и в тот день была в таком раздрае, а потом уже за полночь я подумала: «Боже мой, Моника!» Но набирать сообщение оказалось слишком поздно, так что…

– А ваша семья? – оборвала ее Хизер, прежде чем Фрэнсис принялась рассказывать историю жизни Моники.

Хизер посмотрела поверх плеча Фрэнсис на свою собственную семью. Зои и Джессика сидели, склонив друг к другу головы, точно две подружки, делящиеся секретами. Наполеон и Бен разговаривали на ходу: Бен внимательно слушал и уважительно кивал, как если бы был одним из лучших учеников Наполеона. Она не знала, что в этот момент происходит с ее мужем. Ей казалось, будто это какой-то самозванец идеально играет роль Наполеона. Говорил он и вел себя точь-в-точь как Наполеон, и придраться было почти не к чему, но что-то все же было не так.

– Да, – сказала Фрэнсис. – У меня есть семья. – Она посмотрела на Хизер неуверенным взглядом. – Я, пожалуй, не очень близка с ними. Мой отец умер, а мать вышла замуж еще раз и уехала за океан. На юг Франции. У меня есть сестра, но у нее забот полон рот. Если бы я исчезла, это никак не повлияло бы на их жизни.

– Да нет же, повлияло бы! – возразила Хизер.

– Понимаете… – Фрэнсис метнула взгляд на темный экран. – Я же не говорю, что они стали бы танцевать на моей могиле.

Хизер удивленно посмотрела на нее. Эта женщина казалась искренне напуганной.

– Вы и в самом деле считаете, что находитесь в камере смертников? Эта маньячка просто решила поиграть в демонстрацию силы.

– Ш-ш-ш, – прошипела Фрэнсис. – Она может подслушивать.

– Мне все равно. – Хизер беззаботно махнула рукой. – Я ее не боюсь.

– Я все же посоветовала бы вам бояться. – Фрэнсис снова стрельнула беспокойным взглядом в экран.

– Да нет, конечно, я буду ей подыгрывать. – Хизер поспешила успокоить несчастную женщину. – Я не думаю, что вас следует казнить.

– Огромное спасибо, – произнесла Фрэнсис.

– Так что еще мне сказать?

– Взывайте к ее эго, – посоветовала Фрэнсис. – Начните с того, что, да, жизнь Фрэнсис мало что значила до этого времени, но теперь, побывав в этом пансионате, она перевоспиталась.

– Перевоспиталась, – повторила Хизер.

– Верно. – Фрэнсис нервничала, как наркоманка. – Обязательно используйте слово «перевоспиталась». Чтобы ей стало ясно, что я поняла свои ошибки, свою самовлюбленность. Я собираюсь упражняться. Есть чистую еду. Никаких консервов. Буду ставить себе цели.

– Доброе утро, мои солнышки! – Машин голос загремел в комнате, а ее изображение опять замигало на экране.

Фрэнсис охнула и выругалась, схватив Хизер за руку.

– Время пришло! – крикнула Маша, глубоко затянулась сигаретой и выпустила дым из уголка рта. – Пришло время поиграть в «Смертный приговор». Постойте. Мы же дали ему другое название. Пора сыграть в «Камеру смертников». Это название гораздо лучше! Кто его придумал?

– Но время еще не пришло! – Наполеон посмотрел на часы.

Хизер уставилась на экран. Маша курила. Хизер не знала, что так удивило ее после всего случившегося, но сам факт курения шокировал и напрягал. Хизер словно увидела, как монахиня поднимает на себе мантию, чтобы продемонстрировать нижнее белье.

– Вы курите! – обвинительным тоном проговорила Джессика.

Маша рассмеялась и еще раз глубоко затянулась.

– Я курю, Джессика. Иногда, в напряженные моменты, я курю.

– Вы накачались наркотой, – устало и печально произнес Бен, его голосом словно говорили годы обманутых надежд, пережитых родней наркоманки.

Бен был прав. Маша смотрела остекленевшими глазами, застыв в странной, напряженной позе, как если бы ее голова не была прикреплена к телу и она беспокоилась, чтобы та не скатилась на пол.

Маша держала пустой стакан из-под фруктового коктейля.

– Я предприняла шаги, чтобы достичь более высокого уровня сознания.

– Что с Яо? – спросила Хизер. Она пыталась говорить уважительно, хотя ненависть обжигала ей горло. – Не могли бы мы увидеть его, пожалуйста?

Объектив камеры, казалось, в этот раз был направлен под другим углом. Маша стояла, вероятно, перед окном своего кабинета, хотя снаружи было темно и сказать точно было невозможно.

– Сейчас он не ваша забота, – заявила Маша. – Вам пора выступать с защитительными речами. Что будет с вашими клиентами – умрут они или останутся жить? Я думаю, это упражнение очень стимулирует и заставляет подумать.

– Сейчас три ночи, Маша! – Наполеон постучал пальцем по циферблату своих часов. – Еще не рассвело. Вы сказали, что мы займемся этим на рассвете.

Маша резко приблизилась к экрану и ткнула сигаретой в направлении Наполеона:

– Гости не должны носить часы в пансионате!

Наполеон отпрянул, обхватил пальцами свое запястье:

– Они все время были у меня на руке. Никто мне не сказал, что я не должен носить часы.

– Часы следовало сдать вместе с другими запрещенными предметами! Кто был вашим консультантом по велнессу?

– Это моя вина, Маша. Ответственность я беру на себя. – Он отстегнул часы.

– Это был Яо, да? – вскрикнула Маша.

Вид у нее стал демонический. Ее крики, казалось, сотрясали стены кабинета. Капли слюны брызнули на экран.

– Господи Исусе, – тихо произнес Тони.

Зои подошла к Хизер и взяла ее за руку, чего не делала с тех пор, как перестала быть маленькой девочкой. Все в комнате, казалось, затаили дыхание.

Хизер сжала руку Зои, и впервые с момента их заточения ею овладел настоящий страх.

Она подумала о случаях в ее работе, когда атмосфера в палате накалялась добела, потому что жизнь матери или младенца повисала на волоске, и весь персонал знал: следующее решение должно быть правильным. Вот только для данного случая у нее не было ни подготовки, ни опыта, на которые можно было бы опереться. Она жаждала действия, но чувствовала себя беспомощной, и это гнетущее ощущение напомнило ей о тех жутких мгновениях, когда она нашла Зака, когда пыталась нащупать пульс, заранее зная, что его уже нет.

– Яо очень сильно меня разочаровал! – бушевала Маша. – Это была непростительная ошибка. Я непременно сообщу в отдел кадров! В его личном деле появится запись. Он получит письмо о неполном соответствии!

Наполеон, держа свои часы за ремешок, показал их Маше:

– Я их снимаю.

Зои конвульсивно сжала руку матери.

– Прошу прощения. Это была моя ошибка, – сказал Наполеон медленным осторожным голосом человека, который пытается успокоить взбесившегося преступника с автоматом. – Я их сейчас уничтожу.

Он бросил часы на пол и с силой наступил на них каблуком.

Маша сменила тон:

– Да прекратите эту мелодраму, Наполеон, вы могли порезать пятку!

Она весело взмахнула сигаретой, словно вела оживленный разговор на вечеринке с бокалом в руке.

Хизер услышала, как прерывисто дышит Зои, и страх за дочь вызвал у нее желание сделать больно этой сумасшедшей.

– Я не из тех, кто слишком уж блюдет бюрократические правила. Я гибкая! Я оцениваю ситуацию в целом! – Маша сделала глубокую затяжку. – По типологическому тесту личности Майерс – Бриггс я командир! Думаю, вы не удивились, услышав это.

– Это плохо. – Ларс смотрел на экран через растопыренные пальцы.

– Она рехнулась, – пробормотал Тони.

– Ничто не вечно, – ни к селу ни к городу сказала Маша. – Не забывайте об этом. Это важно. Так кто выступает первым? – Она огляделась, словно в поисках чего-то. – У всех есть кофе? Еще нет? Не волнуйтесь. Далила об этом позаботится.

Она улыбнулась и вытянула руки, словно сидела за столом для совещаний.

От неожиданного ощущения всеподавляющего страха Хизер пробрала дрожь. «Она галлюцинирует», – поняла она.

В этот момент внимание Маши привлекла сигарета, зажатая между ее пальцами. Шли минуты, а она продолжала разглядывать ее.

– Что она делает? – прошептала Кармел.

– Это ЛСД, – тихим голосом сказал Ларс. – Она не может поверить, что никогда прежде не замечала присущую сигаретам красоту.

Наконец Маша оторвала взгляд от сигареты.

– Кто выступает первым? – спокойным голосом спросила она и стряхнула пепел с сигареты на подоконник.

– Я, – ответил Тони.

– Тони! Отлично! Кого вы защищаете?

– Кармел. – Тони показал на Кармел, которая сделала странное, неловкое движение, словно не могла решить – поклониться ей или спрятаться за Ларса.

– Начинайте, Тони.

Тони откашлялся. Он стоял, сцепив руки, уважительно глядя на экран:

– Я сегодня защищаю Кармел Шнейдер. Кармел тридцать девять лет, она разведена, у нее четыре маленькие дочери. Их жизнь зависит от нее. Еще она очень близка со своей старшей сестрой Ванессой и родителями – Мэри и Реймондом.

На лице у Маши появилось скучающее выражение. Она шмыгнула носом.

Голос Тони задрожал.

– У Мэри проблемы со здоровьем, и Кармел обычно возит ее по врачам. Кармел говорит, что она просто обычный человек, который делает все, что в ее силах, но я думаю, что женщина, воспитывающая четверых детей, очень даже особенная. – Он нервно подергал ободок своей футболки, словно поправлял галстук. – Еще Кармел работает волонтером в местной библиотеке, преподает английский эмигрантам. Она делает это раз в неделю, начиная со своего восемнадцатилетия, и я думаю, это очень впечатляет. – Тони сложил руки перед собой и добавил: – Спасибо.

Маша театрально зевнула:

– И это все?

Тони вспыхнул:

– Да бога ради, она же молодая мать! Что еще вы хотите услышать? Она определенно не заслуживает смерти.

– Но где же ваше УТП? – спросила Маша.

– УТП? – растерянно проговорил Тони.

– Вы забыли основы, Тони! Каково ваше уникальное торговое предложение? Что делает Кармел уникальной и особенной?

– Ну, – с отчаянием проговорил Тони, – она очень особенная, потому что…

– Еще меня удивляет, почему вы не начали с базового анализа сильных и слабых сторон, возможностей и угроз? Это же не бином Ньютона, люди! А где визуальные средства! Я не вижу наглядного материала! Простой показ слайдов с помощью PowerPoint мог бы подкрепить ваши аргументы.

Хизер пересеклась взглядом с Наполеоном: «Что будем делать?» Она увидела смятение и страх на его лице, отчего ее паника усилилась, потому что если ответа не было у Наполеона, значит они попали в серьезную переделку. Она вспомнила времена, когда они с Заком долго сидели в комнатах ожидания в отделении скорой помощи, пока не понимали, что имеют дело с непрошибаемой дежурной сестрой. Они тогда переглядывались поверх головы сына и оба понимали, что нужно делать и что говорить, чтобы защитить своего ребенка. Но в данном случае они имели дело с абсолютным отсутствием логики.

– Прошу прощения, – робко сказал Тони. – Очевидно, что PowerPoint подкрепил бы мои аргументы. Вы правы.

– Извинения делу не помогут! – рявкнула Маша.

– Могу я выступить следующей? – Громкий голос неожиданно наложился на голос Маши.

Хизер, вздрогнув, увидела, что это Кармел с высоко поднятой головой и немигающими глазами.

– Я приготовила стратегический анализ в защиту Зои Маркони и предложение насчет того, что мы должны делать… э-э-э… чтобы двигаться дальше, и мне бы очень хотелось, чтобы вы, Маша, согласовали его.

Лицо Маши разгладилось. Она подняла руку:

– Продолжайте, Кармел.

Кармел вышла на середину комнаты, расправила на себе воображаемый жакет, хотя на ней были тренировочные штаны и розовая майка, украшенная вышитым блестками словом «ГАВАЙИ».

– Я знаю, вы хотели, чтобы я сделала детальный анализ и подошла к делу нетривиально.

Трудно было поверить, что эта уверенная в себе женщина и Кармел, которая всего несколько часов назад жалобно умоляла отпустить ее домой, – одно лицо. А теперь на ней чуть ли не появился деловой костюм. Неужели она была актрисой? Или она вспомнила навыки своей прежней профессии? Что бы это ни было, она производила сильное впечатление.

– Безусловно. – Маша одобрительно махнула рукой. – Вот это уже больше похоже на дело. Нам нужно выходить за привычные рамки. Очень впечатляюще, Кармел!

Это выглядело бы забавно, если бы не было так страшно.

– Как я понимаю, перед нами здесь – широкое окно возможностей, чтобы усилить ключевые компетенции Зои и получить… э-э-э… оптимальные практические результаты, – сказала Кармел.

– Хорошая работа, – прошептала Фрэнсис.

– Верно, – кивнула Маша. – Мы всегда должны быть настроены на получение оптимальных результатов.

Странно было видеть, как она положительно реагирует на этот бессмысленный набор корпоративных штампов – так младенец реагирует на голос матери.

– Вопрос состоит вот в чем, – резко сказала Маша, – совпадает ли это с нашими корпоративными ценностями?

– Именно, – согласилась Кармел. – И как только наведем здесь порядок, мы должны задать себе вопрос: поддается ли наша система настройке?

– И что – поддается?

– Безусловно, – ответила Кармел. – Таким образом, нам требуются… – Она запнулась.

– Совместные действия, – пробормотал Ларс.

– Совместные действия! – с облегчением сказала Кармел.

– Совместные действия, – мечтательно повторила Маша, словно произнесла «Париж весной».

– Таким образом, подводя итог, нам нужно решение, выработанное совместными действиями, которое согласуется…

– Я услышала все, что мне требовалось, – живо сказала Маша. – Приступайте, пожалуйста, Кармел.

– Будет сделано, – ответила Кармел.

Маша потушила сигарету о подоконник у себя за спиной и прислонилась к окну.

– Добро пожаловать в «Транквиллум-хаус».

«Боже мой, – подумала Хизер. – Мы снова ее потеряли».

Маша улыбнулась. В ответ ей не улыбнулся никто. Хизер видела: все лица в комнате выражали одновременно уныние, усталость и отчаяние, как лицо женщины, которая добросовестно подготовилась к естественным родам, составила список музыкальных произведений для прослушивания, а через тридцать часов безрезультатных схваток узнала, что ей предстоит экстренное кесарево сечение.

– Я вам обещаю: через десять дней вы будете совсем другими людьми.

– В жопу, – пробормотала Джессика. – В жопу, в жопу, в жопу.

– Это наркотик, – сказал Ларс. – Она сама не понимает, что говорит.

– Проблема не в этом, – отозвался Бен. – Она не понимает, что делает.

Маша опустила голову и прикоснулась кончиками пальцев к вырезу платья.

– Теперь займемся отжиманиями, – сказала она. – Отжимания – идеальное упражнение для тренировки общей выносливости. Это единственное упражнение, которое заставляет работать все мускулы вашего тела. Двадцать отжиманий. Сейчас.

Никто не шелохнулся.

– Вы почему не слушаетесь? – Маша погрозила пальцем. – Отжимаемся. Немедленно. Или я буду вынуждена принять меры!

Какие меры она могла принять? Выяснять они не стали. Как солдаты, все улеглись на пол.

Хизер пыталась поднимать и опускать свое уставшее, голодное тело, вытянув его в одну линию, а Маша считала вслух:

– Один, два, три! Ноги прямые! Никаких прогибов!

Пребывала ли она все еще в мире галлюцинаций, воображая, что они работают на нее? Входило ли в ее планы убить их всех? Хизер вдруг испытала приступ паники. Она привезла в это место свою дочь. Теперь жизнь Зои в руках этой сумасшедшей наркоманки.

Она огляделась. Фрэнсис отжималась по-девчачьи, упираясь в пол коленками. Джессика вскрикнула, когда тоже сдалась и перенесла упор с носков на колени. С Тони, бывшего спортсмена, стекали капли пота – он делал идеальные отжимания почти в два раза быстрее, чем все остальные, несмотря на недавний вывих плеча. Хизер увидела, что ее собственный дорогой муж держит темп.

– Восемнадцать, девятнадцать, двадцать! Расслабились! Отлично!

Хизер упала на живот и подняла голову. Маша так близко поднесла лицо к камере, что они видели только увеличенные очертания ее носа, рта и подбородка.

– Я вот думаю, – сказал этот рот. – Вы еще не чувствуете запаха?

Наполеон своим спокойным, мягким голосом, каким он обратился бы к несмышленому ребенку, уточнил:

– Какого запаха, Маша?

– Дыма.

Глава 68

ТОНИ

Экран ушел в режим ожидания, но голос Маши продолжал звучать в комнате:

– Глубокое преображение возможно, но вы должны освободиться от своих убеждений и представлений!

– Я чувствую запах дыма, – сказала Зои, ее лицо побледнело.

– Вы правы, Зои, вы чувствуете запах дыма, потому что этот дом, мой дом горит. И он сгорит дотла, – сказала Маша. – Собственность ничего не значит! Восстанете ли вы из пепла? Помните ли слова Будды: «Никто нас не спасет, кроме нас самих»?

– Смотрите, – прошептала Фрэнсис.

Стуйки черного дыма зловеще потянулись из-под тяжелой дубовой двери.

– Выпустите нас! – Джессика прокричала эти слова так громко, что сорвала голос. – Вы меня слышите, Маша? Немедленно выпустите нас!

Экран почернел.

Отсутствие Маши вызывало теперь не меньший ужас, чем ее присутствие.

– Нам нужно чем-то заложить эту дверь, – сказал Тони, но Хизер и Наполеон уже опередили его – они возвращались из туалетов с мокрыми полотенцами, на ходу скручивая их в жгуты; вода капала с полотенец, а Хизер и Наполеон вели себя так, будто всю жизнь готовились к этой ситуации.

Когда они подошли к двери, количество дыма, попадающего внутрь, пугающе резко возросло, он хлынул внутрь, как вода. Люди начали кашлять. Грудь Тони сжалась.

– Все назад! – прокричал Наполеон и принялся вместе с Хизер засовывать полотенца в щель между полом и дверью.

Легкая клаустрофобия, которую Тони испытывал с того момента, когда обнаружилось, что дверь заперта, грозила обернуться полноценной паникой. Он почувствовал, что его дыхание становится сбивчивым. Господи боже, он может потерять контроль над собой перед всеми этими людьми! Он не знал, к чему приложить руки. Даже полотенца под дверь не мог подсовывать, потому что этим уже занимались Хизер и Наполеон. Он ничем не мог им помочь. Вышибить дверь он тоже не мог, она открывалась внутрь. Сразиться было не с кем. Ни черта он не мог сделать.

Он так закашлялся, что слезы навернулись ему на глаза.

Фрэнсис схватила его за руку:

– Отойдите от двери!

Он позволил ей оттащить себя. Она не отпускала его руку. Он продолжал держать ее.

Все сгрудились в самом дальнем углу комнаты.

Наполеон и Хизер подошли и встали со всеми, их глаза покраснели от дыма. Наполеон притянул к себе Зои, и она уткнулась лицом в его рубашку.

– Дверь на ощупь не горячая, – сказал он. – Это хороший знак.

– Кажется, я его слышу, – ответила Кармел. – Треск пламени.

Все замолчали. Поначалу звук напоминал шум ливня, но это была не вода – не узнать треск горящего дерева было невозможно.

Наверху рухнуло что-то тяжелое и очень большое. Стена? Они услышали громкий свистящий звук, словно порыв ветра в грозу, а потом треск усилился.

Джессика вскрикнула.

– Неужели мы все здесь погибнем? – спросила Зои. Она недоуменным взглядом посмотрела на отца. – Неужели она и в самом деле позволит нам умереть?

– Нет, конечно, – ответил Наполеон с непробиваемой прозаической уверенностью взрослого, и Тони даже захотелось поверить, что тот владеет каким-то особым знанием, вот только Тони тоже был взрослым и знал, чего стоят подобные слова.

– Нам всем нужно обернуть головы и лица влажными полотенцами, чтобы защититься от вдыхания дыма, – сказала Хизер. – Так мы сумеем это переждать.

Ее голос звучал спокойно и уверенно, как и голос ее мужа. Может быть, Тони вел бы себя так же, будь здесь кто-нибудь из его детей или внуков.

Он подумал о детях. Они будут скорбеть по нему. Да, конечно будут. Дети еще не готовы расстаться с ним, пусть они и не так часто встречались в последнее время. Эта уверенность удивила его, он словно провел последние несколько лет, притворяясь, что дети не любят его, тогда как на самом деле знал, что это не так. Да конечно он это знал. В конце прошлого года Уилл забыл о разнице во времени и позвонил ему посреди ночи из Голландии, чтобы сообщить о новом повышении по службе. «Извини, – сказал он. – Я хотел тебе первому сказать». Ему тридцать лет, а он все еще ищет отцовской похвалы. Мими говорит, что Джеймс всегда вывешивает в сети фотографии Тони времен его футбольной карьеры. «Он тобой хвастается, – сказала Мими, закатывая глаза. – Эксплуатирует твою славу, чтобы знакомиться с девчонками». А что сама Мими, его детка. Он вспоминал, как она носится по его дому, наводит порядок. Каждый раз после разрыва с очередным кретином она приезжала к нему, чтобы «помочь по хозяйству». Она не готова потерять отца, пока встречается с кретинами.

Он не был готов умирать. Пятьдесят шесть лет – рано еще. Он вдруг почувствовал себя невероятно богатым человеком, перед которым открыты сотни возможностей. Он хотел отремонтировать дом, купить другую собаку. Обзавестись щенком не будет предательством по отношению к Банджо. В итоге он всегда покупал очередного щенка. Он хотел отправиться на берег, по дороге плотно позавтракать в кафе, слушая музыку с газетой в руках… Он словно забыл о существовании музыки! Он хотел слетать в Голландию, посмотреть, как его внучка танцует на этих дурацких соревнованиях по ирландским танцам.

Он посмотрел на Кармел, которую списал со счетов как эксцентричную интеллектуалку из-за этих ее очков. Он спросил у нее, как получилось, что она стала преподавать английский мигрантам, и Кармел рассказала, что ее отец эмигрировал из Румынии в пятидесятые годы и соседка взяла на себя труд обучать его языку. «У отца не было способностей к языкам, – говорила Кармел. – И он становился очень раздражительным, когда чувствовал себя неуверенно. Так что задача перед соседкой стояла нелегкая. Вот почему мы с сестрой преподаем английский как второй язык. Чтобы почтить тетушку Пэт».

А кого чтил Тони, черт его раздери?! Кому помог в жизни? Он даже не отблагодарил спорт за то, что тот дал ему столько радости. Мими сто раз просила его тренировать местную детскую команду. «Да тебе, может, даже понравится», – говорила она. Почему он так возражал против этой идеи? Теперь ему казалось, что нет ничего замечательнее, чем в солнечный день стоять на поле и учить детей чувствовать музыку и поэзию футбола.

Он посмотрел в испуганные глаза женщины, чью руку все еще держал. Она была с тараканами в голове, слишком много болтала, наверняка ни одной футбольной игры в жизни не видела. И зарабатывала на жизнь любовными романами. Между ними не было ничего общего.

Он не хотел умирать.

Он хотел пригласить ее куда-нибудь выпить.

Глава 69

ФРЭНСИС

Девять гостей с накрученными на головы и наброшенными на плечи мокрыми полотенцами сгрудились в дальнем от двери углу комнаты для медитаций. «Транквиллум-хаус» горел.

Фрэнсис прислушивалась к звуку голодного пламени и спрашивала себя, что сейчас обрушилось – не та ли красивая лестница? Она вспомнила слова Яо в день ее приезда: «Опасность утонуть вам вряд ли грозит» – и представила, как волны огня пожирают эти прекрасные деревянные ступени.

– Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое, – снова и снова бормотала Джессика, стоя на коленях. – Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое.

Фрэнсис не могла поверить, что Джессика верующая, и, видимо, так оно и было, потому что она, похоже, не могла пойти дальше «Да святится имя Твое».

Фрэнсис воспитывали в англиканских традициях, но она рассталась с религией в конце восьмидесятых и теперь чувствовала, что было бы некрасиво просить Бога о спасении, поскольку она столько лет не говорила Ему даже «спасибо». Возможно, Господь будет рад получить от нее благодарственную открытку за все, что с ней было.

Спасибо Тебе за то долгое, жаркое, полное секса лето в Европе с Солом.

Спасибо Тебе за первый год брака с Генри, этот год, если честно, был самым счастливым в моей жизни.

Спасибо Тебе за работу, которая не принесла мне практически ничего, кроме радости, и я сожалею обо всей суете вокруг той разгромной рецензии. Я уверена, что ее автор тоже одно из Твоих чад.

Спасибо Тебе за мое здоровье, Ты был очень щедр в этом отношении, и я проявила неблагодарность, поднимая такой шум вокруг своей простуды.

Спасибо Тебе за друзей, которые для меня как семья.

Спасибо Тебе за отца, хотя ты и забрал его рановато.

Спасибо Тебе за «Беллини» и все другие коктейли с шампанским.

Извини, что сетовала из-за пустякового пореза бумагой, когда другие страдали гораздо сильнее. Хотя, говоря по правде, я именно поэтому перестала верить в Тебя: потому что одни получают мелкие порезы, а другие – жестокие страдания.

Кармел, которая плакала, закрывшись своим мокрым полотенцем, подпрыгнула при звуке еще одного обрушения.

Фрэнсис представила, как балкон ее комнаты наклоняется, а потом падает на землю и рассыпается множеством угольков.

Она представила клубы черного дыма, освещенные пламенем на фоне ночного неба.

– Дыма больше не становится, – сказала она Кармел, пытаясь ее утешить. – Наполеон и Хизер молодцы, что догадались про полотенца.

Она все еще чувствовала запах и вкус дыма, но это была правда: задымление не усиливалось.

– Возможно, ничего с нами и не случится, – полувопросительно сказала Фрэнсис.

– Все будет в порядке, – объявил Наполеон. Он сидел между женой и дочерью, держа их за руки. – Ничего плохого с нами не произойдет.

Он говорил очень уверенно, и Фрэнсис пожалела, что мельком увидела его лицо, когда он поправлял полотенце, – на лице было выражение отчаяния.

«Оно приближается к нам, – подумала она. – Оно приближается, и спрятаться от него негде».

Она вспомнила слова Маши: «Интересно, вы понимаете, что никогда в жизни по-настоящему не подвергались испытаниям?»

Джессика оторвала голову от колен и приглушенным голосом произнесла:

– Она даже не выслушала всех наших речей.

Забавно, но она все еще хотела видеть логику в Машиных действиях. Она была из тех учениц, которые очень расстраиваются, когда учитель забывает провести обещанную контрольную.

– Как вы думаете, Яо жив? – спросила Зои.

Глава 70

ЯО

Яо снился Финн.

Финн очень старался, чтобы Яо проснулся.

– Просыпайся, – настойчиво повторял он. Ударил в тарелки. Дунул в рог над ухом Яо. – Приятель, тебе очень нужно проснуться.

Яо пришел в сознание, а Финн исчез. Он почувствовал у себя под щекой что-то мягкое и ворсистое. Поднял голову. На Машином столе лежала подушка. Он вспомнил ощущение иглы у себя в шее. Удивление, потому что он не мог одобрить такое решение.

Он услышал треск, как будто что-то горело. Ощутил запах дыма.

Поднял глаза, повернулся и увидел Машу. Она курила сигарету, глядя в окно.

Она повернулась к нему и улыбнулась. Вид у нее был печальный и взвинченный, но отчужденный, как у его невесты, когда та разорвала помолвку.

– Привет, Яо, – сказала Маша.

Яо знал, что все кончено, а также, что никогда и никого больше не полюбит так, как любил эту странную женщину.

Его голос прозвучал как скрежет:

– Что вы наделали?

Глава 71

ФРЭНСИС

Оно продолжалось. Горение. Обрушение.

Страх Фрэнсис достиг пика, но потом перестал расти. Сердцебиение замедлилось. Навалилась невыносимая усталость.

Она часто задумывалась над тем, как поведет себя, если ее жизни будет угрожать смертельная опасность. Что она будет делать, если начнет падать самолет. Если сумасшедший террорист приставит пистолет к ее виску. Если она подвергнется настоящему испытанию. Теперь Фрэнсис знала: она просто не поверит. Она до последнего вздоха будет думать, что ее история никогда не кончится, потому что без нее никакой истории не будет. С ней все время будет что-то происходить. Невозможно поверить, что когда-нибудь закроется последняя страница.

Еще один звук обрушения. Кармел снова вздрогнула.

– Постойте, – резко сказал Ларс. – Этот звук такой же, как прежде. Точно такой же.

Фрэнсис посмотрела на него. Она не поняла, о чем это он.

Наполеон сел прямее. Убрал полотенце с лица.

– Какая-то повторяемость, да? – спросила Джессика. – Я почувствовала: какая-то повторяемость. Треск, свист, слабый удар, треск, треск, треск и самый мощный удар.

– Извините, не понимаю, – сказала Фрэнсис.

– Все идет по кругу, – произнес Тони.

– Вы хотите сказать, это запись? – спросил Бен. – Мы слышим запись?

Фрэнсис все никак не могла взять в толк, о чем они говорят.

– Но мы видели дым, чуяли его запах, – возразила Хизер. – Дыма без огня не бывает.

– Может, это какой-то контролируемый огонь, – сказала Зои. – Она хочет, чтобы мы думали, будто нам грозит опасность.

– Значит, это ее способ заставить нас посмотреть смерти в лицо, – решил Тони.

– Я знала: она не допустит нашей смерти, – заявила Кармел.

Ларс сорвал влажное полотенце с лица и подошел к экрану.

– Неплохо, Маша! – прокричал он. – Вы успешно напугали нас до полусмерти, и мы никогда не будем такими, как прежде. Не могли бы мы теперь вернуться в наши комнаты?

Ничего.

– Маша, вы не можете вечно держать нас тут, – сказал Ларс. – Какую там мантру вы повторяете? Ничто не продолжается вечно. – Он горько улыбнулся и откинул влажные волосы со лба. – Мы чувствуем себя так, словно провели здесь уже целую вечность.

«Ничто не продолжается вечно», – подумала Фрэнсис. Маша столько раз повторяла эту фразу, что она внедрилась в их головы. Ничто не продолжается вечно. Ничто не продолжается вечно.

Она вспомнила, как сказала Маше, что в кукле не оказалось кода, и та ответила: «Именно».

– Когда в последний раз кто-то пробовал открыть дверь? – спросила вдруг Фрэнсис.

– Я уверен, мы перепробовали все возможные комбинации, – сказал Наполеон.

– Я не говорю о коде, – сказала Фрэнсис. – Я говорю о дверной ручке. Кто-нибудь пробовал за нее дернуть?

Глава 72

ЯО

Хорошо поспал? – спросила Маша и затянулась сигаретой.

Яо посмотрел на нее: расширившиеся зрачки, лоб блестит от пота, ведет себя беспокойно.

– Вы выпили коктейль? – спросил он.

Яо поднял со стола Маши пустой пакет «Доритос», потряс, проводил глазами выпавшие желтые крошки. Если она ела «Доритос», значит действительно пребывала в измененном состоянии. Чипсы потрясли его больше, чем сигарета.

– Выпила. – Маша выдохнула дым и улыбнулась ему. – Коктейль был великолепен, и меня посетило немало примечательных прозрений.

Он никогда не видел ее с сигаретой. В ее исполнении курение казалось прекрасным занятием. Яо никогда не курил, но теперь ему захотелось попробовать. Это выглядело естественно и чувственно, дымок неторопливо вился вокруг ее пальцев.

Он вспомнил: при их первой встрече, десять лет назад, в том большом кабинете, от нее пахло табаком.

Яо посмотрел на экран компьютера. Видеоролик горящего двухэтажного здания? На землю рухнул карниз.

– Вы меня отключили! – Яо облизнул языком пересохшие губы. От потрясения у него мысли путались. Он не мог поверить, что она сделала это.

– Да, – ответила Маша. – У меня не оставалось выбора.

Небо за окном начало светлеть.

– А гости? – спросил Яо. – Они все еще внизу?

Маша раздраженно пожала плечами:

– Не знаю. Я от них устала. Я устала от этой работы. – Она затянулась еще раз, и ее лицо прояснилось. – Я приняла решение! Я возвращаюсь на РТПС.

– РТПС? – переспросил Яо.

– Рынок товаров повседневного спроса, – ответила Маша.

– Как зубная паста? – спросил Яо.

– Точно, как зубная паста. Хочешь работать со мной?

– Что? Нет.

Он уставился на нее. Она все еще была Машей, с удивительным телом, в удивительном платье, но Яо, видя, как она возвращается в прежнее состояние топ-менеджера крупной корпорации, каким была когда-то, ощущал, как ее власть над ним проходит. Как такое возможно? Он чувствовал себя так, будто его предали. Словно возлюбленная призналась ему в неверности. Для него здесь была не работа, а сама жизнь, здесь был его дом, работа стала для него религией, а Маша теперь хотела бросить все это, уехать и продавать зубную пасту? Разве паста не была частью обычного мира, к которому они повернулись спиной?

Нет, она не думает так на самом деле. Вместо нее говорит коктейль. Это вовсе не случай трансцендентного прозрения. С ее анамнезом ей не стоило пить коктейль, но уж если она выпила, то ей нужно прилечь, надеть наушники, и тогда Яо сможет направить ее психоделическое путешествие в правильное русло.

Но пока ему нужно было позаботиться о гостях.

Он отвернулся от нее, посмотрел на горящий дом на экране компьютера и, кликнув мышкой, вызвал картинку из комнаты медитаций.

Он не увидел там никого. Смятые полотенца валялись на полу опустевшей комнаты.

– Их нет, – сказал Яо. – Как они ушли?

Маша шмыгнула носом:

– Сообразили наконец. Дверь была отперта уже много часов назад.

Глава 73

КАРМЕЛ

Все мужчины настаивали на том, чтобы первыми идти по лестнице из комнаты для медитаций и быть готовыми в любой момент разорвать в клочья львов, то есть консультантов по велнессу, предлагающих им фруктовые коктейли. Это было по-джентльменски, и Кармел оценила их поведение, порадовавшись, что она не мужчина, но их рыцарство оказалось излишним. В доме было безмолвно и пусто.

Кармел все не могла поверить, что никакого пожара не было. Картинки, мелькавшие перед ее мысленным взором, были такими реальными. Она ведь думала, что больше не увидит своих детей.

– Она не откроется просто так. Я абсолютно уверена, – сказала Хизер, когда они все подошли к двери и Наполеон взялся за ручку, требуя, чтобы все отошли подальше, подальше, подальше…

Он открыл дверь, которая словно и не запиралась никогда, и увидел стальной бачок с мусором прямо за ней.

Наполеон наклонил его, продемонстрировав содержимое. Обгоревшие обрывки газет на дне и сверху груда покореженных и расплавленных пластиковых бутылок из-под воды. В бачке еще тлело несколько угольков, но больше никаких признаков адского пламени, которое они себе навоображали, не было.

Они все вместе вошли в пустую столовую, увидели длинный стол, за которым прежде ели в молчании. Серый утренний свет заполнял комнату. Стрекотали сороки, кукабарра смеялась своим низким голосом. Рассветный хор никогда не звучал так лирически. Жизнь казалась восхитительно обычной.

– Нужно найти телефон, – сказала Хизер. – Вызвать полицию.

– Нужно просто убраться отсюда, – возразил Бен. – Найти наши машины и катиться отсюда, к чертовой матери.

Но никто ничего не стал делать.

Кармел выдвинула стул и села, опершись локтями о стол. На нее снизошло такое же экстатическое облегчение, какое она чувствовала после родов. Все эти громкие инструкции. Весь этот страх. Вся эта суета. Все закончилось, все в прошлом.

– Как вы думаете, в доме вообще есть кто-нибудь?

– Постойте. Кто-то идет, – сказал Ларс.

В коридоре слышались приближающиеся шаги.

– Доброе утро! – В столовую вошел Яо с громадным подносом тропических фруктов. Вид у него был усталый, но в остальном он пребывал в добром здравии. – Пожалуйста, садитесь. Мы для вас приготовили великолепный завтрак! – Он поставил поднос на стол.

«Вау! – подумала Кармел. – Он собирается делать вид, будто ничего не случилось».

Зои разрыдалась:

– Мы думали, вы мертвы.

Улыбка Яо дрогнула.

– Мертв? Почему вы решили, что я мертв?

– Такой уж у вас был видок, приятель, – сказал Тони.

– Нам пришлось сыграть в игру под названием «Камера смертников», – сообщила ему Фрэнсис из кресла у двери. Она походила на одну из дочек Кармел, ябедничающую на своих сестренок. – Ужасная игра… – Ее голос замер.

Яо поправил ветку темного винограда, грозившую свалиться с подноса, и нахмурился.

Молчание прервала Кармел:

– Мы должны были делать вид, будто мы адвокаты. – Она вспомнила мгновение, когда начала говорить на том бессмысленном корпоративном жаргоне, который тем не менее оказался так понятен Маше. Это было ужасно, но в то же время и замечательно. Как катание на русских горках – вверх, вниз, кругами, кругами. – Мы должны были обосновать отсрочку приговора. Я защищала… Зои.

Она говорила, чувствуя, как фальшиво звучат ее слова. Теперь стало очевидно: все это от начала до конца было игрой. Почему они восприняли ее так серьезно? Если они расскажут об этом в полиции, над ними просто посмеются.

– Но она даже не позволила нам всем произнести наши речи, – посетовала Джессика.

– Да-да, я с нетерпением ждала своей очереди, – сказала Фрэнсис.

– Ничего вы не ждали, – возразила Хизер.

Кармел взяла с подноса виноградину, хотя голод ее и не мучил. Вероятно, она стала уже нечувствительна к нему. Кармел прокусила виноградину в самой середине. «Боже мой!» – подумала она, когда сок брызнул у нее во рту. Дрожь благодарности прошла по ее телу. Словно все клеточки ее существа отреагировали на эту маленькую ягодку. Ей казалось, что она вплотную подошла к какому-то удивительно сложному и в то же время головокружительно простому откровению об истинной и драгоценной красоте пищи. Пища не была врагом. Она давала Кармел жизнь.

– Я знаю, что кое-какие вещи прошедшей ночью могли показаться вам… необычными, – сказал Яо. Голос его звучал хрипловато, но сам он не мог не вызывать восхищения. Он продолжал играть на скрипке, хотя «Титаник» погружался в морскую пучину. – Но все случившееся должно было обеспечить ваш личностный рост.

– Яо, прекратите эту брехню! – заявил Ларс. – Вы должны понимать, что все это закончилось. Мы не допустим, чтобы кто-нибудь еще прошел через то, через что мы прошли этой ночью.

– Мы должны закрыть ваш пансионат, приятель, – произнес Тони.

– А ваша хозяйка должна прямиком отсюда отправиться в психушку, – добавила Хизер.

– Ни в какую психушку я не собираюсь! – раздался голос Маши.

Сердце Кармел чуть не выпрыгнуло из груди.

Маша стояла в дверях столовой, одетая в стиле Хиллари Клинтон – красный брючный костюм, десять лет как вышедший из моды и на три размера больше, чем ей требовалось.

– Я возвращаюсь на работу.

– У нее все еще галлюцинации, – сказал Бен.

– Маша, – с отчаянием в голосе произнес Яо, – я думал, вы отдыхаете.

– Вы все прекрасно выглядите! – Маша окинула взглядом гостей. – Гораздо стройнее. Гораздо здоровее. Я надеюсь, все вы довольны результатами!

Хизер иронически хмыкнула:

– Мы в восторге, Маша! Просто в восторге от результатов! Это было так расслабляюще.

Ноздри Маши задрожали.

– Не говорите таким саркастическим тоном! Вы должны докладывать мне. У меня достаточно власти, чтобы…

– Опять все сначала! – возмутилась Хизер. – Вы мой босс? Мы все работаем на вас? Мы все должны немедленно сделать презентации в PowerPoint или что… Вы нас казните? – Последние слова она произнесла, передразнивая Машин акцент.

– Это не поможет, любовь моя, – сказал Наполеон.

– Я про вас все знаю, Хизер, – медленно проговорила Маша. – Я была там прошлой ночью. Я слышала ваши тайны. Вы мне все рассказали. Вы мне говорите, что я дала наркотик вашей дочери, что я такая мерзкая, хотя я и сделала это, чтобы помочь вам и вашей семье. Вот теперь вы мне скажите: какие наркотики вы позволили принимать вашему сыну? – Маша сжала кулаки; в правой руке она крепко держала что-то, но Кармел не видела что. – Что вы за мать? – спросила Маша у Хизер.

Между двумя этими женщинами возникла странная и неодолимая вражда, которую Кармел не понимала.

– Хватит! – произнес Наполеон.

Яо двинулся через комнату к Маше, а Хизер отреагировала на ее замечание раскатом презрительного смеха.

– Я мать получше, чем вы когда-либо будете, – сказала она.

Маша взревела, как зверь. Она налетела на Хизер, высоко подняв руку с серебряным кинжалом, готовая вонзить его в шею женщины.

Наполеон рванулся вперед, загородив жену, а Яо прыгнул и встал перед Машей, в этот же момент Фрэнсис вскочила с кресла, схватила с буфета канделябр и обрушила его на голову Маши.

Маша мгновенно упала. Она лежала теперь у ног Фрэнсис совершенно неподвижно.

– Господи Исусе! – воскликнула Фрэнсис; канделябр повис у нее в руке. Она оглядела всех, и выражение ужаса появилось на ее лице. – Я убила ее?

Глава 74

ФРЭНСИС

Потом уже Фрэнсис пыталась разобраться, как все так вышло, но не смогла. У нее словно мозг закоротило.

Она увидела канцелярский нож в руке Маши.

Осторожнее. Он острый, как кинжал. Еще убьете им кого-нибудь.

Она увидела, как Маша метнулась к Хизер.

Неожиданно почувствовала тяжесть канделябра в своей руке.

А потом Маша вдруг оказалась у ее ног, а Фрэнсис подняла вверх руки, как преступник, потому что внушительного вида полицейский навел на нее пистолет и сказал:

– Пожалуйста, не двигайтесь!

Этим воспитанным полицейским оказался Гас, бойфренд массажистки Джен, и он был таким милым, как и представляла Фрэнсис, в особенности когда убрал пистолет. Гас не обвинял Фрэнсис в убийстве Маши, потому что Маша была жива. Спустя несколько ужасных мгновений она села, прижала руку к затылку и сказала Фрэнсис, что та уволена и приказ вступает в действие немедленно.

Джен в летнем платье появилась вместе с Гасом, раскрасневшаяся и возбужденная в связи с событиями на ее работе. Они с Гасом, по-видимому, болтали (посреди ночи; судя по взглядам, которыми они обменивались, Фрэнсис заключила, что они не только болтали), и Гас сообщил, что в конце смены остановил за превышение скорости какую-то девицу на желтом «ламборджини». По описанию Гаса Джен мгновенно поняла, что девицей была Далила, и ей показалось маловероятным, что в их районе может быть два желтых «ламборджини», а потому Далила, вероятно, похитила машину одного из гостей. Кроме того, Джен насторожило, что почти весь персонал «Транквиллум-хауса» попросили покинуть пансионат посреди очередного курса (шеф-повар сказал ей, что раньше такого не бывало), она убедила Гаса поехать с ней, чтобы выяснить, что происходит.

– У нее, вероятно, сотрясение, – произнес Яо, осмотрев Машу. – А может, она все еще не отошла от коктейля.

Гас сказал, что не будет обвинять Фрэнсис в нападении, поскольку множество свидетелей указали, что только ее быстрые действия, вероятно, и спасли Хизер, но Фрэнсис знала: хотя целью Маши и была Хизер, опасность угрожала только Наполеону, который оттолкнул Хизер, и Яо, который встал на пути у Маши.

– Спасибо, Фрэнсис. – Хизер приложила руку к шее и посмотрела на потенциальное орудие убийства. – Дело могло плохо кончиться.

Хизер отказывалась замечать Машу вплоть до прибытия «скорой», которая забрала ее в местную больницу.

– Спасибо за визит! Не забудьте поставить оценку в «Трип эдвайзере»! – весело крикнула Маша, когда ее уводили два парамедика в голубой униформе.

Появились новые полицейские. Когда Гас и его коллеги обнаружили наркотики в доме, прибыла еще одна группа: у этих глаза смотрели жестче, а туфли блестели ярче. Побочные детали интересовали их в гораздо меньшей степени, чем Гаса.

Яо увезли для снятия показаний.

Перед тем как уйти, он повернулся ко всем и сказал:

– Мне очень жаль.

Выглядел он усталым, грустным и пристыженным, как мальчишка-подросток после провальной вечеринки, которую он устроил в отсутствие родителей.

«Ламборджини» Бена обнаружился на парковке регионального аэропорта в двух часах езды от «Транквиллум-хауса». Предположительно машина не получила повреждений, но Бен собирался проверить это лично. Далилу пока еще не нашли.

На них обрушилась куча бумажной работы. Каждый должен был написать обстоятельные объяснения по поводу событий, происходивших в последнюю неделю.

Иногда трудно было дать логическое обоснование случившемуся. Фрэнсис чувствовала скептицизм полицейских.

– Значит, вы считали, что заперты?

– Мы и были заперты.

– Но потом вы просто открыли дверь и вышли?

– Понимаете, мы бросили попытки ее открыть, – сказала Фрэнсис. – Думаю, именно это и хотела донести до нас Маша: иногда ответ прямо перед твоим носом.

– Понимаю, – сказал полицейский, но по его лицу было видно, что он ничего не понимает и абсолютно уверен, что не позволил бы запереть себя в той комнате. – И вы решили, что дом горит.

– Там был дым, – сказала Фрэнсис со ртом, набитым манго, его сочной мякотью, свежей и сладкой, как летнее утро. – И звуки пожара.

– На самом деле это был клип горящего дома с YouTube, его крутили по интеркому, – ровным голосом проговорил коп.

– Это было очень убедительно, – неуверенно сказала Фрэнсис.

– Не сомневаюсь, – буркнул коп. По нему было видно: он с трудом сдерживается, чтобы не закатить глаза. – У вас… – Он показал на ее лицо.

Фрэнсис вытерла подбородок от сока:

– Спасибо. Не хотите летнего фрукта?

– Спасибо, я не любитель.

– Не любите фрукты?

Ларс, единственный участник группы с юридическим опытом, пытался обеспечить единство в показаниях.

– Нас провели, – сказал он. – Мы понятия не имели, что нас здесь ждут наркотики, – громко, чтобы все слышали, объявил он, когда уходил давать показания. – Нас не предупреждали о содержимом этих коктейлей.

– Я понятия не имела, что тут используют наркотики, – повторила Фрэнсис. – Меня провели. Мне не сказали, что в коктейле наркотик.

– Да, я знаю. – Полицейский перестал сдерживаться и закатил глаза. – Никто из вас не знал. – Он закрыл блокнот. – Возвращайтесь к вашему манго.

Один из местных копов узнал Тони, сгонял домой, привез футболку «Карлтона», и Тони расписался на ней. Полицейский чуть не расплакался от счастья.

Наконец, когда долгий день стал клониться к закату, а наркотик был изъят как вещественное доказательство, им сказали, что они свободны и могут уезжать, если обещают являться для последующих допросов.

– Мы можем уехать, но можем ли мы не уезжать? – спросила Фрэнсис у Гаса, последнего оставшегося полицейского.

Отправляться в дорогу, которая заняла бы шесть часов, было поздновато. Гас сказал, что не видит препятствий, поскольку находиться в доме не является преступлением. Никто не умер, наркотик конфисковали, а они формально остаются гостями с оплаченным пребыванием. Он, казалось, говорил, перебирая в уме юридические соображения, чтобы быть уверенным в правильности своего решения. Джен сделала всем десятиминутный массаж для снятия напряжения. Она сказала, что, может, им стоит обратиться в местную больницу, чтобы провериться, но никто не захотел, в особенности еще и потому, что туда увезли Машу. Тони сообщил, что с плечом у него все в порядке.

– Вы это имели в виду, когда говорили, что не нужно делать того, что не нравится? – спросила у Джен Фрэнсис, когда подошел ее черед получить порцию массажа.

Бедняжка Джен была в ужасе.

– Я имела в виду не делать отжимания или прыжки с приседаниями! – сказала она, пока ее опытные пальцы совершали магическую пробежку по спине Фрэнсис. – Отжимания – это кошмар для тех, у кого проблемы со спиной, а прежде чем делать прыжки с приседаниями, нужно хорошо подготовить колени. – Она отрицательно покачала головой. – Если бы я подозревала что-то в этом роде, то немедленно сообщила бы в полицию. – Джен с обожанием посмотрела на Гаса. – Я бы сказала ему.

– Он свистит? – спросила Фрэнсис, проследив направление ее взгляда.

Он явно не свистел и резьбой по дереву тоже не занимался, но все равно оставался почти идеальным.

Когда Гас и Джен уехали, все девятеро отправились на кухню приготовить что-нибудь на обед. Они испытывали эйфорию от ощущения свободы, открывали дверцы шкафов, а потом наступил миг трепетной тишины: они стояли перед массивным стальным холодильником, созерцая продуктовое изобилие: мясо, курицу, рыбу, овощи, яйца.

– Сегодня мой двадцать первый день рождения, – объявила Зои.

Все повернулись к ней.

– И сегодня же день рождения Зака. – Она сделала глубокий вдох. – Сегодня наш день рождения.

Родители подошли и встали по обе стороны от нее.

– Я думаю, нам хорошо бы выпить по маленькому бокалу вина за обедом, – предложила Фрэнсис.

– И нам нужна музыка, – добавил Бен.

– Нам нужен торт, – сказала Кармел и закатала рукава. – Я специалист по тортам ко дню рождения.

– Я могу приготовить пиццу, – произнес Тони. – Если есть мука, то сделаю тесто.

– Правда? – спросила Фрэнсис.

– Правда, – ответил он и улыбнулся.

Зои принесла из своей комнаты бутылку вина, которую тайком протащила в пансионат, а Фрэнсис отправилась на поиски и в маленькой комнате за столом администратора внизу обнаружила целый склад контрабандного алкоголя, предположительно конфискованного у гостей, побывавших здесь до них: шесть бутылок, и некоторые вполне приличного качества. Бен нашел их мобильники, и они, воссоединившись с миром, узнали кое-что из случившегося в нем за последнюю неделю: спортивный скандал, который показался скандальным только Тони и Наполеону; распад одного из браков в семействе Кардашян, впрочем, важным это событие показалось только Зои и Джессике; природная катастрофа, от которой пострадали только те, кто грубо игнорировал все предупреждения, – за что боролись, на то и напоролись. Бен извлекал из своего телефона музыку и исполнял обязанности диджея, принимая заявки от разных поколений на разные жанры.

Все были пьяны от еды и вина. Джессика приготовила идеальные стейки средней прожарки. Тони изготовил тесто для пиццы. Фрэнсис помогала тому из шеф-поваров, кто в данный момент в этом нуждался. Кармел испекла невероятный торт, а от похвал, которые посыпались на нее, раскраснелась и стала еще красивее. Чуть ли не все танцевали, чуть ли не все плакали.

Ларс не умел танцевать. Совсем. Смотреть на него было одно удовольствие.

– Вы это делаете специально? – спросила Фрэнсис.

– Почему люди всегда задают такой вопрос? – ответил Ларс.

Тони танцевать умел. Очень неплохо. Он сказал, что в его времена в спортивную подготовку входили занятия балетом.

– Способствовало укреплению подколенного сухожилия, – объяснил он Фрэнсис и Кармел, которые обхватили друг друга и хохотали до упаду, воображая Тони в балетной пачке. В ответ он исполнил идеальный пируэт.

У Фрэнсис никогда не было любовников, которые умели бы делать пируэты и готовить тесто для пиццы. Это было занятно, но никак не могло стать причиной, по которой она позволила бы Тони поцеловать себя. А она знала: он хочет ее поцеловать. Ощущение, что она находится на вечеринке с мужчиной, который хочет ее поцеловать, но еще никогда не целовал, доставляло наслаждение ничуть не меньшее, чем в самый первый раз, когда она пережила это в возрасте пятнадцати лет на шестнадцатилетие Натали. Все чувства обострились, как от галлюциногена.

Они выпили за Зои и Зака.

– Я не хотела близнецов, – заявила Хизер, поднимая бокал красного вина. – Когда доктор сказал, что будут близнецы, я выругалась. Поверьте – не вру.

– Прекрасное начало, ма, – произнесла Зои.

– Я акушерка, – сказала Хизер, игнорируя ее. – Я знаю все риски беременности двойней. Но беременность не доставляла мне особых беспокойств. И роды прошли естественно. Но конечно, когда они появились на свет, тут-то беспокойства и начались! – Она посмотрела на мужа, и Наполеон взял ее за руку. – Первые несколько месяцев были трудными, а потом, не знаю… Думаю, я встроила их в рутину жизни, когда им было по шесть месяцев. И я помню, когда наконец смогла выспаться ночью, я проснулась, посмотрела на них и поняла: «Да, эта парочка у меня совершенно особенная». Они всегда все делали по очереди. Зак родился первым, но Зои первой пошла. Зак первым побежал. – Ее голос чуть сник. Она пригубила вина, потом вспомнила, что не закончила тост. – Зои первой получила водительские права, а Зак от этого, как вы можете себе представить, чуть с ума не сошел. – Она снова помолчала. – А драки! Вы представить себе не можете, какие между ними случались драки! Они убить друг друга были готовы, и мне приходилось разводить их по разным комнатам, но через пять минут они воссоединялись, начинали играть и хихикать.

Фрэнсис поняла, что Хизер произносит такую речь, какую произнесла бы, будь Зак жив. Речь за праздничным столом во дворе дома, речь обычной, гордящейся своими детьми матери, речь, от которой молодые люди закатывают глаза, а у тех, что постарше, на глаза наворачиваются слезы.

Она подняла бокал:

– За Зои и Зака, самых умных, самых забавных, самых красивых детей в мире!

Все остальные тоже подняли бокалы и повторили:

– За Зои и Зака!

Наполеон и Зои пить не стали.

Наполеон зажег свечи на торте Кармел, и все спели «Happy Birthday». Зои задула все свечи на торте, но никто не сказал: «Загадай желание», потому что все в этой комнате желали одного. Фрэнсис так ясно видела его – мальчика, который должен был бы сидеть за этим столом плечом к плечу с Зои, оттеснял бы ее от торта со свечами, чтобы задуть их самому, а впереди их обоих ждала бы целая жизнь.

После того как всем раздали тарелки с тортом, оказавшимся таким же прекрасным, как все в этот вечер, Зои попросила, чтобы Бен включил песню, которую Фрэнсис не знала, и Бен включил ее, и они танцевали втроем: он, Джессика и Зои.

Все обещали держать связь и зафрендились в соцсетях. Джессика создала группу в WhatsApp и всех в нее добавила.

Кармел первая поддалась усталости и пожелала остальным спокойной ночи. На следующее утро все собирались домой. Те, кто прилетел из других штатов, перенесли свои рейсы на день раньше, чем планировали. Кармел жила в Аделаиде, а семья Маркони и Тони приехали из Мельбурна. Тони был единственным гостем из другого штата, взявшим в аренду машину, и он собирался подбросить Бена и Джессику до аэропорта, где Далила оставила их «ламборджини». Ларс и Фрэнсис, единственные сиднейцы, заявили о желании выспаться, а перед отъездом хорошо позавтракать.

Фрэнсис каким-то образом знала, что утром все будет совсем по-другому.

Все почувствуют притяжение прежней жизни. Она и раньше бывала в групповых турах и круизах и знала, как это бывает. Чем дальше будут они отъезжать от «Транквиллум-хауса», тем настойчивее будет приходить им в голову: «Постой-ка, а что это такое было? У меня нет ничего общего с этими людьми!» Все случившееся станет казаться сном. «Неужели я и в самом деле танцевала гавайский танец у бассейна?» «Неужели я и в самом деле пыталась составить шараду из Камасутры, чтобы моя команда выиграла?» «Неужели я и в самом деле принимала нелегальные наркотики и оказалась запертой вместе со всеми этими людьми?»

Наконец Тони и Фрэнсис, оставшиеся за длинным столом вдвоем, выпили последний бокал.

– Еще? – поднял бутылку Тони.

Фрэнсис посмотрела на свой бокал и задумалась.

– Нет, спасибо.

Он начал было наливать себе, но передумал и отставил бутылку.

– Вероятно, я сильно изменилась, – сказала Фрэнсис. – Обычно я говорю «да».

– Я тоже, – сознался Тони.

Он набрался решимости, сосредоточился, на лице у него появилось выражение, которое бывает у мужчин, когда они решают, что пришло время первого поцелуя.

Фрэнсис вспомнила о том поцелуе на дне рождения Натали, как это было невероятно и прекрасно, вспомнила мальчика, который потом говорил ей, что ему нравятся груди поменьше. Она подумала о Джиллиан, которая настоятельно советовала ей перестать себя вести как героиня ее собственных романов. Тони жил в Мельбурне и явно прочно там обосновался. Она подумала о том, сколько раз уже переезжала с места на место ради мужчины, о том, как намеревалась собрать вещички и уехать в Америку ради человека, которого уже и не существовало.

Она подумала о вопросе, заданном Машей: «Вы хотите быть другим человеком, когда уедете отсюда?»

– Обычно я говорю «да», – повторила Фрэнсис.

Глава 75

Неделю спустя

Итак, я не беременна, – сказала Джессика. – И никогда не была беременна, разве что в мыслях.

Бен посмотрел на нее с дивана, взял пульт и выключил «Top Gear».

– Ладно, – сказал он.

Она подошла и села рядом, положив руку ему на колено; некоторое время они сидели молча, все было ясно и без слов.

Будь она беременна, они бы и дальше продолжали жить вместе. Любви между ними оставалось достаточно, чтобы сделать это ради ребенка.

Но она не была беременна, а их любви не хватило бы на то, чтобы попробовать еще раз, или на что угодно другое, кроме неизбежного миролюбивого развода.

Две недели спустя

В доме пахло имбирем, жженым сахаром и маслом. Кармел к возвращению дочерей готовила их любимую еду.

Она услышала звук машины на подъездной дорожке и подошла к двери.

Дверцы машины распахнулись, и из нее выскочили четыре девочки. Они задушили ее в своих объятиях. Кармел зарывалась носом в их волосы, тыкалась в их руки. Они прижались к матери и тут же начали бороться за нее, словно за любимую мягкую игрушку.

Лиззи получила удар локтем в глаз и завопила. Лулу закричала на Алли: «Я тоже хочу обнять мамочку! Ты ее всю себе забрала!» Сэди ухватила Кармел за волосы и потащила, отчего та чуть не вскрикнула от боли.

– Дайте же матери подняться! – воскликнул Джоэл. Он всегда терпеть не мог их сражений. – Да бога ради!

Кармел с трудом поднялась на ноги.

Лулу решительно сказала:

– Я тебя больше никогда не оставлю, мама.

– Лулу! – рявкнул Джоэл. – Не будь такой неблагодарной. Ты вернулась из путешествия, которое запомнишь на всю жизнь.

– Не сердись на нее, – произнесла Соня. – Мы все устали.

Глядя на то, как новая подружка ее бывшего мужа критикует его, Кармел вспомнила эйфорию, которую пережила, выпив коктейль с наркотиком.

– Заходите в дом, девочки, – сказала Кармел. – Вас ждет угощение.

Девочки бросились в дом.

– Прекрасно выглядите, – произнесла Соня, у которой лицо после смены часовых поясов было серое и усталое.

– Спасибо, – отозвалась Кармел. – Я хорошо отдохнула.

– Похудели? – спросила Соня.

– Не знаю, – ответила Кармел. Она и вправду не знала. Это больше не казалось таким уж важным.

– Не понимаю, в чем дело, но вид у вас какой-то преображенный, правда, – дружески сказала Соня. – Кожа, волосы – все прекрасно выглядит.

«Черт побери, я теперь стану твоей подружкой, да?!» – подумала Кармел.

Она поняла, что Джоэл не заметил в ней никаких перемен. Если ты меняешь внешность, то не для мужчин, а для других женщин, потому что именно они внимательно наблюдают друг за другом, оценивают состояние кожи, сравнивают со своей; они, как и ты, нелепо одержимы внешностью, попали в эту карусель, с которой не могут или не хотят спрыгнуть. Да будь она наманикюренной фотомоделью, помешанной на фитнесе, Джоэл все равно ушел бы от нее. Отсутствие привлекательности не играло никакой роли. Он оставил ее не ради кого-то лучшего, а ради кого-то нового.

– В самолете на пути домой мы сидели рядом с туалетом, – сказал Джоэл. – Дверь хлопала – бух-бух-бух – всю ночь. Я глаз не сомкнул.

– Это ужасно, – посочувствовала Кармел.

– Да уж, – вздохнул Джоэл. – Пытался добиться, чтобы нас пересадили, но безрезультатно.

– Я тут подумала. Было бы неплохо, если бы ты смог иногда развозить девчонок на всякие послешкольные занятия, – сказала она. – В прошлом году я совсем измучилась, пытаясь все делать сама, а еще я хочу продолжать делать те упражнения, которые уже начала.

– Конечно, – кивнула Соня. – Мы разделим родительские обязанности!

– У меня во рту какая-то гадость, – пробормотал Джоэл. – Думаю, это обезвоживание.

– Пришлите мне их расписание, – сказала Соня. – Мы все организуем. Или, если хотите, можем встретиться за кофе и все обговорить. – Она явно нервничала, словно перешла за грань допустимого.

– Отлично, – сказала Кармел.

– Я сама себе хозяйка, так что у меня расписание гибкое. – В голосе Сони слышался энтузиазм. – И с удовольствием буду в любое время возить их в школу танцев. Я всегда мечтала иметь маленькую девочку, причесывать ее перед занятиями, и, ну вы знаете, у меня не может быть своих детей, так что я никогда…

– Вы не можете иметь детей? – оборвала ее Кармел.

– Извините. Я думала, вы знаете. – Соня скосила глаза на Джоэла, который был занят – ковырял пальцем у себя во рту.

– Я не знала, – развела руками Кармел. – Очень жаль.

– Ничего, я с этим смирилась, – улыбнулась Соня, еще раз кинув взгляд на Джоэла, и Кармел поняла, что та совсем не смирилась, но ее бездетность вполне устраивает Джоэла. – Поэтому я буду рада помочь со школой танцев, если вы, конечно, не хотите взять это на себя.

– Я буду рада, если вы станете возить их в школу танцев, – заверила Кармел; она была не из балетных мамочек и так и не выучилась делать прическу «балетный пучок», чтобы дочери или их учительница, мисс Эмбер, были довольны.

– Правда? – Соня хлопнула в ладоши, словно получила самый драгоценный подарок, и счастливая благодарность в ее глазах ничуть не тронула Кармел.

Девочек не смутит появление почти что родственницы, а Кармел избавится от всего, что связано с балетом. Соня понравится мисс Эмбер. Соня добровольно будет делать им прически и наносить грим перед концертами. И Кармел навсегда избавится от этой тягомотины.

Сегодня же она попросит Лулу, чтобы та никогда в жизни не поправляла тех, кто скажет, что она похожа на мамочку, когда будет с Соней.

– Я поищу лучшие приложения «общий календарь».

Соня достала телефон и отстучала заметку на память.

Кармел ощутила еще один приступ эйфории. Может, мужа она и потеряла, зато обрела жену. Эффективную, энергичную жену. Шикарная сделка. Завидный апгрейд.

Она станет несчастной Соней, когда лет через десять Джоэл решит, что готов к следующему апгрейду.

– Мы можем поговорить о танцах в другой раз? – поинтересовался Джоэл. – Сейчас у меня одно в голове: добраться до дому и принять душ. – Он сделал движение в сторону машины.

– Мы должны попрощаться с девочками! – сказала Соня.

– Да, конечно, – вздохнул Джоэл.

Похоже, их отдых затянулся, подумала Кармел.

– Что у вас было? Палеодиета? – прошептала Соня на ухо Кармел. – Пять – два? Восемнадцать – шесть?

– Лечебный пансионат, – ответила Кармел. – Очень кайфовое место. Оно изменило мою жизнь.

Три недели спустя

– Ты тяжело дышишь, – сказала Джо своей подруге Фрэнсис.

– Я делала отжимания, – отозвалась Фрэнсис. Она лежала лицом вниз на полу в гостиной, прижав телефон к уху. – Между прочим, при отжимании работают все мышцы тела.

– Раньше ты не отжималась, – глумливо сказала Джо. – Боже мой, неужели я застала тебя in flagrante delicto?[23]

Только бывший редактор мог и произнести, и написать «in flagrante delictо».

– Я, видимо, должна быть польщена тем, что, по твоим понятиям, в одиннадцать утра я могу заниматься сексом, а не отжиманиями. – Фрэнсис села, скрестив ноги.

В «Транквиллум-хаусе» она потеряла три килограмма, а вернувшись домой, тут же их набрала. Но она пыталась делать побольше физических упражнений, контролировать дыхание, есть меньше шоколада, пить меньше вина. Чувствовала она себя неплохо. Белки глаз определенно стали белее – так ей сказала ее подружка Эллен, которая была потрясена, услышав о похождениях Фрэнсис.

«Когда я тебе говорила, что они используют нетрадиционный подход, то имела в виду их особую кухню! – воскликнула она. – Я не имела в виду ЛСД!» Она задумалась и добавила, что была бы не прочь попробовать что-то подобное.

– Как твоя пенсионная жизнь? – спросила Фрэнсис у Джо.

– Я возвращаюсь на работу, – сказала Джо. – Работать легче. Все считают, что мне целый день нечем заняться. Мои родственники полагают, что я должна взять на себя всю ответственность за престарелых родителей. Мои дети считают, что я должна заняться их детьми. Я люблю внуков, но детский сад был изобретен не с бухты-барахты.

– Я всегда говорила, что ты слишком рано уходишь, – заметила Фрэнсис, пытаясь одновременно дотянуться коленом до носа. Растяжка была очень важна.

– Я открываю собственное издательство, – сообщила Джо.

– Правда? – Фрэнсис села прямо. Маленькая искорка надежды. – Поздравляю!

– Я, естественно, прочла твой новый роман, и он, естественно, мне понравился, – сказала Джо. – Прежде чем я сделаю тебе предложение, хочу спросить, что ты думаешь насчет небольшого кровопролития? Потенциально даже убийства. Всего одного.

– Убийства! – сказала Фрэнсис. – Не знаю, готова ли я.

– Ах, Фрэнсис, в твоем старом романтическом сердце еще найдется место для какой-нибудь кровавой драмы.

– Правда? – спросила Фрэнсис.

Она прищурилась. Может, и так.

Четыре недели спустя

Ларс и не думал произносить эти слова.

После его возвращения маленький темноволосый мальчик с карими глазами и чумазым лицом все время возвращался к нему, когда он засыпал, и Ларс тут же, к своему раздражению, просыпался все с той же мыслью в голове, словно его каждый раз посещало новое откровение: мальчик вовсе не хотел показывать ему что-то страшное из прошлого. Он хотел показать ему что-то замечательное из его будущего.

Да что за ерунда! – повторял он себе. Ничего я не другой. Все дело в наркотиках. Я принимал наркотики и прежде. Это была галлюцинация, а никакое не откровение.

Но вот теперь Рэй стоял в кладовке и убирал оттуда всяческую бакалею, все эти белковые коктейли, и Ларс услышал вдруг срывающиеся со своих губ слова: «Я вот все думал о ребенке».

Он увидел, что рука Рэя остановилась. Консервная банка с томатами замерла в воздухе. Рэй не сказал ни слова. Он не шелохнулся, не повернулся.

– Может, стоит попробовать, – сказал Ларс. – Может быть.

Он чувствовал подступающую к горлу тошноту. Если Рэй сейчас повернется к нему, если обнимет его, если посмотрит на него с любовью, радостью и требовательностью в глазах, то Ларса определенно стошнит.

Но Рэй слишком хорошо его знал.

Он не повернулся. Он медленно поставил банку с томатами на полку.

– Хорошо, – ответил Рэй, словно ему было все равно.

– Мы поговорим об этом позже, – сказал Ларс, твердо ударив костяшками пальцев по гранитной столешнице – так сильно, что ему стало больно.

– Ладно, – согласился Рэй.

Немного позднее, когда Ларс вернулся в дом, чтобы взять солнцезащитные очки и сказать, что отправляется в магазин, он услышал – ошибиться было невозможно, – как мужчина ростом шесть футов скачет вверх-вниз и визжит в телефон (предположительно своей сестре): «Боже мой, боже мой, ты просто не поверишь тому, что я тебе скажу!»

Ларс остановился на секунду, замер с очками в руке, улыбнулся, а потом вышел наружу.

Пять недель спустя

По телевизору показывали документальный фильм по истории австралийского футбола. Фрэнсис смотрела от начала до конца. Фильм и в самом деле зачаровывал.

Она позвонила Тони:

– Я только что целый час смотрела телефильм про твой спорт.

– Фрэнсис? – Судя по его голосу, он запыхался. – Я тут отжимался.

– Я уже десять раз подряд могу, – гордо заявила Фрэнсис. – А ты?

– Сто, – сказал Тони.

– Хвастаешься, – улыбнулась Фрэнсис.

Шесть недель спустя

НАПОЛЕОН

Наполеон сидел в приемной психотерапевта, адрес которого ему дал его лечащий врач. Он записался на прием в первый же день после возвращения, шесть недель назад, – это была ближайшая возможность. «В этой стране психиатрический кризис», – подумал он.

После возвращения из «Транквиллум-хауса» его жизнь текла, как и раньше: он преподавал, готовил, разговаривал с женой и дочерью, бегал со своей спортивной группой. Его удивляло, что все относятся к нему так, будто он прежний. Бывает, что уши закладывает после полета, вот только у него все чувства были приглушены, не только слух. Его голос словно эхом отдавался в ушах. Небо лишилось цвета. Он не делал ничего, кроме самого необходимого, потому что любое усилие его изматывало. Он засыпал, как только появлялась возможность. А когда вставал по утрам, то ему казалось, будто он связан по рукам и ногам – с таким трудом давалось каждое движение.

– Все в порядке? – спрашивала иногда Хизер.

– Все хорошо, – отвечал Наполеон.

После дней, проведенных в «Транквиллум-хаусе», Хизер тоже изменилась. Не то чтобы она стала счастливее, но спокойнее – точно. Она записалась в кружок тайцзи в парке неподалеку от их дома. Она там была единственной моложе семидесяти. Хизер была из тех женщин, которые не заводят подруг, но в свою пожилую группу она почему-то вписалась.

– Мне с ними смешно, – говорила Хизер. – И они от меня ничего не требуют.

– Да что ты такое говоришь! – вмешивалась в разговор Зои. – Им много чего от тебя надо.

Так оно и было. Хизер тратила немало времени, развозя своих новых друзей от одного доктора к другому и покупая для них лекарства.

У Зои появилась работа на неполную ставку. Она казалась полностью поглощенной своими делами по университетской программе. Наполеон внимательно наблюдал за ней, но знал: опасаться нечего, она была в порядке. Как-то утром, примерно через неделю после возвращения из пансионата, он остановился у двери ванной и услышал прекрасный звук, какого не слышал три года, – его дочь, фальшивя, пела под душем.

– Мистер Маркони? – сказала невысокая блондинка, немного напоминавшая ему Фрэнсис Уэлти. – Меня зовут Эллисон.

Она провела его в кабинет, указала на стул у кофейного столика, на котором лежала книга о планировке сада и коробка салфеток с запахом алоэ.

Наполеон не стал тратить время на пустые слова. Времени у него не было.

Он рассказал ей про Зака. Рассказал про наркотики, которые принимал в «Транквиллум-хаусе», про то, что с тех пор борется с состоянием, которое называет депрессией. Он сказал, что его врач прописал антидепрессанты, что ему, вероятно, и в самом деле требуются антидепрессанты, но иногда трудно выбрать правильную дозировку, это не точная наука, он понимал и принимал это во внимание; он провел исследование, ему известны названия всех брендов, все побочные эффекты, он составил сводную таблицу, если ее интересует, он может показать, и он знал, что иногда в начальный период пациенты не чувствуют улучшения, напротив, им становится только хуже, у них появляются суицидальные мысли, и он понимает это, потому что встречал людей, которые тоже потеряли члена семьи, и, может быть, его сын имел такую же чувствительность, он этого не знал, но он был уверен, что эти люди в пансионате преследовали благие цели, и, вполне вероятно, его депрессия наступила бы в любом случае. Но он чувствовал, что он, вероятно, единственный из всех, кто находился в той комнате, кому категорически, ни в коем случае нельзя было давать коктейль с наркотиком.

А потом Наполеон, устав до изнеможения, сказал:

– Эллисон, я в ужасе оттого, что я…

Она не стала просить его закончить предложение.

Она протянула руку над кофейным столиком и прикоснулась пальцами к его руке:

– Мы теперь одна команда, Наполеон. Вы и я – мы команда, мы разработаем стратегию, и мы справимся с этим. Договорились? – В ее взгляде читалась убежденность и сила старого футбольного тренера. – Мы справимся с этим. Мы победим.

Два месяца спустя

Фрэнсис и Тони отправились на прогулку, находясь в разных штатах, разделенные расстоянием в девятьсот километров.

У них вошло в привычку составлять друг другу компанию, отправляясь на прогулку каждый по своим окрестностям.

Поначалу они ходили, прижимая телефоны к уху, но потом Мими, дочь Тони, сказала, что им лучше пользоваться наушниками, и теперь после разговора у них больше не болели уши, и они даже могли удлинить совместные прогулки.

– Ты уже дошла до своего крутого склона? – спросил Тони.

– Дошла, – ответила Фрэнсис. – Но ты послушай мое дыхание! Никакой одышки.

– Ты просто первоклассная спортсменка, – сказал Тони. – Уже убила кого-нибудь?

– Да, – ответила Фрэнсис. – Вчера. Впервые убила своего героя. Но он, безусловно, заслужил это.

– Тебе понравилось? Привет, Медведь.

Медведем был шоколадного окраса лабрадор, которого Тони нередко встречал на прогулках. Тони не знал настоящего имени Медведя, но всегда его приветствовал.

Тони рассказал Фрэнсис о предстоящей поездке в Голландию, куда он отправлялся повидать сына и внуков.

– Я никогда не была в Голландии, – сказала Фрэнсис.

– Правда? – спросил Тони. – А я только раз. Надеюсь, там будет не так холодно, как в прошлый мой приезд.

– Я никогда не была в Голландии, – повторила Фрэнсис.

Наступила долгая пауза. Фрэнсис остановилась на кромке тротуара, улыбнулась даме в соломенной шляпе, поливавшей цветы у себя в саду.

– Ты хочешь со мной в Голландию, Фрэнсис? – спросил Тони.

– Да, – ответила Фрэнсис. – Хочу.

Их первый поцелуй состоялся в зале ожидания авиакомпании «Куантас».

Три месяца спустя

Хизер сидела на краю своей кровати, втирая лосьон в сухую кожу ног, а Наполеон поставил будильник телефона, чтобы проснуться утром вовремя.

Он посещал психотерапевта и, кажется, шел на поправку, но о том, что происходило на этих сессиях, помалкивал.

Она проследила взглядом, как он положил телефон на прикроватный столик.

– Я думаю, тебе нужно накричать на меня, – сказала Хизер.

– Что? – Он испуганно посмотрел на нее. – Нет, не нужно.

– После пансионата мы так больше толком и не поговорили об этом – о лекарстве от астмы.

– Я написал письма, дело стало публичным.

Конечно, Наполеон сделал то, что полагалось сделать. Он нашел нужные контакты через доктора Чэн. Он все задокументировал. В его намерения не входила подача судебных исков, но он предпринимал необходимые усилия, чтобы дело получило огласку. Он писал властям, в фармацевтические компании: «Мой сын Закари Маркони покончил жизнь самоубийством, после того как ему было прописано…»

– Я знаю, – сказала Хизер. – Но ты ни словом не обмолвился о том… что сделала я.

– Ты не виновата в смерти Зака.

– Я не хочу, чтобы ты винил меня, – возразила Хизер. – Но я чувствую, что у тебя есть основания злиться на меня. Есть основания злиться на Зои тоже, но ты не должен кричать на Зои…

– Нет, я не хочу кричать на Зои! – Одна эта мысль привела его в ужас.

– Но на меня ты можешь кричать. Если хочешь.

Она посмотрела на него: он стоял у кровати, его лоб сморщился, как от боли, словно в это мгновение он ударился о камень.

– Категорически нет, – произнес он громким учительским голосом. – Это смешно. Это ничего не дает. Ты потеряла сына.

– Может быть, мне нужно, чтобы ты на меня злился.

– Тебе этого не нужно, – сказал Наполеон. – Это… неправильно. – Он отвернулся от нее. – Прекрати!

– Пожалуйста. – Она забралась на кровать, чтобы заглянуть в его глаза. – Наполеон? – Она вспомнила дом, в котором выросла, где никто никогда не кричал, не смеялся и не плакал, не проявлял никаких эмоций и желаний – разве что выпить чашечку чая. – Прошу тебя.

– Прекрати эти глупости, – сказал он сквозь сжатые зубы. – Пожалуйста.

– Накричи на меня.

– Нет, – ответил он. – Не буду. Что ты попросишь еще? Ударить тебя?

– Ты бы меня никогда не ударил, проживи мы еще хоть миллион лет. Но я твоя жена, и ты можешь сердиться на меня.

Она вдруг словно увидела, как ярость наполнила каждую клеточку его тела – от головы до пят. Хлынула краской ему в лицо. Вызвала дрожь во всем теле.

– Хизер, ты должна была проверить эти долбаные побочные эффекты! Ты это хочешь от меня услышать?

Его голос звучал все громче, набрав такую силу, какой прежде никогда не бывало, громче, чем в тот раз, когда девятилетний Зак – возраст достаточный, чтобы что-то смыслить, – выскочил на дорогу чуть не под колеса машины в погоне за мячом, который ему было велено оставить. И Наполеон тогда закричал «СТОЙ!» так громко, что все на той парковке просто замерли.

Сердце Хизер забилось как сумасшедшее, когда Наполеон завел руки за ее плечи, словно собирался хорошенько встряхнуть ее, но так и не прикоснулся к ней.

– Ну, теперь ты довольна? Ты этого хотела? Да, я злюсь, потому что, когда я спросил тебя о побочных эффектах лекарства, которое ты собиралась дать моему ребенку, ты должна была проверить это.

– Должна была, – тихо повторила она.

Он схватил телефон с прикроватного столика:

– А я не должен был нажимать кнопку «разбудить позже» на этом долбаном будильнике! – Он швырнул телефон о стену.

На пол посыпались осколки стекла.

Время словно замерло, они молчали. Она видела, как поднимается и опускается его грудь. Видела, как ярость оставляет его.

Он сел на кровать спиной к ней, закрыл лицо руками, заговорил хриплым несчастным голосом, в котором остались только боль и сожаление, голосом едва ли громче шепота:

– И наша дочь должна была сказать нам, что с братом что-то происходит.

– Должна была сказать, – снова согласилась Хизер и прижалась щекой к его спине.

Он сказал что-то еще, но она не расслышала.

– Что?

– И это все, что мы знаем, – повторил он.

– Да, – согласилась Хизер.

– И этого никогда не будет достаточно, – сказал Наполеон.

– Да, – согласилась Хизер. – Не будет.

В ту ночь Хизер проспала спокойно и без сновидений семь часов подряд – такого не случалось с ней со дня смерти Зака, а когда проснулась, то поняла, что невидимое непреодолимое пространство, разделявшее ее и Наполеона последние три года, исчезло, словно его никогда и не было. Она в своей жизни не всегда принимала хорошие решения, но, согласившись на вежливое приглашение неуклюжего высокого парня-ботаника посмотреть нашумевший фильм «Танцы с волками», она поступила правильно.

Когда ты занимаешься сексом, ты не должен думать о своих детях. Сексуальные действия между родителями происходят за закрытыми дверями. И все же тем утром, когда Наполеон так нежно обнял ее, она подумала о своей семье из четырех человек. О двух своих детях. О мальчике, который никогда не станет мужчиной, и о девочке, которая теперь превратилась в женщину. О мощных потоках любви, которые всегда будут течь между ними: мужем и женой, отцом и сыном, братом и сестрой. Столько любви родилось только оттого, что она ответила согласием на приглашение в кино.

А потом она ни о чем не думала, потому что тот парень-ботаник еще не забыл, как заниматься любовью.

Год спустя

Бен и его мать столько раз представляли, как это произойдет, что считали себя готовыми к этому. Однако, когда это действительно случилось, выяснилось, что готовы они не были.

Люси умерла от передозировки во время одного из своих благополучных периодов – такие вещи происходят у наркоманов часто. Только-только все начали думать, что, может, в этот раз лечение подействовало. Люси пошла на курсы дизайна интерьеров. Она возила своих детей в школу. Пришла на родительское собрание к старшему сыну, а такого с ней еще никогда не случалось. Она смотрела в будущее.

Нашла ее мать. Она сказала, что у Люси был странно-умиротворенный вид, как у маленькой девочки, которая легла вздремнуть, или у тридцатилетней женщины, которая отказалась от бесконечной борьбы за жизнь.

Поначалу Бен хотел позвонить Джессике. Между ними сохранились хорошие отношения, хотя его до сих пор передергивало, когда он вспоминал про тот пост, что она разместила в «Инстаграме», объявляя об их разводе, словно они были какими-то знаменитостями, обязанными сообщить обществу истинную историю, прежде чем медиа начнут трепать их имена. Она написала: «Мы навсегда останемся лучшими друзьями, но мы пришли к мнению, что настало время для мирного развода».

Сейчас Джессика проходила кастинг на участие в новом сезоне реалити-шоу «Холостяк». Она сказала, что хочет сниматься не столько для того, чтобы найти любовь, – она сомневается, что найдет ее, – сколько потому, что это будет здорово для ее имиджа и гарантирует еще тысячи подписчиков в «Инстаграме». Он никак не мог насмеяться, узнав, что она была специальным представителем на множестве благотворительных мероприятий, а ее аккаунт в «Инстаграме» забит фотографиями с гламурных ланчей, балов и завтраков, которые «имели честь» организовывать ее новые друзья.

Бен вернулся на работу к Питу. Ребята поначалу не давали ему покоя («Бабки закончились, приятель?»), но в конечном счете сдались и забыли, что он богат. Бен сохранил свою машину и хороший дом, но немало денег он вложил и в фонд, основанный его матерью для помощи семьям наркоманов.

Ларс помог им разделить имущество и деньги без скандалов и судебных разбирательств. Это было их единственным приобретением после пребывания в «Транквиллум-хаусе» – знакомство с выдающимся семейным адвокатом.

Бен не стал сразу же звонить Джессике, чтобы сообщить ей о Люси. Ему невыносимо было думать, что он услышит голос, в котором нет и нотки удивления. И поэтому набрал номер Зои. Они подружились в Интернете, иногда отправляли друг другу эсэмэски, но по телефону никогда не разговаривали.

– Привет, Бен, – весело отозвалась она. – Как дела?

– Я звоню… – Он вдруг обнаружил, что не может говорить. Бен попытался сделать вдох.

Ее тон изменился.

– Что – сестра? – спросила она. – Люси?

Она приехала на похороны. Он рыскал глазами – искал ее в толпе.

Глава 76

Пять лет спустя

Обычно Яо не включал телевизор днем, но он только что вернулся домой, пережив стресс на детской площадке, где его двухлетняя дочка вонзила зубы в руку другого ребенка, а потом закинула назад голову и рассмеялась, как вампир. Ужасная ситуация.

«О да, ты тоже был кусачий, – сказала ему мать по телефону. – Это у нее от тебя». Она сообщила это с некоторой долей удовлетворения в голосе, словно передать ребенку свою склонность кусаться было замечательно.

Яо уложил дочь в кроватку и погрозил ей пальцем:

– Никогда больше так не делай.

Она легла, сунула в рот большой палец и закрыла глаза. Он увидел ямочку на ее щеке – девочка продолжала улыбаться, а это значило, что она не спит, а притворяется, никак не может забыть о веселье на детской площадке.

Он постоял над ней несколько секунд, удивляясь ямочке на ее пухлых щечках, удивляясь – как он часто удивлялся теперь – тому, что его катапультировало в эту совершенно новую жизнь в роли няньки-отца в пригородном доме.

Он получил условный четырнадцатимесячный срок заключения, признав свою вину в событиях, происходивших в «Транквиллум-хаусе». Маша настаивала на том, что она одна несет полную ответственность за новый протокол, который они пытались ввести, а персонал, послушные невежды, ни о чем не подозревал. Она заявила, что сама замешивала коктейли, что было правдой, но Яо находился рядом, проверял и перепроверял точность дозировки. Мать Яо сказала, что, будь она судьей, он бы отправился в тюрьму. Оба родителя были в ярости – не могли понять его действий. Бо́льшую часть времени Яо и сам себя не мог понять. В то время все казалось таким разумным. Престижные исследования! Статьи в журналах!

«Эта женщина тебя загипнотизировала», – сказала его мать.

Она решительно отрицала, что тот случай, который он вспомнил во время своей психоделической терапии, был на самом деле.

«Никогда! – заявила она. – Я бы никогда не оставила тебя одного в кухне, где что-то кипело на плите. Ты считаешь меня идиоткой? Ты бы мог так поступить со своим ребенком? Очень тебе не советую».

Мать сказала, что страх Яо перед ошибками – порождение его собственных фантазий. «Ты таким родился! – твердила она. – Мы так старались объяснить тебе, что ошибки не имеют значения. Мы сто раз тебе повторяли, что не нужно из кожи вон лезть, чтобы стать идеальным, что, если ты совершил ошибку, это не имеет значения. Иногда мы специально ошибались, чтобы ты видел: их совершают все. Твой отец намеренно ронял вещи, ударялся о стену. Я говорила: „Ну, это ты слишком“. Но ему это вроде как нравилось».

Яо спрашивал себя: неужели он всю жизнь неправильно понимал своих родителей? Когда они говорили о том, что ожидания должны быть заниженными, чтобы избежать разочарований, то делали это не потому, что не верили в сына. Они просто пытались защитить его. Кроме того, его отец был не таким неловким, как думалось прежде.

Далила не предстала перед судом, потому что ее так и не смогли найти. Яо иногда лениво вспоминал о ней, думал, где она, – может, на каком-нибудь отдаленном острове, ремонтирует лодку, как бежавший заключенный в его любимом «Побеге из Шоушенка». («То есть в любимом фильме всех и каждого в этом мире», – как-то раз сказала ему одна из матерей на детской площадке. Она знала это наверняка, потому что имела опыт знакомств по Интернету.) Яо подозревал, что Далила скорее уж затерялась в городской среде и опять служит у кого-нибудь секретаршей. Иногда он вспоминал ту юбку, которую она носила тысячу лет назад, работая на Машу.

Яо было запрещено работать парамедиком и вообще в системе здравоохранения. После того как он покинул «Транквиллум-хаус» и приговор был вынесен, Яо поселился в однокомнатной квартире, равно удаленной от домов родителей, а сам устроился переводчиком китайских юридических документов. Работа была скучная, трудоемкая, но жалованья хватало, чтобы платить по счетам.

Однажды ему позвонили. Впоследствии ему казалось, что телефонный звонок, который должен был изменить его жизнь, имел особый рингтон, потому что когда он услышал звонок, в одиночестве поглощая свой обед, то почувствовал, как по всему телу прокатилась дрожь предчувствия.

Звонила Бернадетт, его бывшая невеста, хотела поговорить. Она думала о нем. Она много о нем думала.

Иногда твоя жизнь изменяется так медленно и незаметно, что ты и не замечаешь перемен, пока в один прекрасный день не просыпаешься с мыслью: «Это как же я попал сюда?» Но бывает, жизнь меняется в одно мгновение, словно росчерком молнии, в лучшую или худшую сторону. С трагическими или величественными последствиями. Ты выигрываешь в лотерею. Появляешься в неподходящее время на пешеходном переходе. Тебе в подходящее время звонит потерянная возлюбленная. И внезапно жизнь совершает крутой поворот в совершенно новом направлении.

Не прошло и года, как он женился, и его жена тут же забеременела. Они приняли разумное решение: она вернулась на работу, а Яо остался дома с ребенком, продолжая заниматься переводами, которые теперь казались интересными и стимулирующими.

Убедившись, что его дочь уже спит, а не притворяется, он прошел в гостиную, опустился на диван и включил телевизор. Решил отдать двадцать минут «помоечному ящику», чтобы успокоиться от волнений, связанных с взбудоражившим его разговором, потом он собирался поработать, пока не придет время ужина.

Пульт выскользнул у него из руки.

– Маша, – прошептал он.

– Маша, – произнес человек в другом конце того же города; человек держал в руке гаечный ключ. Обычно днем он не включал телевизор, но сегодня пришел к снохе, чтобы сделать кое-что по хозяйству, поскольку его сын хорошо разбирался в цифрах, а больше ни в чем.

– Вы ее знаете? – Его сноха пересадила себе на плечо и похлопала по спинке дочку, которую до этого кормила грудью, одновременно смотря телевизор.

– Она похожа на одну женщину, которую я когда-то знал, – сказал мужчина, не глядя на сноху, потому что не хотел пялиться на ее грудь, но еще потому, что не мог оторвать глаз от бывшей жены.

Маша была прекрасна. Темно-каштановые волосы со светлыми прядями, платье, отливавшее всеми оттенками зеленого, отчего ее глаза напоминали изумруды.

Мужчина сидел на диване рядом со снохой; она скосила на него любопытные глаза, но больше ничего не сказала. Интервью они смотрели вместе.

Маша написала книгу, посвященную десятидневной программе личного развития с использованием психоделических наркотиков: пациенты запирались в комнате с незнакомыми людьми и подвергались инновационной терапии, включающей преодоление страхов и разгадывание загадок.

– Неужели кто-то на это покупается? – пробормотала сноха.

– Но те наркотики, что вы упоминаете, запрещены законом, – заметила интервьюерша.

– К сожалению, вы правы. – Маша не спорила. – Но когда-нибудь запрет снимут.

– И насколько мне известно, вы отбывали тюремный срок за то, что потчевали своих пациентов незаконными препаратами с целью проверки своей программы.

Мужчина сжал в руке гаечный ключ, который все еще лежал у него на коленях. Отбывала срок.

– Да, – ответила Маша. – Но я никогда не забуду то время. Оно было для меня очень важным. – Она подняла голову и продолжила: – Время, которое я провела за решеткой, стало временем моего преображения. Я столько всего узнала, и я описываю все, что пережила, в этой книге, которая теперь продается во всех книжных магазинах. – Она взяла книгу и подняла ее перед своим лицом.

Журналистка откашлялась:

– Маша, что вы скажете о слухах, согласно которым на курс вашей терапии в разных засекреченных местах по всей стране приезжали люди, которым, по существу, предлагали ЛСД и галлюциногены?

– Это абсолютная ложь! – заявила Маша. – Я категорически это отрицаю!

– Значит, сейчас вы не реализуете эти программы?

– Я веду совершенно уникальные, выверенные, немыслимо эффективные программы для небольших групп, но ничего незаконного не происходит, в этом я могу вас заверить.

– Насколько мне известно, люди стоят в очереди, – сказала интервьюерша. – Платят огромные деньги, чтобы попасть к вам.

– Да, есть очередь, – ответила Маша. – Люди должны войти на мой сайт или позвонить на бесплатный номер, который сейчас должен появиться на экране. Я делаю специальное предложение всем, кто позвонит в течение следующих двадцати четырех часов.

– Если не происходит ничего незаконного, то я не могу понять, почему эти места держатся в тайне и вы регулярно их меняете? – Журналистка выжидательно посмотрела на Машу.

– Это был вопрос? – поинтересовалась Маша и ослепительно улыбнулась в камеру.

– Чокнутая, – сказала сноха. – Наверняка зарабатывает миллионы. – Она встала и протянула ребенка свекру. – Подержите? Я приготовлю нам чай.

Мужчина убрал ключ с колен, взял на руки внучку. Его сноха вышла из комнаты.

Маша рассказывала о каком-то «голотропном дыхании», что, по ее словам, представляло собой психоделическую терапию без психоделиков.

– В этом случае люди быстро дышат, чтобы поймать кайф, да? – довольно грубо и скептически спросила интервьюерша.

– Это гораздо более сложный и тщательно проработанный процесс, – заявила Маша.

На экране появилась запись: Маша выступала на какой-то конференции. Она ходила по сцене с маленьким микрофоном, закрепленным на ухе, а публика, плотно заполнившая зал, слушала ее с пристальным вниманием.

Человек поднял девочку и прошептал на своем родном языке ей в ушко:

– Эта сумасшедшая – твоя бабушка.

Он вспомнил день, когда родился их второй сын, всего через три месяца после трагической смерти их первенца.

«Он твой. – Маша отказалась смотреть на ребенка. Она отвернула голову, ее влажные, словно высеченные из мрамора волосы прилипли ко лбу. – Он не мой».

Больничная сестра проговорила: «Мамочка еще придет в себя». То была скорбь. Она, вероятно, до сих пор не вышла из состояния шока. Она пережила страшное: потеряла первенца, будучи на шестом месяце второй беременности. Медсестра не знала, насколько сильна его жена. Она не знала Машу.

Маша ушла из больницы. Она сказала, что сразу же возвращается на работу, в тот же день. И пришлет деньги. Она получала достаточно, чтобы платить мужу за воспитание ребенка, но сама не хотела иметь с ним ничего общего.

Говорила она очень спокойно, словно речь шла о деловом соглашении, и сорвалась лишь раз, когда мужчина упал на колени, схватил ее за ноги и молил вернуться в семью. Маша снова, снова и снова кричала ему в лицо:

– Я не мать! Это ты можешь понять? Я не мать.

И он отпустил ее. А что еще мог он сделать? А она сделала точно то, что и говорила: присылала деньги, с каждым годом, по мере того как делала успешную карьеру, все больше и больше.

Он отправлял ей фотографии. Она никогда не подтверждала получение. Он не знал, смотрит ли она на них. Подозревал, что выкидывает.

Это была женщина, способная двигать горы. Это была женщина слабая, как ребенок.

Два года спустя он женился. Его сын называл его австралийскую жену мамочкой и говорил с австралийским акцентом. И у них родились еще двое сыновей, которые жили жизнью австралийцев в этой счастливой стране. Они играли в крикет на берегу в Рождество. У них был бассейн на заднем дворе, и его сыновья в жаркие летние дни, приехав в автобусе домой, пробегали по дому, сдирая с себя одежду, и прыгали в бассейн. У них был большой круг друзей, некоторые из них заезжали к ним домой без предварительного звонка. Его вторая жена выросла в маленьком городке и говорила грубовато и неторопливо, ее любимой фразой было «подумаешь, фигня», и он любил ее, но бывало, когда он стоял на заднем дворе у барбекю, переворачивал стейки, держа стакан с пивом в руке, вокруг стрекотали цикады, смеялась кукабарра, плескалась вода, пахло репеллентом, раннее вечернее солнце все еще грело его шею, и вдруг без всякого предупреждения перед его взором появлялась Маша – ее ноздри раздувались, ее прекрасные глаза сверкали превосходством, и презрением, и детским смятением. Эти люди! Они такие странные!

Много лет он не пытался связаться с ней. Он не послал ей фотографии со свадьбы сына, но пять лет назад, когда родился их первый внук и его поглотила неистовая, всепобеждающая любовь молодого дедушки, он снова отправил ей послание по электронной почте, приложив фотографии младенца, а в теме написал: МАША, ПОЖАЛУЙСТА, ОТКРОЙ. Он писал, что, если она не хочет быть матерью, он в состоянии ее понять, но теперь, если она пожелает, она может стать бабушкой. И разве это не замечательно? Ответа не последовало.

Теперь он смотрел на внучку. Ему казалось, он видит в ее глазах что-то от Маши. Держа девочку одной рукой, он достал другой из кармана телефон и сделал снимок ее прелестного спящего лица.

Он не сдастся. Когда-нибудь Маша ответит. Даст слабину или найдет в себе силы, но ответит.

Он знал ее, как никто другой.

Настанет день – и она ответит.

Глава 77

Читатель, она не вышла за него, но ради нее он переехал в Сидней, и они жили вместе, и Тони был рядом с ней во время нового взлета ее карьеры, когда первый роман в жанре «романтический саспенс» на удивление оказался хитом продаж. Сюрприз для всех, кроме Джо, которая позвонила ей на следующий день после получения переработанной рукописи и сказала отнюдь не тоном доброй бабушки: «Ну, жопа, в самую точку!»

Фрэнсис тоже стала хитом, к ее удивлению, для голландских внучек Тони, которые называли ее бабушкой, а решение голландцев вернуться в Сидней Тони объяснял только благотворным воздействием Фрэнсис. Решение это не имело к Фрэнсис ни малейшего отношения, поскольку Уилл, сын Тони, получил в Сидней назначение. Но его внуки (ее внуки!) были от нее в восторге, и все ее друзья говорили, что это так похоже на Фрэнсис – обходить трудности, направляясь сразу к приятному: любить их и баловать, а потом возвращать родителям.

Но они ее простили.

Глава 78

Конечно, не каждая история имеет счастливый конец и даже намек на него. Жизнь устроена по-другому. Наглядный пример: Хелен Инат, написавшая рецензию на роман Фрэнсис «Чего хочет сердце», потеряла все накопления в ужасающей, проработанной до тонкостей мошеннической схеме с криптовалютами и остаток дней пребывала в состоянии глубокой депрессии.

Но поскольку ее воротило от ловко подверстанных счастливых концов, то ее, надо полагать, это вполне устраивало.

Глава 79

Ах, читатель, конечно, она все же вышла за него. Ты встречался с ней. Она дождалась своего шестидесятилетия. На ней было бирюзового цвета платье. На свадьбе было одиннадцать подружек невесты (все старше сорока пяти), тринадцать девочек по традиции разбрасывали перед ней лепестки цветов, паж (карапуз, едва научившийся ходить) нес в каждой руке по миниатюрной машинке «Мэтчбокс». Звали мальчика Зак.

На каждом стуле сзади был привязан гигантский атласный галстук-бабочка.

Такой бесподобной свадьбы вы еще не видели.

Благодарности

Как и всегда, не счесть тех, кому я должна выразить благодарность за помощь. Спасибо моим талантливым редакторам, которым пришлось немало попотеть, чтобы сделать «Девять совсем незнакомых людей» гораздо лучше во всех смыслах: Джорджии Дуглас, Кейт Паттерсон, Эми Эйнхорн, Максин Хитчкок, Али Лаво и Хиллари Рейнольдс.

Спасибо Элине Редди, которая щедро делилась своим временем, чтобы помочь мне проработать характер Маши. Элина не только замечательный художник – она еще умеет рисовать очень живые картины словами. Мария (Маша) Дмитриченко была победителем конкурса благотворительного детского фонда «Старлайт» и заслужила, чтобы один из персонажей моей книги носил ее имя. Я благодарю ее за это разрешение.

Спасибо доктору Никки Стэмп за ответы на мои вопросы. Она одна из немногих кардиохирургов-женщин в Австралии, и слова, которые я вложила в уста кардиохирурга, делавшего операцию Маше, взяты из ее прекрасной книги «Можно ли умереть от разбитого сердца?».

Спасибо Кэт Лукаш и Прейвин Найду за помощь в русском и в футболе, а Люси Джонсон – за то, что поделилась со мной историями лечебных пансионатов; спасибо моему зятю Робу Острику за выражение на его лице после того, как я спросила, как бы он отнесся к предложению проехать на «ламборджини» по грунтовой дороге. Спасибо моей сестре Фионе за мгновенные ответы на письма с требованием информации. Спасибо моим очаровательным соседям в лечебном пансионате «Золотая дверь» за прелестную неделю, в течение которой я наблюдала восход солнца, что было очень приятно. Впрочем, я не чувствую особой потребности снова встречать восходы.

Спасибо моим агентам: Фионе Инглис и Бену Стивенсону в Сиднее, Фей Бендер в Нью-Йорке, Джонатану Ллойду и Кейт Купер в Лондоне, Джерри Калайану в Лос-Анджелесе. Спасибо моим рекламным агентам за их терпение и за все, что они сделали: Трейси Читам в Сиднее, Габи Янг в Лондоне и Марлине Биттнер в Нью-Йорке. Спасибо также Конору Минцеру, Нэнси Трайпак и Кейти Боуден.

Спасибо и тебе, Адам, за помощь в создании «Транквиллум-хауса», за то, что отвечал на мои вопросы, за то, что будил меня с готовым кофе, за то, что всегда был рядом. Спасибо Джорджу и Анне за их красоту, за то, что любезно указывали на ругательства всякий раз, когда видели открытый файл книги на экране компьютера. Спасибо моей матери Диане Мориарти за помощь с корректурой и за то, что она из тех матерей, которые, слава богу, никогда не переедут на юг Франции.

Писательство – занятие одинокое, поэтому хочу поблагодарить некоторых моих сотоварищей по ремеслу. Спасибо моим сестрам и коллегам по перу Жаклин Мориарти и Николе Мориарти, а также моим друзьям и коллегам Диане Блэклок, Бер Кэррол, Джоджо Мойес и Мариан Кейес. Спасибо талантливой Кэролин Ли за отличное исполнение моих аудиокниг.

Спасибо Николь Кидман, Пер Саари и Бруне Папандреа за их исключительную веру в эту книгу на том этапе, когда они еще не прочли ни единого слова из нее.

Спасибо вам, мои читатели. Как и у Фрэнсис, у меня лучшие читатели в мире, и я каждый день думаю о них с благодарностью.

Я посвятила эту книгу моей сестре Кэти и моему отцу Берни Мориарти, потому что они всегда оставались такими сильными, отважными и неунывающими перед лицом неудач и потому что, как я подозреваю, они даже не в лучшие свои дни могут переплюнуть Машу по числу отжиманий.

* * *

В своих исследованиях я использовала следующие книги: «Время прощания: как пережить самоубийство близкого человека» Карлы Файн; «Кислотный тест: ЛСД, экстази и способность к исцелению» Тома Шродера; «Терапия нарковеществами: Психоделическая психотерапия в двадцать первом веке» доктора Фредерика Мекела Фишера; «Двери восприятия» Олдоса Хаксли.

Примечания

1

Сайт, специализирующийся на советах путешественникам, авторами сайта являются сами пользователи. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Намасте́ (санскр.) – индийское и непальское приветствие и прощание; намасте как жест представляет собой соединение двух ладоней перед собой.

3

MeToo (в переводе с английского «И я», в смысле «и я подверглась насилию») – популярный хештег, мгновенно распространившийся в социальных сетях в октябре 2017 г., подчеркивающий осуждение сексуального насилия и домогательств, получивший распространение в результате скандала и обвинений кинопродюсера Харви Вайнштейна.

4

В Австралии, на протяжении многих лет служившей местом ссылки, предок-каторжник действительно является поводом для гордости. – Примеч. ред.

5

Первая строка стихотворения Генри Скотта Холланда «Смерть ничего не значит».

6

Мистер Рочестер – персонаж романа «Джейн Эйр»; Роберт Лоу – американский актер.

7

Культурная апроприация – использование элементов культур малых народов культурой большинства. В данном случае использование элементов экзотической культуры.

8

Имеется в виду Дональд Хорн (1921–2006), австралийский писатель, автор книги «Австралия – счастливая страна» (1964), название которой стало нарицательным. – Примеч. ред.

9

Латинское tranquillum означает «спокойствие, тишина».

10

Завершающее четверостишие стихотворения «Непокоренный» английского поэта Уильяма Э. Хенли.

11

Слова из гимна австралийского футбольного (эта игра похожа на регби) клуба «Карлтон». Игроки называются темно-синими по традиционному цвету формы «Карлтона».

12

Имя Хизер происходит от английского heather – болото, покрытое вереском; вересковая пустошь; вересковый цвет.

13

Аяуаска – отвар, галлюциноген, традиционно изготовляемый шаманами индейских племен бассейна Амазонки и употребляемый местными жителями для «общения с духами».

14

В австралийском английском существует несколько версий происхождения этой идиомы; скорее всего, Фредди был слепым уличным торговцем в Сиднее начала XX в.

15

Четвертая стена – воображаемая стена между актерами и зрителями в традиционном «трехстенном» театре. Пробить четвертую стену означает обратиться напрямую к зрителям или, как в данном контексте, – к читателям.

16

Эйджизм – дискриминация по возрастному признаку; культурная апроприация – присвоение культурных ценностей, разновидность плагиата; фэтшейминг – травля людей с избыточным весом; бодишейминг – дискриминация по признакам строения тела.

17

«О благодать» – всемирно известный под своим английским названием «Amazing Grace» («Изумительная благодать») христианский гимн, написанный английским поэтом и священнослужителем Джоном Ньютоном (1725–1807).

18

Песня «Битлз» из альбома «Клуб одиноких сердец сержанта Пеппера», название которой переводится как «Люси в небесах с алмазами». В оригинальном названии скрыта аббревиатура LSD.

19

Американский сериал, действие которого происходит в женской тюрьме. – Примеч. ред.

20

Даркнет («теневая сеть») – часть Интернета, для доступа к которой требуются специальные программы, конфигурации и авторизации. В значительной степени обслуживает нелегальные запросы пользователей.

21

Тест Бекдел – проверка текста на гендерную предвзятость.

22

Речь идет о персонажах американского реалити-шоу «Семейство Кардашян».

23

Латинское выражение, означающее «на месте преступления». Нередко (как и в данном случае) используется иронически: во время секса.

Content

Мориарти Лиана Девять совсем незнакомых людей [litres]

Лиана Мориарти Девять совсем незнакомых людей

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Благодарности

Примечания