Блох Роберт Альберт

Хроническое упрямство

Роберт Блох

Хроническое упрямство

Наутро после своей кончины дедушка спустился по лестнице к завтраку.

Нас это застало врасплох.

Мама посмотрела на папу, папа – на мою младшую сестру Сьюзи, а Сьюзи – на меня, после чего все мы уставились на дедушку.

– В чем дело? – спросил он. – Что это вы все на меня так пялитесь?

Никто не произнес ни слова, но я знал причину. Только вчера вечером все мы собрались у его постели, потому что прямо на наших глазах он скончался от сердечного приступа. Но вот он стоял перед нами собственной персоной, одетый, как обычно, и по своему обыкновению не в духе.

– Что там на завтрак? – буркнул он.

Мама чуть не задохнулась:

– Только не говори мне, что ты есть собрался.

– Конечно, собрался. Жрать охота.

Мама посмотрела на папу, но тот лишь воздел глаза к потолку. Тогда она взяла с плиты сковороду и плюхнула на тарелку яичницу.

– Так-то лучше, – одобрил дедушка. – Уж не сосиски ли я чую?

Мама дала дедушке сосисок. Судя по тому, как он на них набросился, с аппетитом у него был полный порядок.

Затем дедушка принялся за добавку, и мы снова на него уставились.

– А чего это никто не ест? – спросил он.

– Да что-то не хочется, – ответил папа. И это была святая правда.

– Человек должен есть, не то ослабеет, – продолжал дедушка. – Да, кстати... а не опаздываешь ли ты на свою фабрику?

– Сегодня работать как-то не рассчитывал.

Дедушка прищурился:

– Что это вы все так вырядились. Ишь ты, побрился и рубашка воскресная. Гостей, что ли, ждете?

Мама, глядя в окно кухни, кивнула.

– А то! Вон идет.

И точно, по дорожке быстрым шагом приближался старик Биксби.

Мама через гостиную прошла к входной двери – небось собиралась его остановить – но он ее одурачил, зайдя с заднего хода. Папа добрался к кухонной двери слишком поздно: она и рот Биксби открылись одновременно.

– С утром, Иофор, – начал он своим елейным голоском. – И до чего же горестное это утро! Всем сердцем сожалею, что приходится тебя тревожить так рано по столь прискорбному поводу, но, кажется, сегодня опять намечается пекло. – Он вытащил рулетку. – Хочу покончить с измерениями да перейти к остальному. Такой жарой, чем скорее мы все запакуем и отправим, тем лучше, если понимаете, о чем я...

– Извиняйте. – Папа встал в дверях, не давая Биксби заглянуть внутрь. – Но не заглянули бы вы попозже?

– Насколько позже?

– Точно не знаю. Мы сами еще толком не разобрались.

– Ладно, но не затягивайте, – согласился Биксби. – А то лед у меня закончится.

Тут папа захлопнул перед Биксби дверь, и тот удалился. Когда мама вернулась из гостиной, папа дал ей знак держать рот на замке, но, конечно, это не остановило дедушку.

– Что все это значит? – спросил он.

– Обычный визит вежливости.

– С каких это пор? – Дедушка с подозрением прищурился. – Старик Биксби... да с ним никто не хочет водиться. И не мудрено, индюк индюком! Возомнил себя южным плантатором. А на деле простой гробовщик, ни дать ни взять.

– Твоя правда, дедушка, – поддакнула Сьюзи. – Он приходил снять с тебя мерку для гроба.

– Для гроба? – Дедушка так и взвился на дыбы – ну прямо чистый боров, когда застрянет в заборе из колючей проволоки. – На хрена мне гроб?

– Ну, ты же умер.

Вот она ему все и выложила. Мама с папой готовы были ее поддержать, но дедушка так расхохотался, что чуть не лопнул со смеху.

– Святые угодники, дитя, откуда такие мысли?

Папа, вынимая ремень, двинулся к Сьюзи, но мама, покачав головой, кивнула на дедушку.

– Это чистая правда. Ты прошлой ночью преставился. Неужто не помнишь?

– С памятью у меня лады. Занемог просто, очередной приступ.

– На этот раз приступом не ограничилось, – вздохнула мама.

– Тогда припадок?

– Не просто припадок. Тебе так поплохело, что папе пришлось вытащить дока Снодграсса из кабинета: испортил ему игру на самом интересном месте. Толку, правда. К его приходу ты нас уже покинул.

– И ничего я вас не покидал. Вот он я, тут.

– Так, дедуля, кончай петушиться, – встрял папа. – Мы все тебя видели. Мы свидетели.

– Свидетели? – Дедушка поддернул помочи – верный знак, что вышел из себя. – Где это вы таких словесов набрались? Будете судом присяжных решать, что ли, живой я или умер?

– Но дедушка....

– А ну-ка не дерзи, сынок. – Дедушка встал. – Никтошечки не зароет меня, пока сам не разрешу.

– Куда это ты намылился? – спросила мама.

– Туда же, куда и каждое утро. Посижу на крылечке, погляжу, что вокруг творится.

Проклятье, но так он и поступил – бросил нас в кухне.

– Нет, ну охренеть, да? – Мама показала на плиту. – Я выдрала половину овощей в огороде и как раз обдумывала поминальный пир. Уже рассказала всем про жаркое из опоссума. Что соседи подумают?

– Кончай бухтеть, – сказал папа. – Может, он и правда не умер.

– Мы думаем иначе. – Мама состроила гримасу. – Просто он вредничает. – Она толкнула папу. – Вижу лишь один выход. Сходи-ка ты за доком Снодграссом. Скажи, пусть тащится сюда и все улаживает.

– Пожалуй, что так, – вздохнул папа и вышел через заднюю дверь.

Мама посмотрела на меня и мою сестру Сьюзи:

– А вы, детвора, ступайте на веранду и побудьте с дедушкой. Постерегите его, пока не приедет док.

– Да, мама, – кивнула Сьюзи, и мы поплелись на выход.

Ясное дело, дедушка, как ни в чем ни бывало, сидел в качалке, с прищуром наблюдая за машинами на дороге, и за тем, как их водители с бранью пытаются объехать наших свиней.

– Глянь сюда! – Он показал пальцем. – Видишь того толстяка на «Хапмобайле»? Мчался по дороге, будто за ним все черти гнались... небось миль тридцать в час выдавал. Не успел он притормозить, как старушка Бесси шмыг из бурьяна у него под носом, и машина полетела прямиком в кювет. Ну умора, в жизни такого не видывал, чесслово!

Сьюзи покачала головой:

– Так тебя уже нет в живых, дед.

– Слышь, ну что ты опять заладила! – Дедушка неприязненно зыркнул на мою сестру, и та заткнулась.

И тут на своем большом «Эссексе» подъехал док Снодграсс и припарковался рядом с необъятной тушей старушки Бесси. Док и папа вышли и неторопливо поднялись на веранду. Они о чем-то ожесточенно трещали, док качал головой, будто не верит папе ни на грош.

Затем док заметил на веранде дедушку и встал как вкопанный. Глаза его вылезли из орбит.

– Господи Иисусе! Что вы тут делаете? – спросил он дедушку.

– А что, по-вашему? – окрысился дедушка. – Уж и на собственном крыльце насладиться миром и покоем нельзя?

– Покоиться с миром, вот что вы должны бы сейчас делать, – ответил доктор. – Вчера, когда я вас осматривал, вы были мертвее некуда.

– А ты, по-моему, был пьян в стельку!

Папа кивнул доктору:

– Ну, что я вам говорил?

Доктор, будто не услышал.

– Возможно, я немножко ошибся, – подойдя к дедушке, начал он. – Не возражаете, если я сейчас вас осмотрю?

– Валяй, – усмехнулся дед. – Мне спешить некуда.

Доктор открыл свой черный саквояжик и приступил к делу. Первым делом он засунул в уши стетоскоп и послушал грудь дедушки.

– Ничего, ни звука. – Руки его тряслись.

– А чего ты ждал... радио-кантри-шоу?

– Не до шуток, – оборвал его доктор. – А если я скажу, что ваше сердце больше не бьется?

– А если я скажу, что твоему стетоскопу крышка?

Доктора прошиб пот. Достав зеркальце, он подержал его у губ деда.

– Видите? Не запотело. Значит, вы больше не дышите.

Руки его дрожали, пуще прежнего.

Дед покачал головой.

– Зато ты как дыхнешь, мула в двадцати шагах с ног свалит. Вот на себе бы свое зеркало и опробовал бы.

– А на это что скажете? – Доктор достал из кармана лист бумаги. – Взгляните сами.

– Что это?

– Свидетельство о вашей смерти. Прочтите вот тут. – Доктор ткнул в строчку пальцем. – «Причина смерти – остановка сердца». Так в медицине говорят про сердечный приступ. И это официальный документ. Хоть в суд с ним иди.

– И пойду, раз решили втягивать в это закон, – ответил дедушка. – Вот будет зрелище! Вы, с вашим дурацким клочком бумаги стоите на одном, а я напротив живей живого! Как думаете, кому поверит судья?

Глаза дока снова полезли из орбит. Он попытался засунуть бумагу в карман, но руки не повиновались.

– Что с вами? – спросил папа.

– Что-то мне нехорошо. Надо пойти и немного отлежаться у себя в кабинете.

Он подхватил саквояжик и, не оглядываясь, направился к машине.

– Смотрите не залеживайтесь, – крикнул ему вслед дедушка. – А то какой-нибудь умник напишет бумажку, что вы умерли от похмелья.

Когда пришло время обеда, никто не хотел есть. Кроме дедушки.

Он уселся за стол и умял горох, кукурузную кашу, двойную порцию свиной требухи и собрал подливку парой добрых ломтей пирога с ревенем.

Маме нравилось смотреть, как люди наслаждаются ее стряпней, но от дедушкиного аппетита она была не в восторге. Когда он поел и вернулся на веранду, мама составила тарелки у мойки и наказала нам, детям, их вымыть, а сама удалилась в спальню. Вышла она оттуда с шалью и кошельком.

– Куда это ты разоделась? – удивился папа.

– В церковь.

– Но сегодня только четверг.

– Не хочу ждать. – сказала мама. – Утро было жаркое и, судя по всему, будет еще жарче. Я видела, как ты крутил носом, когда мы тут с дедушкой обедали.

– Показалось, что требуха немного подпорчена, вот и все, – пожал плечами папа.

– Как бы не так! Если ты понимаешь, о чем я.

– Что ты собралась делать?

– Единственное, что могу. Ввериться в руки Господа.

И удрала, оставив меня со Сьюзи драить тарелки, а папа вышел. Выглядел он крайне озабоченно. Я следил в окошко, как папа задает свиньям корм, но ему явно было не до них.

Мы с Сьюзи вышли, чтобы проверить, как там дедушка.

Мама верно сказала насчет погоды. На веранде было жарко, как у черта на сковородке. Дедушка вроде не замечал, а вот я – да. Не мог не видеть, что он уже того.

– Вишь, как над ним мухи жужжат? – спросила Сьюзи.

– Цыц, сестра! Веди себя как положено

– Эй, молодежь. Идите сюда, побудьте с дедушкой.

Надобно сказать, что синие мухи вокруг него так и вились. Мы едва слышали, что он говорит.

– Не, на солнце слишком жарко, – покачала головой Сьюзи.

– Да нет, вроде. – Дедушка даже не вспотел.

– А мухи как же?

– Плевать.

Большая муха уселась ему прямо на нос, а он будто не заметил.

Сьюзи стало не по себе.

– И впрямь, умер.

– Погромче, детка, – сказал дедушка. – Со старшими мычать не вежливо.

Тут он заметил на дороге маму. Хоть и было жарко, неслась она во весь опор, а сзади виднелся преподобный Пибоди. Он пыхтел и кряхтел, но мама ни разу не сбавила скорость, пока они не добрались до веранды.

– Как делишки, преподобный? – крикнул дедушка.

Преподобный, заморгав, потрясенно разинул рот, но не проронил ни звука.

– Что случилось? – спросил дедушка. – Язык проглотили?

Преподобный скривился, будто съел таракана.

– Кажись, я знаю, как вы себя чувствуете, – сказал дедушка. – От жары пересыхает горло. – Он глянул на маму. – Адди, не принесешь преподобному чего-нибудь освежиться?

Мама ушла в дом.

– Ну что ж, – обратился дедушка к преподобному, – плюхайте сюда свою задницу, пообщаемся.

Преподобный нервно сглотнул:

– Визит не совсем светский.

– Ну и что же вы притащились в такую даль?

Преподобный снова сглотнул:

– После разговора с Адди и доком, мне попросту нужно было убедиться самому. Он посмотрел на рой мух вокруг дедушки. – Теперь я жалею, что не поверил им на слово.

– О чем вы?

– О том, что человек в вашем состоянии попросту не вправе задавать вопросы. Когда пречистый Господь нас зовет, положено отвечать.

– Не слыхал никого зова. Правда, слух мой не тот, что раньше.

– Вот и доктор так говорит. Потому вы и не замечаете, что у вас не бьется сердце.

– Замедлилось чуток, ну так это вполне естественно. Мне скоро девятый десяток стукнет.

– Вы когда-нибудь задумывались, что девяносто не шутка? Вы, дедушка, и так прожили очень долго. Вам не приходило в голову, что, может, время угомониться? Вспомните, что говорится в Слове Господнем... Бог дал – Бог взял.

– Ну, меня он что-то брать не торопится, – со сварливой миной ответил дедушка.

Преподобный Пибоди выудил из джинсов бандану и вытер лоб.

– Не нужно бояться. Это бесценный опыт. Ни боли, ни забот, вся тяготы позади. Более того, с этого солнца уберетесь.

– Я и так его почти не чувствую. – Дедушка коснулся усов. – Вообще почти ничего не чувствую.

Преподобный взглянул на него:

– Руки немеют?

– Да я весь какой-то занемевший, – кивнул дедушка.

– Так я и думал. И знаете, что это значит? Начинается rigor mortis – трупное окоченение.

– Не знаю никакого Мортиса, – сказал дед. – У меня только ревматизм – вот и все.

– Определенно, вас так просто не переубедишь. Не хотите верить на слово врачу, не хотите верить на слово Богу. Более упертого старого дуралея в жизни ни видывал.

– Недоверчивость у меня в крови, – сказал дедушка. – Но я не глупый баран, просто мне нужны доказательства. Как говорится, я из Миссури. Вам придется меня убедить.

Преподобный засунул бандану обратно в джинсы. Та уже промокла насквозь, поэтому толку от нее все равно бы не было. Тяжко вздохнув, он взглянул дедушке прямо в глаза:

– Кое-что приходится принимать на веру, – вздохнул он. – Вот вы, например, сидите здесь, а по всем правилам должны бы лежать в земле, под одеялом из маргариток. Если я поверил своим глазам, почему вы не можете поверить мне? Когда я говорю, что волноваться не о чем, это истинная правда. Видимо, мысль о могиле вас не слишком привлекает. Что ж, понимаю. Но в одном можете быть уверены: «Прах к праху, пыль к пыли» – это просто присловье. Не волнуйтесь, что всю вечность проведете в могиле. Пускай ваши останки с миром почивают на кладбище, но душа обретает крылья и летит прямиком вверх. Да, прямиком в объятия Господа! И что за великий день это будет... свободный, как те птахи, что вьются вокруг, вы воспаряете средь сонма небесных созданий, а они поют хвалу Всевышнему и вовсю наяривают на арфе из настоящего восемнадцатикаратного золота...

– У меня никогда душа не лежала к музыке, – ответил дедушка. – И голова кружится, даже когда просто встаю на лестницу, чтобы накрыть дранкой уборную. – Он покачал головой. – Знаете что? Раз уж на небесах так чертовски хорошо, почему вы не отправляетесь туда сами?

Тут и мама как раз вернулась:

– Лимонад закончился. Нашла всего один кувшин. Знаю, как вы к такому относитесь, преподобный, но...

– Хвала Всевышнему! – Преподобный выхватил у нее кувшин и сделал мощный глоток.

– Вы хорошая женщина, и я очень вам признателен, – сказал он маме и ретировался.

– Эй! – окликнула его мама. – А что вы думаете делать с дедушкой?

– Не бойтесь, – ответил преподобный. – Положимся на силу молитвы.

И умчался по дороге, только пыль столбом.

– Черт возьми, да он же кувшин утащил! – буркнул дедушка. – Как по мне, так полагается он только на одну силу – кукурузный виски.

Мама глянула на него, и, разразившись слезами, убежала в дом.

– Что это с ней? – удивился дед.

– Не обращай внимания, – сказал я. – Сьюзи, ты стой здесь и отгоняй от дедушки мух, а мне надо кое-что сделать.

И я ушел в дом.

Не успел я переступить порог, как в голове созрело решение. Сердце надрывалось видеть, как мама ревет во всю глотку.

– Что нам делать? Что нам делать? – причитала она в кухне, повиснув на папе.

– Ну, полно, Адди, уймись, – поглаживал тот ее по плечу. – Рано или поздно все образуется.

– Так жить попросту невыносимо, – всхлипнула мама. – Если дедушка не образумится, однажды утром мы спустимся к завтраку, и увидим перед собой скелет. А что скажут соседи, когда увидят мешок костей на моем милом крылечке? Сраму не оберемся – вот что!

– Выше нос, мам, – сказал я. – У меня идея.

– Какая такая идея? – Мама перестала плакать.

– Я решил прогуляться в Долину Привидений.

– В Долину Привидений? – Мама так побледнела, что даже веснушки исчезли. – О, нет, нет, боже...

– Помощь есть помощь, откуда бы ни исходила, – пожал я плечами. – Сдается, выбора у нас нет.

Папа глубоко вздохнул:

– А ты не боишься?

– Только не днем. Кончайте беспокоиться. До темноты вернусь.

И я выбежал через заднюю дверь.

Я перемахнул через ограду и помчался через поле к речке. Задержавшись, выкопал свинью-копилку, спрятанную в бурьяне у скал, перешел вброд воду и направился к высокому лесу.

Добравшись до сосенок, я чутка сбавил скорость, чтобы осмотреться. Не было ни единой тропинки, потому что ее никто не протоптал. Даже днем люди старались держаться отсюда подальше: слишком уж тут темно и тоскливо. Я так и не увидел в кустах ни одной мелкой твари и даже птицы сторонились этого места.

Впрочем, я знал, куда идти. Только и требовалось, что перевалить хребет. Прямехонько у подножия, в самом глухом, темном и тоскливом месте находилась Долина Привидений.

В Долине Привидений была пещера.

А в пещере жила жрица вуду.

По крайней мере я рассчитывал найти ее там, но, когда на цыпочках спустил к большой черной дыре в скалах, не увидел ни одной живой души. Лишь тени роились вокруг.

Жуткое местечко, спору нет. Я старался не обращать внимания на зуд в ногах. Им хотелось дать драпака, но я не собирался так просто сдаваться.

– Эй! Есть кто-нибудь? Встречайте гостя, – обождав немного, закричал я.

– Хто? – проухал сверху чей-то голос.

– Я, Джоди Толивер.

– Хтооооооо?

Насчет птиц я ошибся, потому что с ветки у пещеры на меня глазел большущий филин.

Затем я опустил взгляд и – на те! – из щели в скалах выглядывает колдунья.

Я никогда ее не видел, но ошибки быть не могло. Она оказалась крошечным, тоненьким, как тростинка, цыпленочком в платье из сермяги, а лицо под широкополым капором было черно, как уголь.

– Фигня, сказал я себе. Было бы чего бояться. Это просто маленькая старушка, делов-то.

Она посмотрела на меня, и я увидел ее глаза. Они были гораздо больше, чем у той совы, и вдвое ярче.

Ноги начали зудеть, что дурные, но я встретил ее взгляд:

– Здрасьте, жрица.

– Хтооооооо? – снова проухал филин.

– Это молодой Толивер, – объяснила колдунья. – У тебя что, вата в ушах? Летел бы ты заниматься своими делами, а?

Филин искоса на нее посмотрел и убрался. Колдунья вышла из пещеры.

– Не обращай внимания на Амвросия. Он слегка непривычен к компании. Только и видит, что меня да летучих мышей.

– Что еще за летучие мыши?

– Пещерные. – Колдунья расправила платье. – Прошу прощения, что не приглашаю внутрь, но у меня дома такой бардак. Собиралась убраться, но то одно, то другое – сначала Мировая война, будь она проклята, затем сухой закон, черт бы его побрал, вот руки и не доходят.

– Да ладно, – повежливее ответил я. – У меня вообще-то к вам дело.

– Оно понятно.

– И я тут вам принес одну безделицу.

Я отдал подарок.

– Что это?

– Моя копилка.

– Спасибо тебе большое.

– Давайте, разбейте ее.

Колдунья швырнула свинью-копилку на камень. Деньги разлетелись во все стороны, но она живо их собрала.

– Копил это почти два года. Сколько здесь?

– Восемьдесят семь центов, конфедератский двадцатипятицентовик и вот еще значок. – Она вроде как ухмыльнулась. – Красивый к тому же! Что на нем сказано?

– Живи тихо с молчаливым Кэлом[1].

– Ну чем не предупреждение. – Колдунья опустила деньги в карман, а значок нацепила на платье. – Что ж, сынок, человека судят по делам его, как говорится. Чем я могу тебе помочь?

– Я насчет дедушки. Титуса Толивера.

– Титус Толивер? Ба, да я его знаю! Держал подпольную винокурню где-то на отшибе. Такой видный из себя, с черной бородищей.

– Был. Теперь он весь усох из-за ревматизма, неважно видит и совсем туг на ухо.

– Экая жалость! Но рано или поздно все мы начинаем разваливаться. А если пора уйти, то пора уйти.

– С этим-то у нас и проблема. Он не желает идти.

– Связан, что ли?

– Нет, мертв.

Колдунья пристально посмотрела на меня:

– Рассказывай.

И я рассказал.

Она выслушала, не прерывая. А когда я закончил, так на меня уставилась, что я чуть из кожи не выпрыгнул.

– Я догадывался, что вы можете не поверить, но это святая правда.

Колдунья покачала головой:

– Я верю тебе, сынок. Как уже говорила, я давно знаю твоего дедулю. Уже тогда был упертый, хоть кол на голове теши. Хронический случай упрямства.

– Скорее всего, но мы ничего не можем с этим поделать, док и преподобный тоже.

– А чего еще от этих двоих ждать? – сморщила нос колдунья. – Да что они вообще понимают?

– Не спорю, но, если вы нам не поможете, мы так и останемся между молотом и наковальней.

– Дай чутка подумать.

Колдунья выудила из кармана трубку и раскурила. Не знаю, что за табак она в нее закладывала, но вонища была убойная. Ноги снова зазудели, и не просто стопы, а полностью. В лесу смеркалось, налетел холодноватый такой ветер и застенал среди деревьев, заставляя листья шептаться между собой.

– Должен же быть какой-то выход – сказал я. – Амулет или там заклинание.

Она покачала головой:

– Это уже вчерашний день. Тут мы имеем дело с этой новомодной психологией, так что, и мыслить надо по-новомодному. Твоему дедушке не нужна ворожба. Он из Миссури, его собственные слова. Ему надо просто показать, вот и все.

– Показать что?

Колдунья хихикнула:

– Поняла! – Она подмигнула. – Точно, оно самое! Потерпи немного – я скоро.

И умчалась в пещеру.

Стал я ее, значит, ждать. Ветер свистел, ероша волосы на затылке, а листья были, будто человеческие голоса, шепчущие об ужасах, в которые совсем не хочется вслушиваться.

Затем колдунья снова вышла, что-то держа в руке.

– Вот, возьми, – сказала она.

– Что это?

Она рассказала, что это, а потом объяснила, что с этим делать.

– Неужто и вправду получится?

Это единственная возможность.

Итак, я сунул ее подарок в карман бриджей, и она меня подтолкнула:

– А теперь, сынок, поспеши домой, чтобы успеть к ужину.

Мне не требовалось повторять дважды – только не с этим холодным ветром, что стонал в деревьях, и не с темнотой, что сгущалась вокруг.

Я принес колдунье свои нижайшие благодарности и поспешил прочь, оставив ее перед пещерой. Когда я оборачивался последний раз, она полировала значок с Кулиджем кусочком ядовитого дуба.

Затем я продирался через лес и переваливал хребет. К тому времени, как впереди показалась поляна, стемнело так, что хоть глаз выколи, а, когда я переходил в брод речку, на воде уже рябила лунная дорожка. Ястребы, спокойно реявшие в небе над полем, внезапно всполошились, но я не стал ради них останавливаться. По прямой подбежал к ограде, перемахнул во двор и зашел в дом через черный ход.

Мама с кастрюлей стояла у плиты, а папа разливал суп. Они мне явно обрадовались.

– Слава богу! – воскликнула мама. – А то я уже собиралась посылать за тобой отца.

– Быстрее не получалось.

– Ты как раз к ужину, – сказал папа. – Нам бы проветрить мозги да решить, что делать со всем этим скандалом.

– Каким еще скандалом?

– Ну, для начала мисс Френси. Наплели ей в городе, что дед концы отдал, ну она как добрая соседка и настряпала нам всякой снеди, тоску-кручину заедать. Идет, значит, так вальяжненько к нам по дороге, разодетая, словно для воскресной службы, под мышкой горшок с варевом, вид скорбный такой. А тут глядь – дедуля на крыльце сидит да знай себе лыбится, весь мухами обсиженный.

– Ну и вот, полетело: горшок – вверх, а все, что в нем было, – вниз. Окатило с ног до головы, все платье в стряпне. А затем она как завопит таким благим матом, что у нас чуть барабанные перепонки не полопались, да как рванет куда глаза глядят!

– Весьма прискорбно, – сказал я.

– Не спеши горевать, это еще цветочки, – ответил отец. – Не успели мы очухаться, как заявляется Биксби и гудит в свой гудок. К деду он, ясен пень, не пошел – пришлось самому волочиться к катафалку.

– Чего он хотел?

– Сказал, что приехал за телом и если мы его живо не выдадим, то завтра с утра он первым же делом обратится к властям округа за издержкой.

– «За поддержкой», – поправила мама с таким видом, будто вот-вот снова ударится в слезы. – Сказал, что стыд и позор позволять дедушке вот так рассиживать на веранде. Все это солнце, мухи и так далее... грозил натравить санитарное управление, чтобы поместило нас в карантин.

– А дедушка что? – спросил я.

– Даже взглядом не повел. Старик Биксби уехал на своем катафалке, а дедушка и дальше качался на веранде под присмотром Сьюзи. Она пришла где-то через полчаса, когда село солнце... говорит, он стал жестким, как доска, но этого не замечает. Просто все время спрашивает насчет еды.

– Прекрасно, потому что у меня есть отличная штука. Колдунья дала ему для завтрака.

– Что это – яд? – папа разволновался. – Знаешь, я богобоязненный человек и с таким не связываюсь. К тому же, как ты его отравишь, если он и без того мертв?

– Да у меня и в мыслях такого нет. Вот что она дала.

И я выудил из кармана ее подарок, чтобы показать им.

– Боже правый, что это? – спросила мама.

Я рассказал что это и что с этим делать.

– В жизни большей чуши не слыхивала! – фыркнула мама.

Папа встревожился.

– Эх, знал ведь, что тебя нельзя отпускать в Долину Призраков. У колдуньи, видать, шарики за ролики зашли, раз она тебе такое дает.

– Думаю, она знает, что делает, – возразил я. – К тому же я отдал за это все свои сбережения: восемьдесят семь центов, конфедератский двадцатипятицентовик и значок с портретом Кулиджа.

– Было бы о чем жалеть, значок с Кулиджем, – хмыкнул папа. – Все равно я стибрил его у одного янки, агента налоговой службы. – Он поскреб подбородок. – Но свои кровные это другое. Пожалуй, стоит попробовать.

– Но постой... – начала мама.

– У тебя есть что-то получше? – покачал головой папа. – Как я понимаю, за нас вот-вот возьмется санитарное управление, и тогда пиши пропало.

Мама издала настолько глубокий вздох, что он будто исходил из ее башмаков, точнее, мог бы, если бы она их носила.

– Ладно, Джоди, – согласилась она. – Делай, как сказала колдунья. Папа, сходи за дедушкой и Сьюзи, а я все подготовлю.

– Уверен, что выгорит? – спросил папа, глядя на предмет у меня в руке.

– Надеюсь. Другого-то выхода нет.

Папа вышел, я направился к столу и поступил, как придумала колдунья.

Потом вернулся отец со Сьюзи.

– Где дедушка? – спросила мама.

– Ползет потиху, – сказала Сьюзи. – Наверное этот, как его, Риджер Моррис.

– Ничего подобного. – В дверях, ступая, будто таракан по раскаленной сковородке, появился дедушка. – Просто я чутка одеревенел.

– Да, такой же деревянный, как доска четыре на четыре, – ответил папа. – Лежал бы ты в кровати с лилией в руках, а?

– Опять ты за свое, – буркнул дедушка. – Хоть до посинения повторяй, что не умер, все равно не верят.

– А ведь ты и правда посинел, – сказала Сьюзи. – Никогда такого лица не видела.

Да, он посинел и раздулся, но его это не волновало. Я вспоминал мамины слова о скелете за нашим обеденным столом и молил, чтобы задумка колдуньи нам помогла, иначе... Видите ли, дедушка с каждой минутой становился все мертвее.

Впрочем, вы бы так не подумали, будь с нами, когда он заметил снедь на столе. Сразу быстрее зашевелив поршнями, он доковылял до стула и грузно плюхнулся на него.

– Ну вот, – сказал дедушка, – ты, Адди, сегодня собой можешь гордиться. Здесь мое любимое: капуста и головы сома.

Он уже собирался наложить еду, но тут ему на глаза попался предмет рядом с тарелкой.

– Мать честная! – заорал он. – Это еще что такое?

– Ничего, только салфетка, – ответил я.

– Но она черная! – Дедушка зажмурился, будто не веря собственным глазам. – Вы когда-нибудь слышали о черных салфетках?

Папа посмотрел на маму:

– Мы думаем, она тут по особому случаю, если ты понимаешь, о чем я...

Дедушка фыркнул:

– Черт бы побрал вас и ваши намеки! Черная салфетка? Не бойся, я знаю к чему ты клонишь, но у тебя ничего не выйдет, приятель... даже не мечтай!

Он наполнил тарелку и набросился на еду.

Мы же просто потрясенно смотрели – сначала на дедушку, потом друг на друга.

– Ну, что я тебе говорил? – разочарованно шепнул папа.

Я покачал головой:

– Погоди, дай время.

– Разбирайте, пока я все не съел, – сказал дедушка. – А то на меня что-то жор напал.

Похоже, он и впрямь решил все уничтожить. Руки у него одеревенели, негнущиеся пальцы едва держали вилку и челюсти слишком упорно работали, но... он все равно ел. И говорил.

– Умер? Это я-то? Вот уж не думал такое однажды услышать, тем паче от родни! Ну, может быть я самую малость упрям, но это еще не означает, что я плохой человек. Я не собираюсь никому доставлять хлопоты, тем более собственной плоти и крови. Будь я впрямь мертвым и знай, что это так... боже, я бы первым поднялся по этой лестнице к себе в комнату, лег и больше не встал. Но вам придется предоставить мне доказательства, прежде, чем я так поступлю.

– Дедушка, – начал я.

– Что такое, сынок?

– Ты уж извини, но у тебя весь подбородок в капусте.

Дедушка положил вилку.

– Ну да. Большое спасибо.

И тут дедушка бездумно промокнул рот салфеткой и, закончив, опустил на нее взгляд.

Он посмотрел на нее раз, посмотрел второй, а затем просто аккуратно положил рядом с тарелкой, встал из-за стола и пошел прямо к лестнице.

– Прощайте, – сказал он.

Мы слышали, как он топает по ступенькам и коридору к себе в комнату, слышали, как просел под ним матрац.

Потом все стихло.

Подождав, папа отодвинул стул и поднялся наверх. Все, затаив дыхание, ждали, когда он вернется.

– Ну? – посмотрела на него мама.

– Больше беспокоиться не о чем, – сказал папа. – Наконец-то он сложил с себя бремя этого мира. Отправился к Отцу небесному, аминь.

– Хвала Всевышнему! – воскликнула мама. Затем глянула на меня и показала пальцем на салфетку. – Лучше от нее избавиться.

Я обошел стол и ее подобрал. Сестра Сьюзи как-то странно на меня посмотрела.

– Мне кто-нибудь расскажет, что здесь произошло? – спросила она.

Я не ответил – просто унес салфетку и закинул ее подальше в реку. Не видел смысла вдаваться в подробности, но колдунья, определенно, придумала хорошо. Она знала, что дедушка получит свои доказательства, как только вытрет рот.

Нигде так хорошо не видны старые добрые опарыши, как на черной салфетке.

1

Имеется в виду Калвин Кулидж (Молчаливый Кэл), 30-й президент США. На значке – слоган его предвыборной компании.

Content

Блох Роберт Альберт Хроническое упрямство

Роберт Блох Хроническое упрямство

1