Сергей Байбаков

Лесные Боги

ГЛАВА 1

Мертвецы разные бывают

Спину жгло так, будто меж лопаток раскаленный нож воткнули! Прозор посерел. По лбу текли крупные капли пота. Тело пробрала холодная дрожь. Да что ж такое! Только отъехали от зимовья — и на тебе! Дыхание перехватило: ни вздохнуть, ни выдохнуть! Боль переместилась левее — к сердцу. Поколола грудь и исчезла так же внезапно, как и появилась.

Прозор перевел дух и медленно повернулся в седле. Боялся, что неожиданно возникшая и так же неожиданно пропавшая боль вернется. Снова ткнет под сердце. Нет — обошлось. Что это было? Непонятный, нежданный и резкий удар пришел сзади, от охотничьего зимовья, в котором они ночевали вместе с отрядом викингов.

У зимовья стоял ярл Витольд. Увидев, что Прозор оглядывается, и смотрит на него, викинг поднял в прощальном приветствии руку и заулыбался. Только скверная улыбка вышла у ярла. Как звериный оскал. Ярл Витольд вскочил на коня, и, хлопнув клешнистой ладонью по крупу, погнал жеребца вслед своего отряда. Вестфолдинги скрылись за деревьями.

Вроде бы и ничего особенного — викинг ждал, пока отъедут венды. Провожал. Только вот Прозор видел полные злобы глаза вестфолдинга. Не просто так ярл смотрел им вслед. Не просто так… Люто ненавидел, темные чары насылал.

«Эге, — подумал Прозор, — да никак Витольд с черным колдовством знается? Так-так…»

Дружинник быстро глянул на своих друзей: княжича Добромила, старика Любомысла и двух молодых увальней — дружинников Борко и Милована. Не почувствовали ли они чего? Не садануло ли по ним странной болью? Нет, едут спокойно. Только княжич Добромил бледен. Под глазами у мальчишки обрисовались темные круги. «Ну это от пережитого и бессонной ночи, — решил Прозор. — Отдохнет — все пройдет…»

А княжеский наставник Любомысл хмурился: мало всякой дряни прошедшая ночь принесла! Всем досталось! Сразу же шесть погибших дружинников по лунной дорожке к Велесу ушло. Их, бедолаг, нежданная волна накрыла. У остальных нежить души высосала и неведомо куда унесла. Да один упырь-албаст, что Борко чуть заикой не сделал, чего стоит!

Хорошо, что эта нечисть в башню не вошла, иначе бы смерть быстрая и худая всех постигла. А каменные валуны, что невидимая глазу летучая нежить градом на башню обрушила? А твари мерзкие да невиданные, что из провала в Гнилой Топи наружу ползли? А змей многоногий, прозрачный, что башню обвивал, призрачным ядом на каменные плиты капал? Хорошо, что хоть в море ушел — прочь от этих мест. Да, было над чем поразмышлять.

Мысли старого морехода перешли на другое ночное видение, на укутанный в хламиду призрак, который хохоча листал истрепанную книгу на всей ночной жутью.

Кто он? Какие темные силы призывал? Сейчас Любомысл понял, что этот хохочущий морок и есть главная причина всех бед.

Да-а… Иному за всю жизнь столько страхов не выпадет, сколько за несколько ночных часов на их долю привалило. Чудом живы остались. Раны не в счет. Да и ранами-то назвать сложно: подумаешь, его камнем по башке садануло, Борко руку перебило, и Велиславу бок помяло. Заживет. Казалось, что все позади, но старика снедала непонятная тоска. Еще не все закончилось, ох не все!

И тут у Прозора заломило виски. Порой с сильным дружинником такое случалось. Да ладно, если бы голова просто болела, это не страшно. Живущие в лесах венды умели приглушать — даже на длительное время — любую, временами казалось нестерпимую боль.

Этому умению вендские ребятишки обучались с младых ногтей. Для этого надо только проговорить про себя, а лучше прошептать вслух заветные слова. Пошептав, представить себе, что боль не так уж сильна, и погрузившись в нее, отдавшись всецело, нащупать ее слабое место и представить, что боль тает, будто весенняя сосулька на солнце.

И хотя у каждого рода заговор был свой, соплеменники всегда приходили на помощь друг другу. Ведь у каждого венда был свой прародитель — мудрый, ловкий и сильный зверь. А лес роднит то, что звери, живущие под его сенью, друг без друга просто пропадут.

Благодаря такому способу, уже будучи подростками, венды не обращали особого внимания ни на серьезные раны, ни на сильные ушибы. Силы воли и продолжительности заговора хватало, чтобы легкой ногой добраться до знахаря или ведуна — умеющих помочь в неожиданной беде.

А если уж приходилось совсем туго (придавило ль деревом, переломав кости, или серьезно покалечил лесной зверь) и подмоги ждать было неоткуда, то обращались за помощью к самому Лесу. Лес помнит и добро, и зло. И отвечает: добром — на добро, а злом — на зло. А венды Лесу зла никогда не чинили. Не получилось бы. Они его часть, такая же, как и живущие в нем звери.

Вендские заповеди учат, что отдавать кормильцу и населяющим его духам надо больше чем взял. Не жадничай — человеку много не надо. Ведь в Нижний Мир легче уйти, не обременяя себя никчемным грузом.

Взял жизнь у зверя — помоги, коли встретишь, беспомощным детенышам, чья мать погибла. Срубил дерево — выходи, коль увидишь, погибающий росток: полей, или перенеси из глухого места на солнце. Это несложно, а Лес запомнит доброту и отблагодарит сторицей. А в случае крайней необходимости — поможет в мольбе и боль на время исчезнет.

Вот и Борко совладал с дергающей руку болью. Все ощутили, когда он призвал помощь Леса. Вендов будто накрыло теплом и добротой.

Но Прозор знал, что унять ломоту в висках никаким образом не получится. Ни у него самого, ни у Леса. Да и не стоит ее унимать — это предупреждение: что-то не так, где-то подступает неведомая опасность.

Такое необычное, обостренное чувство приближающейся угрозы тоже дар, полученный Прозором в детстве, на Гнилой Топи, в ночь, когда он сорвал цветок папоротника и видел, что на древнем болоте бродят мертвецы в странных одеяниях.

Деревенский знахарь, отец его детской подружки — Беляны, не догадывался об этом, да и откуда ему знать? Когда боль появилась в первый раз, и Прозор ничего не мог с ней поделать, он испугался.

Со временем мальчишка понял, что боль исчезала после того как он сделает что-то очень важное. Как правило, саднящие виски удары указывали, что не следует идти проторенным, обычным путем. Что надо или обойти на вид приветливое, но на самом деле дурное место, или вернуться, или найти причину грозящей опасности.

Наверное, это мертвяки из Гнилой Топи наградили его таким умением. Видимо при жизни, каждый из них совершил какую-то, стоившую жизни, ошибку. И после смерти мертвые знали, что не пойди они туда-то, и не сделай того-то, — остались бы живы. Наверно они жалели об этом, и передали такой дивный дар смелому вендскому мальчишке.

«Что ж, — решил Прозор, — раз боль не отпускает и становиться сильнее, значит надо остановиться на привал, поразмыслить в поисках иного пути или даже вернуться обратно. Это несложно, отъехали-то всего ничего — времени немного потеряем…»

Выехав на лесную прогалину, богатырь остановился. Прислушался к дергающим виски ударам и направил коня обратно. Так и есть! Боль сразу стихла, — значит, он на верном пути. Но всем возвращаться не следует — такого рода сигналы касаются только его одного, это Прозор давно уяснил.

Спешившись, воин передал поводья Миловану.

— Попридержи жеребца, парень. Я скоро… — Пресекая вопросы, Прозор поднял руку и мрачно сказал: — Что-то не так. Надо выяснить. Вернусь — расскажу.

По своему обыкновению Прозор бесшумно и быстро скрылся в лесу. Даже при утреннем свете Добромил не понял, как это у него получалось. Только что дружинник стоял рядом, и вдруг, скользнув к ближней сосне, будто исчез. Только и мелькнула от дерева к дереву смутная, быстрая тень.

Любомысл, пожав плечами — мол, мы, конечно, подождем, но что случилось? — вопросительно глянул на Милована, на Борко.

— Чтой-то наш друг еще удумал? А, лесные люди?

— Значит, так надо, — ответил Милован. — Прозор знает, что делает. Нам с Борко до него далеко: мы воины молодые — нам еще учиться и учиться. И чутью, и осторожности, и всему… Захотел бы — сказал. Сам знаешь, старче, выдержки Прозору не занимать: решения принимает не раздумывая, время ценит. Он и нас всегда учит, мол, порой так бывает: миг упустишь — жизнь потеряешь.

— Угу, — подтвердил Борко. — Верно, на охоте так часто бывает. Раздумывать некогда. Вернется — расскажет. Ты б тоже, Добромил, учился у старших, как и мы.

— Да я что, — улыбнулся княжич, я у вас у всех учусь. Хочу такими как вы стать… настоящим вендом.

— Станешь, станешь, — засмеялся Милован, — еще и турий пояс добудешь, как подрастешь. Да такой, что все охотники обзавидуются. Ладно, ждем. Разговоры откладываем — слушаем лес, смотрим по сторонам. Может, почуем, когда Прозор будет возвращаться. Все хочу его подловить… Давайте на спор, кто первый его обнаружит.

— Я не буду, — улыбнулся Борко. — Ни разу не получилось его первым увидеть, сколько не пытался. Прозор — как дух лесной.

— Мне бы так… — тихонько вздохнул Милован.

Любомысл, закрыл глаза и подрёмывал, решив положиться на молодцев. Они, конечно, не такие мастера как Прозор, но… но не хуже, просто опыта меньше.

Борко подставил лицо слабому ветерку, блаженно жмурился, радуясь, что саднящая боль в руке унялась; благодарил батюшку-лес за помощь.

А Добромил с Милованном затаив дыхание зорко оглядывали окружающий лес: смотрели и вглубь, и перебегали глазами на ближние деревья и кусты — не мелькнет ли где чуть заметная тень? Кто первый увидит Прозора?

Если бы не пофыркивание щипавших траву лошадей, то на месте остановки стояла бы мертвая тишина, и наверняка на лесную прогалину уже выскочил бы какой-нибудь зверек.

Но большие, может опасные животные, незнакомый запах и издаваемые ими фыркающие звуки заставляли обитателей этого места держаться в стороне.

Венды чувствовали, что лес вокруг них ожил, он полон лесными жителями и на них смотрят десятки любопытных глазенок. Не то, что ночью, у Древней Башни, когда казалось, что окрест страшного места все вымерло.

Солнце позолотило верхушки сосен. Прозрачное, без единого облачка небо сулило чудесный, и, может даже, более теплый день, чем вчера. За ночь нежная зелень исчезла, всё буйно пошло в рост, и сейчас деревья были окутаны плотным лиственным убранством.

Прозор появился так же неожиданно, как и исчез. Добромил и Милован переглянулись, а Любомысл только досадливо крякнул, когда сзади, чуть ли не в ухо прогудел знакомый басовитый голос:

— О чем грустишь, старче? Что нос долу смотрит?

— Ну тебя! Так ведь и помереть недолго — от твоей внезапности! Дремал я, вот носом и клевал. Не выспался, сам знаешь… Откуда взялся? Тебя ведь, вон, — Любомысл кивнул на Милована и княжича, — ясноглазые отроки высматривали. Я думал, в листве дыры пробуравят своими очами.

— А это я на всякий случай молодым показал, что когда в дозоре стоишь, надо не только в оба глаза смотреть и в оба уха слушать. Для службы, да и для охоты этого маловато. Надо нутром чуять, что вокруг тебя творится. Ну-ка, молодцы, сознавайтесь — кто знал, что я к Любомыслу крадусь?

И Милован, и Добромил сознались, что не видели, не слышали, и даже нутром не чуяли Прозора. И вообще — он ничем не хуже давешнего морока: может с любым наважденьем на равных посостязаться… если желание возникнет.

Борко улыбнулся:

— Я знал, что ты идешь, только не говорил. Я тебя верховым чутьем учуял. Ветерок запах донес — от тебя зимовьем пахнет. Тебе надо было с подветренной стороны заходить.

Прозор расхохотался, вскочил на жеребца и тронул повод.

— Ну вот, теперь можно и дальше путь держать — моя душа спокойна.

— Отчего спокойна? — поинтересовался Любомысл. — Оттого, что Борко тебя учуял? Или вызнал, что хотел? Ты зачем возвращался? А, Прозорушка?

А меж тем улыбка сошла с лица предводителя. Помрачнев, великан неохотно пробурчал: — Зачем, зачем… Затем, что говорил я вам — не по нутру мне этот Витольд! И вообще — я вестфолдингов не люблю. Как только вспомню, что они и Триград захватить хотели, и десять лет назад дикарей на наши леса вели, так внутри все закипает. А особливо Витольда не выношу! За жестокость, за то, что кровь любит. Дай ему волю, он бы в крови поласкался, да пил ее по утрам, вместо кваса. Знаете, еще один дар у меня есть: если неладное чувствую, то виски начинает ломить — сил нет! И пока не вызнаю, в чем дело, на верный путь не встану, боль не отпустит. Я к ней прислушиваюсь. Вот и сейчас, только от зимовья отъехали, так она в виски как саданёт! Да, думаю, что-то не так, вернусь-ка, гляну.

— И что же? — спросил Любомысл.

— А вот. Посмотрел, куда викинги направились. Точно ли, к Древней Башне, к Велиславу на выручку, или еще куда…

Прозор, насупя брови, замолчал. По всей видимости, обдумывал виденное. У Любомысла тревожно ёкнуло и заколотилось сердце: если друг начинает говорить загадками, и внезапно смолкает, погружаясь в себя, значит что-то не так. Старик хорошо знал об этой черте Прозора. Есть у него такая привычка — скрытничать. Особенно когда дело важное, и его необходимо обмозговать. Сколько раз Любомысл пенял ему: «Прозорушка, ум хорошо а два лучше! Поделись, я тоже молчать и думать буду. Время же уходит, а его не вернешь! Вдвоем быстрее сообразим…» И вот поди ж ты — друг снова в одиночку размышляет. Старик вздохнул: видимо эта привычка неистребима — что с детства заложено, то… Придется по слову истину вытягивать.

Старик знал своего друга. И понял, что не просто так тот куда-то отлучился. Эх! Видимо Прозор еще что-то поганое вызнал. И не ночью — а только подумать! — ясным утром, когда только жить да радоваться. Надо же! Скорей бы до волхва Хранибора добраться, к Велиславу на выручку вернуться, да с Гнилой Топью на веки вечные разобраться.

— Ну, и что ж ты выяснил? Поделись.

— Витольд в зимовье возвращался, — с неохотой ответил Прозор. — Спешил. Коня гнал. С жеребца соскочил и шасть в пристройку, где всякая охотничья да рыбацкая снасть хранится.

— Ну и?.. Мало ли что ему там понадобилось. Витольд тоже охотник: вон, и пояс у него турий. Не у каждого есть… — переглянувшись с Борко, вздохнул Милован.

Прозор только досадливо крякнул. Ну какой из Витольда охотник? Душегуб — он и в лесу душегуб. Прозор сильно сомневался, что хваленый пояс, что был вырезан со спины тура, ярл викингов добыл честно, исполнив все положенные требы. Не такой он человек — этот Витольд. От него темная сила и злоба исходит. Еще он внушает людям непонятный страх. Они сами этого не осознают, но Прозор-то чувствует! Страх этот сродни тому, что он в детстве испытал мальчишкой, когда сдуру пошел на Гнилую Топь рвать папоротников цвет. Мертвяки, что бродили по болоту, изливали такой же. У Прозора возникла неожиданная мысль, что пришлый ярл, и древнее болото каким-то образом связаны. Меж ними есть что-то общее. Но что? Мысль неожиданно возникла, и так же неожиданно исчезла. Будто кто-то стер, словно след на речном песке. Теперь Прозор помнил только о том, что увидел в зимовье.

— А то парни, — с какой-то брезгливостью протянул предводитель. — Я вам ночью ничего не сказал, да и сегодня ничего говорить не хотел. Ну да ладно! Ночью, прежде чем вас в зимовье вести, я окрест него все осмотрел, подозрительные кустики обшарил, да в пристройку заглянул. Там с ночи свежий покойник лежал. Викинг, берсерк. Из дружины Витольда. Его Фритьоф звали. Вы все его видели — тот, что от Витольда ни на шаг не отходил.

Борко даже содрогнулся, — насколько буднично и серьезно произнес это Прозор. После того, как прошлой ночью парень вплотную столкнулся с упырем, и натерпелся страхов в Древней Башне, Борко стал недоверчивым и подозрительным. Злополучная ночь не прошла даром: еще долго в каждом покойнике молодой дружинник будет видеть готового восстать и броситься на него упыря.

Да еще многое повидавший за свой век Любомысл полил и взрастил эти страхи жутковатыми историями. Парень даже подумать не мог, что в мире водиться столько нежити. Когда выбрались из Древней Башни и ехали по ночному лесу, Борко было очень страшно, хоть он, как и положено дружинному воину, не подавал вида. С рассветом страх улетучился. И вот… Да знай парень, что остаток ночи он проведет под одной крышей с мертвяком, — в жизни не стал бы в зимовье ночевать! Лучше в родном лесу, там хоть на дереве можно безопасно ночь скоротать. А у костра вообще ничего не грозит — лесной зверь огонь уважает, близко не подойдет. Лишь во тьме будет огоньками глаз посверкивать.

От таких новостей к воину даже боль вернулась. Парню ощутимо дернуло руку. По телу прошла горячая волна. Борко хрипло прошептал: — И что?

— А то, други мои. Не знаю, что там Витольду надо было, только когда он уехал, на этот раз окончательно, сунулся я в пристроечку — захотелось мне, вишь ли, на мертвяка еще разок глянуть.

— Уф!.. — выдохнул Милован. — Ну и? Что ж ему еще надо было, у мертвяка? Что думаешь?

— Что — «ну и»? Знаю только, что Витольд мертвецу глаза медяками прикрыл. Вот что он сделал. Монеты у покойника с глаз еще ночью свалились, — он с открытыми глазами лежал — веки видимо опустить не могли. Я ж в темноте все вижу. И знаете что?

— Что?! — в один голос завопили Милован и Добромил. — Что, Прозор?!

А Борко — тот только что-то невнятно промычал. У парня не было слов — уж больно таинственно и страшно понизил голос Прозор. Сейчас точно, что-нибудь жуткое расскажет. Ну сколько ж можно!

— Что ж тебе не по нраву пришлось? — как-то отрешенно спросил старый венд. — Ну вернулся Витольд покойника проведать, и что?

— Это по твоей части, мудрый Любомысл, — то ли ехидно, то ли горько протянул Прозор. — Ты у нас знаток всякой нежити: знаешь, где она водится, как выглядит, что любит. Я ночью плохую штуку видел: мертвяк с открытыми глазами лежал, потому что монеты на них не держались. Один медяк в изголовье, супротив уха валялся, а другой на груди, под шеей. Сразу видно — свалились… не сами по себе. Странно, да? Как это так — что тяжелые монеты с глаз сами по себе скатываются? Покойник, что, головой вертел? Я не знаю. Вернее не знал. Сейчас утром увидел, в чем дело. Видимо, когда вестфолдинги своего мертвяка в пристройку положили, то по обычаю ему глаза деньгами прикрыли. А медяки-то возьми и свались! Витольд видать это учуял, вернулся и их подправил. А может, ему еще чего надо было. Не знаю. У покойника, у Фритьофа и при жизни взгляд страшный был. Сами видели. Одно слово — берсерк. А тут… — охотник поморщился, вспоминая увиденное непотребство, — у мертвеца глаза и вовсе безумными стали. Такого взгляда ни в какой сече не увидишь, у лесного зверя такого бешенства нету. Глазища тупые, сквозь тебя смотрят, и, кажется, все на свете сожрать хотят. Жутко мне стало, а ведь вы знаете — я не робкого десятка. Когда Витольд уехал, я в пристройку прокрался. Огляделся, монеты у мертвяка на глазах лежат, как положено. Вдруг шелестнуло что-то. Глядь, а у мертвеца с левого глаза медяк снова слетел! Наверно, он его взглядом спихнул — на белый свет не нагляделся. А правый глаз еще прикрыт, и монета на нем подрагивает! В общем, плюнул я, мысленно конечно, и обратно отправился. Ну его к лешему, этого Фритьофа! Даже думать не хочу, отчего он, вроде бы мертвец, но смотрит. Не хватает, чтоб еще голову поднял. Мало я всякой жути ночью насмотрелся! Еще и этого не хватало. Я всегда говорил: от викингов добра не жди! Ни от живых, ни от мертвых, — подытожил Прозор.

Мда-а… Этакой страсти еще не хватало! Хоть напрямую вендов это и не касается — покойный берсерк им не был ни другом, ни даже близким знакомым — но после ночных событий все видится в ином свете. Нежданно-негаданно появился покойник, которому мешают прикрывающие глаза медяки. К чему все это? Зловещее совпадение, перекликающееся с тем, что творилось на Гнилой Топи? Или случай? Но какой тут к лешему случай! Все взаимосвязано. И Любомысл, и Прозор и даже маленький княжич Добромил, не говоря уже о молодцах, были в этом уверены.

Любомысл лихорадочно соображал: а не слышал ли он что-нибудь, когда-нибудь о мертвецах, на глазах которых не держаться монеты? Что-то ничего подобного бывалый мореход припомнить не мог, хотя в портовых корчмах и придорожных тавернах народ собирается разбитной, и за кружкой другой крепкого напитка расскажет, и правду похожую на откровенное безыскусное вранье, и ложь — неотличимую от чистейшей правды. Но о покойниках, сталкивающих взглядом медяки и ненасытно глядящих на белый свет безумными глазищами никто, вроде бы, не рассказывал.

— Кстати, — добавил Прозор, — ты ведь у вестфолдингов много лет прожил, старче. Вот и скажи нам — как они своих покойников хоронят, в последний путь провожают? Я о воинах говорю, о тех, кто по их меркам себя при жизни великою славою покрыл. А то мне что-то невдомек: полночи под одним кровом вместе просидели, бочонок грута распили — весьма, кстати, неплохого, — и ведь никто — слышишь, никто! — вида не подал, что у них товарищ погиб. Будто не было его вовсе, будто имя его позорному забвению предали. Будто не воин он славный — великий берсерк, а жалкий трус — битвы убоявшийся! В чем дело, мудрый Любомысл?

Любомысл, досадливо крякнув, с силой хлопнул по луке седла. Да так, что его спокойная лошадка даже вздрогнула и скосила не ездока влажный темный глаз. Обычно всадник вел себя спокойно, позволяя делать ей всё, что заблагорассудится, ну почти всё. Наверно каурая кобылка, глядя на идущих рядом жеребцов, с гордо восседавшими на них беспокойными молодыми всадниками, мысленно благодарила судьбу, что ей достался такой спокойный и рассудительный наездник. Что ж забеспокоило её хозяина? А старика обеспокоило вот что: а ведь верно — дело и вправду нечисто! Вестфолдинги провожают своих героев в Нижний Мир торжественно. Долго славословят и говорят напыщенные речи, вспоминая какие подвиги совершил при жизни викинг; как он ловко и бесстрашно крушил своим коротким мечом врагов и сколько их отправил на прокорм к страшной богине Хелль. Как ловко и сильно он греб тяжелыми веслами, ведя драккар ярла к победе. Боги должны знать, что к ним идет не простой вестфолдинг, а овеянный славой великий воин.

А что, разве берсерк Фритьоф в глазах викингов не был героем? Нет — он герой, да еще какой! Он был берсерком! А это много значит — не каждый может призвать на себя благословение предка — могучего Бера и принять его облик.

Так почему же викинги всю ночь молчали, будто воды в рот набрали? Будто вообще не собирались хоронить Фритьофа, даже закопав его в землю и насыпав над могилой небольшой курган.

Впрочем, Любомысл никогда не видел, чтоб вестфолдинги просто так зарывали своих мертвецов в землю или прибрежный песок. Нет, они их торжественно сжигали. Для этого рубили струг, клали в него покойника, рядом с ним раскладывали вещи, необходимые для путешествия по Нижнему Миру. В руках мертвец-воин, одетый в броню, что носил при жизни, должен был обязательно сжимать верный меч — мало ли от каких злобных духов придется отбиваться. Если была возможность, то около струга приносили в жертву несколько рабов. Даже простой и небогатый викинг знал, что после того как он уйдет из этого мира, его будет кому сопровождать и обслуживать. После того, как все было слажено по обычаю, струг сжигали. Если хоронили на земле, то над сгоревшими останками насыпали большой курган. Но лучше всего — так это пустить горящий струг по воде. Чтобы викинга сразу приняли и огонь, и вода, и воздух.

Так что рассказ Прозора о том, что в зимовье всю ночь пролежал не погребенный берсерк, представлялся известием о жутковатой тайне. В самом деле — ведь викинги даже не заикнулись о мертвеце, будто это был не их товарищ, а пустая вещь — раб. О рабе можно было бы и не вспоминать: их много, они рабочий скот, и добыть их для викингов не составляло труда.

— Мда-а!.. Точно несуразица! — воскликнул Любомысл. — И не сожгли, и в землю не зарыли, и ни словом не обмолвились! Как же так? Ведь Фритьоф в Валгаллу не попадет! Ай-я-яй! Вот так Витольд! Вот так его дружина! Это что же они удумали?! Не иначе каверзу какую-то готовят? Ведь неприкаянный покойник — он же их товарищ, он же…

Старик не находил слов от возмущения. Где ж такое видано? Сколько лет он прожил бок о бок с вестфолдингами, делил с ними неизбежные морские тяготы, бился плечом к плечу на узкой, скользкой палубе драккара, и вот… Весь уклад боевого братства рушился на глазах Любомысла. На старого венда было жалко смотреть. Старик недоуменно обводил беспокойным тоскливым взглядом спутников. Губы его беззвучно шептали: — Как же так? Зачем?..

В глазах Прозора сверкнули зеленые искры. Правая рука легла на меч, пальцы, хрустнув, собрались один к одному — окаменев от напряжения. Дружинник, вскинув голову, резко выдохнул.

— Не знаю. На месте князя Молнезара я бы давно с Витольдом расстался. Мало того, что зверь-зверем: нет, чтобы просто поединщика убить, честь по чести — без затей, на части не кромсая, так он вон что делает, со своими воинами как поступает! Да и они, наверно под стать ему: каков хозяин — таков и слуга. Или я не прав, други?

— Прав, прав, — сказал Любомысл. — В Вестфолде жестокие нравы, не чета нашим. Там человека убить, что плюнуть. Но и то, о таком я не слышал: чтобы своего убитого товарища как мусор в кладовку бросить, позабыть, в Нижний Мир не проводить?! Нет, такого средь викингов не было. Не думал я, что на старости лет сподоблюсь этакое непотребство узнать. Недаром Витольд жалился, что его фьорд мятежный ярл Льот Чернобородый разорил. Значит, было за что. Я теперь даже сомневаюсь — правду ли Витольд говорил, когда на службу просился? Эх, вызнать бы получше, как на самом деле все происходило! Да где там. Мир велик, а до Вестфолда далеко. Был бы моложе…

Любомысл замолчал, ожидая, что Прозор подхватит невысказанную мысль и произнесет ее вслух. Смахнул со лба неожиданно выступивший липкий пот. Отчего-то стало жарко. Утро выдалось теплое, и судя по всему, днем солнце пригреет так, что лесной кров станет слабой защитой. А они в железах парятся. Зачем? Не разоблачится ли? Легче ехать будет.

— А не снять ли нам брони, Прозор? Опасности вроде бы нет, битв не предвидится. Чего на себе лишнюю тяжесть таскать?

Прозор, очнувшись от тягостной думы, разжал руку и задумчиво оглядел спутников. Мысленно представил, что бы сделал Велислав на его месте. Разоблачаться или нет? Вроде б спутники не изнурены, несмотря на выпавшие на их долю передряги. Только обычно румяный Борко бледен. Глаза, прежде живые и радостные, не светятся задорным огоньком. Впали, под ними обозначились темные круги. Тяжело парню, хотя руку ему Прозор вправил умеючи. Впрочем, и это пройдет.

«В самом деле, отчего б не снять лишнее? Любомысл дело говорит». Прозор как всегда неожиданно и с ходу принял решение. Подал пример, расстегнув у горла стягивающую плащ бляшку. Бережливо скатав черную плотную материю, из которой была сделана краса и гордость охранного отряда маленького княжича, сунул плащ в чересседельную суму. На ходу раздеваться оказалось неудобно.

— Привал, други! — Прозор соскочил с коня. — Снимем лишнее и переоденемся. Нечего тела в железах томить. Мы в лесу, а не на войне. Это в бою бронь нужна, а в лесу — ловкость, проворство и бесшумность. Спаримся только и дух от нас попрет! Все зверье окрест распугаем. А так нельзя: мы ж не только дружинники — мы по рождению охотники. Тело надо в чистоте держать. Заодно и раны твои осмотрим, — подмигнув Борко, засмеялся богатырь.

Он стянул пудовую кольчатую броню. Повел носом, да — запашок изрядный. Прямо с ног сшибает. Ополоснуться бы, а то на весь лес воняют. Они ж не хищники какие-нибудь, которым в лесу достойного соперника нет. Хотя даже хищные звери порой нарочно на земле валяются и по траве катаются, чтоб землей и лесом пропахнуть. А они тоже как хищные звери, тоже охотники. Венды. Нельзя, чтобы добыча их издали чуяла.

Спутники с удовольствием последовали примеру Прозора, с наслаждением стянув кольчуги, и поддетые под них плотные, чтоб железо не натирало тело, сваленные из шерсти рубахи. Легкий ветерок опахнул натруженные потные тела. Любомысл и Прозор славно удумали! Железная рубаха хороша в бою, но не на званом пиру, а уж тем более не в лесу. Ночью, когда их осаждала нежить, но не люди, кольчатая бронь еще как-то была оправдана. Она не только защитила от нападения, она давала поддержку богов. Каждый воин, одевая искусно выделанную, сплетенную из тысяч колец, кольчугу чувствовал, что за ним стоит тень громовержца Перуна — покровителя воев.

Но в родном лесу, при ясном солнечном свете, где и супостатов-то никаких отродясь не было, кольчуга лишь утяжеляла движения, и, самое главное, отнимала часть ловкости, коей так славились лесные охотники — венды. Всегда приходится чем-то жертвовать. Больше защиты — меньше ловкости, исчезает стремительность движений, венд не так подвижен. Больше проворства — тело больше уязвимо для вражьего железа.

«Без кольчуг лучше, — мелькнуло у Добромила, — хоть мы и княжьи дружинники, но родились охотниками. А лесной зверь желез не носит. У него из защиты лишь толстая шкура, чутье и опять же ловкость и стремительность». Отрок настолько сроднился с вендами, что даже уже в мыслях не отделял себя от них, считая себя вендом по рождению и даже просто учеником, — будущим дружинником в своем собственном охранном отряде, хотя таковым и не был. Ну что ж, его отец, князь Молнезар, знал что делал, отдавая сына на воспитание лесным охотникам.

Добромил с сожалением оглядел свою рубаху, по подолу которой шла густая бахрома. Ночью он из нее надергал нитей, чтоб привязать серебряные пластины под наконечники стрел. Этими стрелами они отбивались от нежити. Теперь это будет его любимый наряд.

Прозор увидел взгляд мальчика и, поняв его сомнения, улыбнулся.

— Оставайся в ней, княжич. Рубаха почти свежая. Ничем не пахнет. Верь моему чутью. До вечера можешь смело носить. Я скажу тебе так, Добромил: привычная одежа — самое милое дело. Раз не хочется с ней расставаться, не меняй. Когда до волхва доберемся, и большой привал устроим, ты ее простирни. Рубаха на солнышке быстро высохнет. В обратный путь свежую наденешь.

— Хорошо, Прозор, — согласился мальчик. — Так и сделаю.

Сам же предводитель, на время принявший на себя бразды правления остатками отряда, оставшись в одних, выделанных из тонкой кожи портах и расшитых сафьяновых сапогах с наслажденьем потянулся, с силой стукнув себя по могучей груди. Раздался гулкий звук.

Милован и Борко, переглянувшись, тихонько вздохнули. Им бы быть таким же сильными богатырями как Прозор. И ловкости его бы чуть-чуть прибавить. Они конечно как все венды тоже и ловки, и быстры, но Прозор — он наособицу. Вон каким мыщцами невзначай поигрывает и главное — ни капли жира! А ведь ест не меньше их, молодцев. У него все в силу уходит.

Добромилу же, тихая зависть молодых дружинников была непонятна. Что такого? Он вырастет — тоже таким же как Велислав или Прозор станет. Вон, намедни обещали, что его в один из вендских родов примут. А это немало. Ой, как немало! Всем ведомо, что венд из определенного рода с рождения получает какую-нибудь особенность Прародителя.

Например Велислав, предводитель его охранного отряда, славится осторожностью и рассудительностью рыси. Рысь такой зверь — она скрытна, умеет таиться так, что мимо пройдешь и никогда не узнаешь, что сверху на тебя оценивающе смотрели два внимательных желто-зеленых глаза. Большая лесная кошка всегда всё обдумает, всё высчитает, и никогда не допустит небрежности, и уж, тем паче, — промаха.

Прозор же, к примеру, мощный, ловкий и по лесу ходит бесшумно, да так, что не хрустнет ни один сучок под мягким сапогом. Это оттого, что он из рода Лося. Сохатый редко шумит в лесу, внимания не привлекает. Тяжело заметить его большое тулово в поигрывающей солнечными зайцами листве. Это Добромил твердо знал. Опять же — отбиться от стаи волков, или хозяина леса — бера, большому рогатому коню не составляет особого труда. И нюх у Прозора, как у его достославного предка. Густые запахи осиновой, березовой, сосновой коры предводитель различает без затруднений. Он как-то завязал отроку глаза и предложил обнюхать и на ощупь определить, что за дерево перед ним. Добромил тогда не ошибся, и заслужив похвалу немало ею гордился. Отрок понимал, что лесное умение просто так не дается…

Любомысл — он из рода Бобра. Такой же рассудительный, много знает и умеет. И воды не боится, как и его предок — мохнатый зубастый зверек. Вон, его наставник весь мир исходил, и не сгинул в морской пучине. Всем ведомо — бобр водный житель, вода его дом.

А еще есть Беры, Волки, Куницы… Куницы, к примеру, хищные юркие зверьки, и способны одолеть превосходящего по силам противника. Они ловкие и гибкие. Никогда не знаешь, что сделает куница в нападении или обороне… И полет ее гнущегося тела неуловим для глаза.

Добромил как-то видел, как куница расправлялась с большим гадом, что затаился под лесной корягой. Гад шипел, высовывая длинный раздвоенный язык и зубастая пасть его все время оказывалась около тельца юркого зверька. Добромилу даже показалось, что на длинных зубах появились капельки прозрачного яда. Тогда мальчик так и не заметил, как удалось проворному бесстрашному зверьку ухватить шипящую тварь за шею, и переломить ей хребет. А ведь тот гад был сильно ядовит, Велислав сказал ему об этом. «Видишь, какие на нем полосы, княжич? Если увидишь змею, изукрашенную такими полосами, то лучше обойди ее. Один укус и если не успеешь добраться до знахаря — смерть…» Сколько всяких зверей населяют лес, столько и вендских родов. И у каждого рода есть свое дивное умение.

Интересно все же, в какой род его примут? Какое умение у него появится?

Мальчик задумался, по губам блуждала легкая улыбка. Размышления прервал веселый голос наставника Любомысла.

— О чем таком веселом думаешь, княжич? Не теряй времени, накидывай нашу легкую одёжу! Вон, глянь! Наш предводитель снова к бою готов.

Любомысл как всегда подначивал Прозора. Ну какой в лесу бой? В лесу охота, поединок с мудрыми лесными жителями. Они не враги, они друзья.

Добромил, спохватившись, поспешно полез в чересседельную суму, достал простой вендский наряд. Благо места он занимает немного.

Прозор, тем временем облачившись в чистую, легкую, льняного полотна рубаху, с любовью огладил ее, задержавшись пальцами у искусно расшитого ворота, по которому шла причудливая вязь рисунков-оберегов. Они главная защита охотника и воина, силу придают и сберегают душу. Все-таки кольчуга, хоть и удобна, хоть и прилегает к телу, но хоть немного — да сковывает движения! Второй кожей она никогда не станет.

Прозор надев плотную кожаную безрукавку и препоясавшись набитым серебром турьим поясом, накинул на плечи перевязь с налучьем и набитым стрелами тулом. Подумав, достал из чересседельной сумы ножны, в которых покоились пять плоских, тяжелых метательных ножей и прицепил их с правой стороны пояса, напротив длинного боевого ножа. Так их удобней выхватывать: рука не делает лишнего движения. Мало ли что? Может и сгодятся.

Ну вот, переоблачение закончено. Изукрашенные рисунками сапоги по колено; светлые порты из тонко выделанной кожи; расшитая оберегами рубаха с короткими, чуть ниже локтя рукавами; безрукавка из толстой сыромятной кожи — в ней хорошо продираться сквозь заросли, ни один шип, ни один кривой сук не зацепит и не замедлит движения. Вроде бы и вооружен как воин, но вновь ощущает себя просто охотником. Эх, надо было ночью пару копий прихватить. Хотя бы легких, метательных — сулиц. Против большого зверя с мечом и щитом не пойдешь. Да и не нужен он в лесу — щит. Пусть себе висит сзади седла.

Переоделись и спутники. Каждый в свою излюбленную лесную одежку, хотя, в общем-то, порты у всех одинаковые — из мягкой кожи, а рубахи рознились лишь цветом и расшитыми по воротам оберегами. У княжича Добромила вышивка была самой красивой и обильной. Но цветом рубаха почти такая же, как у Прозора: схожая с листвой в конце лета, когда деревья уже набрались живительной силы солнца.

У парней — Борко и Милована рубахи яркие, алые. Прозор улыбнулся, глядя на них. «Эк дурни молодые! Вбили себе в башку, что для княжьих дружинников нет ничего лучше, чем яркий приметный цвет. Мол, в бою, коль ранят, так кровь незаметна станет, — значит, и силой не ослабнут. Бой-то — бой, а вот попадутся на глаза лосю, иль туру, иль беру, так пожалеют, что смотрятся диковинными заморскими птицами, кои умеют людские слова повторять. А вот княжич молодец — нет ничего для леса лучше, чем цвет зелени. И уследить, как меж деревьев крадешься сложно, и мошка кусачая зеленый цвет не очень привечает…»

То, что лесные злыдни — комары, и лезущая в глаза назойливая мошка не жалуют зеленый цвет, Прозор давно подметил. И по его совету для княжича Добромила рубахи шили именно из такого полотна. Если же еще её проварить в особых травах и ромашке, так вообще ни одна кусачая тварь и близко не подлетит. Какие для этого нужны травы ему подсказала подружка детства — Белана.

Любомысл же надел простую выбеленую рубаху — она от летнего жара хорошо помогает. Ночное единообразие, когда на всех надеты черные плащи, исчезло. Пусть дружинный наряд и доспехи покоятся в чересседельных сумах. Они в лесу, ни к чему громыхать железом. Станет прохладно, тогда и достанут дружинные плащи. Венды ощутили себя теми, кем были от рождения: охотниками.

Прозор размотал руку Борко. Осмотрев ее с Любомыслом, они убедились, что рана неопасна. Опухоль спала. Через пару недель все пройдет. Переложив свежим мхом, вновь затянули руку в лубок. Можно двигаться дальше. Нужно пробираться к волхву Хранибору.

Какое-то время путники, вслушивались в звуки проснувшегося леса и ехали молча.

Затем Добромил продолжил прерванный разговор о состоящих на княжеской службе вестфолдингах. Ему хотелось хоть чем-то утешить Прозора.

— Батюшка обещал Витольду и его дружине, что у него десять лет прослужат. Он князь, и не может своего слова нарушить. Вы же понимаете? Иначе нехорошая молва пойдет.

— Понимаем, — насупился Прозор. — Чего ж тут непонятного? Сколько ж еще им под нашим небом ходить осталось?

Княжич пожал плечами — он не знал. Любомысл, подняв глаза к небу, стал что-то высчитывать, морща лоб и беззвучно шевеля губами. Закончив вычисления, старик с торжеством воскликнул:

— Не больше года, парни! Можете порадоваться, — Витольд в Виннете девять лет отслужил. А он с дружиной на десять нанимался. Я это точно знаю — при мне найм происходил.

Прозор тяжело вздохнул. Жаль, что он не князь Молнезар. Уж у него-то эти викинги на службе не задержались бы. Ни дня, ни полдня, ни часу! Уж он-то не посмотрел бы на свое княжеское достоинство! Хотя, Добромил прав: конечно, князю нельзя так поступать. Виннета — врата Альтиды. Иноземных гостей через нее немало проходит. По миру слухи пойдут, что альтидские князья своего слова не держат. А так нельзя — уважение, оно дорого. Слово князя должно быть так же крепко, как крепка Альтида.

— И чего теперь делать? А, Любомысл? — спросил Борко, жмурясь на солнечные блики, что пробивались сквозь густую листву.

Парню стало хорошо — рука перестала саднить, и жизнь снова стала казаться безоблачной и радостной. И вопрос он задал просто так. Подумаешь еще один покойник! Теперь Борко их не боится. Но чтобы не было хлопот в будущем, лучше решить этот вопрос сейчас. Молодец тронул висящий на шее кусочек серебра — теперь он с ним никогда не расстанется. Вон оно как дело повернулось: надежней ножа и брони защита!

— Ты у нас знаток нежити. Подскажи, этот викинг — покойник неприкаянный, он опасен?

Старый мореход промолчал. Что он мог ответить? Одна надежда на ведунов, да на волхвов. Им потустороннее — оно, если им и не подвластно, так хоть знают, как от него обезопаситься можно. Гнилая Топь, в которой невесть что завелось, да покойник что с глаз монеты скидывает — это их ума дело. А он пока не знает. Вот когда разберутся со всей этой нежитью, тогда и он на такие вопросы сразу отвечать начнет. А пока…

— Приедем к волхву, видно будет, — глуховато ответил старик. — А мы и так сделали все что могли.

— А чего мы такого сделали? — подивился Прозор. — Вона, как зайцы из этой Древней Башни порскнули! Это что — дело? Нет, это не дело, Любомысл. На своей родной земле, да от всякой нежити бегать? Не годиться!

— Эхе-хе, — покряхтел старик. — Скоро у тебя седой волос пробьется, а умом ты — как был дитем, так и остался. Сначала скажешь — потом подумаешь. — И с неожиданной горячностью Любомысл возвысил голос. По всей видимости, слова предназначались не только Прозору, но и молодым парням. Чтобы, прежде чем глупость ляпнуть, подумали. Слово, как говорится не воробей. — Княжича мы уберегли! Наследника! Будущего властителя этих мест! Понимаешь, Прозор? И Добромил невредим, и мы выжили! А это уже немало. Теперь все в вендских лесах узнают, что на этой проклятущей Гнилой Топи в ночь равноденствия творилось. И быстро узнают. Весточки бы-ы-стро полетят. Молва разнесется и подмога придет. Мы в этом деле — первые пособники. Мы подмогу первыми приведем, волхва, на которого Велислав такую надежду возлагает.

— Как там он? — грустно сказал Добромил. — Мы-то здесь… живые. Радуемся. А вот он. И друзья наши погибли, — вздохнул княжич. — Их Морана взяла, а нас нет.

Любомысл смущенно крякнул. Вышло, что он глупость сказал. Княжич урок ему, старому пню, преподал. Сам же учил, что думать надо, прежде чем сказать. «Наверно старею, — грустно подумал княжий наставник. — Учил-учил отрока, что жизнь друга важнее всего, и вот…»

Мальчик любил Велислава. Суровый и немногословный вендский наставник занял в сердце княжича особое место. Добромил подражал ему, мечтал, что когда вырастет, то станет таким же, как предводитель своей охранной дружины. Велислав, казалось, всегда знал, что надо делать, и делал задуманное так, что всегда выходило как нельзя лучше. Что ж, если Велислав решил остаться — значит, у него для этого была серьезная причина. Добромил вздохнул.

— Не переживай, князь, — широко улыбнулся Прозор, — не печалься о Велиславе. Не такой он человек, которого, вот так — запросто, сможет кто-то одолеть! Тем более какая-то нежить. Вывернется. Верь! Думаю, уже сейчас у него все хорошо, и только нас дожидается. Знаешь, мне иной раз кажется, что всемогущий Род не одной жизнью его наградил. Еще несколько дал — про запас. И умом вожак наш не обделен. Мне б хотя бы половину его разума, я бы… Вон, — неожиданно вспомнил Прозор, — когда дикари-бруктеры к нашим лесам подходили, что было? Ты не знаешь, княжич, а я отвечу: не совладали бы с ними альтидские войска. Все бы полегли, как один. А чем кончилось? Победили мы тогда. И все Велислав! Он умом своим великую силу и победил, и в обрат ее завернул. И крови с нашей стороны ни капли пролито не было! А все Велислав. Да-а… — Протянул Прозор. — Было дело десять лет назад. Не то, что этой ночью.

Богатырь пренебрежительно махнул рукой. Ему вспомнилось первое в жизни сражение. Да и сражением его сложно назвать. Десять лет назад победил разум…

ГЛАВА 2

В которой рассказывается о событиях десятилетний давности, когда к вендским лесам подошло несметное число дикарей

После того, как викинги коварно овладели Триградом, а потом их изгнали и безжалостно уничтожили, минуло двадцать лет. И все эти годы благодатные альтидские земли не знали войны. Урок для иноземья славный! Если Альтидой не смогли овладеть непобедимые грозные вестфолдинги — причем немалым числом! — то уж чего говорить о слабых и малочисленных войсках иноземных владык. Теперь никто из них даже мысли не допускал сходить походом, чуть-чуть пограбить богатую землю и затем быстро унести ноги. Но… Видимо, так уж устроен мир, что в нем всегда должна полыхать война.

И вот, десять лет тому назад, к необъятным вендским лесам со всех концов Альтиды вновь стягивались войска. На закатную сторону спешили конные воины. Следом налегке шли пешие ратники. Налегке, потому что воинские доспехи едут сзади, в обозах.

Это передовые отряды. За ними к вендским лесам тянулись повозки с установленными на них хитроумными орудиями. Они предназначены для того чтобы пережить осаду, отразить набег. Но, если подумать как эти устройства переделать, то они также хороши и для нападения. А умелых людей в Альтиде много, — все делалось быстро, но без спешки. Оплошность недопустима. А все потому, что с заката подступала нешуточная угроза.

Снова Морана — грозная богиня смерти — начнет подрезать зазубренным серпом нить жизни альтидских воинов, и веселясь добавлять в груду расколотых черепов новые… И снова богиня Желя — вестница мертвых, скорби и жалости, и ее сестра Карина будут летать над полями сражений, плача над павшими воинами и провожая их на погребальный костер.

Тогда, десять лет назад, из иноземья, из потаенных глубин Земли Мрака, на людской мир необъятным и мутным потоком хлынула бесчисленная тьма диких людей. За альтидским пограничьем их называли бруктеры.

Люди с незапамятных времен ведут войны; над человеком всегда довлеет страсть просто и быстро завладеть чужим добром. И чем больше чужого добра — тем лучше. Вот потому-то, даже самый захудалый правитель, самой маленькой закатной страны, считал первейшей и главнейшей необходимостью содержать мало-мальски приличное войско. Его можно использовать как для набега на слабого соседа, так и для обороны своей земли.

Не хочешь кормить свое войско — будешь кормить чужое. Это непререкаемая истина. Это главное правило, хоть оно и накладно и поглощает большую часть дохода.

И хотя в последнее время установился хрупкий, лишь изредка перемежаемый незначительными распрями мир, владыки закатных земель свои войска не распускали. Пусть соседи знают об их силе и боятся.

Но бруктеры… Тут западные властители впервые столкнулись с чем-то невероятным, ужасающим. Даже набеги жестоких вестфолдингов показались бы чем-то несущественным в сравнении со тьмой идущих бруктеров. Ни одно войско — ни одной страны! — не могло устоять против них. Темноликие дикари стремительно, уничтожая на своем пути все живое, шли сквозь закатные земли. Казалось, остановить нашествие невозможно.

Боевое построение бруктеров было удивительно похоже на излюбленный строй вестфолдингов: равносторонним клином, именуемое иначе — вепрем. С той лишь разницей, что клин бруктеров строился более вытянутым.

Для разгрома мало-мальски серьезного войска вестфолдингам потребно от четырех до семи клиньев — вепрей. Они идут в определенном боевом порядке. Отряды вестфолдингов могут разворачиваться на месте; двигаться в любом направлении. Как только один из клиньев пробивал защиту, и оказывался внутри вражеского войска, она было обречено. Вепрь сминал, рвал и втаптывал противника изнутри. Схожим образом действовали и бруктеры. Но все же они сильно отличались от славных воинов — пенителей волн. Правда дикарей было великое множество.

Разница меж дикарями — бруктерами и вестфолдингами сразу бросалась в глаза. Викинги — это рослые сильные воины. Они не ведают страха, не знают что такое усталость, — что на море, что на суше. Любой тяжеловооруженный вестфолдинг мог без устали шагать знаменитым шагом — иначе именуемым волчьим бегом вестфолдинга — хоть день, хоть ночь напролет. И после этого рвался в бой так, будто только что хорошо отдохнул. А ведь стремительность волчьего бега такова, что обыкновенному человеку пришлось бы бежать, чтобы не отстать от викинга. К тому же броня надетая на воина и оружие: щит, короткий меч, полупудовая секира, окованное железом копье весили немало.

Опять же — мощные викинги, свыкшиеся неделями грести тяжеленными веслами, бороться со штормами, имели необычайную для простого человека силу. Почти любой вестфолдинг умел легко — одним ударом кулака — размозжить череп противника. Или, сжав его запястье, раздробить кость на осколки. Проделать такие вещи, и в шутку и всерьез, для викинга не составляло труда. А берсерки — те вообще страшны. Берсерк в одиночку берет любой корабль; проломив стену, с ревом врывается в башню, внутри которой засело множество защитников и овладевает ею! Его не пугают раны — от них он делается только злее. И преграды на его всесокрушающем кровавом пути нет. Его остановит только такой же воин: берсерк призвавший на себя воплощение прародителя. Тогда еще неизвестно кто кого! Одни берсерки любят биться секирой, другие молотом. Шестопер, булава или тяжелый кистень для них слишком легки — беру тяжело удержать такое оружие в когтистых лапах. И кто возьмет вверх — молот или секира — неизвестно. Поединки берсерков редки, и о них слагают саги.

И конечно, викинги — все как один! — имели превосходное вооружение. Оружия для вестфолдинга — это все! Самое главное из оружия, то, что принадлежит и ярлу, и всей дружине, — это драккар. На нем, пеня волны, викинги совершают свои опустошающие набеги. Потом идет уже то, чем владеет сам вестфолдинг: наточенный короткий меч, удобная секира, кроваво-красный круглый щит. Пусть и нет в оружии вестфолдингов особой красы, но зато оно удобное, крепкое и надежное. Оно принесет победу, добудет викингу и славу, и богатство. И в Валгаллу вестфолдинг уйдет, сжимая в руке верный меч. Иначе и бог Один, и славные предки не поймут, отчего — по какому праву! — потомок уселся рядом с ними за пиршественный стол. Ведь клинок его меча не напоен вражьей кровью.

Начиная с младых ногтей воины-викинги приучались к бою, и к зрелым годам они в совершенстве владели любым оружием.

Дикари-бруктеры, вышедшие из Земли Мрака, наоборот, все как один и низкорослы, и щуплы, и слабы. Рослых и сильных бруктеров почти не встречалось. Тела дикарей покрывала шерсть: густая, жесткая, схожая с барсучьей. И руки у них необычайно длинные, доходящие чуть ли не до колен. Одежды бруктеры не носили — это если не считать обернутых вокруг бедер, или накинутых на плечи звериных шкур.

И все-таки это были люди. Хоть и дикие, непохожие на обычных, — но люди. Бруктеры знали языки живущих рядом с Землей Мрака народов, и даже иногда торговали с ними. Правда, этот торг заключался в простом обмене. Денег дикари не знали и не жаловали. Как живут бруктеры — мало кто ведал. К ним — в Землю Мрака — редко кто отваживался заходить. Смельчаку, решившему попытать счастья — заглянуть в земли бруктеров, вернуться ой как непросто! Ну а те, кто все-таки возвращался, рассказывали удивительные вещи, в которые невозможно было поверить.

И вооружены бруктеры в отличие от викингов слабо. Редко кто из них владел настоящим мечом или копьем с железным наконечником. Как правило, их короткие мечи были выкованы из бронзы, которая не идет ни в какое сравнение с железом. Также и наконечники копий были бронзовыми. Но большинство дикарей взамен меча или копья бились длинной, с заостренным и обожженным для крепости концом палкой. Или простой дубинкой, в конец которой порой вставлялся — опять же бронзовый — шип.

Из всего вооружения бруктеров хороши были лишь щиты. На них шла хорошо выделанная, царапающая ладонь, твердая и упругая шкура неизвестного зверя. Раскраска шкуры напоминала пестрый змеиный рисунок. Но вот только змея эта, если судить по величине разводов, должна была быть неохватной величины. Щиты бруктеров замечательно держали удар любого оружия: и меча, и копья, и топора. Также надежно они защищали и от навесных стрел. Да и прямо направленная бронебойная, с узким жалом, стрела не всегда пробивала такой щит.

Вроде бы и не велико оружие бруктеров — не идет ни в какое сравнение даже с легковооруженным воином, да и сами дикари слабы и мелки, но… Беда в том, что их много, они брали числом! Казалось — бруктеров как снега зимой, как травы летом! Сокрушишь одного — на его месте появляются двое. Убьешь двоих — и вот их уже четверо! От нашествия дикарей войска закатных стран захлебывались кровью: и своей, и кровью бруктеров.

И вот дикари, без особых усилий сметая выходящие против них войска, превратили в пустыню множество стран заката. Бруктеры упорно шли на восход и ножом пройдя сквозь страны Янтарного Берега, подошли к пограничью Альтиды — к необъятным вендским лесам. И тут — немного не дойдя до леса — до границы вековых сосен — дикари наконец-то получили сокрушительный отпор…

Вот уж несколько вечеров кряду златокудрый бог солнца — Хорс, отправляясь после дневного труда на Остров Радости, опускал свою солнечную колесницу в густой туманный полумрак.

Вечерняя заря застилалась сумрачными дымами далеких костров. А ночной порой зоркие глаза без напряжения видели, что далеко-далеко — на краю ночного неба — багровеет тусклый тяжелый отблеск. Это горели городки и села Янтарного Берега — стороны, граничащей с вендскими лесами. И каждую ночь далекое зарево все ближе и ближе продвигалось к альтидскому пограничью.

Вскоре появились первые беженцы. Иные уходили от дикарей издалека, чуть ли не от самой Земли Мрака, — от окаянной, несущей неминуемую гибель, стороны. Они шли долгие месяцы, и путь для них был только один — на восход.

Ведь на полуночи, по морскому побережью раскинулся суровый, неприветливый Вестфолд. Там горемык ждало рабство и скорая смерть. Не лучше обстояли дела и на полудне.

Там раскинулось Срединное море. На его берегах лежали три больших страны: Сидон, Рум и Темная Земля — земля магов и злых колдунов — Аласунское Царство. В Рум и Аласунское Царство по доброй воле лучше не соваться. Это давно известно. В стране магов и колдунов лучшее, что могло ждать беженцев — это опять же рабство. Ну а худшее… Даже страшно подумать, что злые чародеи могут сотворить с простыми, не сведущими в колдовстве людьми.

Рум… Страна большая, в ней сильное войско. Но он славился своими завоеваниями и из них победители — опять же! — в качестве законной добычи вели рабов.

Для бегства подходил Сидон. Богатая страна, сидонские купцы торгуют по всему миру. В этой стране сильное войско, но войн они не ведут — предпочитают откупиться от захватчиков. Так выгоднее. Но до Сидона надо добираться морем. А платить перевозчикам нечем: все нажитое добро уничтожили бруктеры. И на воде беженцев снова подстерегала опасность. В лучшем случае их обратили бы в рабство, а в худшем — бесславная кончина.

В Срединном Море много мелких островков, и на них, и кое — где по побережью, меж больших стран, жили Народы Моря. Своим уделом, как и северные вестфолдинги, они сделали разбой на море. Впрочем, в отличие от северных пенителей волн, морские народы были не так сильны, и главное — разобщены. Но сути это не меняло. В Срединном Море каждый убивал каждого, ведь островная чахлая и каменистая земля не могла прокормить много людей.

Беженцам оставалось идти только на восход, в Альтиду. В этой благодатной стране хоть и не жалуют чужаков, не принимают их, но там нет рабства.

И вот к вендским лесам тянулись многочисленные повозки, груженные нехитрым скарбом: всем тем, что удалось впопыхах собрать. Не отправляться же на чужбину пустым? Потерять легко, а нажить… Нажить — ой, как сложно!

Но некоторым страдальцам не удалось спасти ничего, кроме самого ценного — своей жизни. Такие шли налегке — ничем не обремененные, кроме как голодом и страданиями. Иной раз им помогали собратья по несчастью, — скупо делясь куском хлеба или отдавая совсем не лишнюю для себя одежду.

Люди бедствовали. Некоторые выковыривали из земли корни растений и тут же их поедали, порой даже не очистив. Вдоль повозок шли изможденные старики с желтыми лицами, женщины с безумными голодными глазами. Мужчин шло мало. Большинство пало в битве с дикарями.

На повозках сидели молчаливые ребятишки. Не было ни игр, ни разговоров, ни звонкого смеха. Их детство сгорело, покрылось пеплом в распаленной дикарями войне. Общая беда объединяет людей, пусть и говорящих на разных языках. В глазах изможденных беженцев застыла тоска.

Но входя в бескрайние вендские леса их взор светлел. Призрачная, казалось, надежда осуществилась: в таких лесах им не страшны никакие бруктеры! Сколько бы их ни было! Ведь вековечный вендский лес станет труднопроходимой — да что там труднопроходимой — непреодолимой преградой! А дальше, за лесами, распростерлась бескрайняя страна — Альтида. Уж наверно там им не откажут и примут хоть бы ненадолго! Лишь бы подальше от бруктеров!

Беженцы рассказывали о нашествии удивительные вещи. Оказалось, что дикари никого, в общем-то, и не старались уничтожить. Они просто шли на восход. Шли широким потоком, даже нет — не потоком, а бурной, полноводной рекой. Дикарей было много, слишком много. Неудивительно, что воинские отряды безжалостно сметались — ведь реке все нипочем. Ей все равно, что сносить на своем пути — что разметать горстку щепочек, что завал из вековых деревьев. Для нее это легко — всего лишь недолгая быстро преодолимая помеха. Многочисленные клинья бруктеров одинаково пережевывали и неопытных ополченцев, и конных рыцарей. Попутно войско дикарей прирастало отбитым оружием. Дикари набирали мощь, и, наверное, опыт…

Города, стоящие на пути бруктеров, как правило, сопротивлялись. Жители знали, что пощады не будет никому. И так и так — гибель. Но защита города всегда длилась недолго. Бруктеры одолевали числом. И города, и небольшие села, и деревни уничтожались дотла. И люди и домашний скот убивались без видимой причины.

Причем вот что было странно: не раз случалось так, что, разграбив и спалив небольшое сельцо из нескольких домов — с которого и взять-то нечего! — бруктеры двигались дальше, совсем не обращая внимания на ближний, порой скверно укрепленный город. А до города этого — всего нечего! Полдня ходу — только сверни! И добыча там легкая и весомая. Все это вызывало удивление…

Как правило, перепуганные жители этого городка бежали куда-нибудь подальше — в поля, или прятались в ближнем лесочке, если он рос рядом. А когда возвращались, то обнаруживали, что в их жилище уже похозяйничали, — но не дикари, а свои местные грабители. Бруктеры брали только съестное, а жилища зачем-то сжигали.

Но самое важное в рассказах беженцев было другое. Некоторые своими глазами видели — и клялись в этом всеми богами! — что каждым клином бруктеров заправлял викинг. И не один, а несколько… Бруктеры повиновались сигналам, подаваемым вестфолдингами: гудящему рогу и бою барабана.

Беженцев беспрепятственно пропустили в Альтиду. Худа от них не будет, это уж точно, ну а со временем будет видно, как с ними поступить: оставить в Альтиде, или, если в закатных странах вновь наладится мирная жизнь, или того лучше — альтидские войска совладают с дикарями, то отправить восвояси с миром.

От пограничья, из вендских лесов сразу же снарядили гонцов. Венды слали в Альтиду весть, что земли и Янтарного Берега, и сопредельных сторон объяты войной. Идет беда, и — вне всякого сомнения — Альтиде надо созывать войска и готовиться к неминуемому и неслыханному до этой поры сражению.

На защиту своих лесов встали многочисленные вендские роды, а из самой Альтиды спешила подмога и из княжеств, и от вольных городов.

Первым удар бруктеров приходился на род Велислава — род Снежной Рыси. Небольшие деревеньки этого рода как раз были раскиданы по лесу на пределе пограничья. И венды смогли сломить нашествие дикарей и повернуть его вспять!

Цена победы оказалась необычайно высока: вендские охотники спасая Альтиду и свои леса, заодно избавили от уничтожения и закатные страны. Путь к поражению дикарей оказался неожиданно простым. Главное это выяснить — что движет бруктерами? Зачем они идут? Кто ведет эту несметную орду? А потом догадаться, додуматься — КАК одолеть дикарей. И сделал это, тогда совсем молодой — всего два десятка зим — вендский охотник Велислав. Он воплотил закон Снежной Рыси — победил душу дикарей.

Издревле славные воины и искусные охотники, свято чтящие законы Праматери-Рыси, один из которых учит, что победа над врагом — это в первую очередь победа над его душой, венды из рода Рыси остановили нашествие бруктеров. Все так — победи душу, и победа над телом придет сама, станет проще.

Всем известно — рысь охотник не простой. Она умна и терпелива; хитра и стремительна. Ночною тропой рысь идет в засаду и лежа на суку, слившись с ним, вытянувшись и застыв, ждет своего часа. И потом одним молниеносным прыжком получает то, что принадлежит ей по праву — победу. Как правило, добыча не успевает понять, откуда же пришла смерть. Но если рыси доводится биться с сильным противником, который увидел ее, подготовился — тут надо действовать по-иному.

Редко кто из зверей может выдержать пристальный взгляд желтых рысиных глаз. Рысь может шипеть, завывать диким мявом, дыбить холку, запугивая противника. Но холодные, безразличные глаза будут цепко, не отрываясь глядеть в мятущиеся глаза врага.

Один раз Велислав видел, как на узкой звериной тропе нос к носу столкнулись рысь и здоровенный кабан. Уступать дорогу не хотел никто. И победила рысь. Она казалось, проникла в маленькие глазки вепря, нашла слабину в его сердце, и кабан, хрюкнув, попятился. Рысь смогла овладеть его душой, сломить и подчинить ее себе.

Велислав запомнил эту встречу. И прежде всего решил выяснить, в чем слабость дикарей.

Все дело в том, что беженцы — все как один — рассказывали диковинные вещи. Бруктерам, казалось, неведомы ни боль, ни страх.

Темноликого дикаря можно было изрубить на куски, а он — продолжая сражаться — не издал бы ни стона, ни звука.

Слышался лишь хруст ломаемых костей, и жутковатый скрежет вспарываемой плоти. Бруктеры бились молча и, идя на приступ, не подбадривали себя, не испускали положенного боевого рева или воя. С их стороны несся лишь мерный рокот барабана, и порой тоскливое завывание рога.

Опять же — той жути, тех ужасов, что порой насылали на орду колдуны закатных стран, не смог бы выдержать ни один человек. Но дикари не обращали никакого внимания ни на бьющие в них молнии, ни на огненные вихри, ни на падающие сверху острые ледяные сосульки. Да и прочие колдовские чары на них не действовали. Все колдовские ухищрения пропадали впустую. Бруктеры мерным шагом шли дальше, вминая в землю побитые трупы соплеменников. А проткнутый стрелами, изрубленный, спаленный огнем дикарь все равно продолжал сражаться, глядя на противника пустыми, безжизненными глазами.

И причину этой безжизненности выяснил Велислав. Выяснил и понял, отчего живые дикари — мертвы. И поняв, сумел вернуть им и жизнь, и душу….

Ко времени, когда на закатные страны обрушилась эта небывалая напасть, Велислав вырос. Из познающего жизнь мальчика, он превратился во взрослого парня, а затем — как-то незаметно — в молодого мужчину. Велислав многому научился, многое познал. К двадцати годам он уже стал и хорошим охотником, и следопытом.

Еще с раннего возраста, с младых ногтей, Велислав выделялся средь сверстников и решительностью, и сообразительностью.

И грамота, и счет, и письмо, в общем — все то, чему обязательно учили альтидских детей, черноволосому смекалистому мальчишке давалось легко и играючи. У Велислава оставалось много времени, чтобы бродить по лесу. Уже подростком для него почти не существовало тайн, скрываемых под сумрачным лесным покровом. И в двадцать с небольшим лет Велислав уже почти ничем не уступал своим старшим собратьям: тем зрелым и опытным охотникам, которые начали лесную жизнь раньше его.

Молодой охотник, которого в ту пору еще не наградили прославленным прозванием — Старой, не мыслил, что когда-нибудь станет воином и возьмет в руки боевое оружие, но… В недолгой человеческой жизнь бывает всякое. Любой мужчина вендских лесов мог с легкостью, в одиночку, выйти на бой с лесным хозяином — мохнатым бурым бером. Охотник бился с большим сильным и проворным зверем рогатиной, или даже просто — с длинным засапожным ножом, и почти всегда выходил из этой схватки победителем. И понятно, что вести бой с вражеским воином для лесного венда было чем-то сродни битвой с бером.

Хотя, конечно, поединок с опытным противником несравним с простой охотой — будь то бой с вепрем или даже с бурым бером. Но ведь вендских мальчишек сызмальства попутно обучали владению и боевым оружием. Надо уметь вести меч так, чтобы — когда придет время — не уставала рука. Меч должен помогать воину — а не наоборот. Надо не раздумывая ловить щитом удары, оберегая тело. Опять же — каждый вид копья требовал определенного навыка, особой ухватки и сноровки. Рогатина — требует одной ухватки, легкая метательная сулица — другой. В общем — вендскую ребятню усердно попутно обучали и воинским премудростям. Ну а про непостижимую вендскую стрельбу из лука в иноземье даже слагали всевозможные сказы и легенды.

Так что шло всестороннее и исчерпывающее обучение. Ведь неизвестно, какой враг может нагрянуть, и когда. Все-таки вендские леса — пограничье. За ними идет внешний мир…

* * *

С каждым днем дикари все ближе и ближе подходили к границе Альтиды — к вендским лесам. В воздухе уже явственно ощущался запах гари. Его нес закатный ветер. Запах пожарищ не могла сбить даже легкая морось, что стояла последние дни. И вот, хмурым пасмурным утром Велислав пошел к старейшине своего рода — Словуте Хвату.

— Старейший, позволь мне тайно выйти навстречу войску бруктеров.

— Зачем тебе, Велислав? Дикари приближаются и через пару-тройку недель подойдут к окраине леса. Тут их увидишь. Еще налюбуешься… Тут же и сразимся. Вдруг, с тобой что-нибудь случится? Ты знаешь — помощь еще не пришла. Вендским родам будет не хватать тебя, сильного и ловкого воина, охотника — метко бьющего в глаз любому зверю. Ты же знаешь — нас мало. Очень мало…

— Это не пустая просьба, Словута. Еще месяц назад, когда в наших лесах появились первые беженцы, я со вниманием слушал то, что они рассказывали о бруктерах. Уже тогда я засомневался в том, что дикари в самом деле жестокие захватчики. Я так и не выяснил, что их ведет. И вот нынешней ночью, мне было видение. Я не знаю, явь ли это была, или навь… Не отвечу. Перед рассветом я вдруг почувствовал, что меня обдало теплом и любовью. Это не описать, Словута! А потом я увидел ЕЕ. Она такая, как о том говорят наши сказания. Белоснежная, пушистая. Желтые глаза мудры и проницательны. Я молчал, пораженный. Говорила она. У нее чарующий ласковый голос, он до сих пор в моей душе, Словута. — Велислав перевел дыхание: — Ночью ко мне пришла и молвила мне истину наша прародительница — наша праматерь Снежная Рысь! О чем, я не могу тебе сказать. Но она указала мне путь к победе. Скажу лишь одно, я узнал, что войско дикарей нельзя назвать войском! Его можно победить, не пролив нашей крови!

Словута, пристально, в смятении, смотря на молодого охотника, думал: «Видеть прародителей, говорить с ними! Не каждый венд этого удостаивается! Что ж — верно и вправду праматерь хочет, чтобы ее потомки выжили в грядущей бойне… Тут не скажешь — молодо-зелено. Велислав не просто так выслушивал рассказы, не с чужих слов он судит о дикарях. Путь ему указали боги. Но как же так? Какое бы войско не было — оно войско! А бруктеров тьма. Но не буду допытывать — это тайна Велислава… Эх, она ведь тоже со мной говорила, и все точь-в-точь как рассказал Велислав!..»

Вспомнив об этом, он посмотрел на хмурое небо. Когда-то оттуда к нему пришла Прародительница. И тут на миг старейшему показалось, что на сверху на него смотрят большие желтые глаза. Смотрят строго, выжидающе. Будто ждут от него чего-то. Словута глубоко вздохнул. Молодой охотник пришел не просто так. Потом, после всего как закончится эта напасть и если они останутся живы, он поговорит с Велиславом. Расскажет, как и ему в лесу довелось поговорить с прародительницей. Вслух же старейший сказал: — Верю. Знаю. Благословение богов — великая сила. И что тебя смущает, Велислав? Намекни.

— Старейший, во всех рассказах беженцев много неясного. Все они видели бруктеров только издали. И все кто видел, оказались мирными жителями. А у страха глаза велики, ты знаешь. Главное — никто! Понимаешь, Словута, никто вблизи не видел дикарей! Кроме тех ратников что полегли в битве… Средь беженцев мало мужчин, а воинов нет вообще. А ведь ты слышал — ходят упорные слухи, что бруктерами правят вестфолдинги. Они же и ведут дикарей в бой. И построение — клиньями-вепрями, и бой барабана, и гудение рога… Ведь все это повадки викингов. И вот тут мне в голову пришел главный вопрос, на который я так и не могу найти ответа. Бруктеры, с их несметным числом, легко могли бы смять вестфолдингов — сколько бы их не было и какими бы сильными воинами они были. И что же? Почему дикари им подчиняются? Отчего? Что такого делают эти вестфолдинги, чтобы сломить их волю? Вот, что я думаю, Словута. Я уверен, что за этим нашествием стоят викинги.

Глава рода, крутя седой ус, внимательно слушал молодого охотника. Уверенность и задор Велислава убеждали умудренного жизнью венда. И он знал, что слова эти идут не просто так. Они из глубины души, из вещего сна. Это чудное знание дала ему прародительница — Снежная Рысь. Велислав, меж тем, немного остыв и остудив первый пыл, теперь уже спокойно и убежденно продолжал:

— Викинги там есть и тогда возникает важный вопрос. Никто не знает, откуда эти викинги взялись. В землях вестфолдингов о них не слышали. И даже тинг, который все-таки имеет власть, не знает, из какого они фьорда, и какому ярлу подчиняются. Это я выяснил точно.

Словута заинтересованно крякнул. Молодой охотник говорил удивительные вещи.

— Ну-ну, и откуда знаешь? Что выяснил?

— Об это рассказывал борнхольмский ярл. Не так давно его драккары шли в Триград. Якобы на торг. Как и положено — остановились у стен Виннеты. Сошли на берег и против обычая пробыли на нем недолго. И хмельного они не пили. Вернее пили, но немного — не по меркам вестфолдингов. Одно это странно. Ярл собирался спуститься по нашим рекам на полудень, аж да самых границ Альтиды. Я слышал, они обсуждали — какой рекой лучше идти. И о бруктерах вполголоса говорили. Я как раз в корчме сидел, в обратный путь собирался. Видел, что и ярлу и его дружине не по себе. А ведь викингов не напугаешь: для них смерть в бою — это честь. Но и ярл, и его люди были потрясены. Мне показось — они бегут безоглядно. Куда подальше — хоть на край земли. Вестфолдинги что-то знают, но молчат. И даже странно, что бруктеры на полуночь, в Вестфолд не пошли.

Глава рода, недолго поразмыслив, принял решение.

— Да, ты прав. Никто, ничего толком не знает. Один пойдешь? Когда?

Велислав чему-то улыбнулся.

— Вечером. Я хорошо вижу в темноте, не впервой в ночь на охоту выходить. С другом пойду, с Прозором из рода Лосей. Мой одногодок. Уж он-то зрячий! Ты слышал о его даре? Прозор во тьме, как при солнце видит. На ночной тропе нет охотников ему равных! Не зря его так прозвали. Сильный, а уж ловкий! Я порой думаю, не из Лосей он, а из нашего рода. Добычу скрадывает так, что она не пискнет. И на бера ходил несколько раз. Справный охотник. Помяни мое слово, старейший! Пройдут годы, и великая слава по всей Альтиде о нем пойдет! Я это знаю!.. А действовать мы будем так. Для начала скрытно подойдем и посмотрим на воинство бруктеров ночью. Если удастся — то днем. Разнюхаем все, что возможно. Думаю, в дневном дозоре выберем место, заляжем неподалеку от их стана и переждем. Ну да нам не впервой ждать. На матерого зверя идти — в засаде сидеть. Иначе добычи не будет. Как только выясним все толком — вернемся.

— Хорошо, Велислав. Идите… Идите, и возвращайтесь! Мы вас ждем с вестями.

Ближе к вечеру, Велислав и его друг, богатырь Прозор, легким, бесшумным шагом охотников направились в стороны дымного заката…

Из дозора молодые разведчики вернулись через неделю. Уставшие, лица в разводах грязи. Пахло от вендов так, что лошадь встретившегося на пути альтидского воина запряла ушами, шарахнулась в сторону и тонко заржала. Наверно учуяла запах схожий с вонью лесного хозяина — бера. Но это был запах дикарей. Едкий, жгучий. Венды, казалось, насквозь пропитались им. Да и немудрено — Велиславу и Прозору досталось. Но лица парней сияли. Им удалось кое-что разузнать, и кое-что добыть.

За то время, что они ходили в разведку, деревенька изменилась. До того тихая и спокойная, она вдруг стала непривычно шумной и тесной. В вендские леса — на край пограничья — уже стягивались альтидские войска. Около деревни стоял передовой отряд — дружина виннетского князя Молнезара из тысячи воинов. Чуть дальше, в глубине леса, расположились воины белозерского князя, пришедшего с полуночи, и тиверского — чье княжество лежало с другой стороны вендских лесов — на полуденном восходе.

Сами же дружины тесноты не ощущали — лес велик, а они обычно стояли по городам, в детинцах. Воины наслаждались раздольем. Отряды располагались и около деревни, и в глубине леса. На лесной окраине стояли только дозоры. Кое-где на вершинах сосен парни увидели тщательно сбитые и надежно скрытые со стороны заката навесы. Там расположились вендские охотники — они наблюдали за дымами на западе: не пришло ли воинство бруктеров в движение, не надо ли бить тревогу.

В подоспевшем войске Велислав не заметил ни суетливости, ни бестолковости. Воины знали свое дело. Вон там, рядом с деревенской кузницей, к коновязи привязано несколько лошадей. После дальнего пути надо проверить, насколько крепко держаться подковы, не отлетели ли; перековать — если нужно. Конь — это главное оружие любого всадника. Без него он воин лишь наполовину.

Из трубы почерневшей и вросшей в землю старой кузницы шел густой дым. Слышался перезвон маленьких молотков, перемежаемый буханьем большого. Работы деревенскому кузнецу хватало. Впрочем, при любой дружине есть свой умелец, да не один, умеющий заделать броню, починить шлем, отковать меч, наконечники для стрел и копий, и при нужде обиходить лошадиные ноги.

В глубине леса, в разных концах, также слышались удары молота о наковальню. Кое-где в нарочно вырытых для этого ямках горели небольшие костры. Дружинники обложили их камнями, чтоб пламя не убежало, чтобы бог Земного Огня, дарующий людям тепло и радость, не вздумал подшутить над лесом, не запалил его.

Прозор и Велислав оглядели друг друга и на лица парней сами собой наплыли неудержимые улыбки.

— Сначала в баню? Ополоснемся, Велислав! Чую, дух от нас. — Прозор покрутил головой.

— Нет. Старейшинам и князьям важно узнать, что мы добыли. Потом. За мной, друг.

В большой родовой избе собрались старейшины вендских родов, а также тиверский, белозерский и виннетский князья. Средь них сидело несколько тысяцких и воевод из недалеких городов. Они поспешили впереди своих дружин, чтобы быстрее выяснить, как на этот раз будет действовать альтидское войско, посоветоваться и, по возможности, быстрее принять решение — какова будет битва, как расставлять войска.

Под взглядом воевод, князей, тысяцких молодые охотники почувствовали себя неуютно. Это не вендские старейшины — они свои. Они простые, такие же венды. Не раз встречались, а порой и охотились вместе. Особенно зимней порой, в загонной охоте, когда для успеха потребно множество людей. А вот важные люди из альтидских городов — это иное.

У живущих в лесах вендов никогда не было князей. Многочисленными родами управляли старейшины — иначе именуемые большаками. Любой лесной охотник беспрекословно подчинялся их решению, потому что старейшиной становился самый мудрый, самый уважаемый венд-охотник. Всегда, при обсуждении чего-либо, после жарких споров и предложений окончательное решение оставалось за старейшиной. Взвешивая все за и против, он принимал мудрое, и, как оказывалось впоследствии, верное решение.

Впрочем, Велислав уже как-то раз видел виннетского князя Молнезара и очень тогда удивился. Князь ходил по большому городскому торгу, покупал разные разности, и как простой человек обменивался едкими шутками с ушлыми купцами. Глаза князя сверкали, черные пряди прилипли ко лбу — в тот день изрядно припекало — и он то протягивал руку, собираясь ударить ею по руке торговца — заключить сделку, то отводил назад — сбавляя цену. Видно, что и князю Молнезару и купцам эта веселая перепалка доставляла ни с чем несравнимое удовольствие. «Надо же, князь, а ведет себя как… как… — Пораженный Велислав не мог подобрать слов. — Больно прост! Разве такие князья бывают?!» Но если честно, молодой венд и сам толком не знал, какие бывают князья. Но увиденное ему понравилось. С таким человеком, нечванливым, веселым, он — если б довелось — с удовольствием бы побеседовал. Может, Велислав так бы и поступил, если б ему не сказали, что это сам властитель виннетской крепости ходит, торгуется и покупает какую-то мелкую, но необходимую в хозяйстве вещь.

И князья, и воеводы с любопытством смотрели на молодых охотников. Словута Хват уже успел рассказать, что два венда — испросясь дозволения и получив напутствие — пошли в разведку к стойбищу дикарей. И что одному из них, Велиславу, было видение: с ним говорила праматерь — Снежная Рысь. Прародительница указала ему, что надо делать.

Переминаясь с ноги на ногу, смущаясь под взглядами стольких людей, Велислав проперхался, и, придав голосу уверенности и твердости, заговорил.

— Уважаемые! Мы подошли к стойбищу дикарей под утро. Затаились в недалекой рощице и наблюдали за их войском день, ночь и еще день. Днем плохо видно, но кое-что можно разобрать. У них над станом пыльно, да и немудрено — столько ног за день натопчут, что до полуночи туча висит. Ну а ночью мы проникли в их лагерь. Хоть и сторожко крались, но…

— Да легко это было! — забагровев, добавил Прозор. — Оказывается, ночью дикари спят как сурки. Да какое там сурки! Будто мертвые сурки!.. Будто их какая лихоманка одолела. Так вот, ночью, на охране и страже всего стойбища стоят викинги! Они там есть — это точно говорили, это не слухи! И они всем этим дикарским набегом и заправляют!

Прозор замолчал, смахнув с чумазого лба неожиданно выступившие капли пота. Богатырь смотрел зверовато, смущался и когда говорил, то чуток запинался. Он никогда не видел князей и воевод. Да еще столько зараз, и в одном месте! И все они внимательно слушают, что они с Велиславом рассказывают. «До чего ж они важные, — мелькнуло в голове, — впрочем, на охоте и в бою все равны. Еще посмотрим — кто важнее!» Прозор гулко кашлянул в кулак. Для простого лесного парня слишком много слов. На помощь другу пришел Велислав.

— У бруктеров мало еды. Днем они что-то варят в котлах, но мясного духа мы не учуяли. Викинги, подкармливают дикарей, раздают им какие-то куски из мешков. На хлеб похожие. Но мало. Кажется, вестфолдингов это не очень-то беспокоит. Бруктеры рвут траву, копают корешки. Тут же пожирают. Вокруг лагеря все подъедено — голая, вытоптанная земля. На ней поживы уже нет. А далеко от стана дикари не отходят, не промышляют. Так что, мнится мне, они скоро дальше двинут. Иначе — или идти не смогут, или перемрут с голода. Иных Морана к себе прибрала. Их в большую яму за лагерем бросают и сверху слегка землей присыпают. Чтобы для следующих места хватило. Бескормица выкашивает их…

— Это сулит надежду, — заметил виннетский князь Молнезар.

— Надежда слабая, князь. Вестфолдинги не для того сюда такое войско вели. А вот викинги — те наоборот! У них еда есть. Готовят наособицу.

— А что за викинги? Выяснили откуда они? — Князь Молнезар живо задавал вопросы, уточняя подробности.

К этому времени Прозор справился со смущением. В самом-то деле — не съедят же? Парень понял — их рассказ важен. В избе тишина. Слышно как муха пролетит. Воеводы внимательно, затаив дыхание, слушают. Богатырь приосанился.

— Их ярла зовут Халли Большой Топор. Мы ночью прокрались в лагерь. Обошли дозоры, что вечером выставили викинги, подползи к шатру ярла. Там шатер один, богатый и только у ярла. Стоит посередине лагеря. Остальные викинги под открытым небом расположились, как и положено воинам. Велислав подслушал, о чем в шатре толковали. Надо же, я и не знал, что Велислав язык вестфолдингов разумеет, — отвлекся простодушный великан. Спохватившись, продолжил: — Сами викинги говорят с бруктерами на фризонском наречии.

— Никогда не слышал об этом ярле, — задумчиво сказал князь Молнезар. — И что дальше?

— Мы видели ярла днем, издалека. Он еще молодой, примерно, ну… — тут Велислав замялся, подыскивая сравнение, — примерно как мы с Прозором. Мощный. Но Прозор здоровее и выше. Еще мы сосчитали, сколько в лагере викингов. Их около тысячи. У вестфолдингов есть лошади…

— А как вы их сосчитали, молодцы? — спросил кто-то из старейшин. — Там ведь бруктеров как деревьев в лесу. Пыльно. И в такой толпе разобрать? Как смогли?

Велислав улыбнувшись, шагнул к столу. Достав из небольшой походной сумы кусок тонко выделанной светлой кожи, стряхнул его, расправляя складки. Положив кожу на середину стола, перед князем Молнезаром, с поклоном отступил.

— Вот. Днем, в рощице, мы время не теряли.

Князь Молнезар изумленно приподнял бровь. Перед ним лежала тонко и искусно вычерченная карта. Вот нарисован шатер ярла. Он по середине. А вот вокруг него, расходясь, вычерчены двусторонние клинышки. Их много. Над ними черточки с флажками. Вот невдалеке от лагеря двойная извилистая полоса. Речка. Вот, по-видимому, рощица, в которой засели разведчики. Даже стороны света обозначены на этой карте! Тут, сверху, солнце закрашено черным — это полуночь. Вот снизу оно раскинуло лучи — полдень. Вот закат, а это восход. Роспись сделана с тщанием, видно сразу. Да, тут ничего не скажешь! Молодцы охотники!

— Гляньте, воеводы! — воскликнул Молнезар. — Да ведь лагерь бруктеров перед нами как на ладони. Все видим! Теперь-то знаем, как они стоят! Дорогого стоит эта карта! Дорогого!.. Ну, парни! Ну, охотники! Теперь поясняйте! Кто рисовал? Ты, Велислав? Говори!

— Бруктеры строятся клиньям — верно беженцы говорили. Мы видели несколько таких клиньев в боевом построении. Дикари пошли в сторону моря. У каждого клина свой флажок. На карте я их обозначил. Всего мы насчитали около ста флажков. Во главе, и по бокам каждого клина девять-десять викингов. Вестфолдинги подают сигналы рогом, бьют в щиты. Тогда клин повинуется их приказам. Порядок у них! Что-то нечеловеческое! Так нам показалось. Строй такой складный, ровный. И захочешь — не получится. На привале, в лагере, дикари одного клина держаться вместе и не расходятся. Так вот, в каждой стороне клина примерно восемьдесят бруктеров. Значит в отряде примерно три с небольшим тысячи дикарей. Все мы насчитали около ста отрядов. По флажкам счет вели, несколько раз… И еще воеводы, нам показалось, что на закате пыльное облачко клубилось. Возможно — это подмога. Беженцы рассказывали, что сколько бруктеров не бей, к ним всегда с заката — из Земли Мрака — дикари прибывают.

В дружинной избе повисло тяжкое молчание. Князья и старейшины переглядывались. Шел подсчет вражьего войска. Велико, ох как оно велико! То, что рассказал Велислав — повергало в печаль.

— Да-а… — протянул умудренный воинским опытом князь Молнезар. — Если соберутся все альтидские дружины и ополчение, то… — князь махнул рукой. — Сомнут нас дикари! Сомнут, как… — Молнезар не договорил. И так ясно, что счет не на стороне Альтиды, какие бы искусные воины ее не обороняли. — Что скажете, старейшины? Воеводы? Князья? К Альтиде подошла неисчислимая сила! Нам не поспеть собрать войска. А поспеем, так…

Что «так» — виннетский князь не договорил. Его глаза потемнели, налились грозой. Ясно — полягут многие, если не все. И победы не будет. А если каким-то чудом удастся отстоять Альтиду, то страна обезлюдеет и превратиться в пустошь. Сразу же появятся новые захватчики. С полудня… С восхода… На закатном севере нависает мрачный Вестфолд. Викинги не преминут отплатить за то страшное поражение, что понесли в Триграде двадцать лет назад. Все слетятся, как вороны на изможденное, обескровленное тело.

— Говоришь, Прозор, ночью они беззащитны? Спят? Тогда ночью и нападать. Перебить сколько можем, и отойти. И так каждую ночь… А если они после первого же набега с места стронуться? Лес подожгут? Это сейчас жары нет, а дальше? Несколько дней сухой погоды, и все…

— Так-то оно так, князь… — сказал один из вендских старейшин. — А если дикари и ночью не так уж беззащитны? Велислав говорит, у них там воинский порядок. Значит, часовые есть. И викинги их ведут. А ведь они не глупы, вестфолдинги! Не дети малые! Что-нибудь удумали и для этого случая. И еще — в темноте ненароком сами себя передавим. И долго ли мы их щипать сможем? Велислав сказал, что на закате облачко пыльное маячит. Значит и вправду подмога идет. Они, чаю, с силами соберутся и в лес пойдут. Надо что-то другое измыслить. — И помня о том, что молодой охотник не просто так, не сам пошел в разведку, а надоумила его и подсказала, что делать сама Прародительница рода, спросил: — Что вы еще видели, Велислав? Какие задумки?

Парень снял с пояса баклажку. Со значением поднял ее, чуть встряхнув. Послышалось бульканье. Сейчас прозвучит главное, то о чем в видении рассказала Прародительница. Велислав, понимая, что в то, что он скажет, поверить сложно, приготовил весомое доказательство.

— Старейшины! Князья! Воеводы! Теперь — самое важное. — Голос Велислава обрел твердость, и с каждым словом набирал силу. — Бруктеры двинутся на лес не раньше чем через десять дней. Знайте это! Верьте мне! А в этой баклажке вода, но непростая! Слушайте внимательно, что мы с Прозором заметили. Итак, с вечера бруктеры запасаются водой. Посреди каждого отряда всегда стоит несколько бочек. Восемь-десять… Бочата есть у каждого — у каждого! — клина, — со значением подчеркнул Велислав. — А ведь войско дикарей стоит неподалеку от реки. Казалось, что стоит пойти к ней и напиться? Но… Прозор углядел, что перед рассветом, когда бруктеры спять мертвым сном, к бочкам подходят викинги и что-то подливают в воду. Хорошо, что у Прозора глаза такие — все увидит! Все заметит! Без него не было б этой баклажки, что я вам показываю. После того, как вестфолдинги подмешав что-то в воду отходят, бруктеров будят. Дикари сразу же бредут к бочонкам. Мы заметили — им тяжело идти. Будто лишены сил, больны… Но никакой давки нет, я говорил — там порядок, или, наверно, приучены. Каждый бруктер обязательно зачерпнет себе той воды. Каждый! После того, как дикари осушат бочонки, они бодры весь день. А ведь еды-то у них нет! С того, что дают им викинги, сыт не будешь, а ноги точно протянешь. Откуда силы? А вот откуда! — Велислав вновь вздернул над собой баклажку. — Это та вода, что пьют бруктеры. Как нам удалось ее добыть, не спрашивайте. Но главное — это вода из ночных бочек!

Раздался грохот. Это вскочил с лавки виннетский князь. Глаза его сверкали, он с трудом переводил дыхание.

— Вот это да! Вот так-так!.. — закричал Молнезар зычным голосом. — Если бы не столько лет минуло, то я, пожалуй, решил бы, что сам хеннигсвагский ярл к нам пожаловал! Или его тень из чернобогова пекла чудом выскользнула! Вы поняли, про что я толкую?! Старейшины! Князья! Воеводы!

От этих слов изба наполнилась гулом. Да, эта новость — ошеломительна! У всех на памяти были события двадцатилетней давности. А многие даже видели сами, как в кострах сгорало проклятущее зелье хеннигсвагского ярла Торрвальда; как сам батюшка-Перун бил молниями в пламя, среди которых отбивалась от натиска огненных богов многорукая, схожая с пауком-мизгирем, злобная богиня; как стучали, завывая в бессильной злобе, черепа на ее поясе.

А Молнезар, подойдя к Велиславу, взял баклажку и с бережением вытащил крепкую смоляную затычку. Закрыв глаза и держа плоский сосуд подальше от лица, князь осторожно втянул воздух.

— Да! Так и есть! Это оно — проклятущее зелье! — В голосе князя зазвучала тревога: — Велислав! Прозор! Вы к этой воде не прикасались!

— Нет, князь. Мы когда к бочкам крались, издали незнакомый запах учуяли. Терпкий, манящий… Тогда сразу же носы заткнули. Когда мне Прозор рассказал, что викинги что-то льют в бочки, я тоже кое-что вспомнил. Сравнил… Дозволь, князь, важное молвить? Что я думаю обо всем.

— Конечно! Даже не спрашивай дозволения! Говори! Благодаря вам мы знаем, что за враг на Альтиду идет.

— Старейшины! Князья! Воеводы! Я, хоть и молод, но знаю, про какого хеннигсвагского ярла вы толкуете. Слышал эту историю. В наших лесах каждый мальчишка ее знает. — Неожиданно Велислав склонился перед виннетским князем: — Прости, если чем задел.

Потом молодой охотник поднял руку, призывая к молчанию. Сразу же в избе наступила тишина. Старейшины уже поняли, что не просто так Велислав все это делает. Его направляет прародительница. Богиня…

— Есть у меня дума, как дело поправить. Надо отлучиться мне на несколько дней. Может — на неделю. Надеюсь, вызнаю верный путь, способ как одолеть и дикарей, и викингов — которые их ведут. Думаю — узнаю я верное средство. Победим мы бруктеров. Без больших потерь победим. А на этом простите. Больше ничего не скажу. Не моя эта тайна…

Велислав отвесил общий поклон, вышел из избы, и, не мешкая пустился в путь. Молодой охотник ушел один, даже не взяв с собой друга Прозора….

* * *

Через пару дней, ближе к вечеру, Велислав подходил к маленькой, крепко срубленной избушке. Под ногами шуршала хвоя, тихо постанывали под ветром верхушки деревьев.

Велислав наткнулся на это спрятавшееся в глухом лесу жилье позапрошлой зимой. Тогда, заплутав в неожиданно поднявшейся метели, и решив, что до ближайшей деревеньки рода Куницы засветло все равно не добраться, он стал готовиться к ночлегу.

Но как только Велислав выбрал подходящий сугроб и натаскал к нему елового лапника, порыв ветра опахнул ноздри легким запахом дыма. Жилье! И где-то рядом. Почему он о нем не слышал? Кто же живет в этом месте? Велислав плохо знал эту часть леса: так далеко от дома он еще не заходил. Идя на ветер, молодой охотник вскоре выбрался к лесной избе. Снег завалил ее чуть ли не по самый конек. Одна труба торчала из сугроба. Хозяином избы оказался преклонных лет, седой косматый волхв. Его звали Хранибор. Хранитель Леса, охранник Бора.

Велислав пробыл у волхва два долгих зимних дня — до тех пор, пока метель не улеглась. Тогда он много о чем говорил с этим неожиданно объявившимся в лесу волхвом. Насколько знал Велислав — никто и не слышал, чтобы раньше в этом месте кто-нибудь обитал…

Сейчас, в теплую пору тут все выглядело по иному, нежели зимой. Жилище волхва стояла средь высоких сосен, невдалеке от большого лесного озера. Рядом с избой щипали траву две белых козы. Из почерневшей, слепленной из обожженной глины трубы приветливо вился дымок. Судя по всему, волхв был дома.

На душе у Велислава потеплело: молодой охотник еще ясно не представлял, что он станет говорить волхву, но был уверен в том, что скоро за потемневшими бревнами так или иначе выяснится — как спасти Альтиду. Ведь путь ему указала прародительница — Снежная Рысь.

Постучав, Велислав толкнул скрипучую дверь, и, склоня голову, чтоб ненароком не зашибиться о притолоку, вошел. В избе стояла кромешная тьма. В нос ударил густой дух лесных трав, смешанный с несравнимым запахом свежевыпеченного хлеба.

— Дома ли хозяин? Поздорову ли живешь, мудрый волхв? — весело крикнул Велислав в темноту.

— Дома, дома! Поздорову! Спасибо, Велислав! А как ты живешь-бываешь охотник? — отозвался из дальнего угла густой крепкий голос. — Погоди, гость, сейчас огонь запалю. Что впотьмах-то сидеть!

Раздался стук кресала, в набитый сухим мхом горшочек полетела россыпь искр. Разгоревшаяся лучина осветила увешанные мешочками и пучками сушеных трав стены, печь у входа, небольшой стол с приставленной к нему узкой скамьей и самого хозяина — отшельника-волхва.

— Усаживайся, — указал Хранибор на лавку. — К месту пришел: сейчас повечеряем. У меня грибы есть, ягоды. Хлеб с утра сотворил. А коль хочешь, так козье молоко и меда есть. Они у меня старые, выдержанные, как и я. — Волхв лукаво улыбнулся в густую седую бороду.

— Спасибо на добром приглашении! Прости, мудрый Хранибор, недосуг мне. Дело к тебе спешное имею. — Мотнув головой, Велислав отстраняюще поднял руку, а сам, меж тем, невольно сглотнул. Он шел два дня, и наспех собранная еда закончилась еще утром. По пути Велислав не охотился. Не то время — обернуться надо спешно.

— Хм… — ухмыльнулся волхв, и меж тем, не слушая возражения гостя, неспешно выставлял на стол яства. — Так уж и недосуг? Всегда люди спешат! Будем вечерять… куда ты на ночь пойдешь? Заодно и обсудим твое спешное дело.

Ну что ж. Перечить радушному хозяину не следует. Велислав знал, что в запасе у него еще есть неделя. Раньше этого срока дикари с места не тронутся. «Благодарю тебя, Прародительница! Благодарю, что срок ведаю! — мысленно вознес хвалу Велислав. — Благодарю, что заботишься о потомках своих, опекаешь их в трудный час». Но время, время! На миг в глазах Велислава вспыхнуло видение: жаркое утро, по окраине леса к небесам возносится пыльное облако — это подходят бруктеры. Их много, а за ними, вдали, идут еще! И еще! Дикари идут с заката и несть им числа! Их тьма, великая тьма! Гудят боевые рога викингов, слышится звон щитов, рокот барабанов. Затем лес горит, ветер гонит пал на восход; от него убегают звери, но тщетно — им не уйти. Огонь, подгоняемый ветром, настигает их. А вслед, меж обугленных стволов идут орды темноликих дикарей. Их глаза бездумны, пусты. Там где прошли бруктеры, остается лишь кровавое месиво из втоптанных в землю останков. Это вперемежку лежат павшие воины Альтиды и темноликие захватчики. Бруктеры идут дальше, убивая всех и вся…

Велислав мотнул головой и чуть не застонал. Но тут, молодого охотника обдало теплом и лаской, так же как тогда — ночью, когда он увидел Прародительницу. Подняв голову, Велислав вдруг увидел в полумраке большие желтые глаза, а над ними очертания острых, увенчанных кисточками ушек. «Снежная Рысь тут! — обожгла мысль. — Она ведет меня! Она рядом!» Сердце охотника наполнилось надеждой. Прародительница не покидает своих потомков.

И волхв Хранибор, без сомнения что-то узрел. Его лицо на миг стало серьезным. Из-под густых бровей на Велислава испытующе глянули серые глаза. Хранибор понял: молодому охотнику надо спешить, но время у него еще есть. Не с праздностью пришел он сюда, а по великому делу.

— Когда уйдешь?

— Перед рассветом выйду, волхв. Спешу.

— Знаю. Да ты присядь.

Велислав, подвинув скамью, уселся возле стола.

— Да ты на лавку садись! Чай ты гость дорогой, хоть и нежданный. Сядь на лавку, не чинись. Жди, пока я на стол соберу. Вижу, не один ты пришел, — улыбнулся волхв, и посмотрел на то место, где возник образ Прародительницы. — Говори!

Велислав скинул плащ и послушно пересел на лавку у стены. Не раздумывая, торопливо, молодой охотник стал излагать спешное дело, из-за которого он и проделал весь этот нелегкий и быстрый, даже для неутомимого венда-охотника, путь.

— Мудрый волхв! К границам Альтиды подошла неисчислимая сила: дикари — именуемые бруктерами. Они схожи с людьми, но тела их покрыты жесткой шерстью. Это дикий, ни с кем не схожий народ. Они пришли с заката и встали невдалеке от нашего пограничья. Бруктеры упрямо идут на восход, и почему — я не знаю. Скоро, поначалу пустив в наш лес огонь, они двинутся дальше. Дикари пойдут по пепелищу, вслед за палом. Если это случится, погибнут многие. Звери, люди… Погибнет лес. Это я знаю точно. В пограничье стягиваются наши войска, но дикарей слишком много. Всей силы Альтиды не хватит, чтобы совладать с ними. Пришла большая беда, Хранибор.

— Так-так, Велислав, — тряхнув седыми волосами, протянул волхв. — Говори все что знаешь, и по порядку. Не спеши…

И Велислав начал подробный рассказ о том, что вызнал от беженцев, о том, что они с Прозором выведали в лагере бруктеров, и о том, что так или иначе касалось нашествия дикарей…

ГЛАВА 3

Как смекалка разрушила злой умысел викингов

Рассказ длился долго. Велислав и не заметил, как наступила глухая ночь. Порой волхв перебивал охотника, уясняя для себя какое-нибудь особо важное, а на взгляд Велислава — незначительное, обстоятельство.

После того как повествование подошло к концу, Хранибор долго молчал. Его пальцы теребили конец пояса, лоб разрезала глубокая морщина. Волхв думал. Потом, поднявшись, начал выставлять на стол различную, одуряюще вкусно пахнущую снедь. Лесные ягоды, густо пересыпанные луком жареные грибы, топленое козье молоко, ржаные лепешки… В общем, все обещанное волхвом угощение вскоре украшало стол.

— Угощайся гость. — Хранибор радушно повел рукой. — И теперь говори, почему ты пришел именно ко мне? Волхвов и ведунов в альтидской земле немало. Есть и мудрее, и искушеннее в чарах, и сильнее меня заклятьями. Есть и ведьмаки, которым подвластно то, о чем я даже помыслить не могу. И тебе это ведомо. Кудесников в нашей земле много. Это так… Но! — Тут Хранибор протянув вперед руку, выставил ладонь вверх, будто замыкая рот Велиславу. — Я сам на это отвечу, и скажу вот что!

Тут в серых глазах волхва сверкнула грозовая зарница.

— Ты знаешь: колдуны закатных стран уже пытались остановить дикарей, и у них ничего не получилось. Они колдовали разрозненно. Но даже если все волхвы, колдуны и чародеи Альтиды соберутся сразу в одном месте, и одновременно начнут борьбу с бруктерами — это не поможет! Их удел колдовство, их удел иной — не людской мир. Чародеи знаются с тем, в чем люди мало смыслят. Наслать на дикарей грозовой ураган? Устроить им потоп? Испепелить огнем и сжечь молниями? Побить ледяными глыбами? Они это могут — но это не спасет Альтиду! Дикарей слишком много! Силы колдунов быстро иссякнут. В тяжелом ратном труде чародеи слабые пособники. Ты это знаешь, но все-таки пришел к одному из них. Ты пришел ко мне напрасно. Не знаю, кто надоумил тебя…

И тут молодой охотник, еще в первую встречу догадавшись, кто этот лесной мудрец, и что ему довелось пережить в далекие времена, решился сказать главное.

— Волхв, сейчас тебя зовут Хранибор. Я знаю — ты исходил полмира, ты видел такие чудеса, о которых никто даже не слышал. Но прости, волхв, я знаю, кем ты когда-то был, что тебе пришлось пережить. И хоть меня тогда не было на свете, я знаю, как ты когда-то спас Альтиду от неслыханной беды. Я знаю славное имя, которое ты носил тридцать лет назад, когда предводительствовал тысячной дружиной Триграда. Я знаю твое настоящее имя, Хранибор!

Говоря такие слова, Велислав смело глядел в глаза в серые глаза волхва. Из них, казалось, вот-вот вырвется молния, и испепелит на месте молодого венда. Но что стоит его жизнь, в сравнения со спасением Альтиды? Ничего! Велислав глухо закончил: — Прости, если что не так сказал. Прости, и помоги чем можешь…

Замолчав, Велислав перевел дыхание. Смелые слова дались тяжело. Перед ним стоял не простой человек, а могучий волхв. Прошлое этого волхва омрачала тяжелая тайна. И Велислав ее знал. Он испытующе смотрел на волхва, готовясь к самому худшему.

Взгляд Хранибора испепелял наглеца, губы его шевельнулись, сжатая в кулак рука поднялась. Волхв начал творить заклинания…

Велислав почувствовал, как похолодели ноги, затем онемело тело. Велислав мог пошевелить лишь головой. Глянув вниз, он увидел, что пол вокруг него покрылся тонким слоем льда. Мороз поднялся выше, подкрался к сердцу. «Заморозит! — обожгла мысль. — И ладно, пусть… Легкая смерть… Но Альтида…»

Вдруг он почувствовал, что сжимавший сердце ледяной холод ослабел, улетучился. Тело и ноги вновь стали теплыми и послушными. Слой льда, окружавший ноги, исчез. Сведенные брови волхва разгладилось, исчезли грозовые зарницы в глазах, поднятая рука опустилась. Велислав перевел дух. «Обошлось!»

Тень застарелой боли омрачило лицо хозяина.

— Мое имя… — медленно, с горечью, сказал Хранибор. — Этого имени больше нет. Оно ушло из жизни три десятка зим назад. Я изгнал его из своего сердца. Оно не достойно того, чтобы о нем кто-то помнил. Моя вина перед людьми велика…

Подойдя к выходу, волхв приоткрыл скрипучую дверь и выглянул наружу. Велислав смотрел на него с печалью: «Столько лет прошло, а он… Он даже не догадывается, что с его имени снята печать позора. Все давно поняли, что нес Альтиде хеннигсвагский ярл. Поняли, и простили воеводу Годослава… Только он не простил себя…»

Волхв вернулся к столу и усевшись рядом с охотником неторопливо спросил:

— Говори, Велислав, как ты об этом узнал, или может… может догадался?

Молодой венд улыбнулся.

— Хранибор, недавно я ходил в Виннету. Там я видел твою дочь, княгиню Всеславу. Она похожа на тебя. Очень похожа… У нее такие же серые глаза. Таких глаз я больше нигде не встречал, хоть и немало троп истоптал по вендским лесам. Да и за пределами леса — в самой Альтиде, не раз бывал. Я когда ее увидел, то сразу подумал о тебе. Вы схожи. И у нее есть сын, и говорят, он похож на мать, значит и на тебя, Хранибор.

— Дочь, — тяжело вздохнул волхв. — Внуки… Семья… У меня ничего этого нет. И не будет. Как бы я хотел их увидеть… — Хранибор вновь печально вздохнул. — Хорошо, Велислав. Я все-таки попробую помочь Альтиде. Может, хоть так я смогу искупить давнюю вину. Не обессудь, помогу — как умею. И всем — чем знаю.

— Волхв, но ведь ты не виноват! — воскликнул Велислав. — Ты же тогда спас Альтиду, хоть и пожертвовал всем, даже честным именем!

Хранибор, махнув рукой — мол, не сейчас — подошел к стоящему в дальнем углу избы небольшому сундуку. Немного в нем покопавшись, он извлек оттуда обмотанный плотной холстиной сверток. Положив его на стол, волхв присел, и медленно развязывая бечеву начал что-то размерено нашептывать. Велислав понял — Хранибор творит те обережные слова, которые не каждый может услышать. Видимо в свертке находится что-то важное, что-то такое, что требует к себе особого отношения.

Вскоре перед Велиславом лежали два длинных, красноватых корня неведомого растения. От них шел терпкий, густой запах.

— Вот, — сказал Хранибор. — Чуешь запах?

Велислав принюхался. Да, запах знакомый. Необычный, резковатый… Именно так пахла та вода, что он и Прозор принесли из разведки.

Волхв улыбнулся, видя как Велислав понюхав, раздумчиво покачал головой.

— Нет, Велислав. Не бойся: корни не принесут вреда. Это не сок, не кровь тех проклятых цветов, что тридцать лет назад чуть не сгубили Альтиду. Это их корни, и они должны помочь. Сейчас я научу тебя, сколько надо взять, чтобы обезвредить целую бочку того зелья, которым викинги опаивают бруктеров. Надо совсем немного. Дай нож. Смотри внимательно, охотник…

Велислав, отцепив с пояса ножны, положил их перед волхвом. Хранибор, ловко вытащив острый охотничий клинок, крутанул его меж пальцев и, почти не целясь, дважды рубанул по концу одного из корней. Велислав поднял бровь — несмотря на прошедшие годы, бывший триградский воевода не утратил боевой сноровки. «А ведь славный воин! — мелькнуло в голове у охотника. — Эх, жаль, что все так вышло…»

От корня волхв отмахнул ровный маленький кусочек — не больше гречишного зерна.

— Вот охотник, этой малости должно хватить на большую бочку зелья, улыбнулся Хранибор. — Но как подмешать, я не знаю. Думай сам. Скажу так — одного этого корня с избытком хватит на несколько войск бруктеров. Забери его. Может, он поможет…

Волхв протянул Велиславу один из корней. Молодой охотник взял, повертел его, и с любопытством спросил:

— Хранибор, я знаю — это поможет. Я верю тебе. Но скажи, где ты их взял? Как догадался?

Волхв грустно усмехнулся.

— Ты же знаешь — кто я, и кем я когда-то был. Беда пришла внезапно, — от человека, которого я считал своим другом. Он заманил меня в ловушку. Опоенный страшным зельем я умирал. Чтобы спасти себя и людей, коими овладел коварный яд, мне надо было найти противоядие. И я искал его. Искал по всему миру. О своих странствиях я рассказывать не стану. Это долгая история. Скажу лишь, что, наконец, я добрался до тех мест, откуда в наш мир порой попадает это коварное, чарующее и страшное зелье. Знай, его готовят из стеблей красивых, красных цветов с дивным запахом. Его берут в тот миг, когда цветок умирает. Я искал ответ, как и чем можно победить отраву, и нашел его. Он прост: из верхушки цветка истекает это коварное зелье, а корень цветка — обезвреживает его. Вот так… Корешки уничтожают то, что сотворили вершки. Мне удалось добыть сразу два корня. Как это удалось — не очень-то важно. Но главное — я сразу излечился. С той поры я больше не помышляю об этом зелье. Возьми один из этих корней, и пусть он вам поможет. Но знай, — тут Хранибор значительно возвысил голос, — знай, что он поможет только тогда, когда попадает в воду, вино или иной отравленный зельем напиток. В них он растворяется сразу. В простой, неотравленной, воде — он бессилен. По-другому его использовать нельзя.

Лицо Хранибора стало печальным. Склоня голову, они тихо, с горечью продолжил: — Ах, если бы можно было бросить этот корень в ту реку или озеро, из которых викинги берут воду. Тогда дикари излечились бы все сразу, прозрели. Но так ничего не получится. Добавлять его можно только в готовое зелье.

Я уверен, бруктеры не сознают что делают. Ведь все-таки это люди, хоть и не схожи с нами. Когда ты рассказывал о них, я не стал говорить, что во время моих странствий я с ними встречался. Они не хуже нас с тобой — знай это. Просты… веселы. У них есть свои боги, — задумчиво добавил волхв. — Мне жаль их. Только темный промысел вестфолдинга мог измыслить подобное зло над бруктерами. Над ними, и над Альтидой… Погибнет много наших воинов…

— А теперь, давай потрапезничаем. Хватит разговоров. Потом ложись спать, молодой охотник. Завтра я разбужу тебя перед рассветом. Твой сон будет крепок: ночью опять пойдет дождь — лягушки в озере молчат.

Укладываясь на лавке после обильного ужина, Велислав уже сонным голосом зачем-то спросил: — А коза? Ее никто не сожрет? И другую тоже…

Хранибор весело рассмеялся: — Экий ты хлопотун! За коз забеспокоился! Хозяином быть тебе, да рачительным! Не переживай за круторогих — на крыше переночуют.

Ранним пасмурным утром Велислав отправился в обратный путь…

За время отсутствия Велислава войск в пограничье прибыло. Но все равно, в сравнении с числом дикарей альтидских воинов было мало. «Эх, хорошо, что ненастные дни стоят, — думал охотник, глядя, как большой конный отряд уходил на полуночь, — если бы припекало — бруктеры давно бы лес подпалили и на захват ринулись».

Прежде чем зайти в родовую избу, Велислав ненадолго завернул к кузнецу. Деревенская кузница стояла поодаль от деревни, на поляне. Рядом с дверью стояла наполненная водой кадка, а земля вокруг избы была с тщанием перекопана и вытоптана, чтоб ни малая искра, ни язычок пламени, случайно выскочившие за дверь, не нашли себе поживы…

Кажется, работы у кузнеца сейчас немного: сооруженная невдалеке коновязь пуста — дружинные лошади обихожены. Толкнув низкую тяжелую дверь, Велислав вошел в темную, душную избу. У небольшого горна с кожаным мехом на обожженной чурке стояла наковальня, по закопченным стенам висели клещи, молоточки, напильники. В дальнем углу кучей лежали железные обломки — они еще пригодятся, пойдут на перековку. Деревенский кузнец — здоровый, плечистый мужчина — устало смотрел на молодого охотника. За последние дни навалилось много работы. И даже он, казалось бы, привычный к тяжелому труду, замаялся.

Недолго поговорив с кузнецом, и растолковав, что надо сделать, Велислав скинул рубаху и, облачившись в плотный кожаный передник начал разжигать горн. Он надавил на рукоять меха и воздух с шумом охватил тлеющие угли. Наддал еще раз, и в горне загудело пламя, из устья на вытоптанный пол брызнули горячие угольки.

— Не так, Велислав. Старания и пылу много, искры летят, а жару чуть-чуть, — улыбнулся кузнец. — Смотри.

И отодвинув молодого охотника, стал качать, размерено нажимая на рукоять меха. Воздух в горн пошел тугим, беспрерывным потоком.

— Так качай.

Кузнец отошел и, подбирая нужную заготовку, загремел железом в дальнем углу.

Вскоре раздался звонкий перестук молотков. Работа спорилась — кузнец знал свое дело, да и в просьбе молодого охотника не было ничего сложного: два бронебойных наконечника для стрел. Только Велислав попросил, чтобы на острие жала он сделал небольшую выемку. Такую, чтобы в него поместилось гречишное зерно.

В кузнице Велислав пробыл недолго. Ополоснувшись водой из бочки, он направился к старейшине — Словуте Хвату. Велислав торопился. В руке венд сжимал теплый сверток с только что откованными наконечниками для стрел. Молодой охотник взял бы с собой Прозора, но не нашел его. Велиславу сказали, что его друг обещался быть к вечеру.

В просторной родовой избе стояли духота, гул. Вдоль стен на длинных лавках сидели новоприбывшие князья, воеводы, старейшины дальних вендских родов. Они горячо спорили друг с другом, пререкались. Видимо, к согласию и единому мнению воеводы так пока и не пришли. Во главе стола, подперев голову рукой, сидел сорокалетний князь Молнезар. Он задумчиво молчал, смотря перед собой невидящими глазами. Молодой виннетский князь пользовался большим уважением, к его словам прислушивались. И на поверку всегда выходило так, что принятое Молнезаром решение оказывалось наилучшим. Но до сих пор никто из воевод так и не предложил ничего толкового. При виде Велислава глаза князя радостно блеснули. Наконец-то! Два долгих дня Молнезар ждал, с чем вернется ловкий и смекалистый венд.

Молодой охотник отвесил общий поклон. Дождавшись, когда шум немного стихнет, с жаром заговорил.

— Старейшины, князья, воеводы! Простите, что прервал ваши думы, вашу беседу. Знаю, мыслете вы, как одолеть врага. Но позвольте и мне сказать. Знаю я, как не пролив крови одолеть и бруктеров и тех, кто их ведет — викингов. Много жизней мы сохраним, и вернутся скоро наши дружинники обратно. Есть средство одолеть нАпасть — не выходя на смертный бой!

Воеводы загудели. Молодой охотник говорил неожиданные вещи. Как это так — победить, не приняв бой? Такого за долгие века в истории Альтиды еще не случалось. Велислава поддержал Молнезар. Виннетский князь еще в первую встречу подивился хватке и сметливости молодых охотников. Тогда он еще подумал, что лучше наставников для своего маленького сына — княжича Добромила, ему не сыскать. Велислав и Прозор сильны, ловки, сообразительны. Знают лес. Пусть его сын вырастет вендом. Ведь и виннетская крепость стоит на вендской земле, в вендских лесах. Эта мысль запала в душу Молнезара. Встав, князь поднял руку, призывая к вниманию, и воскликнул: — Говори, Велислав! Мы ждали, с чем ты вернешься! Чаю, вести снова добрые?! Вон как светишься! Говори!

Обернувшись к новоприбывшим воеводам, князь Молнезар пояснил: — Это один из тех охотников, тех воинов, которые добыли нам тайну: кто и как ведет бруктеров. Мы только пока не ведаем — зачем? Благодаря Велиславу и Прозору мы многое сейчас знаем. То, что несколько дней назад сделали два молодых венда — неоценимо!

После таких пылких слов в избе наступило глубокое молчание. Воеводы ждали.

Велислав, подойдя к Молнезару, молча положил на стол туго перемотанный холщовый сверток и два, только что выкованных, бронебойных наконечника. Они немного отличались от обычных: посередине гладкого наконечника торчали два коротких замысловатых шипа. Снарядить ими стрелы молодой охотник не успел. Спешил.

Развернув сверток, Велислав достал красноватый, с удивительным, необъяснимым запахом корень. И чтобы видели все, поднял его над головой.

— Вот что должно нам помочь! — с жаром воскликнул Велислав. — Вы знаете, что викинги чем-то опаивают бруктеров. Этот корень — противоядие от зелья коварных вестфолдингов! Для этого всего лишь надо добавить малую частицу в отравленную воду. Я это твердо знаю…

И встретив недоуменные взгляды, пояснил: — Вы знаете, слышали о том, что произошло в Триграде тридцать лет назад. Лучшего средства от той отравы нет!

— Хорошо, — с сомнением протянул умудренный годами полоцкий князь. — Может, это и хорошее средство от апрамеи. Но как ты собираешься его употребить? Как ты добавишь его в воду? Как ты собираешься напоить дикарей? И главное! Что станут делать бруктеры, когда очнутся от морока? Сложат оружие? Побегут?

Велислав молчал. Эти вопросы он задавал себе не раз, и точного ответа не находил. Хотя, молодой охотник по пути домой уже успел кое-что придумать. Ведь недаром он сначала пошел не сюда, а поспешил к деревенскому кузнецу.

— Не знаю, князь, — честно ответил Велислав. — Не знаю… Но мыслю так — викинги уже не смогут собрать и построить клинья-вепри. Прозревшие бруктеры перестанут повиноваться и, выйдя из подчинения, обрушатся на своих поработителей.

— А я знаю — должно получиться! — поддержал Велислава князь Молнезар. — Князья! Старейшины! Воеводы! Что мы потеряем? Бруктеры рядом. Скоро они вплотную подойдут к лесу. Думаю, они станут лагерем у озера, что в трех верстах отсюда. Викингам нужна вода. Я мыслю так — их нападение пока сдерживает только ненастье. Как только распогодится, они войдут в лес. Может даже подожгут его, и если ветер будет дуть со стороны заката — придется туго. И если дикари пройдут сквозь земли вендов, то вот она — Альтида! А что можем мы? Вывести на битву войска? Силы неравны. Вы это хорошо знаете: бруктеров много, слишком много. Так пусть Велислав делает так, как замыслил! Я понял, что он хочет сделать!

— Ты, князь, спрашивал, как подмешать корень в воду? — Губы Молнезара раздвинулись в хищной улыбке. — Так вот, посмотри на эти наконечники. Видишь, как они выкованы? Видишь ямку в кровостоке? Вот она. — Молнезар передал один из острых бронебойных наконечников полоцкому князю. — Посмотри. А ты, Велислав, говори дальше.

— Да, ты прав, князь. — Велислав взял другой наконечник. — Они не простые. Видите, на конце жала, в желобке, кузнец выбил маленькую выемку? Вот для чего она.

Велислав достал из сумки катыш сосновой смолы, и немного отщипнув от него, вложил кусочек в ямку на конце жала. Потом, отрезав от корня маленькую частичку — не больше гречишного зерна, крепко прилепил ее к смоле — прижав для надежности пальцем.

— Все, — улыбнулся Велислав. — Теперь не отлетит. Бронебойная стрела пущенная из нашего лука с легкостью пробьет стенку любой крепкой бочки. Частичка корня, что прилеплена на конце наконечника, окажется в отравленной воде и обезвредит ее. Как венды стреляют из лука — вы все знаете.

Да, мысль хороша! Собравшиеся загудели. Наконечники пошли по рукам. Каждый воевода, внимательно осмотрев граненое жало, решил, что лучше и не придумать, как донести противоядие до отравы. Издалека! С безопасного расстояния! Молодой охотник умен! Хвала ему! Когда затих гул, вызванный неожиданным предложением, кто-то из старейшин спросил: — А потом? Что дальше делать?

— А потом вот что! — Князь Молнезар даже удивился, что спрашивают об этом. — Ночью к лагерю бруктеров пойдут лучшие стрелки вендских лесов. И так же мои дружинники. Расположимся так, чтобы на каждого лучника пришелся один отряд бруктеров. Пойдем скрытно, в тишине. Ну да не мне вас учить, охотники! Перед рассветом, когда вестфолдинги подмешают в воду зелье, приготовят свое пойло, и начнут расталкивать бруктеров, — напасть! Так воин? — Молнезар повернулся к Велиславу.

Молодой охотник с уважением поклонился. Молнезар почти полностью угадал его хитроумный замысел. Виннетский князь все больше и больше нравился венду своим умом, рассудительностью и… и решительностью. «Но какой я воин? Я просто охотник, — мелькнуло в голове венда, — почему он меня так назвал?» Вслух же Велислав сказал: — Так, князь! Все верно удумал. Мне пока добавить нечего…

Князь Молнезар поднял руку. Вновь наступила тишина.

— Так, решено! Важно не то, сколько бруктеров перебьют вендские лучники. Их, Велислав, вам вообще бить не надо… Главное смятение. Оно будет. Мои дружинники начнут стрелять наугад, а вот твои стрелки, Велислав, будут метить в бочки с водой и в вестфолдингов. Для вас это самое главное, — настойчиво-твердо сказал князь. Но до чего ж ты все это хорошо удумал! — Молнезар не удержался и хлопнул молодого охотника по плечу. — Воеводы, вы поняли, зачем на бронебойном наконечнике эти замысловатые шипы? Стрела пробивает доску, и в ней намертво застревает! Ну, Велислав! Ну молодец! — широко улыбался виннетский князь. Он уже был уверен, что все получится: Альтида победит.

— Да и ты, князь, не промах! Вон как ловко все рассказал…

— Не все, Велислав, погоди. После того, как одна, а лучше две стрелы, застрянут в каждой из бочек, быстро уходите. Да что там уходите! Бегите в лес — какими бы трусливыми не были эти слова! Главное уже сделано! Пускай потом викинги поят дикарей зельем! Вместо яда — противоядие! Вестфолдинги и не поймут, зачем мы сделали этот бестолковый налет! До поры не поймут, — угрожающе добавил Молнезар, — а потом будет поздно. Дикари исцелятся и прозреют. Ну а что делать дальше — посмотрим. Отсюда, из леса. Так что в поле на сечу нам выходить не придется. Вот так и будем воевать. Я все сказал, почтенные старейшины, князья и воеводы! Если кто еще чего умыслил — предлагайте!

Полоцкий князь — самый старший в избе — обвел взглядом присутствующих, и не увидя ни в ком сомнения, твердо сказал: — Все так, князь Молнезар! Правильно удумали! Если получится, то скольких воинов сбережем! Бери под руку войско, князь!

Князь Молнезар поклонился, благодаря за доверие. Подойдя к Велиславу, крепко пожал ему руку.

— Не меня благодарите, почтенные, а вот его — молодого воина! — Тут он неожиданно похлопал Велислава по крутому плечу. — Если получится наш с ним замысел, то помните, что это он спас Альтиду от небывалой напасти! Ему честь и хвалу воздавать будете!

И отступя, князь ответил молодому венду глубокий поклон.

— Велислав, — хитро спросил Молнезар, — а откуда ты вызнал про этот дивный корень? Может, расскажешь?..

Теперь пришел черед склонить голову перед Велиславом.

— Прости, князь! Не моя это тайна!

— Хорошо, воин! Пусть тайна останется там, где ей надлежит быть. Пусть… А теперь собери кузнецов — пусть переделывают наконечники. Объясни им и покажи как надо. Я же сейчас прикажу, чтобы и мои дружинники снесли им все бронебойные стрелы.

— Все стрелы не надо, князь. Хватит и трех-четырех тысяч. Мы их сами приладим, под свои луки. У нас, князь, свои ухватки. Свои стрелы мы сами выверяем.

— Пусть так. Теперь о воинах. Что скажете, почтенные? Кто в набег пойдет?

Из-за стола поднялся старейшина Словута Хват.

— Старейшины! Я прошу об одном! Отберите лучших стрелков своих родов. Надо чтобы они могли бить во тьме так же, как при ясном свете. В моем роду стольких не наберется. Всего нужно три сотни стрелков. Скажите им, что из этого налета вернутся не все. Они должны знать — у бруктеров их поджидает гибель.

— О чем говоришь, Словута! — воскликнул старейшина рода Лисиц. — Смерть и так рядом! Кто ж наши леса и альтидские земли спасет — как не мы?! Пойдут лучшие стрелки! Не сомневайся, Словута!..

Со всех вендских родов снарядили около трех сотен охотников. Набралось бы и больше, но для задуманного главной преградой являлась темнота. А вызвавшиеся идти в этот необычный налет могли без промаха бить как в кромешной тьме, так и при дневном свете.

Вечером Велислав собрал их на большой поляне. Необходимо было разъяснить стрелкам, что придется сделать.

— Венды! Охотники! То, что нам предстоит сделать — несложно! Видите, вон там, у деревьев, расставлены бочонки. В каждый из них надо вогнать по две вот таких стрелы.

Велислав достал из тула несколько стрел с черно-белым оперением. Все они были снаряжены недавно откованными бронебойными наконечниками.

— Это главное. Такими стрелами надо бить в первую очередь и только в бочонки! После этого стреляйте в вестфолдингов, но уже другим стрелами. На каждый отряд бруктеров придется по три наших охотника. У каждого будет по три-четыре таких стрелы. Завтра к вечеру мы выйдем из леса. К утру окружим стан дикарей. Каждый выберет себе цель — бочку с водой. Как только утром, на рассвете, викинги подмешают в эти бочки зелье — будем бить! Когда нападать, услышите и увидите.

Велислав достал из тула особую стрелу и не мешкая пустил ее высоко в небо. Длинная — для дальнего боя — стрела, снаряженная свистулькой из клееного рога, в полете завыла и падая издавала такой резкий звук, что у Прозора по коже пробежали мурашки.

— После этой я пущу горящую стрелу. По этому знаку не мешкая бейте в бочки. Одновременно дружинники князя Молнезара обрушатся на лагерь. Они будут отвлекать врага. Нападут со стороны леса. У нас будет время, чтоб продырявить все бочки, ну и сколько-то викингов… если получится. Вторая горящая стрела — это знак к отходу. После нее сразу бежим в лес. Вот, вроде бы и все. Все поняли, охотники? Скоро стемнеет. У Прозора снаряженные стрелы, разбирайте. Будем бить по бочкам, — надо привыкнуть…

Бруктеры подошли к границе Альтиды через два дня. Они разбили свое стойбище в трех верстах от леса, окружив клиньями-отрядами небольшое озерцо. Князь Молнезар угадал и это: место где станут дикари.

— Ну, Велислав, все как мы думали. Они тянутся к воде, — сказал виннетский князь, глядя как вдали к небу взметаются клубы пыли. Ее подняли тысячи и тысячи ног дикарей и викингов. Вчера долгая ненастная погода закончилась, и земля уже успела подсохнуть. — Когда начнем, воин?

— А что медлить, князь? — хмуро глядя на пыльную тучу, отозвался Велислав. — Сегодня вечером и выйдем. У нас все готово.

— Добро, — согласился Молнезар. — Выходим вечером. Моя дружина знает, что делать. Я ее поведу.

— Князь, прости, но зачем тебе туда идти? Там не надо много людей. Ну сотня, может две. Просто пошуметь, броней побряцать, внимание отвлечь. Даже и биться-то всерьез не надо! А если с тобой что случится?

Князь Молнезар помолчал. Затем тяжело вздохнул. Его лицо омрачилось.

— У меня есть маленький сын. Я не хочу, чтобы на нем висели грехи предков. Хоть они и сделаны из благих побуждений — но это грехи. Пусть уж они одолевают меня. Я искуплю их сейчас, чтобы ему не пришлось это делать потом.

Тень сомнения скользнула по лицу венда.

«В нашей ли власти искупать чужие грехи. Грехи… которых не было, — невесело подумал Велислав. — Эх, знал бы князь, благодаря кому мы знаем, как победить дикарей…»

Молнезар, положив руку на плечо молодого охотника, веско и твердо произнес.

— Велислав. Когда все кончится, я попрошу тебя об одной услуге. Я хочу, чтоб ты стал наставником моего сына, княжича Добромила. Наставником во всем. В охоте, в воинском деле. Я хочу, чтобы ты показал ему лес, научил его любить, жить в нем. Передай ему то, что умеешь и знаешь ты! У княжича есть воспитатель, опытный мореход, повидавший мир человек. Венд. Но его долго не было в наших краях, и он мало знает о лесе. А ты в нем вырос. Пусть у княжича будут два мудрых наставника. Обещаешь?

— Обещаю. После победы мы поговорим и об этом. А пока… Я схожу на священное место, к дубу Перуна. Принесу жертвы богам. Пусть наша праматерь Снежная Рысь поможет нам этой ночью.

— И пусть, — серьезно подхватил Молнезар, — великий Даждьбог поможет своим правнукам, пусть велит Купальнице сделать эту ночь непроглядный для глаз врага… Пойдем, Велислав. Я с тобой…

…Венды мчались к лесу. Перед Велиславом мелькала могучая спина Прозора. Богатырь улепетывал перепуганным зайцем. Велислав старался не отставать, но куда там! Сзади него порывисто дышало несколько охотников. Венды стремились быстрее юркнуть в густой лесной кров, зарыться в покрытую утренней росой хвою.

Велислав на мгновение остановился. Перевел дух, оглянулся. Кажется, зря так мчались! Сзади никого нет.

— Прозор, стой! Да стой же! Все кончено!

Богатырь остановился, оглянулся. На лице появилась довольная улыбка. Да, вроде действительно все закончилось: за охотниками никто не гнался. А вот бруктеры… Из их лагеря несся глухой рев, долетал перезвон оружия. В столбах пыли кипел водоворот. Шла бойня. Бруктеры уничтожали викингов. Опамятовавшиеся вестфолдинги сдерживали их натиск, но все тщетно. Им даже не удалось построить хотя бы один боевой клин: слишком далеко друг от друга они находились. Одиноко завывал боевой рог и где-то вдали грохотал барабан. Все напрасно.

Велислав хлопнул Прозора по плечу. По очереди обнял охотников, что ходили с ним в скрытый налет. Молодой венд испытывал несказанную радость — его замысел оказался верен. Альтида спасена.

Все прошло как нельзя гладко. С вечера вендские охотники вышли на закат и ближе к полуночи приблизились к лагерю бруктеров. Когда до него оставалось около версты, венды, разбившись на тройки, разошлись по сторонам. Надо было охватить лагерь широким незамкнутым со стороны леса кольцом. Это требовало времени. Темнота скрадывала бесшумные тени и стоявшие в дозоре викинги ничего подозрительного не заметили. А вендам наоборот, — горящие в лагере костры служили отличными указателями. Они хоть и скудно, но освещали и тяжелые очертания викингов, и спящих бруктеров и — главное — бочки с водой.

Незадолго перед рассветом, когда небо светлеет, стали щебетать утренние птицы. В их пение вплелся легкий пересвист перепелов. Перепела ночью не поют, но откуда это знать вестфолдингам? А этим пересвистом вендские охотники давали знать друг другу и Велиславу, что они уже расположились как надо, и готовы к стрельбе.

Вскоре из большого шатра, стоявшего посередине лагеря, вышел молодой светловолосый викинг в богатом, изукрашенным золотом доспехе. Судя по всему, это и был ярл — предводитель всего этого неисчислимого войска. Викинг поднес к губам турий рог и предрассветную тишину разрезал низкий, хрипловатый гул.

Викинги у костров встрепенулись, вскочили. Некоторые из них в свою очередь подали ответный сигнал, заодно будя резким звуком рога сонных очумевших дикарей. Бруктеры просыпались тяжело. Над лагерем понеслись стоны. Другие же вестфолдинги тем временем быстро подливали в бочки зелье. Надо торопиться, сейчас дикари потянутся к воде. Начинался новый день неслыханного до сей поры похода.

— Пора… — шепнул Велислав. — Твори огонь, Прозорушка…

Кивнув, богатырь достал из заплечной сумы небольшой, плотно укупоренный горшок. В нем лежал сухой трут. Из тула извлек длинную стрелу. Ее конец был обмотан пропитанной горючей смолой бечевой. Сорвав с горшка крышку, Прозор взяв кремень, изготовился стукнуть по нему кресалом.

— Готово…

Пронзительно завыла сигнальная стрела Велислава. И тут же Прозор, стукнув железом о камень, высек искры, сунул во вспыхнувший трут конец просмоленной стрелы и вскочив выстрелил высоко в небо, — так, чтобы стрела угодила в середину лагеря. Богатырь стрелял не наобум. Он рассчитал так, чтобы горящая стрела угодила прямиком в шатер ярла Халли. Только он с его силой и ловкостью мог проделать такое: жилище ярла находилось далеко от охотников. Получилось! Шатер вспыхнул как сухая береста.

А Велислав, не дожидаясь пока завывающее древко воткнется в землю, стремительным, отработанным движением наложил на тетиву бронебойную стрелу с противоядием и почти не целясь пустил ее в дальнюю бочку с водой. Он точно видел, что викинги уже вылили туда отраву.

— Давайте, ребята! — негромко произнес он. Но охотники и без его слов уже били в сторону костров: сначала в бочки, потом в викингов. В лагере нарастало смятение. Вестфолдинги не понимали, что этим утром случилось с их послушными рабами. Но разбираться некогда. Со стороны пасущегося невдалеке конского табуна раздался тягучий хриплый рев страшных беров. Это венды-охотники, изображая гнев лесных хозяев, погнали лошадей на лагерь, внося смятения еще больше.

Вроде все сделано как задумано. Велислав пустил в небо еще одну горящую стрелу — сигнал отхода.

— Все! Уходим! За мной ребята!

Подхватив легкие копья-сулицы, охотники припустили к лесу. Велислав на мгновенье оглянулся и увидел, что остальные тройки не мешкают и стремительно несутся прочь от лагеря. Вторую горящую стрелу увидели все.

А тем временем в лагерь бруктеров врубилась дружина виннетского князя. Они отвлекала внимание викингов. Но этого не требовалось. Вестфолдингам не до нападавших альтидцев. Уцелеть бы самим! Ошалевшие викинги отбивались от бруктеров, но… На одного вестфолдинга сразу набрасывалась дюжина — а то и больше — дикарей. А на месте изрубленных появлялись новые и новые! То, как использовали бруктеров викинги, обернулось обратной стороной: дикари одолевали своих поработителей числом. Уцелевшие вестфолдинги не могли изменить ход битвы, но сделали ее еще более ожесточенной. Гудел рог, звенели мечи. Викингам все-таки удалось сплотиться в единый отряд-вепрь, и сейчас ожесточенно отбиваясь, они медленно двигались на закат.

Ощетинившаяся копьями дружина виннетского князя тоже отходила к лесу. Но на нее никто не нападал.

Велислав не стал смотреть, чем кончится дело. И так все ясно.

Казалось, весь этот необычный налет занял немного времени, но к его концу уже почти рассвело и из-за леса, на крае голубеющих небес, алела заря нового дня.

Подходя к лесу, Велислав увидел, что в поле выходят альтидские войска. «Наверно для боя строятся, — мелькнула мысль, — но ведь это не нужно — мы победили». Остановившись, Велислав стал поджидать вендских охотников. Они подходили к лесу издалека, с разных сторон: ведь после налета все бросились врассыпную, кто куда — лишь бы подальше от лагеря. Велислав тревожно вглядывался в каждое лицо. Потом просветлел: все живы. Когда охотники собрались, Велислав улыбнулся и весело спросил: — Ну, как? Удачно поохотились? Все целы?

Впрочем, последний вопрос был ни к чему. И так ясно, что, отстрелявшись, все успели уйти целыми и даже невредимыми.

— Целы, целы! Стрелять несложно, главное ноги унести! — отозвался задорный голос.

— Ну и ладно. Отдыхаем, друзья. Мы свое дело сделали. Нападать на Альтиду некому.

Велислав вгляделся вдаль.

К лесу подходила виннетская дружина. А вот в ней были раненые и даже, кажется, убитые. Кого-то несли на составленных копьях. Дружинники бились в самом лагере. Немудрено: ни в одном бою без жертв не обходится. Но ярко-красный плащ князя Молнезара Велислав увидел издалека.

Вчера вечером Велислав убеждал князя, что не стоит выделяться. Ведь его дружина пойдет не в большую сечу, а в легкий налет — для того, чтобы отвлечь внимание. Поэтому уместный в большом бою яркий приметный плащ был совсем ни к чему. «Эх, князь! — подумал Велислав. — Упрям! Не переубедишь. Впрочем, в темноте красный цвет не так заметен, как при солнце…»

Князь заметил Велислава. Отдав приказ шедшему рядом сотскому, он повернул к вендским охотникам. Дружина князя Молнезара пошла дальше, а виннетский князь и молодой венд поспешили друг другу навстречу.

— Ну что, Велислав! Победа?!

— Победа, князь! Ты только взгляни, как они там друг друга молотят! Я думаю, скоро от викингов и следа не останется!

Князь, щурясь, смотрел вдаль, на пыльное облако. Оттуда долетал шум сражения.

— Ничего не вижу! Ну и зрение у тебя, охотник!

— Так ведь и я не вижу, князь! Просто знаю!

Они рассмеялись. Князь похлопал Велислава по плечу.

— Отдохнуть бы, в баньку сходить, да дело до конца не доведено. Подождем.

— Подождем, князь, — весело согласился Велислав.

— Пошли к воеводам, им тоже надо знать, как дело было…

К полудню пыльное облако осело. Незадолго до этого наблюдатели увидели, что из него вырвалось несколько десятков всадников и нещадно гоня лошадей поскакали на закатную сторону. Погони за ними не было. А над стойбищем бруктеров кружили черные тени. Стервятники знают: битва — это добыча, пир. Надо только дождаться.

— Викинги! — восторженно крикнул кто-то из воевод. — Ноги уносят! Ну-у дела! И биться не стали, чтобы в Валгаллу с кровавым мечом придти! Непохоже на них.

— Наверно такие викинги, — вполголоса сказал князь Молнезар. — Они с самого начала честь не блюли. Чужими руками бились…

— Князья! Воеводы! Ну что, добьем врага, пока он слаб? — предложил полоцкий князь. — Чтобы после этого разгрома даже смотреть в альтидскую сторону боялись!

— А стоит ли, князь? — слегка удивился Велислав. — Викингов нет, опаивать бруктеров некому. И вести их дальше некому. Да и не пойдут они дальше. Вы же знаете — не по своей воле шли. Хорошо бы с ними перетолковать. Может, их едой, какой ни на есть снабдить? Разъяснить — где они, путь домой указать? Добро худо переможет. Не устоять худу против добра…

— Угу, верно говоришь, — согласился полоцкий князь. — Только хорошо добро тому делать, кто его помнит. А вот вспомнят ли потом дикари, что мы к ним с добром отнеслись?

— Позже узнаем, что они дальше делать хотят. Пусть остынут. Им под викингом несладко приходилось. Как живы-то до сих пор, как от бескормицы еще ноги таскают?

— Вечером к ним пойдем, — невозмутимо сказал князь Молнезар. — Велислав прав. Сначала добром. Ну а если… — что «если», он не договорил. — Одна рука его сдавила черен меча, а вторая сжалась так, что хрустнули пальцы.

К вечеру Велислав и Прозор и князь Молнезар поскакали к лагерю бруктеров. За ними ехала сотня доверенных княжеских дружинников. Князь Молнезар решил окончательно закрепить победу. Хотя воевать вроде никто не собирался. Бруктеры, после того как перебили викингов, так и не сделали ни одной попытки куда-либо двинуться: ни на восход, ни на закат.

Копыта коней мягко ступали по высокой траве. За день земля пропеклась. Бездонное, безоблачное небо истекало зноем. Но люди как будто не чувствовали жары. Порой казалось: все, что произошло сегодня ранним утром — всего лишь сон. Чудесный радостный, но сон. «Хорошо, что все кончилось, — стряхнул наважденье Велислав. — Эвон, какое пекло! А ведь они сегодня бы двинулись! Точно! Лес запалили бы… Эх!»

Не проехав и половины пути, дружинники пустили лошадей неспешным шагом. Пусть дикари видят, что воины едут к ним не спеша, с добрыми намерениями. Когда до лагеря оставалось не больше версты, альтидцы остановились.

— Может спешимся, князь? — предложил Велислав.

Молнезар повернулся к своей дружине. Поднял руку.

— На землю, воины! Пусть видят, что мы с миром!

Спешившись, дальше не пошли. Стояли настороже. Малейшая опасность, и воины взлетят на своих скакунов. Но все обошлось. От лагеря в сторону альтидцев также неспешно направилось несколько десятков дикарей. Прозор, морща лоб, пересчитывал. Потом обернул изумленное лицо к Велиславу.

— Их сотня, и еще три бруктера! Как и нас! Точно, войны не хотят!

Впереди бруктеров шел высокий, чуть ли не на две головы выше остальных, дикарь. Узловатые пальцы его левой руки сжимали увенчанную шипами дубинку, а правая держала круглый узорчатый щит. Он вряд ли полностью прикрыл бы грудь дикаря. Она была настолько широка, что щит в его руке казался каким-то несерьезным, чуть детским. Прозор даже завистливо крякнул. Он считал себя настоящим богатырем. И по праву, — вендских лесах он еще не встречал равных ему и по мощи, и по стати. «Пожалуй, я бы его одолел, — утешился молодой венд. — Но бороться нам точно не дадут, не то время, чтобы поединки устраивать…» На плечах бруктера висела мохнатая шкура неведомого вендским охотникам зверя. Остальные дикари подстать предводителю: тоже обмотаны шкурами и так же вооружены — дубинками и щитами. Только что ростом поменьше, и не такие здоровые.

Бруктеры остановились. Их предводитель бросил на землю дубину и щит, воздел кверху руки, показывая, что они пусты и что зла от него ждать не надо. Неожиданно для альтидцев он что-то загорланил низким, рыкающим, схожим с ревом хищного зверя, голосом.

— Что это он голосит, князь? — тихо спросил Велислав. Он напряженно вслушивался, но не мог разобрать ни слова. — Мне его наречье неведомо.

— Спрашивает, не те ли мы люди, что напали на них ночью и учинили великий разбой над их врагами — викингами.

— На каком языке он говорит?

— По-фризонски, но какой-то он не такой. Смутный… Я сам с трудом разбираю. Сейчас попробую ответить.

Князь набрал в грудь побольше воздуха, и стал что-то громко кричать.

Казалось, бруктер напряженно вслушивается. Затем он сделал несколько шагов вперед, все так же показывая пустые руки. Еще два дикаря тоже сложили оружие и стали рядом с предводителем.

— Ну, Прозор, придется тебе за главного быть, — усмехнулся князь Молнезар. — Они хотят поговорить мирно. Надо этим воспользоваться.

— Я с ним пойду, князь. — Велислав положил на землю лук, снял с пояса длинный охотничий нож. — Мало ли что… Знаешь, князь, я немного разумею язык вестфолдингов. Когда первый раз в разведку ходили, я слышал — викинги с бруктерами по-своему говорили.

Князь Молнезар отцепил от пояса меч. Положил на землю щит. Кивнул сотскому — мол, ты за главного, смотри в оба.

— Все пойдем. Их трое, и нас трое.

Альтидцы и дикари медленно пошли навстречу друг другу. Встретились на полпути. Предводитель бруктеров снял с плеч косматую шкуру и размашисто бросил ее на земли. Затем плотно на нее уселся, указав своим товарищам, чтобы садились тоже. Что ж, в ногах правды нет. О важном говорить — надобно хорошо расположиться.

Князь Молнезар неторопливо расстегнул бляху своего красного плаща и так же размашисто бросил его оземь. Усевшись, показал на место возле себя. Велислав и Прозор не заставили себя ждать. Все проделали так же, как и бруктеры. Даже чуть ли не все движения повторили. Видимо бруктерам это понравилось. Их предводитель, оглядев Прозора, прищелкнул языком и улыбнулся. Молодой богатырь улыбнулся в ответ. Кажется, разговор получится.

Первым заговорил князь Молнезар.

— Ты спрашивал — кто мы? Да, мы те люди, которые обстреляли вас ночью. Наша земля лежит за этими лесами. — Молнезар повел рукой, показывая на лес за спиной. — Мы ее защитники. Мы не били в вас. Мы стреляли в вестфолдингов. Ты понимаешь меня, воин?

И тут же он повторил это по-фризонски.

Бруктер захохотал.

— Конечно понимаю! Ты говоришь так же, как те бородатые люди, что нас сюда вели. Мы понимаем, что они говоря. Мы можем говорить как они, и как наши соседи — фризоны. Мы с ними иногда меняемся вещами.

Велислав безмолвно, одними глазами спросил у князя дозволения. «Мол, князь, не гневайся. Дозволь и мне слово молвить». Молнезар медленно прикрыл глаза — говори.

— Ты говоришь они вас вели? Как они вас вели? Вы им подчинялись? Вы шли по своей воле?

Темноликий бруктер насупил брови, в его глазах заплескалось пламя.

— Нет, не по своей! Бородатые! Они пришли на наши земли давно. Выплыли из ночного тумана на реке. Много, очень много солнц назад. Два раза по две руки. — Бруктер дважды показал растопыренные пальцы на обеих руках. — Их привел краснолицый воин с красными жесткими волосами. Они пришли на красивых золотых лодках. Бородатые сказали, что их земли больше нет и им негде жить. Они попросили у нас убежища. Мы приняли их. Бородатые построили себе дома. Учили нас, как надо делать лучше, как плавить бронзу и как быстро разводить огонь. Мы долго жили в мире. Мы не мешали и помогали друг друга. Наши земли велики и обширны. Но они не такие как ваши. У вас холодно. Бородатым у нас трудно было выжить. Они называли себя сыновьями Одина. Это их бог. Он любит войну. Бородатые хотели, чтобы мы пошли воевать для их бога. Мы не пошли. У нас свои боги. Наши боги не любят войну. Так мы жили несколько лет. Потом красноволосый куда-то ушел на своей золотой лодке и долго не возвращался. Когда он вернулся, то перестал быть предводителем бородатых. Их вождем стал его сын. Его звали Халли. Он всегда носил с собой большой топор. Потом красноволосый снова исчез и больше не вернулся. Бородатые уплывали на своих золотых лодках вниз по реке. Они проходили сквозь туман и возвращаясь привозили с собой женщин. У них была разная кожа. И черная, и белая как у вас. Эти женщины рожали бородатым детей. Потом был большой праздник. На него собрались великие вожди со всей нашей земли и много других сильных людей. Бородатые угостили нас пьянящим напитком. После того как мы выпили его, мы стали им подчиняться.

— Почем вы стали подчиняться? Как? — спросил Велислав.

— Мы будто уснули. Нам снилось, что мы идем войной в другие — холодные страны. Мы сжигаем города и убиваем людей. Убивать нам велят бородатые. Они нас этому быстро научили. Красноволосый предводитель, который давно сгинул, и его сын Халли забрали наши души. А сегодня мы внезапно проснулись. Но не все. Те, кто остался спать — умер. Мы сами их убили. Когда я проснулся, то напал на Халли. Но он смог убежать. Хотя и с отметиной от моей дубины. Я снес ему ухо. Мы убили многих бородатых, но некоторые все же убежали. Они умеют воевать. Теперь мы хотим вернуться к себе. На вашей земле холодно. Даже сквозь сон мы ощущали холод. Солнце у нас светит совсем не так как здесь. Наше солнце теплое…

— Возвращайтесь, — сказал Велислав. — Вам тут делать нечего — это не ваш мир…

— Ваша земля там, — показал князь Молнезар в сторону заходящего солнца. — Идите туда.

— Мы уйдем, — легко согласился бруктер. — Мы уйдем утром. Если вы будете в нашей земле, то разыщите меня. Меня зовут Ценур. Я великий охотник в наших землях. Еще вы их называете Земли Мрака. Но у нас лучше, чем тут…

Утром бруктеры получили все зерно, что удалось собрать за ночь с ближайших деревень и кой-какие другие съестные припасы. К полудню дикари ушли в сторону закатных земель…

После победы князь Молнезар зазвал дорогих гостей в Виннету на пир. На нем были и старейшины родов, и князья и воеводы. Словом все те, кто в трудный час поспешил на помощь вендским лесам, а стало быть и Альтиде. Столы ломились от яств, хмельные напитки текли рекой.

— Ну Велислав! Ну хитрец! — в разгар пира воскликнул старейшина рода Лисиц. — Жаль, что ты не нашего рода. Ты — как мудрый старой лисовин! Все наперед знаешь! Старой, — повторил старейшина смакуя это слово. — А пусть теперь тебя зовут Старой! Велислав Старой! Старой — покрытый великой славой. А? Как, люди! И будь ты отныне в нашем роду таким же желанным, как и в своем. Будь ты и рода Рыси, и рода Лисиц!

— А Прозор? — улыбнулся Словута Хват. — Что ж вы его забыли! И тебя богатырь мы тоже в свой род примем. Будешь и ты наш: и рода Снежной рыси, и рода Лося. А вот с прозваньем знаменитым погоди пока. Еще успеешь себя славой покрыть. Прозванье — оно на всю жизнь дается!

— Дайте и мне сказать, почтенные! — торжественно сказал князь Молнезар. — Все вы знаете, что это за воины. Радостные, в ратном труде ярые — как светлый солнечный бог Ярила! Он новую жизнь земле дает, вот и они так же дали жизнь Альтиде! Измыслил я небывалый чин сделать. И назначить этим чином этих двух молодцев. В бою они ярые, а стало быть — бой яры! Много в Альтиде воевод, тысяцких. Но таких как эти охотники нет. Поклонитесь людству, бояры!

С той поры так и пошло — боярин Велислав Старой. Тогда это имя и чин он получил навсегда. Но они с Прозором так и не привыкли, что их кличут боярами. Молодые охотники стеснялись, краснели. Их место в лесу, а не в княжеских палатах.

А вендские леса, закатную часть Альтиды, те народы, по которым прошла война, стали называть леса Рыси. А так как не все иноземцы могли правильно выговорить это слово, то в устах их оно стало звучать как Рось, или Русь. Земля рыси. Земля Русь…

Велислав же, держа данное виннетскому князю слова, стал наставником его сына — маленького княжича Добромила. Наставником не в воинском деле — нет! — тут и без него хватало опытных воителей.

Князь Молнезар хотел, чтобы его сын стал одним из вендов, по образу жизни, по мыслям, по духу. Чтобы Добромил уважал, любил, знал Лес. Знал души деревьев, знал зверье, проживающее под ними. Чтобы не отказывался бы он от матери земли, не стал для нее изгоем, пасынком. Благо и крепость Виннета, и невеликое виннетское княжество со всех сторон окружали невиданные по своему величию леса, хозяевами и владетелями которых — опять же — были венды.

Ведь это они, старейшины вендских родов, не столь уж давно — не то что по меркам богов, а даже по людскому летоисчислению — постановили выделить у истока Ледавы место. Пусть на нем будет построена крепость и сотворено окрест нее небольшое княжество. Благо весь народ в альтидских землях издавна говорил на одном наречии; все, так или иначе, доводились друг другу хоть и отдаленной, но роднёй: все чтили одних богов. Все они были альтидцами… И у всей Альтиды был один враг, окружающий великую страну с трех концов света. И прозвание этому врагу было простое — внешний мир.

Там, во внешнем мире, за пограничьем, люд безжалостно уничтожал друг друга. И делал это, как правило, безо всякой на то причины. Все грызли всех и вся. Сильный пожирал слабого. Слабый огрызался и пытался пожрать сильного. Иногда это удавалось. Во внешнем мире шла нескончаемая бойня. Во внешнем мире властвовала жестокость и корысть. Про любого, мало-мальски удачливого завоевателя говорилось, что жестокость, с помощью которой он стяжал победу, сродни звериной.

Почему-то считается, лесное зверье жестоко. Но это совсем не так: дикий зверь, принадлежащий к одному роду не убивает своих сородичей. Лишь в океане стремительные акулы в своей ненасытности пожирает все, что окажется близ ее зубастой пасти. Вот и во внешнем мире люд был сродни акулам: все воевали против всех. Там постоянно, то тут, то там вспыхивал пожар войны. Вот и выходит, что самое жестокое зверье — человек. Во внешнем мире даже самые захудалые властители, державшие под рукой сотню — другую воинов, безжалостно рвя друг-друга, всегда зарились на богатую Альтиду. И им в мечтаниях мнилось ухватить от нее жирный, или не очень, кус. Лишь бы ухватить, хоть что-нибудь, хоть как-нибудь. Лишь со стороны полуночи, из мрака вековых льдов и царства холода, никто не угрожал альтидским землям. Вот потому, со стороны заката, мощная крепость в истоке Ледавы была необходима. Вендские старейшины это понимали. И виннетский князь никогда не забывал, на чьих землях основано его княжество….

Надежды виннетского князя Молнезара оправдались — молодой вендский охотник Велислав стал лучшим воспитателем его сына: Добромил рос настоящим охотником, воином, мужчиной. А полсотни вендских охотников, под предводительством Велислава стали для маленького княжича такой внушительной охраной, какой мог бы позавидовать иной, совсем не бедный иноземный властитель — содержащий для этой цели не одну сотню воинов…

ГЛАВА 4

О некоторых чудесах, с которыми столкнулись вендские охотники в своем родном доме — лесу

На узкой глухой звериной тропе под копытами коней хрустели сухие сучки. Влажная, истоптанная лесными жителями земля в низинах хищно чавкала. Венды поднялись на сухой пригорок. Над ближним кустарником, всполошась, закружила хохлатая сойка. Хохолок у птицы вздыбился. Перья затопорщились. Тревога! Птица искала для разора птичьи гнезда, и всадники отвлекли ее от этого важного занятия.

С вершины ближней сосны послышались тревожные щелканье и цоканье. Это ругалась белка. Наверно, где-то рядом ее жилье. Смышленый зверек отвлекал или пытался увести непрошенных гостей подальше от гнезда. Добромил, поискав глазами, увидел высоко на дальней лиственнице искусно сплетенное из веточек беличье гайно. Мальчик чуть улыбнулся: «Не бойся, никто тебя бить не будет. Ни к чему… Весенний мех — он цены не имеет. Вот зимой — другое дело. Выводи спокойно своих бельчат. Живи без опаски. Однако — всех распугаем. Эка как шумим! Небось, на весь лес слышно — мы идем». Незаметно для себя мальчик научился видеть мелочи; думать как заправский охотник. Еще бы! С такими наставниками всему научишься.

Прозор, едущий, как и положено предводителю — впереди, увидел меж деревьев просвет: небольшую, залитую солнечным светом поляну. Видимо заметив, или услышав, там что-то необычное, он поднял руку: призывая к вниманию и тишине. Обернувшись к спутникам, Прозор, чуть качнув головой, стрельнул глазами в правую сторону. Затем, плавно поведя туда рукой и приложив палец к губам, сделал страшные глаза. Чтоб его спутники — чего доброго! — не вздумали каким-нибудь необдуманным возгласом обнаружить себя. В основном это относилось к Добромилу. Борко и Милован знают, как надо вести себя в лесу, а Любомысла трудно чем-либо удивить. За долгую жизнь старик и не такое видел.

Тур средь ветвей возник призрачным видением. Задрал голову с острыми, слегка изогнутыми рогами. Утробно и густо замычал. Эхо покатилось по лесу. Слева, из-за отдалённых темных сосен, на его зов выскочил второй бык, громко треща сучьями. Он был чуть поменьше первого — и туловом, и рогами. И отваги у него пока было не так уж и много. На чужую землю его привела дерзость и желание обладать своей первой самкой. Пришлый тур остановился, заревел…

Краткий миг быки стояли неподвижно, буравя друг-друга пристальным взглядом. Затем разом ринулись вперед, выставив крутые лбы и острые рога. Копыта взрыли землю. Туры бежали так, что гулко содрогалась земля. Из-под ног комьями вылетали обрывки мха и дерна. Помнилось, что от скрестившихся в схватке рогов брызнули искры. Бой длился недолго. Молодой тур с позором бежал. Его победил, напугав ревом, хитрой хваткой и прытью более опытный, искушенный в боях матерый бык.

Еще не один год он с отвагой будет охранять свои владения, отваживая незадачливых и неискушенных в битве соперников. Вдали послышался глухой рев — это самка призывала победителя. С шумом прогнав сквозь ноздри струи теплого воздуха, лесной великан скрылся меж деревьев.

— Ух, — выдохнул Добромил. — Вот это да!

— То-то, — ухмыльнулся довольный Прозор. Еще бы, схватку любимцев богов не каждый раз увидишь! — А вы чего за ножи похватались? — богатырь порицающе цыкнул на молодцев. Борко и Милован в самом деле сжимали, поигрывая пальцами, рукояти длинных боевых ножей и горящими глазами смотрели в сторону, где скрылся гордый великан. Лица парней были печальны: ушла знатная добыча. — Аль не знаете, что по весне тура не берут! Весна — это пора любви. Вот в другое время — пожалуйста. Принесите требы великие, попросите дозволения у Дивы. Мол, богиня, прости нас неразумных — хотим твоего слугу добыть. Поизносились, и пояс турий нам нужен, чтоб все нашу отвагу видели. Берите по ножу и в лес. Ну а кто победителем выйдет, так то никому не ведомо. Сами видели, каков он в бою — тур. Проворства не меньше нашего, а уж си-илы… — зажмурив глаза, протянул Прозор.

Предводитель пришел в благодушное настроение. Битва лесных великанов запала в душу. Забылись и ночные передряги, и мертвый берсерк, что на белый свет наглядеться не мог, глазами медяки спихивая. Прозору захотелось поговорить, благо никакой опасности поджидать не приходилось. Бой туров распугал все зверье на многие версты вокруг.

— Хочешь, княжич, расскажу, отчего по тем, кто по лунной дорожке на Велесовы пастбища ушел, печалиться не надо? Ты знаешь нашу притчу?

— Какую притчу? — полюбопытствовал Добромил. — Любомысл мне много всяких сказов и преданий рассказывал. Скажи, может и знаю.

Княжеский наставник усмехнулся. Ну-ну, сейчас Прозор загнет что-нибудь этакое! Не с его косноязычием только притчи да байки рассказывать. Нет, его друг, конечно, умеет и складно толковать, и болтать о чем угодно, и повеселиться, когда для веселья причина есть. Но вот притчи? Это что-то новое. Чтобы сказы сказывать, надо чтобы голос как лесной ручеек журчал да убаюкивал. А в иных местах повышать его надо, чтоб бурным потоком грохотал. Чтоб пугались, те кто слушает, переживали… А вот Прозор? Ну никак зычный голос дружинник не был схож с тихим водным перезвоном. Водопад бодрящий со стремниной — это пожалуйста, а вот убаюкать? Добро — пусть говорит. Послушаем. Может и развеет княжича, отрешит от тяжких дум. Любомысл-то видел, что отрок хоть и улыбается, но печаль порой омрачает его лицо. И причину этому старик знал — княжич о погибших друзьях тоскует.

— Была у одних стариков-родителей любимая дочь, — проникновенным голосом загудел Прозор, — души они в ней не чаяли, нарадоваться не могли. Ладненькая такая была… складненькая. Ну прям — ягодка лесная! И вот как-то пошла лапушка-дочь в лес: ягоды там собирать, иль грибы… А может орехи. Не знаю точно… И попалась она на глаза лесному быку-туру. Такому же, как мы только что видели. А родители дочку нарядно одевали. Ярко… Вот увидел девушку тур, и загорелись у него глаза. Ноздрями зашевелил, задышал тяжело и замычал на весь лес. Как туры зов дают, ты Добромил щас слышал, — громко и зычно, аж листва дрожит. Глаза у него — ну прям как рубахи у наших молодцев! — заалели-побагровели. Захотелось любимцу богов женихаться с этой девицей. Я же говорю — красивая, нарядная, румянец на щеках. Не устояло турье сердце… Подбежал он к девушке, и говорит ей ласково, сватается: «Давай поженимся, красна девица?» А девушка испугалась быка-тура: глаза у него кровью налитые, и копытами землю скребет от нетерпения. Пустилась она от такой страсти бежать куда подальше! А тур за ней! Долго ли коротко ли бежали, и вот бежала, бежала девица, да не удержалась на ноженьках своих неутомимых и упала. А бык бы-ы-стро мчался… Не мог сразу остановится, стать свою богатырскую сдержать… Ну, налетел он на нее… и невзначай затоптал копытами свою невесту. Бык-тур — он большой, тяжелый… После его копыт навряд кто жив останется… Что делать? Принес тур ее родителям-старикам на своих длинных рогах. Забирайте, мол, свою дочь — призвал ее к себе Велес, умерла она. Хороните по обряду, да тризну справьте. Не удалось нам пожениться… Ну что тут поделаешь? Погоревали-погоревали родители, да похоронили лапочку-дочь. Да вот только никак все успокоиться не могли — плакали да убивались… Забыли, что по ушедшим слез лить не надо. Одна отрада у них была: как спать лягут, так все им видится, что дочь на рогах у тура каждую ночь к ним приезжает, на лавку у стены садится и разговаривает с ними… Ну, еще еду готовит, да в избе прибирается-хозяйствует. Совсем как при жизни! Много времени прошло, много слез старики пролили. — Тягучим голосом, нараспев, тянул Прозор, не видя, что отроки — Борко да Милован, покраснели и надули щеки так, что казалось: румяные лица вот-вот лопнут. — И вот настала ночь, когда не пришла к ним дочка разговаривать и в избе прибираться. Одну ночь ее нет, другую… Что ж случилось-то такое? Захотелось родителям узнать, куда их дочь подевалась. Вышли они ночью в лес посмотреть, да поискать ее. И тут слышат в кустах стоны натужные, и будто кто-то, что-то тяжелое волочёт! Побежали старики туда, а там их дочь впрягла тура-быка в большое корыто, и тянут они его вместе. А корыто слез полное, что родители по ней пролили! И не сдвинуть это корыто с места. Вот какое оно тяжелое! Поняли родители, что не стоит плакать да убиваться по дочери: тяжело ей с их слезами совладать. Слишком уж их много пролито. Даже тур, ее жених, и тот это корыто с места сдвинуть не может. Перестали старики по ней плакать да убиваться. Прошло еще какое-то время. И вот как-то раз, как стемнело, снова пришла их любимая дочь. И говорит им такие слова: «Спасибо батюшка, спасибо матушка, что перестали плакать по мне, да убиваться. Не пускали меня ваши слезы с земли на небо. Много их было, тяжелы они — назад тянули. Если бы вы не плакали по мне, то я давно бы с земли ушла. А теперь, когда нет у меня этого корыта слез, я могу на луну уйти, пусть Велес рассудит обо мне». И ушла она, и больше к родителям по ночам не приходила. А вот только с той поры горевать они перестали. Поняли, что слезами горю не поможешь. Что наоборот, радоваться надо — когда человек с земли уходит. Ведь если не грешил он сильно, и в пекло не попал по велению Велеса, то жизнь его ждет гораздо лучшая, чем прежде была. Так что никогда не надо по ушедшим горевать, Добромил, — заключил Прозор, — они тебе спасибо скажут, что не приковывают их наши слезы да печаль к земле, как приковывали эту вендскую девушку…

«В общем, притча хороша. Хоть Прозор и рассказывал не слишком складно, — подивился Любомысл. — Можно было бы и приукрасить — более витиевато изложить. Впрочем, он прав: не стоит горевать по ушедшим, а только радоваться надо, что им лучше, чем нам. Да и княжич к Прозору прислушивается — для него он герой. Что ж, Прозор молодец — к месту свою притчу рассказал. Странно, почему я ее раньше не слышал?»

— Эх, Прозор, Прозор! — заулыбался, залучившись морщинами старик. — А ведь знаешь что? Великий дар в тебе пропадает! Зазря пропадает! Я б на твоем месте бросил бы службу у нашего князя, да подался бы в былинщики! Заимел бы себе гусли, аль какую другую вещь — поющую да слух услаждающую. И ходил бы я с этими гуслями по городам и иным местам, где добрый люд живет, не тужит. В каждой корчме я бы такие байки да притчи занятные рассказывал, да подпевал, когда надо, густым голосом. Когда бы, в какое поселение ты б не зашел, то матери молодые выводили бы своих чад малых, и показывали бы тебя им. Чтоб до конца дней своих разумные дети помнили, как мимо них проходил славный сказитель, да песню пел… Потом бы глядишь — и внукам бы это рассказывали, хвалились… Ты только подумай, Прозор! — хитро-проникновенным голосом убеждал старик дружинника. — Везде тебе почет, все тебя любят и знают! А тебе ничего и делать не надо: только знай, горло дери в свое удовольствие, да честной люд вот такими сказками потешай! И все бы тебя знали, привечали, да к себе погостить зазывали. Ведь каждому было бы лестно, что у них на лавке у стены сидит не кто-нибудь, а сам великий былинщик Прозор! Да песни и байки свои ладные тянет! Эх, какой баюн в тебе пропадает! Вижу теперь, не только мечом ты махать горазд.

Прозор с подозрением покосился на Любомысла. В словах старика явно чувствовался какой-то подвох. Особенно, когда Любомысл сказал, что его будут детишкам показывать, как диво-дивное, и что он на лавках будет горло драть. Прозор думал, чем бы ответить…

А два молодых увальня — Милован да Борко уже в открытую скалили зубы. Ладно, у них ума пока не палата — набраться его еще где-то надобно. Им лишь бы поржать как жеребцам — что вокруг кобылок вертятся да гарцуют, да баклуши побить. «Ничего, в Виннету вернемся, я их погоняю поутру, поплещутся у меня в Ледаве — с берега на берег по несколько раз без остановки, — злорадно подумал Прозор, — когда посинеют, румянец спадет, так забудут, как над старшими насмехаться! Пыл-то быстро сойдет».

Хотя, конечно, Прозор это просто так подумал. Не будет он парней гонять. Борко и Милован дружинники княжеские, да вдобавок ко всему — венды. Они охотничье и воинское умение с молоком матери всосали. И так все умеют. И Ледаву могут переплывать туда да обратно устали не ведая. Конечно, на мечах им далеко до Прозора, да и из луков парни не могли бить в кромешной тьме. Но, не все сразу… Опыт потребен.

А таких как он немного. А вообще-то — в остальном молодцы уже ничем не уступят другим воинам. И иноземным воителям с ними тягаться бесполезно. Велислав — он кого попало в свою дружину не набирал! Ему князь Молнезар полную волю дал: какова должна охранная дружина при маленьком княжиче быть — то Велиславу решать. Вот Велислав и набрал самых лучших. Милован и Борко из рода Рыси, сам Прозор из рода Лося. Есть воины и из других родов. Почитай что со всех вендских лесов, из всех родов, кто-нибудь да несет службу при князе. А уж в охранный отряд Велислава вообще самые лучшие вои и охотники набраны! Недаром у всех знак на плащах одинаков — прыгающая рысь в круге. Рысь — это понятно. А круг означает солнечный щит бога Хорса. Нет равных этим витязям… Нет — и не будет!

Милован и Борко всё скалились. Лишь бы насмехаться над старшими, всякую чушь выслушав. Борко вон — даже про свою переломанную руку позабыл… Его хоть и сильно зацепило, да нестрашно. Наружу кость не вышла. Тут главное ее в лубок правильно уложить. А это Прозор делать умел. Все от отца Беляны пришло. Ах, Беляна, Беляна… Дочь деревенского знахаря. Подружка детства. Жаль, что по вендским законам нельзя жену из своего рода брать. А так бы женился Прозор на ней, не раздумывая. Беляна после смерти отца тоже людей врачевать начала. И ничего, получается. Доброй знахаркой стала. Советами ему помогала. Вот и серебряное простенькое колечко, что на пальце у Прозора крепко сидит, она на добрую память дала. Если б не кольцо это, то лежал бы сейчас в Древней Башне вместе с другими. В беспамятстве бы лежал… А Велислав бы их сторожил…

Прозор взглянул на кольцо. Ничего особенного. Такие колечки маленькие девчушки носят. Что это там Беляна говорила: что не простое оно? Прозор как надел его перед расставанием, так и не снимал. Почти вросло в палец. Надо будет как-нибудь снять — с жиром и нитью, да глянуть: может там внутри какой знак-оберег есть? «А не пойти ли нам, когда все закончится к старшинам рода? — обожгла неожиданная мысль. — Да не упасть ли им в ноги вместе с Беляной? Ведь они хоть и из одной деревеньки, да никаким боком родней друг другу не приходятся!..» Ведь в их деревне ни у кого не было таких чудных рыжих волос как у Беляны, да таких голубых глаз. Отец ее был пришлый, а мать… Как Прозор слышал, мать Беляны великой знахаркой была, и тоже не из рода Лосей. «Надо будет разузнать получше, — уже весело подумал богатырь, — да и Беляна сказала, что ждать будет. А то, что она рыжая — так я слышал, что рыжие женщины, они великим даром наделены! И каждая по-своему. Может и Беляне ведомо, что мы вместе когда-нибудь будем? Ведь недаром так сказала — „ждать буду…“. Точно, так и сделаю».

Настроение Прозора заметно улучшилось. Взглянув, на улыбающихся Борко и Милована, оскалился в ответ, и со значением молвил:

— А что ребята? Что это вы такие смешливые вдруг стали? Я что-то не пойму! Вам перст покажи — так вы и над ним смеяться будете? Ведь верно? Показать, чтоб веселее ехать было?

Прозор вздел над головой жесткий, как древко копья-сулицы палец. Борко ухнул, а Милован, захрюкав, чуть не рухнул с лошади. Любомысл от души показывал свои крепкие, не по возрасту, зубы. Добромил звонко залился смехом, но не над пальцем Прозора, а над потешным видом молодых дружинников. Одни только лошади ничего не поняли. Но и то, от неожиданного шума они запряли ушами и стали беспокойно оглядываться на седоков.

Дорогу венды не выбирали. Какая в лесу дорога? Нет в лесу дорог. Только звериные тропы. Частенько приходилось объезжать всяческие буреломы и завалы. Лошадям там трудно приходится. Их надо беречь. Поэтому приходилось изрядно петлять, но все равно, река — вдоль которой они ехали к озеру — время от времени мелькала за соснами. Далеко от реки путники не отъезжали. Вот и сейчас — небольшой отряд выехал к песчаной отмели. Прозор остановился, глянул вдаль. Вроде до озера немного осталось.

Речка названия не имела. Хоть она и широка, да и глубина в ней по всей видимости немалая, ее никто никак не называл. Таких речек в Ледаву немало впадает. И если давать каждой свое имя — так запутаешься. И была она не такая уж и длинная: версты четыре, ну может пять, не более. А там и озеро — из которого речка начало брала.

— Прозор, — спросил Любомысл, — а что там Витольд про Древнюю Дорогу говорил? Ты что-нибудь про такое слышал? Ты там бывал?

— Бывал Любомысл, и не раз. Только давно. Колодец? Колодец там есть. Это верно. А вот тумана что-то я не заметил. Никакого… ни утреннего, ни вечернего. Просто обрывается эта дорога неожиданно, сразу же за этим колодцем. Будто отрезает что-то. А дальше чащоба да бурелом начинаются. Стеной деревья стоят — не продраться. Да по этой дороге никто никогда не ходит. Даром что древняя… Я не слышал, во всяком случае, что можно так быстро до Виннеты добраться, как это Витольду удалось. Да и не живет в тех местах никто. Сам знаешь. Венды — они в основном по другому берегу Ледавы селятся. А с этой стороны, если только у моря, вон как ты, например. Ведь род Бобров, он от моря недалече свои деревеньки ставит. Поглубже в лес — Куницы и Беры, да с другой стороны, насупротив Виннеты, рода Глухарей и Оленей обосновались. А в том месте, куда мы едем, никто и не селился. Окрест озера на многие версты ни одной деревеньки нет. Даже самой маленькой. До ближайшей, где род Беров, отсюда полдня пути будет. Так что никому это Древняя Дорога не нужна. Некому по ней ходить. А вот то, что Витольд по этим местам бродил мне не по нраву! Хоть они и глухие, зато наши. Мы же к ним в их фьорды не лезем, верно, Любомысл?

— Верно, Прозор, — тяжело вздохнул Любомысл, вспомнив свое детство: разрушенную саратанами деревеньку, и туманный просоленный фьорд на севере, где прошла его юность. Верно, — глубокомысленно заметил старик, — не лезем… Я хоть и вырос среди вестфолдингов, и все их повадки и устои мне ведомы, но вернуться к ним не хочу. Разные они бывают… вестфолдинги. Есть и хорошие, вон как, например мой ярл был. А есть и такие — как Витольд. Что тут поделаешь? Люди — они и должны быть разными.

— Но не такими, как Витольд, — пробурчал Прозор. И что он так черных Йоруба ненавидит? Ведь должна же какая-то причина быть? Наверное, ему на хвост эти воины круто соли насыпали… А чего это ты вдруг про эту Древнюю Дорогу заговорил, Любомысл?

— Да вот понимаешь, друг, любопытно было бы на нее взглянуть. Что там такое? Что там за туман такой на её краю стелется? Вот и Земли Мрака, в которой дикие бруктеры обитают, тоже за каким-то туманом скрываются. Я вот и думаю, не одно ль это и тоже? А ну как можно сквозь этот туман пройти, да посмотреть, что там? Вдруг — не то, что очень хорошее, а может даже весьма для нас полезное обнаружится? Для нас — это для Альтиды, — пояснил старик. — Или наоборот — там беда какая-нибудь скрыта. Все-таки это место под боком у Виннеты. Вдруг что и вызнаем?

Добромил неожиданно загорелся от слов своего наставника.

— Дядька, а давай мы до этой Древней Дороги сначала доедем! — предложил мальчик. — А к волхву чуть позже. Ведь когда мы к нему заедем, так неведомо — что потом будет. Вернее ведомо: к Велиславу на выручку направимся. Но к Древней Дороге мы уж точно не вернемся. Не до того будет. А так… Ведь это место тоже у озера. Прозор, ты ведь знаешь, как к нему ехать. Что ближе будет, сначала туда, а потом к волхву, или наоборот?

— Одинаково, — поразмыслив, ответил Прозор. — А ведь ты прав, Любомысл, и ты Добромил тоже прав. Не мешало б узнать, что это такое у нас под самым боком завелось. Если сначала на Древнюю Дорогу глянуть, да на туман, который как ты Любомысл говоришь, с туманом из которого бруктеры выходят, схож, да потом к волхву, то времени мы немного потеряем. Самую малость. Зато знать будем — что там. А может и волхв Хранибор чего потом подскажет…

Когда венды выехали на широкую лесную прогалину, то на краткий миг какая-то непонятная тень заслонила от Добромила восходящее солнце.

— Ой! Кто это там?! Смотрите! — воскликнул княжич, указывая пальцем на небо.

Со стороны восхода, высоко над всадниками, размерено и глубоко взмахивая длинными широкими крыльями, плавно кружилась большая темная птица. Она не снижалась. Уходя в высоту, застыв в небе, подолгу парила. Казалось, она не хочет приближаться к вендам ближе определенной черты. Прозор, щуря и прикрывая глаза ладонью, усердно вглядывался в бездонную синеву. На глаза наворачивались слезы: смотреть трудно — бог Хорс слепит глаза не на шутку. Соразмерить величину птицы охотник не мог, но, судя по всему — велика! Наконец, Прозору удалось разглядеть очертания любопытного гостя. Изумленный венд рыкнул нечто невразумительное. Затем густо пророкотал: — Филин! Это филин, други! Ночной охотник!.. Великий Род!!! Да у него крылья с пару саженей! А размах!!!

Прозор не находил слов от возбуждения. Ну и утро! Сначала довелось увидеть бой туров, а сейчас — ярким утром! — над ними кружит невиданный ночной охотник. Прозор подумал, что этому филину ничего не стоит ухватить и без труда унести даже лошадь. Не слишком большую, конечно. Вот такую, к примеру, на которой Любомысл ездит. Впрочем, нет, лошадь не закогтит. Но матерущщего барана-овна — точно!

— Филин? — недоверчиво переспросил Любомысл. — а тебе не мерещится, Прозорушка? Где это видано, чтобы филин по утрам, при солнце, летал? Страж леса сейчас спать должен.

Впрочем, что над ними действительно парил огромный филин, вскоре убедился даже недоверчивый старик. Птица, снизившись и перестав кружить, полетела в сторону вендов. Казалось, он решил внимательно изучить путников…

— Какой он огромный… — восторженно прошептал Добромил, глядя на бесшумно взмахивающую широкими крыльями птицу. — Прозор, неужто такие большие есть?

— Выходит, что есть, — довольно качнув головой, отозвался Прозор. — Теперь мы знаем, что в нашем лесу и такие филины живут. Эх, каких только чудес за жизнь не увидишь!

— Так-так, — раздельно проговорил Милован. Рука молодца непроизвольно потянулась к луку.

Ехавший рядом Борко быстро и больно ткнул друга в шею.

— Ты, что! Ополоумел? Это же филин! Воевода птиц, владыка сов! Если орел птичий князь, то филин у него воевода! Если его тронешь — беды не миновать! Да и ночью, что тебе умные люди говорили? Помнишь? Ты что понапрасну живую тварь убить хочешь?! Только чтобы потешится?! Тогда ведь леший тебе в жизни этого не простит! И не забудет! Я вон, вчера кабанчика убил, так теперь так об этом жалею! Не передать, как! Я вот, когда мне руку камнем в башне перебило, сразу подумал: это мне расплата, за то, что кабанчика забил!

Милован отдерну от лука руку и густо покраснел. Борко прав. Но кто ж виноват, что страсть к охоте молодец с молоком матери всосал? «Эх… Верно Борко молвит. Дурень я, хоть и умным кажусь…»

Пролетев над всадниками несколько раз туда и обратно, филин поднялся над вершинами деревьев и скрылся на закате. Он полетел в сторону древнего болота — Гнилой Топи

Прозор и Любомысл переглянулись. Видать их уроки и нравоучения не прошли для молодых парней даром. По крайней мере, хоть один — да что-то понял. Ну а Милован? Что ж, придет и к нему осознание того, что лес свят. Так же свят, как и живущее под его кровом зверье.

— Не трогай попусту лук, Милован, — пробурчал довольный Прозор, — твой друг тебе дело сказал.

И строго прибавил:

— Борко прав! Это не простой филин. Вы когда-нибудь слышали про таких птиц? Вы видели филина утром, при ясном свете? Я нет, хотя лесу всю жизнь прожил. Может — это какой бог в обличье филина сейчас над нами пролетел! Уж больно огромен и отважен. Думаю, стрелы из твоего лука, Милован, для него не страшней соломинок. В следующий раз думай, на кого руку заносишь, отрок.

Милован, опустив голову, смущенно теребил кончик уха. Его и без того румяные щеки побагровели, и стали схожи с наливными яблоками. Это ж надо так оплошать! Эх!

— Да я что… Я ничего… — бормотал парень. — Не сообразил как-то. Рука сама к луку потянулась…

— Ладно, научишься и ты соображать… когда-нибудь, — снисходительно бросил Прозор. — Вон, друг твой скоро научился. — И, кивнув на Борко, он едко усмехнулся. — Вам вообще хорошо друг друга учить. А я, и вот он — мудрый Любомысл, вас обоих будем на верный путь наставлять. Верно, Любомысл? Чего молчишь? Кстати, а ты что про такого огромного филина скажешь? Как думаешь, кто это был? Отвечай, грамотей.

— Сам же только что сказал, что может это бог какой. Вот тебе и весь сказ. Не знаю. Ты ж у нас в лесах, как кошка в съестной клети себя чувствуешь! Ей тоже все знакомо, все ведомо: где какая норка мышиная, где жбанчик со сметаной радивая хозяйка хранит. Вот сам и гадай — кто это сейчас летел? Одно вам скажу, други. — Любомысл торжественно вздел вверх палец. — Это не нежить над нами кружилась. Та дневного света избегает, он для нее смерть…

Да, Любомысл прав. Нежить дневного света боится — это все твердо усвоили. Дневного света и еще серебра. Только вот не все люди понимают разницу между нежитью и нечистью. Нежить — это неживое, мертвое, а нечисть — это живое, но почему-то считающееся нечистым. Людьми считается. Хотя, чисты ли люди сами, чтобы давать такое прозвание неведомому, неподвластному для их разумения? Это еще вопрос…

— Прозор, а долго еще ехать? — спросил Добромил. — Что-то мой конь ведет себя неспокойно. Не знаю, что с ним случилось. Уж не захворал ли? Или чует чего?

— А что не так княжич? — вмиг посерьезнев, обернулся Прозор. — Что с ним? Думаешь, прихворал? Надо глянуть…

Впрочем, и так, без гляденья Прозора, было видно, что с белоснежным, княжеским красавцем-конем творилось что-то неладное. Жеребец взбрыкивал задними ногами, будто отмахиваясь от несуществующего врага, что подкрадывался сзади. Неожиданно всхрапывая, конь мотал головой, — будто видел что-то страшное. Шел боком, скосив на княжича темный глаз. Добромил успокаивал любимца как мог, но получалось у него не очень-то ладно. Вернее — совсем не получалось. Жеребец на какое-то — короткое — время утихал, а потом снова начинал высказывать непонятно откуда взявшийся норов.

— Дичко! Дичко! — похлопывая по изогнутой шее, успокаивал жеребца Добромил. — Ну что ты боишься? Смотри — все спокойно! Ты же ночью хорошо себя вел! Что случилось? Вон, гляди, какая благодать кругом — солнышко, лес. Травка свежая под копытами. Хищного зверя не видно, а если он и бродит неподалеку, так нас забоится. Все хорошо. Ты глянь — другие кони спокойны. Никто не артачится. Стыдно, Дичко! Успокойся!

Но жеребец не слушал увещеваний маленького всадника. Коня что-то беспокоило. Год назад его подарил Добромилу отец. Тогда Дичко был еще жеребенком-подростком. Добромил весьма гордился тем, что сам его объездил. И до этого утра любимец вел себя спокойно, был послушен и великолепно слушался седока. И вот…

Неожиданно конь успокоился. Воспользовавшись этим, Добромил спешился и стал внимательно осматривать упряжь. Все на месте; все подтянуто как надо: не слишком сильно, но и не слабо. В меру. Потертостей нигде не видно. Да и не должно их быть — все нарочно сделано и пригнано именно под этого жеребца. И княжич за ним с тщанием ухаживал: при малейшей возможности скреб коня упругой скребницей, удаляя вбившуюся пыль; когда мыл, то тер особой мягкой щеткой морду, а жесткой — тело жеребца; маленьким ножом прореживал гриву и хвост; умасливал копыта и вычищал их хитрым крюком. Только вот прошлым вечером этого сделать не удалось. Ну да на это была особая причина. Не до ухода за конем — надо было выжить. Ничего, как будет большой привал, княжич обязательно обиходит своего любимца. Добромил вскочил в седло. Сейчас Дичко вел себя, как и подобает благородному коню — спокойно. Необъяснимый испуг прошел.

— И что это на него нашло? Не понять, — вздохнул Добромил. — Второй раз за утро…

Жеребец шевельнул ушами, и, будто бы вздохнул, услышав эти слова.

— Хорошо, как приедем, мы его осмотрим, — сказал Прозор. — Может — на нем клещ какой сидит. Их сейчас много навыползало. Иль еще какая причина. Найдем, отчего он норов кажет.

Снова удалились вглубь леса — подальше от реки. Путь преградил большой бурелом. Такие завалы порой шли сплошь и рядом. Давно прошедшая буря когда-то широким языком слизала старые подгнившие внутри деревья. Следующая, налетевшая уже с противоположенной стороны, добавила к ним другие. Потом еще… Поэтому навороченные, изломанные ветром стволы деревьев лежали друг на друге в диковинном нагромождении. Будто огромная рука великана собрала деревья в пучок, а потом разметала, стараясь, чтобы получилась как можно более беспорядочно.

Человеку не составило бы особого труда перебраться через них, но только не лошадям. Благородные животные просто переломали бы ноги в нагромождении больших, полусгнивших от времени стволов.

Неожиданно в этом путаном нагромождении Добромил заметил какое-то движение. Приглядевшись, мальчик увидел двух малышей-беров. Они таращили черные бусинки глаз на проходящих мимо больших странных зверей. Маленькие беры уже знали, что в лесу они хозяева, и поэтому не испытывали никакого страха. Высунув лиловатые язычки, они, казалось, дразнили княжича, упиваясь своей безнаказанностью. Пусть только кто попробует их обидеть! Пожалеет! Тогда они сразу позовут на помощь мать. Она задаст обидчикам!

Их нагловатые и добродушные мордочки неожиданно напомнили Добромилу сон в Древней Башне. Чем-то эти маленькие беры очень походили на пса из чудесного сна. Пса, мчащегося к нему средь звезд. Пса, который разговаривал, улыбался и дружески протягивал лапу… Княжич вздохнул: «Как жаль, что это только сон…»

— Что грустишь, княжич? — заметив вздох мальчика, и истолковав его по-своему, спросил Прозор. — Скоро уж у волхва будем, а там и к Велиславу на выручку пойдем. Он нам рад будет.

— Да я не о том, Прозор, — тихо ответил мальчик. — Я знаю, что с Велиславом ничего не случится… И ты это знаешь. Я о другом…

— О чем же, княжич?

— Вон смотри. — Добромил тихонько указал на беров. Малыши все также сидели на стволе, тараща на людей любопытные глазенки.

Прозор даже мысленно охнул: «Вот княжич, молодец какой! А я что? Зрением стал слаб? Беров прям перед нюхом не увидел!»

— Не обращай внимания княжич, едем спокойно, — тихо прошептал предводитель, и, подняв руку, призвал к осторожности и тишине.

Но спутники уже и без него увидели беров. Милован, как и давеча, когда увидел филина, потянулся рукой к оружию. Только не к луку, а к длинному боевому ножу на поясе. Малыши-беры не опасны, и обижать их парень не собирался. А вот если где-то поблизости их мать… Вот тогда да! Тогда может произойти нешуточная схватка! Мать до последнего будет биться, защищая детей. Бой. Он совсем ни к чему. Несомненно, вендские охотники вышли бы из схватки победителями. Но нельзя оставлять малышей без матери. Это страшное злодеяние… Оставшись без присмотра — они погибнут в лесу. А брать их с собой, чтобы отдать на воспитание в какую-нибудь лесную вендскую деревеньку, не было ни времени, ни возможности.

Впрочем, лошади, не обращая на малышей никакого внимания, шли неторопливым размеренным шагом. Угрожай им какая-либо опасность — сразу бы забеспокоились! Они чуют взрослых беров издалека, и, по возможности, избегают хозяев леса. Ведь бегущий бер, несмотря на кажущуюся неуклюжесть, с легкостью догонит почти любого коня. Малышей миновали без помех — видимо мать была далеко.

Вскоре снова выехали к реке. Прозор старался вести маленький отряд так, чтобы далеко от нее не отдаляться.

— Смотрите, снова этот филин! — воскликнул Милован. — Обратно летит. Видимо у него жилье на восходе.

Высоко над вендами пролетел давешний, большой филин. На этот раз он не кружился над всадниками. Птица, часто взмахивая крыльями, несла в лапах что-то большое, и, по всей видимости, тяжелое. Что именно — разглядеть не удалось. Но что не добыча, не зверь — это точно. Какой-то темный комок.

Венды, попридержав лошадей, смотрели вслед диковинной птице. Разглядели, что филин плавно, делая большой круг, снижался.

Прозор, неопределенно хмыкнув, повертел головой.

— К озеру пролетел, там садится. Нам тоже в ту сторону. Хотелось бы на его гнездовье глянуть. Наверно — ему под стать. Такая сказочная птица должна в неохватном дубе жить. Впрочем, вроде порешили, — сначала на Древнюю Дорогу посмотрим? Что скажешь, княжич? Что ответите, други-венды? Если к ней поедем, то тогда надо немного в сторону забрать — так короче будет.

— Поехали, Прозор, — быстро отозвался Добромил. — Надо то место осмотреть. Разведать — что там кроется? Если что-то непонятное, и если получится, выяснить — что именно… А потом, не мешкая, к волхву! Да обратно в башню, даже если Хранибор с нами к Велиславу не пойдет. Верно, друзья?

«Что ж, княжич рассуждает умно, не по годам, — подумал Прозор. — Это у него от отца, князя Молнезара. Тот тоже все взвесит, оценит: что за, что против. И принятое решение всегда оканчивается удачным. Что ж, пусть будет так, как решил княжич».

Борко, Милован и старик Любомысл молча кивнули, подтверждая принятое Добромилом решение. Маленький княжич решительно тронул поводья.

— Едем! Веди, Прозор!

Предводитель огляделся. Махнул рукой: «Туда!»

Отряд круто забрал влево. Скоро меж сосен блеснула гладь озера. Где-то вдали, за деревьями, слышался слабый гул водопада.

— Так, водопад есть. Все слышат? Верная примета — летом ни с чем не спутаешь. Скоро должен быть первый ручей, что в озеро впадает, — сказал Прозор. — Про него Витольд говорил. Нам по нему вверх. Недолго осталось.

Впрочем, до ручья добрались не так быстро, как рассчитывал Прозор. Сначала путь вендам преградил вековой ельник. Венды изумленно рассматривали небывалый диковинный лес. Седые лесные красавицы в нем росли невиданной высоты и стати. Казалось, их вершины упираются в небо! Они так плотно переплетались своими могучими приземистыми ветвями, что под ними было даже невозможно пройти, а не то, что на лошади проехать! Пришлось искать более легкий и светлый путь, и далеко объезжать неприветливую чащобу.

Неприветливую потому, что около ветвей вились стаи злющих здоровых комаров и мелкой, но от этого не менее злобной мошкары. А ведь вся эта лесная гнусь должна была появиться не раньше чем через пару месяцев. Все это было странно и необычно. Серые облачка, звеня, устремились к вендам.

— Ну и лешачье место! — пробурчал Прозор, с удивлением глядя на седые ели, и шлепая впившегося в щеку одного комара, за тем другого… — Сколько в лесу живу, но на такие заросли ни разу не натыкался! Точно — лешачьи!..

Послышались звучные шлепки. Злое комарье одолевало румяные наливные щеки молодцев. Под красные рубахи набилась мошка — хоть горстями выгребай! Тела сразу же невыносимо зазудели, зачесались и засвербели.

— Ну их, эти ели! — Борко, лишенный возможности отбиваться обеими руками, чуть не взвыл. — Едем отсюда, Прозор! В жизни такого гнилого места не видел!

— Погоди, может, проход узрим. Ничего, потерпишь немного. И не такое бывает.

— А может там и вправду леший живет? — прошептал Добромил, — Как думаешь, Любомысл? Может там его дом?

Старик молчал, отмахиваясь от одолевающей лесной напасти. Что тут скажешь? В лесу он не так силен, как Прозор. Да и с другими вендами, что всю жизнь прожили в родном лесу, ему не тягаться. То, что с лешим как-то в карты довелось сыграть — так ведь это случайно вышло. Леший же потом не приглашал его к себе в гости! «Мол, мил человек, проигрался ты знатно! Так давай я тебя, сирого да неразумного, хоть отблагодарю, чем могу! Хоть жилье свое покажу, обиходю и спать уложу…» Хотя да — эта заросль, этот ельник странен. Очень странен… Казалось, им кто-то нарочно преграждает дорогу; посылает иным путем; не хочет, чтобы они увидели нечто скрытое. Ну да ничего, объедут! Чужие тайны их не интересуют — своих хлопот полон рот. Вон, кажется, вон там — впереди — светлеет. И снова озеро сверкнуло. Да и гнус, наконец перестал одолевать. Потихоньку тучи мошкары возвращались в свое логово — к елям. Старик перевел дух и отмахиваясь от остатков комарья серьезно ответил:

— Может и живет, княжич… Вот только проверять мы это не будем. Сейчас другое важнее. А если полезем в этот ельник, чтобы путь сократить, — так еще и неизвестно, когда из него выберемся.

Впрочем, лезть в ельник — и так и так — не пришлось. На путников обрушилась новая напасть. Неожиданно, сзади, высоко, у вершин деревьев послышался непонятный шелест. Он нарастал, приближался. Венды обернулись на звук, и!.. Над ними, шурша кожистыми крыльями, невыразимо тонко пища пролетела стая больших черных летучих мышей. Да что там стая! Летучих тварей было сотни, тысячи! Они летели со всех сторон! Они жадно ловили кружащую вокруг людей мошкару, резко взмывали, падали — чуть не касаясь дружинников. Дело могло обернуться худо. Это Прозор сообразил сразу.

— Ходу! — прорычал богатырь. — Рубахи на головы! Волосы прикройте!

И не мешкая, выпростав рубаху, задрав полу и прикрывая ею голову, дернул удила, разворачивая и направляя жеребца прочь — подальше от гнилого места. Лошадей понукать не пришлось: сообразили, что эта летучая напасть и им не сулит ничего хорошего. Кони пошли вскачь, сами выбирая дорогу. Когда умные животные отнесли людей на безопасное расстояние — подальше от ельника, и, перейдя на шаг, остановились, Прозор, переведя дух, осторожно выпростал голову.

Богатырь тряхнул хвостом белокурых волос, будто проверяя, не вцепилась ли в них какая-нибудь неосторожная тварь. Давно известно, летучая мышь облетает любое препятствие. В темноте она ловко и быстро может скользить меж густых зарослей, не задев — и даже не шелохнув — ни одного листочка. Но вот в волосы, особенно длинные и густые как у вендских дружинников — пусть и забранные в косицы или хвосты на затылках — они вцепляются с непонятным — то ли удовольствием, то ли злобой. Налет летучих мышей мог кончиться плачевно: изодрали бы головы, да искусали так, что лечиться пришлось бы не один день. И хорошо если б только изодрали. Порой укус летуна приносит страшную болезнь, название которой — бешенство.

— Разоблачайтесь, други! Приехали! — неожиданно расхохотался Прозор. — Ну и ну! Не думал я, что после всего пережитого мы от каких-то летучих тварей улепетывать будем! Да стягивайте рубахи! Не бойтесь, нет их — они там остались. Что мы им? Вон у них поживы сколько! Да, в жизни не слышал, чтоб летучие мыши по утрам на солнышке охотились! Точно нечистое место. Ну его, кругом объедем.

Венды осторожно стянули полы рубах с голов. Хорошо, что рубахи длинные, чуть не по колено. Да и из-за поясов, что порты перетягивают, их выпростать не сложно. Лен он такой! Плотный, но если хорошо выделан, то скользит не хуже иного иноземного шелка.

— Фу, — перевел дух Борко, — ну и ну… Отстали. Вон, гляньте, они на этих елях повисли.

Стая летучих мышей и вправду расположилась меж густого лапника. Обвесили ели так, что они аж почернели от их обилия. Видимо, летуны решили, что не стоит покидать столь сытное место.

— Наверно там точно леший живет, — чуть округлив глаза, сказал княжич. — Хорошо бы точно узнать, я б потом Велиславу рассказал, а может мы бы с ним сюда еще раз вернулись…

— Вернешься, вернешься, не сомневайся, — улыбнулся Прозор. — Дай срок… Вместе вернемся. Только мелкие сети на себя накинем, да коняшек прикроем, чтоб всякая лесная гнусь нас не щипала. А сейчас в объезд… — Богатырь тронул коня, направив его в сторону, в объезд ельника.

— Где леший живет — то людям неведомо, Добромил, — чуть придя в себя отозвался ошеломленный невиданной чащобой и неслыханным налетом Милован. — Люди могут только догадки строить. Я думаю, его жилья никто не видел. А если кто и побывал в нем — так молчит. Но только вот недалеко от нашей деревеньки есть небольшая полянка. Чистая, светлая… На ней дуб растет. Большой, неохватный. У нас его все почитают. Люди говорят, что там, в этом дубе, обитель ни кого-нибудь, а самого Духа Леса! Молодые, когда женятся, вокруг этого дуба три раза обходят. Если обойти — в будущей семье всё ладом пойдет. А если нет, то не видать больше удачи ни в чем! Ни в охоте, ни в рыбной ловле, и самое главное — не будет согласья в семье. Я когда женюсь, то обязательно вокруг этого дуба суженую обведу. Поклонимся Духу Леса.

Любомысл хмыкнул: «Парень дело говорит. Видно — умеет не только с Борко на пару зубы скалить. Княжичу полезно послушать. Дубы — деревья великие и святые. Тронуть дуб — беду на свою голову накликать. А вот если немного поразмыслить, — кто он такой, Дух Леса?»

— А ведь в нем, Милован, может леший и живет. Сам подумай: кто в лесу главный, кто в нем хозяин, кто его обхаживает? Кто зверей и деревья оберегает? Поразмыслил? Вот то-то, что леший. Значит, в этом дубе и леший обитать может!

— Ну тебя, Любомысл, — отмахнулся Милован. — Выходит, люди у лешего счастья просят?

— Выходит так, парень. Хотя, конечно, я не знаю, кто в вашем дубе живет. Могу только догадываться. А ты как думаешь, Прозор?

Предводитель задумался. Чудеса в лесу встречаются сплошь и рядом. Вот, даже взять сегодняшнее утро. И бой туров увидели, а это не каждому дано — это знатная примета: любимцы богини охоты — Дивы, борясь меж собой, показывали свою удаль и стать, будто передавали навыки боя втихую, глядевшим на них людям! И филин диковинный над ними, их разглядывая, летал. И только что такое нечистое место встретили, что лучше голову и не ломать — почему на сухом, ровном месте такое выросло! Да, лесные диковины не просто так, не из заплечной сумы берутся. Кто-то их творит. А может, Любомысл и прав: богатырь и сам в детстве слышал, что жилище лешего может быть не только в старых елях, но и в светлых старых дубах.

— Не знаю, Любомысл. Не знаю. Ничего пока ответить не могу. Вот когда сам увижу, тогда и отвечу. И вообще — почти что приехали. Видите, вон та-ам, вдалеке кустарник? Вдоль него наш ручей и протекает. Нам по нему вверх.

Жеребец Добромила споткнулся раз… другой. Что-то с ним неладно. Спотыкающийся конь — плохая примета. Когда он везет мертвого хозяина с поля брани, то идет спотыкаясь. Это давно известно.

— Дичко! Дичко! Что с тобой? Что ты мне кликаешь? — поглаживая коня по шее, спросил Добромил. — Что тебя тревожит?

— Княжич, а может, не поедем к Древней Дороге? — серьезно спросил Прозор. Спотыкающийся конь — плохо! Это ничего хорошего седоку не сулит!

— Нет, Прозор! Не след на полпути возвращаться. Эта примета еще хуже.

Выехали на светлое место, солнечную поляну. По ее краю бежал неширокий ручеек. Он тек неторопливо, спокойно, — почти незаметно глазу. Но затхлой, стоячей воды венды в нем не увидели. Наоборот — сквозь нее на чистом дне просвечивала малейшая песчинка. У воды узкой полосой росло буйная зелень. А в ней… У Прозора, а затем и у старика Любомысла от изумления на лоб полезли глаза. Венды увидели, что в разных местах, кое-где видны и лиловато-белые колокольчики сон-травы, и красные ягоды толокнянки, и пушистые розовые венчки солодки, и… и каких только трав не пряталось в траве вдоль ручья! Как это получается, Прозор объяснить не мог. Сейчас весна, а травы эти цветут в другое время, причем каждая в свое. И вот они каким-то непонятным образом собрались по берегу этого чудного ручья. Что за наваждение? Уж не колдовство ли? Не волшба? И нежная зелень, и цветы — голубые, белые, желтые, синие казались празднично нарядными, чисто умытыми. Прозор тряхнул головой. Разноцветье никуда не делось. Сомнения предводителя исчезли, когда он увидел желтые пятилистники зверобоя. Это трава хороша! Лечит от многих хворостей, и на худом месте никогда не вырастет!

Никто напиться не хочет, други? — Соскочив с коня, Прозор опустился на колени и бережно зачерпнул пригоршню воды. Попробовав, застыл — ошарашенный. Зачерпнул еще раз. Еще… Потом богатырь прошептал: Великий Род! Спасибо, что ты такую воду создал! Это ж сам лес во плоти…

Обернувшись к спутникам, предводитель настойчиво призвал: Все напейтесь! Такой воды вы точно не пробовали. Она будто богами, будто лесными духами создана! У нее вкус… Мне не объяснить! Пробуйте!..

Вода в ручье и в самом деле была необычна. То, что она ломила зубы, — это ничего: можно пережить. А вот ее вкус, ее запах… Да, казалось, что она вобрала в себя, смогла удержать, а скорее всего воплотила весь тот тонкий и неуловимый дух, что витает в лесу, чем он пропитан. Тут и запах нагретого солнцем дуба, и опавшей сосновой хвои; предрассветное дыхание грозы смешалось с нежным благоуханием озерной кувшинки; вкус лесных ягод и грибной — ни с чем не сравнимый! — дух; и многое, многое другое… И все это слилось в одном тонком, вроде и неощутимом и одновременно явственном благоухании. Да, действительно — дух Леса. Вендам не удалось бы передать всех тех ощущения, что они испытали. Да и не стоило: ошеломленные люди молча наслаждались необычным подарком.

А лошади, так те вообще просто тихо постанывали, и пряли ушами, словно боясь, что их сейчас вдруг возьмут и оторвут от блаженного занятия.

— А ведь этот ручей вроде бы в Древнем Колодце начало берет? — утирая губы спросил Борко. — Эх, да разве я мог помыслить, что когда-нибудь напиток богов испробую? Да ни в жизнь! Я даже почувствовал, как у меня сломанная кость срослась!

— Хороша! — только и ответил Милован. Поднявшись, молодец, подошел к своему жеребцу, и, сняв чересседельную флягу, стал наполнять ее водой. — Что скажешь, княжич?

Добромил, оторвавшись от воды, подняв голову, улыбнулся в ответ, и… и замер! Мальчик ничего смог ответить, у него перехватило дыхание. На миг княжичу показалось, что там, на краю поляну, у рыжей сосны стоит диковинный зверь! Серо-бурый Пес! Пес из его давешнего сна! Пес, что бежал к нему сквозь звезды, и потом разговаривал с ним.

На Псе висела шейная гривна, богато изукрашенная, усеянная багряными яхонтами. Добромил даже в казне своего отца не видел таких больших самоцветов. Зверь смотрел на княжича, немного склонив голову набок, и казалось, чуть прищурив черные глаза, улыбался ему. Пес неторопливо оглядел спутников княжича. Задержался взглядом на Любомысле. И тут Добромилу помнилось, что в глазах Пса полыхнул неожиданный огонь. Из веселых, игривых они вдруг стали серьезными, озабоченными. Потом, отведя взгляд от старика, он снова пристально осмотрел остальных вендов и взгляд его вновь подобрел. Но казалось — зверь вдруг стал чем-то озадачен. Переведя глаза на лошадей, Пёс буквально впился взглядом в белоснежного жеребца Дичко и напрягся. Шерсть на его загривке медленно поднялась, морда сморщилась, нос приподнялся. Из-под черных губ блеснули клыки. Дивный зверь явно узрел что-то скверное…

Добромил сморгнул. И глаза-то прикрылись на неуловимое мгновение, а вот пса-то уже нет! Под сосной, на том месте, где только что возникло чудное виденье, остался лишь большой муравейник — из бурой сосновой хвои…

«Это не морок! — мелькнула мысль. — Это не может быть мороком! Не может!!! Я его видел! Но почему пес ушел?! Ведь во сне мы подружились! Может, Пес не хочет, чтоб его видели остальные?»

Добромил даже не обмолвился о чудном видении. И лицо княжича не дрогнуло. Чудес и за прошедшую ночь, и сегодняшнее утро и так предостаточно! Потом, конечно, он расскажет… Но… но не сейчас. Ему надо все обдумать.

Вдоволь напившись, и наполнив фляги чудесной водой, путники продолжили путь. Ага, вот и колодец, из которого брал начало дивный ручей. Вода неспешно переливалась через край. Струйка не так уж велика. Отчего ж ручей широк? «Наверно где-то внизу, перед озером, в нем есть затор, — решил Прозор». У колодца тоже растет дивное разноцветье, больше чем по берегам. Все благоухает.

Впереди показалась Древняя Дорога…

Прозор тихонько присвистнул, хотя без дела свистеть в лесу не полагалась. Да и есть чему удивляться! Древней Колодец остался чуток сзади. А впереди… Впереди не было никакого тумана, который, как говорил Витольд, клубился на ее конце. Вернее, туман был. Но немного, по обочинам. Сама же дорога шла в низину, и туман клубился лишь по ее краям, порой выползая чуть выше и нежно касаясь серых круглых камней. И не исчезала дорога бесследно! Не обрывалась неожиданно! Она продолжалась, и каждый камень на ней ясно проглядывался. А там! У вендов перехватило дыхание. Вдали, на другом конце, они увидели невиданную землю, о которой даже ни в каких сказаниях не говорилась!.. Дорога уходила в неведомые дали. Любомысл, повидавший весь мир, исходивший множество земель, застыл в изумлении.

Венды молчали. Казалось, они смотрят с высоты птичьего полета. Редко стоящие, лиловатого цвета, высокие скалы вдали, они не могли ни с чем сравнить. Даже с чем-то похожим никто не встречался. У этих скал не было вершин, будто их кто-то ровно спилил. Сами же они отсюда казались округлыми и ровными. Но это отсюда: издалека сложно разглядеть — наверняка на них есть и трещины, и острые выступы. Меж скал росли рощицы необычных деревьев. Необычных — это потому что их кроны были темнее, чем в вендских лесах. И вроде бы листва на них какая-то не такая. Жесткая, что ли? И не колышется. Это приметил Прозор — все такие зрение у вендского охотника изумительное.

Дорога вилась меж этих рощиц и скал, исчезая вдали. Что там дальше, куда она вела, — не разобрать. Там все подернуто дымкой, жарким маревом…

— Что будем делать, Любомысл? — пересохшим от возбуждения голосом шепнул Прозор.

— Давай, чуть поближе подъедем, к краю, где туман только начинается. Посмотрим что там. Только осторожно. А потом обратно. Въезжать не будем.

— Лады…

Всадники осторожно подъехали к месту, где начинал клубиться туман. И тут белоснежный жеребец Дичко неожиданно захрипел, забил в воздухе передними ногами и стремительно пустился вскачь, унося княжича по Древней Дороге в неведомый мир…

ГЛАВА 5

Русалочье озеро и его обитательницы

На лес опустилась темень. На закатной стороне небо сначала ярко розовело, затем цвет загустел: стал красным, бордовым. Наступил теплый весенний вечер…

Русалка Ярина, хмурясь, всматривалась в дальний берег, туда, где по уверениям Беланы, кто-то был. В самом деле, за одной из сосен, росшей недалеко от воды, замерла большая, чернеющая даже в предночом лесу тень. А из-за ствола на русалок глядели два глаза-гнилушки. Они сумрачно светились и часто моргали.

Белана надрывно вопила: — Кто там? Ну, кто же, подружки?! Ответьте!..

— Не-е зна-аю, — понизив голос чуть ли не до шёпота, протянула Ярина. Ей передался испуг подруги, хотя русалка гордилась своей отвагой. Наверно неожиданный вопль Беланы так подействовал. Она сидела рядом и орала так, что уши в трубочку скручивались. — Там кто-то прячется. Не разобрать… Что это? Кто?! Может скрытный лесной житель, что только по ночам выходит? Да вроде таких больших зверей в лесу нет… Гляньте, он ростом чуть не в полсосны! Не знаю… Давайте-ка потихоньку в озеро уйдем. Мне что-то не по себе. В воду-то он всяко не сунется и с нами не совладает.

И тут третья русалка — Велла — заливисто расхохоталась. Звонко, захватывающе. Белана, удивленная ее неожиданным смехом, мигом прекратила терзать уши подруг и, так же как и Ярина несмело заулыбалась. Если не испугалась старшая, более опытная Велла, возможно все страхи напрасны.

— Вы, что?! Девоньки! — с трудом, захлебываясь смехом, выговорила Велла. — Лешего не признали, что ли? Белана, ты ослепла? Иль морок на тебя нашел? Что крик-то понапрасну поднимать? Это же леший наш! Дубыня! В одной из своих личин! У него их много! Оборотиться — кем захочет, и когда захочет! Хоть бревном станет, хоть кочкой! Да хоть гнилушкой болотной! И всегда при нем глаза и пасть хищная останутся. Он такой!

Над озером разносился звонкий смех. Странно он звучал в той тиши, что как-то пугающе и нежданно наступила ранним вечером.

— Видать он там давно стоит, — отдышавшись, продолжила Велла. — Да наверно всё подойти стесняется. Пытается услышать, о чем мы тут болтаем. Любопытный… Да ничего не выходит — глух, как трухлявый пень!

Почему трухлявый пень глух, русалка вряд ли смогла б объяснить. Но раз леший — значит, с лесом связан; а в лесу деревья живут; а умершие деревья оставляют после себя трухлявые пни. Старость — она глуха…

— Ле-е-еший… — разочарованно протянул Белана. — А я-то думала! Напугал-то как, безобразник! Ну-у…

Что она хотела сказать этим «ну-у», Белана, наверное, и сама не поняла. Возможно, таким образом выразила недовольство собой. Действительно, повела себя неразумно. Развопилась как, как… Ладно — ей можно! Все с ней носятся, опекают и воспитывают, — она пока самая младшая. Потом в голову русалки взбрела очередная шалая мысль.

— А что, девоньки, может, позовем его к себе? Или пусть стоит, где стоял? Видите, как глазищами хлопает?! Если интересно старичку, о чем мы тут толкуем, пусть послушает. Может и нас чем потешит…

— А, в самом деле, Велла! — с восторгом подхватила Ярина, — давай покличем его! Хоть у нас с ним особой дружбы нет — но ведь и не враждуем! Может, и правда, чего-нибудь занятное из этого выйдет?

— А почему б и ни позвать, — охотно согласилась Велла, — думаю, худа от этого никому не будет. Ни нам, ни ему!

Она приложила ладони к губам и звонко, на все озеро, прокричала:

— Эй! Дубыня! Что ты там за сосной прячешься?! Брось таиться, выходи! Мы тебя видим! Ты за сосной стоишь! Плыви к нам быстрее! Мы тебя приглашаем! Гостем дорогим будешь!

Над водой вновь разлетелся заливистый смех.

— Велла! Он же плавать не умеет! Утонет дед! Пожалей его!

— Ну, что же, одним топляком больше будет! — весело отозвалась Велла. — Мало ли их на дне лежит?! В конце концов, добрый человек не утопленника, а бревно себе на радость вытащит, если наткнется случаем. Оно хоть в хозяйстве сгодится. Мореное, добротное… Если не сгниет на дне. Ха-ха…

Черная тень на другом берегу выскользнула из-за сосны, уменьшилась в размерах, стала полупрозрачной. Сквозь нее смутно виднелись кусты и деревья. Потом тень стремительно свернулась в небольшой смерч.

Смерч покрутился около воды, будто выбирая, куда ему прыгнуть. Наконец решился — соскочил в воду и заскользил над озерной гладью. За ним шли легкие волны. Через мгновенье вихрь достиг берега, на котором сидели русалки.

С размаху выскочив на песок, он начал сгущаться и замедлять вращение. Не успели русалки разобрать, что происходит, как вихрь превратился в пучеглазого, длиннобородого старика обряженного в красный засаленный кафтан.

Они переглянулись. М-да… Диковинно разодетый леший выглядел прямо-таки замечательно и помимо воли вызывал улыбку.

Кафтан его был во многих местах небрежно заштопан и украшен множеством косо пришитых, в иных местах налезающих одна на другую заплат. Казалось, их лепили где попало и как придется. Лишь бы держались. Перекинутая через плечо большая холщовая сума наверно была родной сестрицей кафтана — такая же потертая, засаленная и вся латанная-перелатанная. На нечесаной, в колтунах, голове лешего была нахлобучена широкополая, островерхая шапка. Отороченные мехом поля ее уныло висели, и какому зверю раньше принадлежал этот мех, разобрать русалки решительно не могли: слишком уж ветх и вытерт он был. В левой руке старик держал длинную, с причудливо изогнутым концом клюку.

Леший слегка поклонился. Затем, часто перебрав по песку стоптанным лаптями, и отведя руку с клюкой далеко в сторону, ухмыльнулся огромным — до ушей — щербатым ртом.

— Здравствуйте девицы-красавицы! Добренькой вам всем ноченьки, да теплой водицы, милые русалочки! — проскрипел он удивительно высоким, пронзительным голосом. Выпученными глазами леший оглядел каждую русалку с головы до хвоста, оценивая их изящные позы.

Белана изогнувшись, подбоченилась, а Ярина играла сверкающим взглядом, то, потупляя его, то, стреляя в сторону лешего быстрыми зовущими глазами. Ее длинные пушистые ресницы подрагивали.

— Белана! Велла! Ярина! — Сейчас леший поклонился каждой русалке отдельно. — Добренькой вам ночи еще раз, озерные девы!

— И тебе также доброй ночи, Дубыня! — вежливо ответила Велла. — И доброй ночи, и теплого леса!

Ярина и Белана молча улыбались лешему — мерно кивая и показывая всем своим видом и радушие, и невыразимую радость от встречи с лесным хозяином.

— Располагайся, Дубыня! Присаживайся. Побудь с нами. Кое-кто говорит, что в ногах правды нет. Правда и ног у нас нет. Одни рыбьи хвосты. Значит, жди от нас только правду! — хихикнула Белана. При этих словах русалка изящно хлопнула хвостом по песку.

— Благодарствую за приглашение! — заулыбался леший. — Присяду, а как же. Верно говоришь, русалочка! Только это люди бают — что в ногах правды нет. Хе-хе, будто они знают, что это такое — правда.

С сомнением оглядев берег, и видимо не найдя места, где можно с удобством расположиться, Дубыня приподнял свою диковинную клюку и легонько стукнул ею по песку. На месте удара неожиданно возникли два пня: один большой — неохватный, как вековой дуб; другой же был и пониже, и потоньше — березовый пенек с гладкой высокой спинкой. И вот на этот маленький пенек леший сразу же плюхнулся, после чего бережливо приставил к спинке клюку. После, сняв латаную суму, положил ее на ровный, отблескивающий в лунном свете срез дубового пня.

— Ну, девицы-красавицы! Всем ведомо — в гости с пустыми руками ходить невместно. Чем будете угощаться? — Леший вопросительно поднял кустистую бровь.

— А у нас ничего нет, Дубыня! Но коль желание выскажешь, то я для тебя — наособицу! — озерной рыбки наловлю, — улыбнулась Белана. — Она от холодов отошла, жирок нагуляла! Ты какую любишь? Пескарей? Ершей? Колюшку? Говори без смущения — мигом натаскаю! Только вот, — притворно грустно вздохнула русалка, — чтоб ее приготовить — чтобы скус особый придать, надо хотя бы костерок, какой-никакой, развести. А огнива у нас нет. А если б и было, то отсырело бы давно!

— Да я, вроде, как со своим угощением к вам набиваюсь. Уж не обессудьте, девицы! Угощу всем чем могу. А костерок развести? — Ухмыльнулся леший. — Что ж — это дело нехитрое. Да и вы небось озябли по вечерней прохладе. Щас сотворю.

И не успела ни одна из русалок возвратить, что если уж они в воде не мерзнут, то на берегу тем более, как леший цокнул языком и узловатая клюка, сорвавшись с места, ткнулась ему в руку. Быстро, неуловимо для глаз. Только вот она стояла у пня и вот она уже в руке лешего.

Замысловато крутанув клюку одной рукой, а другой перехватив за изогнутый конец, Дубыня легонько стукнул ею невдалеке от большого пня. С конца клюки сорвалась легкая искорка, ударила в песок, и тут же на этом месте заполыхал небольшой, но жаркий костер. Идущее от него тепло охватило русалок и схлынуло, оставив в телах приятную истому.

Берегини хоть и привычны к воде, и сырость им не страшна, но и тепло приятно. Недаром они весь день провели на косе, нежась и подставляя тела теплому весеннему солнцу. Что ж, леший сумел угодить! Ярина даже удивленно приподняла брови, видя его покладистость. Обычно при встречах он пыжился и говорил гадкие слова. Леший их кричал с суши, а русалки издевались над ним из воды. «Что это на него нашло? — подивилась Ярина. — Вежлив, услужлив… Или просто скучно ему? Не знаю… Но последнее слово должно остаться за нами! — решила она».

— За тепло спасибо, Дубыня. Благодарствуем. Но вот чем ты хочешь нас угостить? Что у тебя есть? Шишки еловые? Спасибо, не надо! Вон их сколько по берегу валяется, белками полузганые! — залилась Ярина. — Только собирай, не ленись!

Вздохнув, леший цокая языком с укоризной покачал головой.

— Вам бы, русалочкам, все зубоскалить, — обиженно пробурчал он. — А я от чистой души угощенье свое предложил. У меня все есть, что в лесу растет и водится! Сами же знаете, кто в нем хозяин! А все ехидствуете, толком не разобравшись!

С этими словами Дубыня запустил руку в глубину своей холщовой сумы, пошарил в ней, и загадочно подмигнув Белане, стал неторопливо извлекать и расставлять на пне всевозможные расписные мисы, плошки и туески. Все они уже были наполнены разной занятной снедью.

— Вот, смотрите! Грибочки осенние — грузди соленые да рыжики. Вот ягоды лесные: ежевика, малина да черника. Сам собирал, брал лучшее. Всех не перечесть, сами увидите. — Леший достал из сумы большую мису. — Не растут они сейчас, ну да для меня это не помеха. Вот яблоки, — продолжал Дубыня, извлекая блюдо с крупными наливными яблоками, — они хоть и дикие, да послаще тех, что люди растят. Пробуйте! Вот орехи каленые, вот молоко птичье…

Русалки изумленно смотрели как Дубыня доставал из сумы все новые и новые миски и плошки, полные местных яств. Все это пахучее разноцветье в отблесках ночного костра — весной, когда еще и цветы-то толком не успели распуститься! — гляделось необычно и притягательно. А леший все доставал и доставал из своей тощей, латанной-перелатанной, но как оказалось бездонной сумы все новые и новые резные чашки, судки, тщательно заткнутые пробками кувшинчики, укутанные в холстину глиняные крынки… Диковинное разнообразие стремительно покрывало пень, только мелькали руки лешего и раздавались его веселые пояснения.

— Стой, стой! Дубыня! Видим, кудесник ты знатный! Да куда ж столько всего?! Нам не осилить! Прекращай! Всего не съесть.

— Ну не съедите — так хоть испробуете, — покорно согласился леший и затянув у сумы горлышко, повесил ее на клюку.

Белана с любопытством за ним наблюдала. Сума все это время так и оставалась тощей и обвисшей. Лишь по трепыханию холстины было видно, как рука лешего там шурует, нащупывая то, что он хотел достать. Жалобно смотрелись заплаты. Но оказалось что непроста она, ох непроста. Если сума такая и клюка огонь высекает, то каков же хозяин этих дивный вещей? Верно, он умеет не только пищу и огонь походя добывать.

— Дубыня, как же это так? Мы думали, ты шутишь — насчет угощения. А у тебя выходит все взаправду? А птичье молоко? Что, у птиц в самом деле молоко бывает?

— А как же, красавица! — улыбнулся леший. — Конечно бывает! Когда птенчики из яичек повылупляются, то матери их чем-то кормить надо. А букашек-то не всегда вдосталь наловить удается. Вот она и подкармливает их молочком, что в зобе носит. У голубей лесных его много, у глухарей, свиристелей… Да почитай у всех птиц есть. У одних больше — у других меньше. Вот только об этом никто не ведает. Только слухи меж людей ходят, мол птичье молоко — это что-то необыкновенно и даже в мечтах несбыточное. Никто не знает, каково оно на вкус. А у меня есть. — Леший раскупорил один из маленьких кувшинчиков: — Попробуйте, может и по вкусу придется!

Дубыня разлил по чаркам что-то белое, тягучее. Поднес дивный напиток каждой берегине. Русалки, сомневаясь, переглянулись — так ли вкусно это хваленое молоко? — неспешно его опробовали. Да: сладкий вкус, необычный запах. Но в общем ничего особенного, похоже на козье. Только слаще и гуще.

— Да-а… Замечательная у тебя торба! — протянула Белана. — В ней что же — все есть? Все-все?

— А как же, Беланочка! — довольный тем, что смог хоть чем-то удивить русалок, важно ответствовал леший. — Конечно, в этой суме все есть! Все что только пожелаешь! Из нее много чего можно достать! И то что для житья потребно, вот как например это пропитание, и… — Тут Дубыня хитро заулыбался: — И одежка в ней имеется — какую только измыслишь и восхочешь! Только чтоб сумочка всегда давала, что тебе надобно, есть одно условие: не жадничать и не просить несбыточного иль неразумного. Иначе пропадет ее чудный дар.

Леший с довольством оглядел изумленных русалок. Да! Хоть им и самим доступно многое, но оказывается в мире есть столько чудес, про которые они и слыхом не слыхивали! Да только из-за того, что они сейчас увидели, стоило завести знакомство с Хозяином Леса. Да! Он смог их удивить!

— Да вы девицы, что ж все на песочке маетесь, — вопросил леший, ласково улыбнувшись. — Вы давайте поближе к лесному столу подвигайтесь. В ногах правды нет, верно ты молвила, Белана. А ну-ка!

Леший вскочил, схватил свою клюку и неторопливо постукивая ею, обошел вокруг большого пня. Там где она касалась песка сразу же возникали такие же удобные пеньки, как тот, на котором он сидел. Березовые, с высокими спинками. Но Дубыня сделал их почему то не три — столько было русалок на берегу, — а пять. Сотворив последний, леший уселся на свое место. Пучеглазым взором оглядел свою работу, и по-видимому остался ею доволен. Леший широк улыбнулся.

— Вдруг еще кто к нам в гости заглянет, — пояснил Дубыня, — вот и будет ему место. А уж пригласим мы его к столу, иль нет — это наше желание.

Русалки, переглядываясь, чуть смущенно улыбались. Такого они не ожидали. Думали позвать старика, да позубоскалить над ним. А угодили на знатное угощение. Да еще какое! Где еще весенней порой можно увидеть летние и осенние ягоды; орехи или наливные яблоки? А что уж говорить о птичьем молоке, про которое они и слыхом не слыхивали?! И главное: отдариваться-то нечем! Если только действительно рыбки наловить — ее то уж точно у лешего нет. Или раков. Они уже стали выползать из своих зимних норок.

Леший истолковал молчание русалок по-своему.

— Может, вы людскую личину одевать не хотите, в девушек обращаться? Это да, — понурил он голову, — ни разу не видел, как вы перекидываетесь.

При этих словах Велла улыбнулась. Вот оно что! Попался Дубыня! Оказывается, леший не видел, как они принимают иную ипостась. Да и верно: откуда? Их пути пересекались редко. Не то чтоб между берегинями и Хозяином Леса вражда была, нет. Просто они в разных мирах живут. Он на земле — в лесу, они — в воде. Ну да ладно, сейчас она его поразит!

Внезапно на песке, там, где лежала Велла, возникло легкое туманное облачко. Мгновенно рассеявшись, оно открыло девушку. Обычную девушку, с руками — и главное! — ногами. Эта была та же самая Велла, веселая, смешливая, но иная — в людском обличье. Только даже в этой личине она оставалась русалкой-берегиней

Поднявшись с песка, Велла важно прошествовала к пню. Из одежды на ней была лишь небольшая поясная сумка. Русалка ничуть не смущалась своей наготы, и с трудом сдерживала рвавшийся наружу смех: Дубыня так вытаращил на нее и без того выкаченные глаза, что они стали похожи на рачьи. Вслед за Веллой, чуть ли не покатываясь со смеха, обратились в девушек Ярина и Белана. Наслаждаясь произведенным впечатлением, они так же важно, как их старшая подруга, встали и прошествовали к угощению. Белана вдобавок изящно повернулась вокруг себя, вздев над головой руки.

— Что, Дубыня? Как тебе русалки? Хороши?

Горло лешего пересохло. Неожиданно в нем появился неудобный ком.

Да что там ком! Будто сучковатая коряга в горле застряла, и ни туда ни сюда! Дубыня с трудом — за несколько раз — сглотнул и не своим голосом просипел: — Хороши!.. Слов нет! Вот не знал, что вы такие девицы расчудесные! Сколь лет живу да по лесу брожу — а не знал! Как же так?!

И смотреть на потешный, пораженный вид лешего, и слушать его причитания, все это доставляло русалкам несказанное удовольствие.

— Эх! — никак не мог успокоится Дубыня. — Вам бы девицы-красавицы мужей ласковых да любящих. А то такая красота зазря пропадает!

Ярина усмехнулась:

— От чего ж красота-то пропадает, Дубыня? Мы не пропадаем, ошибаешься! Вот, например, ты в эту ночь рядом сидишь. Значит и другие найдутся. Есть кому восторгаться нами, верь! А мужья?.. — Тут на лицо русалки набежала тень. — Что ж… Были и у нас женихи, и были бы мужья, если бы не довелось нам утонуть до замужества. Вот так-то… Впрочем, тебе это самому ведомо. А вообще-то, Дубыня, так как сейчас — лучше! Ведь неизвестно, как судьба наша сложилась бы — останься мы человеческого рода дочерьми. Ну, может быть, детей нарожали, внуки пошли… может и правнуков дождались. А дальше? Попали б мы в Ирий, иль нет — то нам неведомо. Сам знаешь: людям надо жить достойно, чтоб Огненный Волх их в Ирий пустил. Иначе — к Велесу на суд. А отпустит ли он с лунных пастбищ да даст ли по серебряной дорожке к жизни вечной пройти — то неведомо. Иль хуже того — к Чернобогу путь — если грешил при жизни много. А Пекло, оно… — Не договорив, Ярина махнула рукой. В Пекле у Чернобога несладко — то всем ведомо. — Вот и выходит, Дубыня, что всех этих путей мы избежали и дали нам боги другую дорожку! Мы теперь сами, хоть и малые, но богини! Мы — духи Вод! Что хотим, то и делаем, и никому в делах своих не оправдываемся! Хотим — в людском обличье ходим. Хотим — под водой резвимся. А надоест одно место, так всегда можно в другое сплавать — подальше. А то и иные земли осмотреть, коль желание возникнет. Море-то вдоль берега переплыть — это ж забава малая! Несложно! Да и через глубь морскую можно. Только для моря храбрости набраться надо. Да и ты, Дубыня. Вот останься ты человеком, разве имел бы такую власть над лесом? Нет. Другой бы леший над тобой насмехался, за нос бы водил и вместо тебя с нами бы сейчас тут беседовал. А вот у людей этого счастья никогда не будет. У них скучно, и заботы их тягостны и мелки. Согласен? Это нас так великий Род наградил, за те муки, что в людской жизни мы претерпели. Так что, Дубыня, вот так нам счастье улыбнулось, посмертно… Не печалимся мы о женихах, ни к чему они нам!..

— Хорошо сказала, Ярина! — грустно улыбнулась Велла. И заключила: — Почти все так. Жизнь у нас теперь чуть ли не вечная… Если не сподобимся на клык какому-нибудь морскому чудищу пойти. Но если себя сберегать, осторожной быть, то и этого избежать можно. Не стареем, не горюем. Всегда юные! Люди за богатством всю свою коротенькую жизнь гоняются, а нам оно к чему? Вон, сколько в море кораблей затонувших. Сколько в них золота да камней самоцветных отыскать можно! А всего остального? Да только не надо нам этого ничего. Иной раз возьмешь какую-нибудь безделицу красивую, а потом думаешь — зачем она? Пусть бы себе на дне лежала. А люди за эти богатства бьют друг-друга, разум теряют. Не понимаю. Вот и получается — нам только позавидовать можно! Права, Ярина! Да ведь и тебе, Дубыня, выходит тоже счастье улыбнулось. Не пропади ты в лесу маленьким мальчиком, чтоб сейчас с тобой было? Где бы сейчас жил? В прохладе Ирия, на вечнозеленом Острове, или в чернобоговом пекле жарился? А, Дубыня? Вот так-то… Об одном я жалею, что нет у нас детишек. Не дано нам это.

Леший ничего не ответил, задумался. Молчали и русалки. «Да, Ярина права, — размышлял Дубыня. — Сейчас у меня есть то, чего никогда бы не было — останься я человеком. У меня есть Лес! И я в нем хозяин. А что еще надо для счастья? Но все равно, порой ой как хочется вызнать: кем я был раньше, из какого вендского рода уйдя в лес не вернулся маленький мальчик? Лесным хозяином ведь как становятся — заблудился мальчишка в лесу, погиб и в лешего обратился. Не пропади я тогда, не заплутай, где бы я сейчас жил? В вечнозеленом Ирии у прародителя Оленя? Иль, может, Барсука?.. Или как сказала Ярина в чернобоговом пекле? Нет, этого я никогда не узнаю…»

— Конечно, девоньки, — наконец-то вымолвил он, — лучше быть живым духом здесь — в лесу. Быть его хозяином, — Дубыня повел округ себя рукой, — чем умереть человеком и попасть неведомо куда. Люди — они страстям подвержены, корысти. Какую нить судьбы спрядет для человека великая Макошь — кто знает? Кем он свои дни закончит, как? Праведником? Злодеем? Когда Морана подрежет эту нить?.. А так… Ведь можно и с Огненным Волхом встретится! И в Ирии побывать, коль такое желание возникнет! А людям при жизни это заказано! Нет, нам лучше!..

Леший замолчал. Надо на досуге все это хорошо обдумать. Ну да это потом, не этим вечером. «Вон как мне свезло, глядишь, и с берегинями подружусь. Все веселее будет. Ладно, хватит о грустном…» Дубыня решил направить разговор в иное русло.

— Знаете, девоньки, — вновь заулыбался леший. — Если желание будет, я вам из своей сумы наряд достану. Какой пожелаете! — боясь, что русалки ему не поверят, с жаром воскликнул Дубыня. — А то, чай, ночь холодна настает. Озябнете. Весна все-таки…

— Ой не верти, Дубыня! Ой не верти! — погрозив пальцем захохотала Белана. — Не о том ты беспокоишься, что озябнем мы. Тебе просто на нас голых смотреть непривычно и противно. Вон как глазами нас пожираешь, будто трех жаб столетних под корягой увидел! Ты нас рассматриваешь, будто бородавки ищешь. А лицо у тебя при этом… Ну сознавайся, так это иль не так?

Русалки расхохотались. А леший от слов Беланы оторопел. Покрутил головой и с усилием выдохнул. У него просто не было слов. Ну, Белана! Ну сказанула! Ох, с ними, с русалками, надо ухо востро держать. Так мысли скачут, такое закрутят иной раз!

— Да что ты! на вас глядеть, да противно?! Наоборот! Приятно невыразимо! Я даже слов не подберу, как приятно, и как невыразимо! Вы ведь нет то, что лешачихи наши, или кикиморы, что по болотам ползают. Да на вас глядючи — душа веселится и в пляс рвется!

Ярина улыбалась. То, что грозный хозяин необъятного леса смущается как обыкновенный смертный, забавляло ее.

— Ладно, — сказала она. — Не слушай Беланку: ей бы все язвить, не подумавши. Дай-ка мне простую девичью рубаху, и к ней поясок расшитый. Я оденусь. Замерзнуть не замерзну, а за столом в таком виде вроде сидеть не гоже.

— И мне тоже, — попросила Велла. — Я тоже оденусь.

— А я так останусь, — надула губы Белана. — Кому мой облик не нравится — пусть не смотри! А замерзнуть я не боюсь! Еще чего!

— Белана! Не перечь, не принято голыми за столом сидеть, — мягко сказала Ярина. — Ты это не хуже меня знаешь. Когда в Виннету пойдем, ты ж не будешь по городу голой бегать? Или того паче — в корчме без одежки восседать? Приучайся. На, надевай.

Она протянула строптивице одну из беленых холщовых рубах, что трепетной рукой передал ей Дубыня. Белана, все так же дуясь, нехотя накинула рубаху. Окрутив себя тонким пояском, она ловко собрала волосы в пышный хвост. Перетянув его простым кожаным шнурком, что нашелся в ее поясной суме, русалка преобразилась: вместо веселой хохотушки поучилась скромная и благонравная девица.

— Эх, волосы прикрыть нечем, — жалобно простонала она. — Простоволосой-то негоже. Хотя не замужем, и так сгодиться. Ну да ладно, на люди идти не собираюсь. Потом, не удержавшись, фыркнула. — Ну как? Так лучше, Дубыня? Говори, не томи! Не противно теперь? Смотреть можешь?

Леший задорно подмигнул. Эта бойкая и смешливая русалка была ему явно по душе.

— Тебе, моя красавица, все к лицу. Ты в любом обличье хороша!

У Дубыни даже голос из высокого и скрипучего, стал медовым, мягким и низким. Будто мурлыкающий кот, получивший свою плошку сметаны, насытившейся от пуза, и благодушно разрешивший почесать за своим ушком. А глаза лешего, когда он смотрел на Белану, переставали гореть пугающим зеленоватым огоньком. И черты лица разгладились, потеряв свою резкость и непривлекательность. Сейчас рядом с русалками сидел обычный благопристойным мужчина, коих немало встречается по окрестным лесам.

— Что-то ты Дубыня на нашу молодицу заглядываться начал! — не преминула подкусить его Велла. От ее взгляда не укрылись происходящие с ним перемены. — А то смотри, как бы тебе по осени сватов засылать не пришлось!

Белана звонко рассмеялась. Она и сама приметила, что пришлась Дубыне по нраву. С самого начала, с самого первого мгновения, как только леший из вихря оборотился в человека и увидел ее. Это ей нравилось и даже немного льстило. А почему бы и не поиграть с лешим, если у того все на лице написано? Вот! И повеселится, с нее не убудет.

— А почему бы и нет? — томно вздохнула Белана. — Ты, Дубыня, как? Согласен? Будешь сватов засылать? А то смотри — обнадежишь доверчивую девушку, а сам в кусты ящеркой юркнешь. И ищи-свищи тебя! Лес-то во-он какой! Большой, необъятный… Ты себе укрытие под каждым кустиком, под каждой травиночкой найдешь, где искать тебя потом? Давай, засылай! Как водится — по осени ждать буду! Я согласна.

Леший не знал, что и ответить. Конечно, старшие боги могли жениться, что и делали не раз. Там, в Ирии, обычно хранили друг другу верность. Иначе это могло кончиться плачевно. Такое бывало. Гнев разъяренного бога мог причинить много бед и простым земным неповинным жителям. Божьи дети всегда становились богами или кем-то иным, — владеющим нешуточной силой. Это в Ирии. Но порой спускаясь на землю, боги и богини давали себе волю. Ни одна земная женщина, и ни один мужчина были осчастливлены их вниманием. И дети эти — рождавшиеся от богов и людей — всегда отличались от простых детей. А когда вырастали, то становились великими героями — богатырями, или кудесниками — колдунами, а порой и волхвами.

Недаром люди любили себя называть Даждьбожьи внуки. Даждьбог — отец многих богов. Впрочем, венды вели свой род от прародителей-зверей. Это было давно известно. Недаром леший не очень-то любил над ними подшучивать. Все обходилось беззлобно. Ну их! Тот дар, что получали венды от прародителей, мог сыграть злую шутку и с Хозяином Леса. Иные из них, сами того не сознавая, легко могли принять воплощение прародителя или даже призвать его на помощь. А связываться со старшими богами Дубыня не хотел. Иное — это простые люди, не венды. Тут леший давал себе волю, и пощады от него им ждать не приходилось. Люди и старшие боги могут жениться. Но ведь не русалки и лешие! Они всего лишь простые маленькие божества — владеющие не всем миром, а лишь его малой частью. И что получится от женитьбы лешего на русалке? Это вопрос. И детей им иметь не дано, русалка сама об этом говорила. Дубыня видел, что Белана подшучивает над ним. Но почему бы и в самом деле не подыграть, да не посвататься? Надо только осмыслить и разузнать, что из всего этого может выйти и можно ли так делать вообще. Ах, если бы Род, создавая все сущее, предусмотрел бы и это! Как было бы славно! Леший и русалка-берегиня! Здорово! Нет — обязательно надо попробовать! Почему б не потешить русалок? Решено!..

И понимая, что это всего лишь шутка, леший серьезно и обстоятельно произнес.

— Хорошо, моя красавица! Жди по осени сватов. Зашлю обязательно!

Белана перестала улыбаться. По всему было видно, что Дубыня воспринял шутку вполне серьезно, хотя в общем-то и понимал, что это всего лишь русалочьи смешочки. И кто кого переиграл, никто из них так пока и не понял.

А впрочем… Почему бы и нет? Тут уж она точно будет самая первая! Про то, что русалки выходили замуж за леших, никто слыхом не слыхивал! А расстаться, если наскучат друг другу, всегда можно!

— Хорошо, Дубыня, — дрогнувшим голосом, серьезно, ответила Белана. — Засылай, буду ждать!

Велла и Ярина смотрели на нее ошеломленно. Они прекрасно знали Белану; знали все ее прихоти; знали, когда она действительно печальна, — что, впрочем, бывало редко, и когда она весела — что было почти всегда. Подруги видели, что Белана и в самом деле готова выйти замуж за лешего, не шутит. Вот сумасбродная русалка! Ладно, до осени еще далеко, а там видно будет. Время покажет… Девчонка…

ГЛАВА 6

О тайнах, что лежат почти рядом

Сумерки сгустились настолько, что Ярина еле различала деревья на дальнем берегу. Наступила глубокая ночь. На небе зажглись яркие звезды.

В спокойной озерной глади отражалась полная луна.

«Пора прекращать это сватовство, а то прям щас женихаться начнут…» Усмехнувшись Ярина тряхнула пышным хвостом рыжих волос.

— Дубыня, а вот скажи мне. У тебя есть чудесная сума, которая дает все, что только пожелаешь. Так?

— Так, — кивнул леший. — Моя торбочка все даст — все что пожелаю! Дубыня ласково погладил латаный бок замечательной сумы.

— А чего ж ты тогда таким оборванцем ходишь? Нарядился бы красиво. Как властителю и хозяину леса положено. Приоделся… Сапоги расшитые там, порты пристойные. А то ведь на твоем кафтане заплата на заплате! Срам-то какой! Не стыдно по лесу в такой затрапезе ходить? Самому ж неудобно: латки твои, небось, за каждый куст цепляются! Вон, какими рубахами ты нас одарил. Я в этом деле много чего понимаю! На их пошив такой лен пошел — мало где сыщешь! И выделан отменно. Мягкий как пух, теплый как шерсть. Даже со льном не очень схож. Вот и ты, ведь мог бы вырядится получше иного князя или купчины богатейшего! Что тебе стоит? Только пожелай! А ты не желаешь.

— А зачем мне это надо? — удивился Дубыня. — Ты сама на свой вопрос ответила, Ярина. В лесу я у себя дома. Я тут хозяин и властитель. Тут мне хорошо. Кто меня в бору увидит? Только зверье, да кикиморы — когда к болоту забреду. Перед кем мне красоваться? Зверькам я и так люб: они к моему кафтану привычны и им даже вроде нравится эта одежка. Издали меня узнают. И кусты меня не цепляют. Верно жалеют, чуют, что рухлядишка ветхая и выношенная. Они любят новое и красивое драть. А если какой человек меня и увидит, так ему же больше страху будет. А когда я на людях показываюсь — иное дело! Средь них в затрапезе не пощеголяешь, почета не будет. Вот иной раз я и наряжаюсь, хоть и не по нраву мне это!

Ярина осталась довольна ответом, Дубыня говорил от души. Спокойно, не горячась..

«Глупость спросила, — подумала она. — Он же вроде как мужчина. Им наряды ни к чему…»

— Видела я тебя как-то, — фыркнув, вновь встряла Белана. — Ты тогда верно в город направлялся? Ва-ажный… Личину изменил. Борода черная — как смоль! Лаптем кверху задрана! Кафтан не чета этому: алый, золотым шитьем изукрашен! Ну прям купец какой-то по лесным чащобам шествует. Только все равно: хоть ты и лицо изменил, и бороду черную сделал, — но глаза у тебя, как были рачьими, так и остались! Вид у тебя пучеглазый, вот что! Кто знает — тот сразу поймет, кто ты есть на самом деле!

— Да, это ты верно подметила, — серьезно согласился Дубыня. — У нас у всех глаза на выкате. Такими уж создал нас Род. Для леших это такая же верная примета, как для вас русалок — хвосты рыбьи. Ни с кем не перепутаешь!

Тут, не в силах сдерживать свой серьезный вид, Дубыня рассмеялся. Сумел-таки ответить своей ненаглядной невесте на попрек о пучеглазом взоре!

— А что ты в городе делаешь? — поинтересовалась Велла. — Ты ведь говорил, что тебе и в лесу неплохо живется. Чего тебе среди людей надобно?

— Конечно говорил! И снова скажу: лес мой дом и мне в нем хорошо. Он так же мне дорог, как вам вода: ручьи, реки, озера… Но вот беда. Порой скучновато мне бывает! Я ведь в лесу почитай все время один. — Леший притворно вздохнул, словно его и вправду снедает тоска. — О зверьках не говорю — они всегда рядом. Не докучают. Но твари безмолвные. И свои дела у них всегда есть. Вот и выхожу на люди. В городе иной раз в корчму заглянешь, медов ставленых возьмешь, — да как разойдешься! В картишки, бывает, перекинешься. Некоторые люди жить без них не могут, только и выискивают с кем бы сыграть. Кости опять же побросать можно… Я, конечно, выигрываю, как же без этого! — самодовольно улыбнулся леший. — За века-то, как карты в мирý появились, играть навострился! Равных мне нет! — Леший говорил все это горделиво. Страсть к картам завладела им так же, как теми людьми, что он порицал. Но Дубыня, не замечая своего хвастовства, с упоением продолжал: — Я не жульничаю никогда! Оно мне это без надобности. Если нечестно играть — то неинтересно. Правда, иной раз глаза отведу. Если вижу, что соперник мне попался ушлый, и сам нечисто карты тасует. А порой и для дела глаза отвожу… В корчме разных историй послушаю. Разузнаю, что на белом свете творится. Слухов, коими земля полнится, соберу. Сами знаете: мимо Виннеты корабли со всего мира идут. Кого только там не увидишь! Иной раз в городе с иным домовым пообщаюсь, иль овинником. Они же не только по избам сидят, тоже на белый свет выглядывают. У меня даже средь банников знакомцы есть. Хоть и неприветливы они, даже не знаю отчего! — Тут леший пожал плечами. — А ведь протопленная баня для старых косточек — первейшее дело!.. Вы в бане бывали? — отвлекся Дубыня. — Попробуйте, не пожалеете! Такой там дух медовый! Да пар! Да…

— Бывали мы в бане, знаем, — улыбнулась Ярина. — Продолжай, занятно говоришь.

— Вот, в Виннете я скуку и сгоняю. День, другой… а то и на неделю там задержишься, а потом до следующего года не тянет! Но воспоминаний! А поделиться-то не с кем! Нас ведь, леших, — усмехнулся Дубыня, — на все окрестные леса всего лишь двое. Я тут. А на другом берегу Ледавы — Ярон. Вы должно быть знаете, ведь везде плаваете, всюду бываете.

Лес наш огромный, бескрайний, а его всего лишь Ледава разделяет. Вот и получается, что их как бы уже два. А так уж издревле повелось — в лесу один хозяин должен быть. Два петуха в одном курятнике не уживаются. И неважно, какой это лес — вот как мой, что аж до земель Сумь простирается, или березовая рощица — светлая да невеликая… Но в березах, вообще-то лешачихи хозяйствуют. В таком большом лесу поговорить не с кем. Мало нас… настоящих леших. А помощники мои? Что помощники! — махнул рукой Дубыня, показывая, что от своих лесных слуг он ничего особенного не ждет. — С ними скучно. Они лесное дело хорошо исполняют, а вот о серьезном поговорить — разум не тот. Вот и ходим мы с Яроном друг к другу, новостями меняемся. То он ко мне, то я к нему. Вот и сейчас от него домой шел, да вас увидел. Сижу с вами сейчас, разговариваю, радуюсь…

Дубыня замолчал. Морщинистое лицо его стало озабоченным. Видно было: какая-то навязчивая мысль не дает лешему покоя. Русалки с интересом, но неназойливо разглядывали его. Так вот он каков: их сосед, леший. Встречаться-то порой встречались, да все как-то издали друг на друга глядели, и словами не то что серьезными, и скорее наоборот — колкими, обменивались. А вот чтобы так посидеть, поговорить, так этого никогда не было. Хорошо, все-таки очень хорошо, что его позвали.

Встряхнув кудлатой нечесаной башкой, Дубыня вроде бы отогнал докучную мысль, и, улыбнувшись, снова полез в суму. На этот раз он достал из нее махонькую пузатую кадочку. В руках лешего она смотрелась уморительно. Кадочка скорее подошла бы какой-нибудь малой лесной зверушке, вроде белки. В ее лапках она была бы на своем месте. Сбоку кадочки висело такое же махонькое черпало.

Торжественно водрузив игрушку посреди пня, леший, хитро прищурился и улыбнулся. В предвкушении вопросов, на которые он собирался дать обстоятельные ответы, Дубыня торжественно провозгласил: Вот! Это вам от меня подарок!

— Что это? — хохотнула Белана. — Такой большой? А как делить его будем? Унесем ли?

— Не смейся зазря, русалочка моя драгоценная. Это есть не что иное, как тертая ягода золотого корня!

— Золотой корень? Да еще с ягодой? Что это такое? — удивилась Велла. — Что-то не слыхали об этом. Да и вообще, разве корни бывают с ягодой?

Дубыня назидательно поднял палец.

— Не слыхали? То-то! Потому что это я так это яство и назвал. Может, и есть у него другое имя, но про то мне неведомо. Только сильные ведуны слышали об этом зелье. И то толком и не знают — что это. Так — догадки, грезы… Они бы все отдали за малую каплю этого снадобья. Да вот вишь, не дано им. Люди, что поделаешь! — Дубыня развел руками. — А этот настой — для богов!

Приподнимая крышечку, Дубыня чуть ли не мурлыкал, до того он собой гордился.

— Вот! Перетертая в меду диких пчел красная ягода золотого корня. Это я сам удумал, сам сделал. Она горькая, а с медами другой скус. Капля — любую болезнь излечит, а несколько — жизнь продлят. А целая ягода — бессмертие дарует! О чем порой думают люди, о чем их тайные помыслы? Догадываетесь? Да — о вечной жизни тут, на земле. Глупцы! Помирать все равно придется. Всем. И первому богачу и последнему бедняку. Да вот только никакой богатей не сможет продлить себе жизнь более того срока, что отпущен ему Родом. Придет час — и будет подрезана нить его жизни. А умирать богатею страшно. Ой как страшно! Чем богаче — тем страшнее, — заулыбался леший. — Но нас это не касаемо — мы и без этого бессмертные. А вот радость да силу великую это снадобье и нам может дать. Отведайте — сразу радость в душе появится, будто крылья выросли. И она, радость эта, надолго останется.

Велла с любопытством подняла крышку бочонка. Он по края был наполнен желтовато-красным медом, пахнущим разогретыми солнцем травами. Приподняв бровь, русалка глубоко вдохнула и передала дар подругам.

— Спасибо на добром даре! Но-о, Дубыня!.. — протянула Велла. — Мы ж не до конца бессмертные. Хворостей у нас нет, это так. А вот убить нас можно. Раздерет морское чудище, и умру я, исчезну. Так уж Родом предназначено: то, что в воде живет — нам смерть несет. Но все равно, благодарим тебя за подношение.

— Знаю, Велла. Все знаю, — согласился Дубыня. — Знаю, что и я, и вы смертны. Видел в давнюю пору, что с вами саратаны творили. Сколько смерти они вам принесли! Думал, изведут чудища русалок. Да вот не вышло! Жив русалочий род! И меня изничтожить можно. Сгорит мой лес, и я вместе с лесными жителям в огне погибну. Вырубят его — и я под топором умру. Вот так-то. Может, и будет это когда, не знаю… Наверно будет…

От таких речей Белане стало тоскливо.

— Да хватит вам о грустном! Хватит! — поморщилась она. — Заладили, смерть, смерть! Живем, жизни радуемся?! Вот и довольствуйтесь! А что не станет нас, — так это когда еще будет! Ты лучше скажи, что за корень это такой золотой? Как он растет? Как выглядит? Он из золота? А ягода у него какая? Он вообще откуда? А..

Под градом вопросов нареченной невесты леший растерялся. Даже не дослушал, о чем еще спрашивала Белана. В ушах засвербело. Взяв с пня один из кувшинов, и с усилием вытащив тугую пробку, он набулькал в свою чарку густого темного вина. Потом, опамятовавшись, налил и русалкам. Те, улыбаясь, смотрели на лесного хозяина. Едкие взгляды говорили: «То ли еще будет, Дубыня. Дай срок, и заговорит она тебя вусмерть. Мы-то знаем…»

— В самом деле, хватит… — проперхался леший и залпом опорожнил чарку. Подумав, налил еще. «Ну и ладно, что она такая говорливая, — мелькнула мысль, — зато будет кому разные истории рассказывать…» Увидя, что Белана замолчала и выжидательно смотрит на него, Дубыня начал обстоятельный рассказ.

— До меня в этих лесах другой леший был. Я его не знал. Да и откуда? Тогда, мальчонкой, я еще в лесу не заблудился, не погиб, — лешим не стал. И вот леший, что до меня этим лесом правил, исчез в одночасье. А лесу без хозяина тяжело, в нем всякое непотребство сразу же начинается. Война, звери бьют друг друга без меры и счета. Дерева сохнут и гибнут. Иное место, что в низине, сыростью прирастает и болотом оборачивается. Гибнет лес без хозяина. И вот, ощутил я себя лешим. Сразу же все знаю, все умею. Язык зверей и птиц понимаю. Знаю, о чем деревья шепчутся. В общем — ЛЕШИМ я стал. А на другом берегу Ледавы Ярон лесом правит, я вам о нем уже говорил. Он своим годам счет давно потерял. Ему веков немало. Сколько эти леса растут, столько и лет ему. Он с исчезнувшим лешим уживался, дружбу, как и я водил.

— Я слышал, что старый леший пропал, как в воду канул, — сказала Велла. — Тогда промеж русалок всякие домыслы ходили. Они тоже с ним водились. Да только никто так и вызнал, что с ним стало, где он сгинул. Его Стер звали.

Дубыня улыбнулся. Он знал, что пропавший леший водил дружбу с русалками, ему об этом Ярон говорил.

— Точно! Стер! Ты его знала?

— Нет, откуда? Это до моего появления было, я тогда, живой девушкой — человеком — будучи, еще не утонула. Просто слышала о нем.

— Жаль, — вздохнул Дубыня. — Может, ты бы чего подсказала. Ну да ладно. Леший Ярон догадывался, в какие дали Стер направился. А удержать его, отговорить, Ярон не мог. И никому потом не рассказывал, куда Стер ушел. Хоть и долгие века прошли, но и сейчас Ярон ничего не скажет. «Ни к чему», — так он мне объяснил. Но я из него кое-что вытянул, — хитрó подмигнув, улыбнулся Дубыня, — слово за слово… И вот что выяснил. Тогда Стер с иным миром столкнулся, не нашим. В нем он и пропал…

— Как это?! — встряла Велла. — Как это с не нашим миром столкнулся? Что, еще какой-то есть? Есть мир богов, есть людской. И все.

— Погодите немного, — настойчиво и твердо попросил Дубыня. — Все поясню, все узнаете. Ярон рассказывал, что у пропавшего Стера была древняя книга. И сколько он не выспрашивал что это за книга, и откуда, Стер отмалчивался. «Мол, погоди, сам все поначалу выясню, а потом и ты узнаешь…» Он в нее частенько заглядывал. Сам не свой стал: все в раздумьях ходил, заговариваться начал. Днем и ночью над этой книгой мудрил. А Ярону даже глазком заглянуть в нее не давал. И вот как-то сказал Стер такие слова: «Подсказала мне рукопись, что открывается дорожка „туда и обратно“ в полнолуние. Схожу, гляну, что на другом конце творится. Завтра пойду. А ты, пока меня не будет, за лесом присмотри…» Ярон тогда ничего не понял. Да и сейчас не знает. Какая дорожка в полнолуние открывается? Почему он ее «туда и обратно» назвал? Что на другом конце творится? Где этот другой конец? Но за лесом смотреть стал. А Стер исчез, будто не было его вовсе! Тогда я и появился. Лес без присмотра долго стоять не может…

Велла растерялась. Леший рассказывал необычные вещи.

Русалка не могла взять в толк одну вещь. Никогда и нигде духи, не говоря уже о младших богах, бесследно не исчезали. Все равно, рано или поздно о них что-нибудь, да становилось известно. Мир полон духов, они везде. В каждом дереве, в каждом камне, в каждой травинке. Леший не мог пропасть бесследно.

— Погоди, Дубыня, — попросила она. — Дай осмыслить. К чему ты все это рассказываешь? Выяснил, куда он делся? А причем же тут золотой корень?

— А вот причем. Нашел я ту книгу, что увела Стера в неведомую даль. Да и дорожку, что в полнолуние «туда и обратно» открывается, тоже. Там же и золотой корень рос. Подумал немного, и нашел!

Тут Дубыня привирал. Будучи хозяином леса, и зная все его потаенные тропки и места, он в самом деле искал следы Стера. Но у него не было даже малейшей догадки, куда исчез предшественник. Разгадка, как это всегда получается, пришла нежданно-негаданно.

— Вы поднимались вверх по первому ручью, что в ваше озеро впадает? Недалеко от водопада? Знаете, откуда он начало берет?

— Я ходила, — сказала Ярина. — Совсем недавно, когда лес еще голым стоял. Гляжу, вдоль этого ручья трава пробивается! Мне любопытно стало. Я растения люблю. Пошла, глянула. Ух, ты! Чем выше поднимаюсь, тем трава гуще. А в ней цветы распускаются. Разные… И весенние, и те, что летом зацветают, и те что только осенью растут. Диво-то какое! Там и толокнянка, и девясил и зверобой зацветали! Еще какие-то целебные травы! Много!.. А над ними такой нежный перезвон висел. Чуть слышный. И будто бы серебряные искорки над этим разноцветьем порхают. Я оглянулась, и тут раз! Лес-то уже стал зеленеть! И всё за какие-то мгновенья! Я недолго смотрела, оглянулась, а на деревьях листочки завязались и в рост пошли. Мне показалось, что серебряные искорки, что над цветами кружили, стали в разные стороны разлетаться. Наверно в нашем лесу от этого ручья весна начинается.

Дубыня с упоением внимал словам русалки. Все, что связано с лесом, для него было сродни ставленым медам, коими он порой согревал свою душу. Лицо лешего расплылось в широкой улыбке. Выпученные глаза затуманились. Слушал бы, да слушал! А Ярина меж тем продолжала:

— У меня, Дубыня, на дне озера свои цветы растут. Подводные. Я за ними ухаживаю. Поливать не надо, — улыбнулась она, — а вот сгнившие листки общипать, любопытных рыбёх отогнать — преграду им сделать, чтоб не пожрали, это надо! Жаль, что ты глянуть не можешь, как они красивы! Эх, видимо не русалкой мне на роду быть написано — а лешачихой! Или хитрой лисонькой по лесам скользить, волков да беров дурить. — Ярина тряхнула хвостом темно-рыжих волос. Они у нее и взаправду были как у мудрого лесного зверя — лисы: шелковистые, с багряным отливом,

— А почему нам не рассказала, что вдоль ручья увидела? — надулась Белана. — Я бы венок сплела.

Ярина развела руками. Забыла как-то. Беланка в то утро еще спала, а Веллы с Русавой тогда в озере не было. Уплыли куда-то. А потом за хлопотами и забылось. Если бы леший сейчас о ручье не заговорил, она б и не вспомнила.

— Замаялась, а потом запамятовала. Вы уж не обессудьте.

— А ты видела, откуда ручей начало берет? — спросил леший. — Дальше пошла?

— Нет, а что?

— Вверху стоит колодезь, вот этот ручей из него и вытекает! Такие колодцы в миру зовут древними. Слышали о них? Есть колодцы, остатки дорог, строения разрушенные? Их зовут древними. А дальше этого колодца проходит Древняя Дорога. Не ходила по ней?

— Нет, дорогу не видела, — с сожалением ответила Ярина. — Но вот под водой этих древних остатков видимо-невидимо! Видел бы ты, сколько их в морях. А в океане, где глубь и простор, так вообще глаза разбегаются! Остатки городов, крепостей… И в реках встречаются. Даже в Ледаве кусочек Древней Дороги есть. Только куда она ведет — непонятно. А что?

Леший, слушая русалку улыбался и кивал. Все верно, и на суше и под водой есть остатки неведомо чего. Может, старшие боги и знают, что это такое, но вот для них эта тайна скрыта. Пока скрыта…

— Я тоже как-то раз забрел в те места. Прошел вдоль ручья наверх. И разноцветье видел. А вот дальше… Тогда там никакого колодца не было. Только туман клубился на конце дороги. Тихо так, почти незаметно. Я хотел дальше пройти, в туман зашел. Да не тут-то было! Только я в него сунусь, как неведомая сила меня вспять выталкивает! Это меня-то, хозяина леса! Я снова в туман полез. Да вот никак не совладать с той силой! Я туда — меня обратно! Стою у края, топчусь. Ладно, думаю, — все равно я туда пройду, совладаю с этой силушкой. Не сейчас — так потом. Вернулся я в те края следующей весной. Глядь, а у дороги этот колодец стоит! Почти у самого конца! Откуда взялся? Покумекал, лес оглядел — и понял! Туман вглубь отступил, кусочек леса очистился, и колодезь виден стал. Ну, думаю, надо все осмотреть! Вдруг, снова этот туман наползет и обратно его скроет. Из колодца ручеек вытекает, и дальше к озеру бежит. Вдоль ручья травы разные, которым не время щас цвести. Стал я их осматривать да дивиться. И тут — глядь! Вижу у самого колодца средь знакомых трав, какая-то необычная растет! Что за диво? Я, как и ты, Ярина, тож люблю всякие растеньица сберегать. И у меня есть потайная полянка, от людского и иного взгляда скрытая. Можно хоть сколько рядом с ней ходить, а вовек не увидишь! На ней всякие диковинные травы растут. Те, что в моем лесу редки. Стал я приглядываться к этому растеньицу. Деревцо — не деревцо; кустик — не кустик. Не понять — что. Но с деревом больше схоже. Совсем как большое: только на нем все мелкое — листочки, веточки. А меж листочков большая ягода висит. Красная, с боков сдавленная. Будто камень-голыш, что на морском берегу лежит. Я такого дива не видывал! И в нашем лесу такого отродясь не водилось! Откуда? И тут меня осенило! Не иначе, думаю, растеньице с той стороны, что за туманом лежит! Он-то отступил, ведь колодезя-то этого не было раньше! Решил я ту диковину быстрее выкопать, на свою полянку перенести, да там и посадить. Подальше от того места: вдруг туман снова наползет, колодец скроет, а с ним и растеньице это — диковинное. Стал подкапывать его, с бережением да опаской. Чтоб не повредить корень, что его питает. И вдруг пальцами натыкаюсь на что-то жесткое, будто камень. Рядом с корнем твердь эта, неглубоко. Сначала осторожно деревце выкопал. Ну, русалочки, диво! Чудо чудное мне попалось! Корень у деревца с пол-локтя, золотинками отблескивает и совсем как человечек! Маленький, смешной! Все у него есть: и руки с пальчиками растопыренными, и ноги, и голова. Приглядишься, вот уши, вот нос, только что губами не улыбается! И тут меня как пробрало! — Тут Дубыня выкатил свои выпученные глаза еще больше. Наверно, чтоб русалки прониклись. — Из земли его вынул, а он орать стал! Да пронзительно! Рот разевает, ручонками машет. Я оторопел, а потом смешно стало. Думаю — вот диковинка-то. Завернул его в тряпицу, ее в ручье смочил, чтоб не увял корешок этот крикливый. Стал дальше копать, посмотреть надобно, что с диковинным растеньицем еще зарыто. И отрыл я ларец. Тоже чудной. Я сначала и не понял, что он деревянный. Тяжелый, твердый как камень. Теплом как от тополя веет. Желтый, с черными прожилками, и ни царапины, ни червоточины. Земля к нему не липнет. А на солнце блестит! Ой-ей-ей!.. Лучи в боках сверкают, аж глаза слезятся! Схватил я эти диковины и к дому без оглядки! Любопытно, нетерпение жжет! Деревце это, дивное, сразу ж на своей полянке высадил. Все как полагается, сделал: в тени под березой, и в мокром месте. Как оно у колодца росло. А ларец домой, не мешкая!

Дубыня перевел дух и с торжеством оглядел русалок. Мол, как вам история? А ведь это только начало! Белана слушала, чуть приоткрыв рот. Да и у Веллы с Яриной глаза поблескивали.

— Вот, принес ларчик домой. А отворить-то его не могу! Он как зачарованный — нигде щелочки не видно. Кусок дерева и все! И так его крутил, и этак, — все без толку! И вещует мне что-то, что и не разрубить его, и не распилить, и не разбить. Напраслина выйдет. Тогда думаю, а к чему рядом с этим ларцом то чудное деревце, красноягодное, росло? Понес ларчик на поляну. И вернà моя догадка оказалась! Сразу же щель обозначилась, как у растеньица его поставил. Тут же без помех его и открыл. Выходит, что ключик к ларцу — деревце то чудное: золотой корень. А в ларце книга ветхая лежала, вот эта шапка — что на мне, и листы черные — непонятными знаками испрещенные.

Леший обвел русалок горящими глазами. Он торжествовал. Еще бы, такие истории не каждый день расскажешь. Не будешь же это говорить где-нибудь в корчме, да неразумным людям. За безумца примут — хмельного упившегося. А тут свои — младшие боги.

— Что за шапка, я быстро сообразил, а вот с книгой да листами сложнее вышло…

— А что за шапка-то такая? — спросила Ярина. — Драная, страшная… Мех вытерт. Что за зверь — непонятно. Да и носить ее сейчас — жарковато будет! Твоей шапчонкой только пугать хорошо. Для этого носишь?

Дубыня усмехнулся. Напугать он и без шапки кого угодно сумеет. Не для того он ее носит, хоть Ярина и права — уж больно она жаркая.

— Нет, девушка! Не для того я ее ношу, не для испуга. Шапка эта, хошь что невидимым сделает. Надумаешь — живого зверька под нее упрячь, а то и человека. А понадобиться, так и пень трухлявый иль камень безмолвный скроет! Глядите!

Леший развернул свою затасканную шапку задом наперед и пропал, будто растаял. Наступила тишина. Ни шороха, ни звука рядом. Лишь вдалеке плеснула мелкая рыбешка. Русалки переглянулись. Отводить глаза они умели и сами, но вот чтобы с ними проделали что-то подобное — такого не бывало!

— Ау-у-у… — певуче протянула Белана, пристально смотря на пень, где только что сидел леший. — Дубыня, женишо-ок?! Ты где?

— Здесь я, здесь!

Белана вздрогнула. Знакомый скрипучий голос раздался над самым ухом. Русалка стремительно обернулась. Сзади нее стоял Дубыня лыбясь во весь свой щербатый рот — удивил-таки ненаглядную невестушку.

— Фу ты!.. — перевела дух Белана. — Так и заикаться выучишься! Ты что же, женишок невесту пугаешь? Глаза-то, мы все горазды отводить!

— Сама же спрашивала — где я, — ухмыльнулся леший, — я и отозвался, чтоб душу твою не тревожить. Прости, если что не так!

Дубыня шутовски склонился перед русалкой и вернулся на свое место.

— Ну ладно, хватит, — улыбнулась Ярина. — Невидимками делаться немудрено. Сам знаешь, что это и нам, и тебе без всякой шапки подвластно. А вот с книгой-то что? С листами черными? С корнем золотым?

— С книгой? А вот с ней сложно. Больно мудрено в ней все написано. До сих пор разбираю. Кое-что понял. Знаю я, что это и есть та древняя книжица, коя моего предшественника в путь позвала. Он, наверно для того, чтоб не пропала она вместе с ним, запрятал ее в ларец надежный и деревце чудное рядом посадил. Для охраны, для приметы — чтоб место не забыть. Туда же шапку положил. И листы эти черные. И где он их взял? Зачем они? Что в них написано? Что нарисовано? Не разобрать, как я не пытался!

— И что ж ты из книги Стера понял? — спросила Велла.

— А то, русалки мои дорогие. Что все это добро лежало на том месте, где дорожка «туда и обратно» в полнолуние открывается! Про это место исчезнувший Стер говорил! Вот и нашлись его следы.

Кое-что начало проясняться. Ярина быстрей всех поняла, что к чему.

— Это ты про дорогу и колодезь говоришь? Те, что Древними называются? Ты туда ходил?

— Нет, — с сожалением крякнул Дубыня. — Не знаю, что там. Но проход видел. В прошлом году, летом в полнолуние туда ходил. Всю ночь сторожил, когда ж откроется дорожка, что туда и обратно ведет. А под утро туман ненадолго рассеялся и иной мир показал. И скажу я вам, русалочки дорогие, очень мне не понравилось то, что я увидел. Древняя дорога — это и есть дорожка «туда и обратно».

— А что там? — полюбопытствовала Ярина.

— Не так как у нас. Каменные горы и скалы лиловые вдалеке виднеются. Без вершин, они будто срезаны. У нас таких нет. Еще деревья больные, ветви перепутаны. Трава нехорошая — жесткая, колючая… Древняя Дорога в низину уходит. А дальше невесть что начинается, в мареве теряется. Поодаль от дороги еще один колодезь стоит. Только вот вытекает из него вода, иль нет, я не разобрал. Далеко, не видно. И главное такой злобой оттуда пахнуло! Не передать! Я чуть оземь не брякнулся! Такой силы злоба! Да вы знаете как это, сами чуять можете.

— А в книге что написано? Прочел ее? Ты грамоту разумеешь? — затараторила Белана. — Для меня грамота, как… ну как… — Русалка не могла подобрать слов. Потом весело махнула: — Да я и не пыталась понять. Значочки… Махонькие… К чему?

— Выучим… — тихо, многообещающе и твердо сказала Велла. — Выучим, дай срок…

— Поначалу ну никак не мог разобрать, что в той книге скрыто! Да не беда: захочешь — узнаешь! А что там прописано, знать мне хотелось. Сильно хотелось. Вот тут-то мне и помог волхв. Хранибор. Знаете такого? Его изба неподалеку стоит.

— Хранибор?! Знаем, знаем! А как же! — обрадовалась Белана. — Ты с ним водишься? Мы тоже. Вот здорово!

— Он нам хлеб дает, мед, молоко козье… — прибавила Ярина. — У него две козы есть. Такие чудные козочки! Ты им ме-е-е-е, а они смотрят как на полоумную и мекают в ответ. Мы порой волхву рыбы, раков таскаем. Устриц несколько раз предлагали. Их за устьем, в море, — не счесть! Собирай, не ленись! Вкусные. Да… Хранибор интересный. Много чего знает, и откуда?

— Устрицы? — Дубыня, закатив вверх глаза, свел брови. — Не пробовал. Но видел. Их что, в самом деле едят? Эту склизь?!

— А то как же! — с жаром подхватила Велла. — Вот погоди немного, рассветет, я к морю сплаваю, насобираю. Они силу придают и скус отменный. Тебе понравится. А коль хошь, так свежей рыбы натаскаем. Только в озере она простая, не та, что к княжескому столу подают. За ней в другие места плыть надо. Но это несложно, только потом. Надо ж за угощенье одариваться. Вон, гляди, за разговорами почти все умяли!

Действительно, как-то незаметно русалки прибрали все, что радушный Дубыня выставил на пень.

Леший рассмеялся. Сначала тихо, потом захохотал громче. Хохот перешел в переливчатое высокое гоготанье. Так, как над припозднившимися путниками порой издевается филин. Русалки вздрогнули. Белана даже топнула: «Мол, прекрати! Жутко!»

— Экая печаль, — сквозь смех вымолвил Дубыня. — Одариваться собрались! Устрицами! Сейчас еще какое-нить угощенье добуду.

Он сгреб порожнюю посуду в суму и затянул веревку. Подняв ее, немного потряс. Послышался глуховатый перезвон. Вскоре латаная торба вновь стала смотреться жалко и сиротливо, словно всю свою тяжкую жизнь она была тощей и скудной. Холщовые бока провисли. Раскрыв суму, Дубыня вновь стал доставать из нее наполненные всякими вкусностями плошки, мисочки и туески.

— Вот так! — приговаривал леший, выставляя на пень все это разнообразие. — Я ж говорил, что торбочка ни в чем отказу не даст.

— Ну, помог тебе Хранибор прочесть ту книгу, и что дальше? — вернулась к разговору Велла. — А то за угощеньем забудем, с чего начали.

Дубыня помрачнел. Те записи, в которых они с волхвом разобрались, оказались необычны и жутковаты. Ни он, ни Хранибор не ожидали, что в потрепанной древней книге может обнаружиться такое.

— Поняли мы, что не о нашем мире книга Стера повествует. А о других, что рядом лежат. И много их оказывается. Не только тот, что у Древнего Колодца за туманом лежит и в полнолуние к себе пропускает. Иные есть. И есть еще одно место. Межмирье называется. Не подвластно оно никому. Ни нашим богам, ни иным. Когда Род создавал все сущее, появилось древнее зло. Не бывает тени и мрака без света! Ужаснулись боги тому, что хотело сотворить древнее зло с мирами и вступили с ним в борьбу. Долго она шла, и наконец-то смогли боги заточить то зло в пустоту, за гранью миров. А потом создали боги печать, и всемогущий велес наложил ту печать на врата в межмирье. Там, до скончания всего сущего, должно блуждать зло по закоулкам меж мирами. Понимаете? Нет этого места — и оно есть! И оказывается, что вот уже много веков как повреждена велесова печать. И то древнее зло рвется наружу. Из межмирья рвется, из места которого нет…

— Что-то непонятно говоришь, Дубыня! Заумь какая-то… — надула губы Белана. — Что-то я тебя не совсем понимаю! Вернее совсем не понимаю!

— А чего тут непонятного, — сказала Ярина. — Оказалось, что есть такое древнее изначальное зло. Боги победили его и вышвырнули меж миров. А затем наложили печать на то место. Хотя то, что миров много, для меня новость. Ну да Род видимо знал что делал. И вот древнее изначальное зло выходит. Видимо, повреждены врата — Велесова печать. Так Дубыня? Я все правильно поняла?

Леший лишь молча склонился. Ярина быстро сообразила, что к чему. Лучше и проще, чем пояснила она, не скажешь.

— Верно. Недаром ты имя солнечное носишь. От солнечных богов ничего не скроется! Мы и то не сразу разобрали, что в той книге говорилось.

— Ладно тебе, Дубыня! — улыбнулась русалка. — Еще захвалишь меня! Что еще выяснил?

— Там написано — кто-то сделал ключ от замка, что межмирье запирает. Сделал, и в наш, и в иные миры передал. Я и сам не понял как это. Кто — неведомо… Но понятно, что не от доброй души. Оказывается можно выпустить то, что когда-то заперли старшие боги. И выпустить, и пробудить! На дне океана, на самой глубине, спят древние чудища — слуги изначального зла. Боги сковали их ядовитые челюсти и погрузили в мертвый сон. Они ждут пробуждения. И страшные саратаны — тоже порождения изначального зла. Тогда они ускользнули от ока богов и смогли остаться в нашем светлом мире. Но те, что спят в глубине, страшнее их стократ!

— Ух! — воскликнула Велла. — Это все в той книге прочел? Что страшнее саратанов бывает?! Я и представить не могу!

— Они пока спят — эти чудища. И древнее зло пока заперто. Но отворяются врата, за которыми оно томится. Уже началось. Тогда погибнет и наш мир, и другие. Стер хотел узнать, кто это делает? Как? Хотел остановить… Но исчез. Теперь мой черед пришел. Ведь у меня есть часть ключа от врат!

— Как это? — недоумевающее спросила Велла. — Как это у тебя? Тогда ведь и ты можешь его выпустить? Откуда?

— А я поняла! — воскликнула Ярина. — Ключ — это те черные листы с непонятными письменами. Что в ларце вместе с книгой и шапкой лежали. Так?

— Умница! Истину говоришь! — чуть не заорал леший. — Именно листы! Они самые!.. Они из какой-то книги вырваны. Это видно. Книга черная, недобрая. Когда их берешь, дрожь пробегает: Такой непонятной злобы они исполнены! Совсем как у Древнего Колодца, когда туман рассеялся и иной мир открылся. И знаете что? — Дубыня, понизив голос, нагнулся поближе к русалкам и зловещим шепотом произнес: — Эти черные листы уничтожить нельзя. Мы с Хранибором пробовали. И жгли их, и хотели на части порубить… Чего только не делали! И все впустую! Неуничтожимые они, вот! И спрятать нельзя — все равно объявятся. Вон, Стер их видимо сберечь хотел. Нес куда-то. И видимо спрятал, опасался чего-то. А я их нашел. Не я — так кто-нибудь другой этот ларчик открыл. И хорошо, если добрый человек это сделает. А если злой колдун? Он ведь в миры пустит запертое зло. Неразумный… Сам при этом погибнет, но пустит! И наш мир, и иные снова в борьбу вступят. А вот будут ли боги снова с ним биться, иль нет, так то неведомо. Вот наверно потому эти черные листы из книги выдраны и в разные места заброшены. А может даже и в миры. Чтоб никто не смог написанные в ней заклинания целиком прочесть. Сколько их, то неведомо. И что с ними делать — пока не знаю. Но выясню.

— А где они сейчас? — спросила Ярина.

— Спрятаны надежно. Мы с Хранибором поняли, что даже вслух те слова произносить нельзя, что в ней начертаны. Когда произносится хоть звук, то из межмирья выходит частичка изначального зла. И думаю я, что оно уже сюда проникло. Что-то мне вещует…

Леший встал и неторопливо подошел к воде. Остановившись у кромки, он вложил два пальца в рот и как-то по-особому свистнул, вслед за тем гулко загоготал. Эхо разнеслось по ночному лесу и долго не стихало

— Ты что, Дубыня?! — вздрогнула Белана. — Зачем так крикнул?

— А так просто. Чтоб успокоиться. Я ведь недаром сюда пришел. Каждое полнолуние тут бываю. Охота мне знать, кто еще по Древней Дороге в мир, что рядом лежит, ходит. Ведь должен же еще кто-то эти черные листы разыскивать, чтоб собрать их воедино. А? Как думаете? Прав я, не прав? Вот и сегодня жду, может еще кто-нибудь к Древнему Колодцу пойдет. Пока никого не видел, и не чую, чтоб кто-то в ближнем лесе шел. Но когда-нибудь явится, это точно. И как пройдет он сквозь туман, так станет рабом изначального зла…

Тут Дубыня неожиданно вздрогнул. Да, в ближнем лесе окрест озера он не ощутил ничего плохого. А вот дальше… У устья речки, что вытекала из русалочьего озера и впадала в Ледаву, он почуял неладное. Да, так и есть. Там люди! Шесть, нет семь человек! И еще колдун! Колдунов Дубыня чуял сразу, особенно вблизи. Но этот далеко. Лешего пробрало, — там злобный колдун! Зло его сродни тому, что лежит за Древним Колодцем! А что за люди с ним? Слуги? Дубыня нахмурился, это еще что такое — один из них мертвец! Нет!.. Живой!.. И снова он стал мертвецом!

Леший никак не мог взять в толк — как же так? Как может получаться, чтобы живой человек был мертвецом, или мертвец — живым человеком? Дубыня тряхнул головой, отгоняя непонятку. Потом разберется. Но вот колдуна он будет держать под присмотром. Он хорошо чует, что творится в его лесу. Колдуну это недоступно. Если злой чародей направится к озеру, значит сегодня откроется проход и колдун пойдет в лежащий рядом мир. Остановить его или нет? Леший решил отложить решение на потом. Колдун и его слуги пока оставались на месте. Вроде бы спали… Из задумчивости его вывел звонкий голос Беланы.

— А там, куда Древняя Дорога ведет, это зло уже обитает? А оно само выйти может? Ведь что ему стоит?

— Нет, Белана. Его там нет, или силы у него пока мало. Оно только ощущается. Выходит, наверно… Мы с Хранибором поняли, что на той конце Древней Дороги как раз и лежит тот мир, в котором врата, за которыми зло томится, стоят. И если они отворятся, то оно сначала выйдет там, а потом сквозь туман в полнолуние и в наш мир прорвется.

Наступило молчание. Тяжкое, продолжительное. Русалки сидели ошарашенные. Уж они-то знали слуг изначального зла! Одна морская напасть — чудища саратаны — чего стоят! А в глубинах страшнее их стократ спят! И если этот мир, это озеро, лес — все, к чему они привязаны — погибнет? Даже думать об этом не хотелось. Русалки с уважением смотрели на Дубыню. Оказывается, он умеет не только в лесу гоготать. И тайну он важную разведал. Хорошо бы ему помочь! Но как?

— Знаешь, Дубыня, — сказала Ярина. — Если тебе что-то важное понадобиться, помощь какая, то ты всегда к нам обращайся. Мы ведь тоже кое-где бываем. Вдруг что-нибудь интересное разведаем. Теперь мы знаем, что не бывает до конца беззаботной жизни. Раз уж зло рядом, и выйти готово…

— Спасибо! — расчувствовался леший. — Спасибо, милые русалочки! Только пусть об этом пока никто не знает. Хорошо? Ни к чему чтобы слухи разносились. Духи — они ведь тоже разные бывают. Одни болотники и болотницы чего стоят! Им-то как раз древнее зло на руку. Решат, что они уцелеют. И невдомек им, что и их зло пожрет.

«И колдуна этого пожрет, — мысленно добавил он». О том, что далеко, аж у самой Ледавы объявился колдун со слугами, один из которых то ли жив, то ли мертв, он решил пока не говорить. Вот если пойдут они сюда, тогда да! Он им покажет! В трясину заведет, и никакое злое колдовство не спасет их от гибели. Это его лес!

— Никому пока не говорите. Хорошо?

— Хорошо, Дубыня, — согласилась Ярина. — Никто не узнает. Но помогать мы тебе станем обязательно. Слушай, — неожиданно прервалась она, — а ты не знаешь, отчего сегодня так тихо? Перед закатом ни одна пташка не щебетнула, ни один зверек не запищал! Мышка травинкой не шелохнула! Будто вымер лес. К чему это? Ты ведь в лесу хозяин, скажи!

Леший насупил кустистые брови. Наморщил и без того морщинистый лоб. Сегодня он в своем лесу не ходил. Он был далеко, на другом берегу Ледавы, в гостях у Ярона. Вернувшись, он сам удивился той тишине, что стояла в лесу. Но как только он раскрыл рот, собираясь ответить, недалеко от берега раздался громкий всплеск. Затем над водой появился плоский русалочий хвост, и с силой шлепнув так, что полетели брызги, исчез. И вслед над водой появилась девичья голова. Это была Русава. Рядом с ней вынырнула еще одна русалка — незнакомая. Русава, подплыв к берегу, выскочила на песок уже в девичьем облике и, не обращая ни на кого внимания, повернулась к воде.

— Ну, выходи же! Выходи! Не бойся! Тут тебе не причинят зла! Выходи!..

Повернувшись к костру, Русава весело крикнула:

— Смотрите, кого привела! Теперь нас стало больше!..

К берегу подплывала русалка с белокурыми волосами и большими, темными, изможденными и испуганными глазами…

ГЛАВА 7

Еще одна русалка

— Ой! — завопила Белана. — Кто это?! Русава, ответь! Ну отвечай же! Неужели еще одна! Ой!..

Вскочив, Белана бегом, чуть ли не приплясывая, припустила к воде. Радости ее не видно предела! Еще бы! Теперь она не младшая русалка, которую все поучают! Нет! Теперь она сам станет рассказывать новой подружке о подводной жизни!

И та будет ее внимательно, раскрыв рот, слушать. А она — её наставница Белана — преисполненная важности и значимости, будет показывать потаенные места. Водить к корягам, под которыми прячутся большие сомы. Выманивать их оттуда. Учить, как надо правильно ухватывать сомов за усы. А потом кататься на них! И можно будет вместе резвиться, обгоняя идущие по Ледаве корабли — кто быстрей! И можно будет делать еще многие, многие занятные штуки! Ведь ее старшие подруги такие обстоятельные. Они не понимают простых и бесхитростных развлечений, кои она так любит. И резвиться с ней не всегда хотят. А когда они серьезные, ей так скучно!

Ярина и Велла так же стремительно бросились к воде. На ходу Ярина бросила ничего не понимающему и ошеломленному происходящим лешему: — Дубыня! Мехов наилучших! Шубку! Быстрей!..

От звонкого голоса Дубыня опамятовался. Встряхнувшись, спешно полез в свою замечательную суму. Через мгновение леший выдернул из нее шубку. Легчайшую, ему даже показалось — невесомую. Дубыня краем глаза окинул ее, и… Что за диво! Мех ее, пушистый и мягкий, необыкновенно красиво играл в лунном свете. Казалось, над густым подшерстком порхают необычные, почти невидимые взору искорки.

Дубыня опешил. Что такое на этот раз создала его сума?! Но времени на размышления нет. Потом разберется! Сейчас его больше занимала творящаяся у воды суматоха.

А там Русава терпеливо спрашивала новую подружку: — Ты в людское обличье перекинуться можешь? В девушку? Знаешь как? Умеешь? Попробуй из воды выйти. Смотри!.. — И она показала пример, с размаху бросившись в озеро. На лету Русава неуловимо превратилась в русалку-берегиню, и почти без всплеска вошла в воду. Только хвост мелькнул. Вынырнув, и описав круг, она вернулась к берегу и так же стремительно, на этот раз в воде, оборотилась в длинноногую девушку. Выйдя на берег, улыбнулась: — Вот так надо! Давай, пробуй!

Леший прямо-таки наслаждался, глядя на эти русалочьи превращения. Но близко к воде не подходил, не любил ее. Стоял поодаль, переминаясь с ноги на ногу. На лице его блуждала растерянная улыбка. Еще бы, не каждый раз выпадет видеть появление новой русалки!

А она пристально смотрела, что вытворяет Русава. Подплыв поближе к берегу, попыталась перекинутся. Ничего не получилось. Новенькая русалка сделала попытку еще раз. Безуспешно… Тогда она нырнула, и как показалось лешему, досадливо хлопнула хвостом по воде. Полетели брызги. А затем… Русалки на берегу от восторга заверещали так, что Дубыни показалось — его уши свернуться в трубочку.

На берег вышла девушка с волнистыми белокурыми волосами. Ресницы над кошачьими глазами хлопнули, а припухшие губы чуть улыбнулись. Но улыбка вышла какая-то жалкая. Леший поспешил к ней с диковинной шубкой в руках. Пока он не знал, из меха какого зверя она сделана. Но не все ли равно? Тепло шубка даст, а это сейчас главное!

— Вот, ласточка! Укройся! А то чай озябла в этой воде! — оробело бормотал Дубыня, накидывая шубку на русалочьи плечи. — Вода-то чай весенняя, стылая!

Ярина глянула на него и, не сдержавшись, фыркнула. И было отчего! Где это видано, чтобы хозяин леса смущался и краснел, причитал и мямлил! Но Дубыня быстро очухался и, схватив клюку, стукнул ею оземь. На месте удара сразу же заполыхал еще один небольшой, но жаркий костер.

— Не боимся мы холода, Дубыня! — мимоходом бросила Ярина, подведя девушку к столу и усаживая ее на пенек. — В русалочьем обличье ее не боимся! Только попервоначалу привыкнуть надо! Потом никакая стужа не страшна. А она еще молодая. Сделай нам медовый напиток. Покрепче…

Достать из сумы маленький бочонок с медовухой оказалось проще простого. Дубыня умело выбил пробку и наполнил тягучим питьем расписную чарку. Ярина, перед тем как дать напиток новой подруге, отхлебнула сама. Надо узнать, чем угощает леший. А то в спешке и суматохе сотворит такое, что у бывалого морехода глаза станут как у рака; на лоб вылезут от крепчайшего пойла! С него станется! Вон как смутился — до сих пор от сумятицы в себя придти не может!

Ничего, неплохо. Вареный мед крепок, но не слишком — дух не перехватывает. Сладок, сдобрен пахучими травами. Слезы на глаза не наворачиваются. Самое то!

— Пей! Сейчас тебе как раз такое питье надо!

Покорно взяв протянутую Яриной чарку, молодая русалка махом выпила ее до дна. Молодец, Дубыня! То, что надо сотворил! Девушка даже не закашлялась!

— Ну вот, — перевела дух Ярина. — Вот и хорошо! Главное — это первые шаги правильно сделать. А дальше все само пойдет! — Она улыбнулась: — садитесь подружки! Вот счастье-то привалило! Что за ночь! Верно сказывают — в полнолуние всякие чудеса происходят.

Русалки неторопливо, с достоинством расселись. Места хватило всем. Леший как чуял что-то, сотворя в начале ночи лишние пеньки. Некоторое время сидели молча, разглядывали новую подружку. В глазах Веллы одновременно смешались радость и жалость. Еще бы!.. Рождение русалки — это счастье, и одновременно горе. Родилась русалка-берегиня — значит погибла, утонула девушка, не изведавшая радости замужества. А это в вендских земля случалось нечасто! Ой как нечасто!..

— Как тебя зовут, милая? — спросила Велла. — Ты помнишь? Вспомни свое имя…

В глазах новой подруги мелькнула тень страха. Она, помедлив, медленно шевельнула губами. Тихо произнесла: — Не знаю…

Русалки переглянулись. Что ж, такое тоже случается. Но, как правило, данное при жизни имя не забывается. Нужно время. Она вспомнит. И тут девушка неожиданно сказала: — Мне почему-то кажется — Снежана…

— Здорово! — не удержавшись хлопнула в ладоши Белана. — Снежана! Снежная… У тебя и волосы такие же светлые и пушистые, как снег! Светлей чем у меня! Ну ничего, я не завидую…

Ярина улыбнулась. Белане лишь бы покрасоваться лишний раз. Ничего — и это пройдет. Повзрослеет, ума наберется. Только вот что-то детство у нее затянулась. Лишь бы новая подружка такой же не оказалась. Достаточно одной Беланки!

А Велла просто строго выговорила: — Тихо, Белана! Потом! Видишь — она не в себе. Ты вот вспомни — тебя так тормошили? Нет. Неизвестно, что Снежана пережила, а горе не сразу забывается. Это как рана — долго бередить будет. Не кричи так. Ну пожалуйста!

— Я не кричу, — понизила голос Белана. — Я так… полюбопытствовала. И вообще — это моя подруга будет!

Голос Беланы сбился на хриплый шепот, она поперхнулась и закашлялась. Все рассмеялись. Даже Снежана печально улыбнулась.

Она оглядела непонимающими глазами лес, тихое озеро, окружающих. На глаза ее навернулись слезы. Это нельзя было назвать плачем, просто слезы текли и текли. Новорождённая русалка ничего не понимала.

— Где я? — тихо спросила она.

— Успокойся! — Ярина положила руку на ее плечо. — Мы твои друзья. Здесь все свои. Не бойся — теперь тебя никто не обидит. — И с жаром заключила: — Никогда!

— Пусть только попробует! — снова встряла Белана. — Пожалеет! Я тому, кто только подумает! Я!..

Белана не договорила, поэтому, что будет с обидчиком, осталось неясным. Но, судя по ее грозному виду, он бы точно пожалел, что родился на белый свет. Она налила две чарки медовухи и одну протянула Снежане.

— Вот! Давай, выпей! И я пригублю. Теперь мы подружки! — И подавая пример, мигом опорожнила свою.

Снежана, послушно взяв чарку, неторопливо осушила ее мелкими глотками. Улыбнулась. На этот раз улыбка вышла не такой горестной. Ее глаза заблестели: видно — русалка потихоньку приходит в себя. Но отчего-то ей так хочется отдохнуть! Она так устала! Почему? Она совсем не помнит, что произошло. Как она оказалась тут — на берегу незнакомого лесного озера? Кто эти улыбчивые девушки, что сидят рядом? А что за дед сидит рядом? Улыбается ей огромным щербатым ртом. Одет странно — в засаленный латаный кафтан. На одежке живого места нет — одни заплаты. Как еще не развалился? Странно. Мысли путались… Поспать бы сейчас немного… Снежана зевнула.

Это не ускользнуло от глаз Ярины. Рыжая русалка заботливо спросила:

— Снежана! Да ты никак спать хочешь? Ну и правильно. Так оно и надо. Это всегда так: по себе знаю. Все через это прошли. Отоспишься, в себя придешь, и совсем хорошо будет! Сейчас устроим — тут недалече. Не на земле же лежать.

Снежана слушала и послушно кивала. Глаза ее смыкались.

— Кто поможет? — спросила Ярина. — Я ее отведу.

Она еще не успела договорить, как Белана мигом сорвалась с места.

— Я!.. Я отведу! Мы с ней подружки! Ты сиди — сама управлюсь!

— Мы тут все подружки, — улыбнулась Ярина. — И нас мало.

Встав, она сняла рубаху, бережливо уложила ее на пенек и подошла к воде.

— Ну? Поплыли?

Снежана послушно поднялась. Что надо делать дальше, подсказала Белана.

— Смотри, Снежанка! Вот как надо!

Небрежно скинув рубаху и распустив скрученные волосы, она с разбегу бросилась в озеро.

В полете Белана неуловимо глазу перекинулась в иное обличье, и в воду нырнула уже русалка. Лишь хвост шлепнул, подняв тучу брызг.

— Тихо, тихо! — предупредила Ярина, увидев что и Снежана скинув шубку собралась так же лихо нырнуть. — На Беланку не смотри. Она научит… Не спеши. Сначала в воду войди и уж там в русалку перекидывайся. Привычка нужна. Давай — иди…

Снежана послушно ступила в воду. Зайдя по пояс, беспомощно оглянулась. Кожа покрылась мурашками. Весенняя вода холодна. Казалось, в ней чуть ли не иглистые льдинки плавают!

— Когда в облике русалки, то холода не чувствуешь, — одобряюще улыбнулась Ярина. — Сейчас помогу. — И зайдя в воду, она взяла Снежану за руку.

— Ну как? Готова? В русалку обернуться можешь?

Последовал кивок. Тут же над водой возникло два неуловимым облачка, раздался всплеск, и вот вдоль берега неторопливо поплыли две русалки. Белана, вертевшаяся рядом, от восторга зашлепала хвостом, хлопнула в ладоши и прокричала: — Здорово! За мной! Ныряем!

Голова Беланы скрылась под водой. Вслед, немного проплыв вдоль берега и окидывая его взглядом, словно запоминая место, нырнула Снежана.

— Ну, и я плыву! — крикнула Ярина. — Сейчас ее спать уложим и вернемся. Русава, без меня не рассказывай, где ее нашла и что было. Обязательно подожди! Мы скоро!

Ярина исчезла под водой. Круги постепенно разошлись и наступила тишина. Та, что висела над озером весь вечер и начало ночи. Странная, непонятная, зловещая тишина в ночь полнолуния…

— Да-а… — протянул Дубыня. — Да-а… Сколь в этом лесу хозяином обретаюсь, столько всего перевидывал, но такого!.. Надо же — русалка новая появилась! Надо же!..

Леший, покачивая головой, серьезно поджал губы. Все не мог остыть от суматохи и удивления. Русава прищурясь, с сомнением глядела на него… Потом насупилась. Что леший делает среди русалок? Как он сюда затесался?! Дружбы особой отродясь не было… Одна лишь перепалка словесная, когда случайно встречались. Этак, чего доброго, скоро сюда и болотники с болотницами пожалуют! Начнут разговоры умные вести. Только вот о чем с ними беседовать? В каком болоте тина гуще и слаще? Или как ловчее кого-нибудь за ногу ухватить и на дно утащить?! Ну уж нет! Не надо! Грязи от них!.. Запах мерзкий, тинный! От лешего хоть не пахнет. Хотя нет, слабый дух еловых шишек ощущался. Ладно, шишки — они лесу валяются. А запах леса хорош. Но отчего Дубыня такой замызганный? Вон, кафтан какой латаный и грязный. Хоть бы простирнул его, грязнуля!

Перехватив пренебрежительный взгляд подруги, Велла тихонько тронула Русаву за руку.

— Это мы Дубыню позвали. Будь поприветливей. Интересную историю рассказал. Тебе тоже ее знать надо… Видишь, угощает нас всякими разностями. Ты такое видела?

Велла кивнула на большой пень. Действительно, стоящие на нем плошки, мисочки и прочая посуда, выглядели и заманчиво, и необычно. Тут тебе и орехи, и ягоды, что зреют в разную пору. Вот малина, а вот тут ежевика и черника. На большом подносе лежат наливные осенние яблоки. Рядом судок с солеными грибами. Каждой ягоде свое время, — так гласит мудрая поговорка. Но видимо, для лесного хозяина собрать все это изобилие в одном месте и в одно время не составляло особого труда. Да и шубка, что он походя выхватил из своей латаной сумы и преподнес Снежане, тоже выглядела необычно. Сейчас она сиротливо лежала на пеньке.

Русава присмотрелась. Мех шубки играл искорками, отражая лунный свет. Да, русалка могла бы поклясться, что ТАКОГО зверя она ни разу не встречала! Хотя за долгую жизнь повидала многое. Ну что ж, раз Велла говорит, что Дубыня рассказал занимательную историю, которую и ей не мешало бы выслушать, и уверяет, что леший не так уж плох, тогда Русава потерпит его присутствие. Подруга знает, что делает.

Русава вновь бросила взгляд на шубку. «Надо бы прибрать, — мелькнула мысль, — придется на руках нести. Намокнет мех — пропадет шубка! Жаль будет — хороша! Вот и приданное новой русалочке собирается. Да вот только женихов у нас нет…»

Дубыня же, проследив за ее взглядом, неторопливо поднялся и бережливо взял шубку в руки.

— Надо хоть глянуть, что это такое я впопыхах сотворил. Не разу не видел такого зверька.

Прищурив глаз, он с силой подул, обнажая подшерсток. Потом потряс шубку и бросил ее на песок. Глянув на русалок, Дубыня с сомнением пожевав губами, изрек:

— Похоже на рысий мех. Да только мягче и белее. И пятнышки на нем немного иначе выглядят. Другие, мельче… Если это рысь, то тогда она какая-то не такая. Белая что ли? Снежная? Видимо в холодных краях этот зверь живет. Там где снега зимой много. Хотя, казалось, куда уж больше чем в наших лесах! Здорово к имени подходит. Снежная рысь — Снежана. Надо же! Угадал-то как подарочком!

— У вендов есть род Снежной Рыси. Может она из него? Из этого рода? — задумчиво разглядывая шубку, сказала Русава. Для себя она уже решила, что, в конце концов, можно потерпеть присутствие лешего. Можно даже и поговорить. Не съест… — Ты, Дубыня, знаешь про такой род?

— А как же! — обрадовался леший. Еще бы, суровая Русава, поначалу так и пожирающая его взглядом, вроде бы не прочь подружится! — Конечно слышал! Охотники знатные! Средь других родов — наотличку. Хотя, если честно, то недолюбливаю я охотников. Никаких: ни хороших, ни скверных. Хотя средь вендов плохих нет. Такие из других мест порой забредают. Но не суть! Я их не то что недолюбливаю — терпеть не могу!

— А чего так? — спросила Русава.

— Вот, сама посуди! Кажется, нет у меня врагов. И сам зла особого не чиню. Всем любезен и дружелюбен. Ну порой баб и детишек малых попугаешь. Это если встретишь, конечно. Так это только для веселья. И им на пользу идет: не станут в непролазную чащу забредать, осторожней станут. В глухих местах своя жизнь. Заплутают, да ненароком на бера наткнуться! Кто знает, что он надумает? Иль того пуще — на лесного быка наткнуться! На тура! Бер-то может и не тронет — он добродушен, летом порой пуглив… А вот тур!.. Любимый зверь Дивы! Богини охоты! Задираться любит — страсть! Ему все нипочем! Что стар перед ним, что млад. Что знатный охотник, что несмышленый ребятенок. У тура сразу глаза кровью наливаются — на рога человека поддеть, да копытами растоптать охота! Так что бабам и ребятишкам только на дело идет, что я их пугаю. А вот охотники! Особенно иноземные!..

Тут Дубыня помрачнел. И глаза у него кровью налились. Совсем как у тура, про которого он только что говорил. Охотников он не то что недолюбливал, а прямо-таки люто ненавидел! Особенно тех, которые бьют зверя не ради пропитания, а для забавы. Встречались ему и такие. Хотя, к вендам это не относилось. Те брали зверя бережливо и с пониманием: не заставляли понапрасну мучиться. И прежде чем жизнь забрать, прощения у зверя просили. Просили для того, чтоб не обижался он, и чтоб снова мог народиться, если возжелает. А вот заезжие заморские охотники — из других земель, — что порой сходили со своих кораблей поохотиться, те другое дело! Ведь в Альтиду, как правило, идут не бедные мореходы. Всё купцы богатейшие. И вот тут получается, что чем богаче человек — тем он никчемней и дряннее! Это Дубыня давно осознал. Страдания других такому человеку радость принося. Но вендский лес не для заморских гостей. Есть у него грозный хозяин-заступник!

— Заманишь такого охотничка в трясину, — злорадно продолжил леший, — затащишь туда, и довольный весь день ходишь! Он по тине руками молотит, болотницы за ноги хватают, вниз тянут, а тебе радостно — еще одним убийцей на свете меньше стало! У охотничков ловчая сеть есть — а у меня для них трясина припасена. У них ловушки хитрые — а я деревом зашибаю. Причем так ствол валю, чтоб не сразу насмерть, а с переломанными костями в мучениях издыхали. Пусть к Велесу идут и там жалуются! Он из них быстро добычу для самого себя сделает. Обратится в ипостась змеиную и насытится всласть. Отрыгнет сожратое, и к Чернобогу в пекло!

— Не любишь ты их! — усмехнулась Русава. — Впрочем, и вправду, заслужили.

— То-то, что заслужили! Вы когда-нибудь слышали, как раненый заяц кричит, когда стрела его не сразу — не насмерть — бьет? Или олененок, насмерть раненый, убежит от охотников, в кустах спрячется, и плачет там — смерти дожидаясь?! Тогда понимаете, почему охотники для меня первейшие враги! Нет им от меня пощады! И не будет! Только к тому бываю снисходителен, кто зверькам легкую смерть посылает. И не для удовольствия бьет, а ради пропитания. Вот венды такие — и поэтому я их не сильно обижаю. Есть у меня к ним снисхождение. И то не ко всем… Так что пусть люди на меня не обижаются! Спасибо пусть скажут, что из леса живыми и не покалеченными отпускаю!

Дубыня взял горсть каленых орехов и сдавил их в кулаке. Послышался треск. Потом, медленно разведя пальцы, леший показал, во что они превратились. На широкой, мозолистой ладони лежала мелкая труха. Да, силы лешему — не занимать!

— Вот так можно с людьми поступить. Такая же труха от них останется, стоит мне зверей из лесу вывести. Если зверье разом выйдет, да деревеньки жалкие по бревнышку раскатает, то думаю, задумались бы люди — кто они, и как они слабы и никчемны! А если бы на их детей мое зверье охоту повело? Понравилось бы людишкам? То-то! Думаю — не понравилось! Сил у меня поболе, чем у них. Сделал бы так, чтоб от их городов и деревушек вытоптанные поляны остались, да духом людским в лесах не смердело! Да боги этого не велят. Пока не велят… — многозначительно прибавил леший. — Да и я особого зла не таю. Что с них возьмешь, с людей-то? Так — дети неразумные. Хоть и мнят о себе невесть что…

— Да, в этом ты прав, — согласилась Русава. — И у меня нет к людям ни любви, ни жалости. Однако по велению старших богов надо им помогать. Хоть немного… Не всем конечно, а тем что в альтидской земле живут. Может, и выйдет толк из этого. Не знаю… Видели мы, Дубыня, как умирают звери. Они подраненные к воде тянутся. Всегда. Жажда мучает. Вот только, — со вздохом добавила она, — не все до воды добираются. Иные ползут из последних сил, уже вроде немного осталось, и все! Конец. Мы им помогаем, стараемся — как можем. Да только редко спасти получается…

— Спасибо… — шепнул растроганный леший. — Зверье лесное — это ведь как дети мои малые… Кто их защитит? Кроме нас некому.

— Ну конечно! — заулыбалась Велла. — Кроме тебя больше некому! А мы на что? Со зверьками забавно. Мы их любим, они нас… Играем порой. Средь них такие весельчаки встречаются — только держись! И забавно — они все такие пушистики! Как на подбор! И у каждого своя справная шубка.

«Уф!.. Вроде не перегрызлись, — с облегчением подумала Велла. — А то ведь Русава такая! Палец в рот не клади! Дубыня сразу б по шаям получил, даром что леший. А расспрошу-ка я о его житье-бытье. А когда все соберутся, то пусть Русава расскажет, где плавала и где Снежану нашла…»

— Дубыня, а где ты живешь? Мы знаем, что в лесу. А вот где твой дом? Или в кустах ночуешь? Так там поди холодно?

Лицо лешего расплылось в широкой улыбке.

— Конечно в лесу! Ты права. Есть у меня несколько древних дубов. Сколько им лет — не знаю. Еще до моего появления выросли. Вот в них и живу. Какой ближе, в тот и иду. Дубы неохватные! Не всякая людская изба с ними сравнится. Внутри дуба все потребное есть. И для жизни, и для дела. Можно и просто заночевать, а можно и занять себя чем — нибудь. Иногда гости заглядывают. Там я со всем почетом и уважением их обихаживаю. Угощение всегда найдется, — леший кивнул на свою суму, что висела на изогнутом конце клюки, — переночевать, коль нужда возникнет, тоже пожалуйста. Иные на мехах любят спать, а иным сено подавай: конюшенники да овинники — не могут без духа сенного жить. Вот так то!.. — И леший со значением добавил: — Не бездомный я! В чащобах под кустами не мерзну и комаров не кормлю.

Сказав все это, Дубыня вздернул подбородок и горделивым взглядом обвел русалок. «Мол, не беспокойтесь, есть где жить, и хозяйство у меня знатное — вес лес, а в нем дубы…»

Русава фыркнула. Потом, не выдержав, расхохоталась. Дубыня выглядел уморительно. Глядя на нее заулыбался и леший. Причину веселья он не понял, но если развеселилась серьезная русалка, то отчего бы и самому не поулыбаться? Раз смеется, значит все хорошо: ей он по нраву, и стало быть дружба налаживается.

С Русавой он и раньше встречался. Но все встречи эти были не такие как сейчас — ночью, у костра на берегу озера. Обычно они вежливо здоровались, а потом с упоением говорили друг другу бранные слова. Затем расходились, весьма довольные собой. Каждый считал себя в выигрыше, и потом долго улыбался, припоминая все те остроумные и колкие словечки, коими удалось удачно окатить знакомца.

Отчего так повелось и когда они впервые начали браниться друг на друга, ни Дубыня, ни Русава уже не помнили.

— Дубыня! — отсмеявшись, спросила Русава. — Проясни, кто к тебе в гости ходит? Звери? Так ведь ты их и без этого каждый день в лесу видишь. С людьми не дружишь — правильно делаешь! Ни к чему. Нас ты ни разу не звал. Да и знакомы мы плохо. Так кто твои гости?

— Отчего ж ты думаешь, что с людьми не дружу?! — удивился леший. — Дружу! Есть у меня знакомец из их мира. Да и вы с ним в ладах, наслышан. Но он не совсем человек. Он волхв. Хранибор. Недавно Белана с Яриной мне это сказали. Верно?

Русава кивнула. Да, волхв — это уже не совсем человек. Не божество, но и не мелкий дух. Хранибор — он не жадный, добрый, бескорыстный… Мудрый! С ним посоветоваться не грех. Всегда подскажет верное решение. Людей познал. Много земель исходил…

— Ладно, убедил. Хранибор — гость достойный. Мы и сами к нему заглядываем. А кто еще?

— Полевки заходят, полудницы… А чего им не заглянуть, если поле колоситься и дел никаких нет? Бывает — но редко — забежит иной домовой, из недалекой деревеньки. Овинники навещают… А чего не зайти! Дом целехонек, хозяева справные, скотина обихожена… И без них какое-то время все своим чередом идет. Им же тоже скучно бывает. Порой и ведьмы заглядывают. Или траву особую ищут, или корень чудодейственный. Помогаю им, мне не тяжело. Зато знаю: мне помощь потребна будет — они не откажут.

— Ведьмы! — Велла содрогнулась. — Вот уж чего не хватало! Да ты что, Дубыня! Грязные, осклизлые старухи! С крючковатыми носами! В бородавках! Да еще людского рода! Да они только и ждут, когда их Чернобог к себе приберет! Зачем ты с ними водишься? Брось!

— Э-э нет, Велла! — назидательно ответил леший. — Не ярись ты так! Все мы когда-то людьми были. Значит и мы людского рода. Согласись! А ведьмы, они как и волхвы, уже не люди. Им много ведомо, многое подвластно. Да и разные они. Иные до смерти молодость сохраняют, старость им не страшна! Потому как не знают они, что это такое — старость. И душу не у всех злобная… так, в меру. Их не трогай, и они тебя не обидят. Слыхала про таких? То-то! И еще одно: не мне тебе говорить, откуда русалки — лобасты берутся! Знаешь? А?

Велла смутилась. Да, Дубыня прав. Ведьмы разные, и кончают свой путь по-разному. Есть такие, что посвятили себя злу, занимались черным колдовством. Их конец ужасен. Такая ведьма долго умирает в муках, пока не передаст знания какой-нибудь другой женщине. И после смерти ее ничего хорошего не ждет. Она, или попадает в пекло — в царство Чернобога, или обращается в чудовищную нежить. Порой такие ведьмы топились, но вода их не принимала. Вода — она священно, чиста, дает жизнь всему сущему. И чтобы не оскверняться, изгоняла вода из себя таких ведьм, превращенных в ужасных русалок-лобаст. Поэтому лобасты могли жить только в гнилом месте.

Велла их видела. Эти полумертвые, сгнившие старухи с рыбьими хвостами обитали в затянутых илом зловонных болотах и мелеющих прудах. И там, чтобы утолить свою безмерную злобу, они при малейшей возможности топили любого: будь то ни в чем не повинный зверь, или человек.

Русалки-лобасты попадая в чистую воду задыхались и погибали. Это было единственное избавление от безумного бытия. И хотя лобасты были лишены разума, но об этом они знали. Но ни одна из русалок-лобаст не жаждала умереть и покончить со своим жутким существованием. Видимо даже такая страшная жизнь была им милее смерти. Поэтому из своих ям они никогда не вылезали. Такие места старательно избегали и звери, и люди…

Есть другие ведьмы, зла чурающиеся. Зла они не делали и поэтому после смерти могли обратиться в лесных или горных русалок. Такое бывало не раз. Видно они были угодны богам.

— Да, ты прав, — согласилась Велла. — Не подумала. Просто лобасты вспомнились. Фу! Ну и дрянь!

— Вот видишь, — назидательно сказал Дубыня, — ты согласилась. Ведьмы разные. Мои — вреда не делают. Наоборот — иногда пользу приносят. Даже людям. Они скотину пользуют, могут ветра и град отвести. Порой моим зверушкам помогают. Если занедужит, а меня рядом нет. Такое нередко бывает. Их и ведьмами назвать сложно. Скорее — они ведуньи, знахарки. А от иных из них даже я ума-разума набираюсь, — заулыбался леший. — Да-да! Не удивляйтесь. Есть средь вендов одна ведьмочка. Из рода Лося. Беляной зовут. Рыженькая такая, веселая. Дар ей великий от рождения дан. Отец ее знахарем знатным был, вот и передал ей свое умение. А еще. — Дубыня оглянулся и понизил голос. — У нее цвет папоротника есть… Сами знаете, как его взять тяжело. Каждый год, как только ночь солнцеворота наступает, из чернобогова пекла бесовская рать выползает и по лесу рыщет, все дивным цветом овладеть хочет. Только не дается он ей. И не дастся! То великими богами предрешено. Не будет у чернобоговых слуг этого дива. А ведь и цвет-то этот раз в году распускается. И не везде, а только в одном месте и на одном кусте. И место это еще найти надо! Сами сорвать бесы его не могут, а вот человека, что папоротников цвет отыскал и им овладел, жизни лишат и в пекло уволокут. Великую силу и власть он может дать. Надо только знать как. Но Беляна поймет. Вот погодите, пройдет время и не будет в наших лесах ведуньи сильнее ее. Волхвицей станет…

— Как же он ей дался? — спросила Велла. — Как бесовская рать не отняла?

— Она его сама не рвала. Один мальчишка в ночь солнцеворота на болото пошел. На Гнилую Топь. И надо же! Угадал место, где папоротник зацветет, и сорвал его! Сорвал, а потом Беляне подарил. Дружил он с ней сильно… Мальчишка, а не сильный волхв! И не только сорвал, но и до дому донес. Хотя и поторопился его рвать. Не до конца дивный цвет распустился. Но может только так и можно его брать и в живых остаться? Не знаю, — размышлял леший. — И мальчишка этот великий дар заимел. Сразу стал видеть ночью как днем. Прозором его кличут. Лучший стрелок в этих лесах. А может и во всей Альтиде. Это только один дар у него раскрылся, а сколько еще своего череда ждут? Не будь он охотником, так знатным волхвом мог бы стать. Как Хранибор.

— А Хранибора ты давно знаешь? — спросила Русава. — Что-то он о тебе ничего не говорил. Вот скрытный!

Дубыня наморщил лоб. Молчал, подсчитывал годы, что знал волхва. Наконец изрек.

— Да почитай уже лет как пятнадцать знакомы. Как только он тут объявился, я долго к нему приглядывался — что за человек такой. Оказалось — мудрейший волхв. Но только он скрытен. До поры своей сути никому не раскроет. Его надо поближе узнать, сдружиться с ним. Много у него тайн. Ох, как много! — вздохнул леший. — Вот и про вас он ничего мне не говорил.

Так бы может сдружились бы давно. Сами ведаете — Хранибор к добру расположен, с кем попало не знается. Чтоб такую доброту иметь, надо много горя изведать. Знает он великое множество вещей, о которых никто и слыхом не слыхивал! Много земель в своей жизни истоптал. Ох, много… Мы с ним большие друзья. Ему со мной занятно — мне с ним. Порой, когда безрадостные осенние дни наступают, мы с ним встречаемся и частенько в чатуранг играем.

— Чего, чего?.. — протянула Русава. — Не поняла… Повтори. В чату… чего? Мне не выговорить, не обессудь.

— В чатуранг, — повторил леший, и стал терпеливо разъяснять, что есть чатуранг.

— Это такая игра. Вот представьте себе расчерченную небольшую доску. На ней сто клеток. Поровну белых и черных. То есть пятьдесят белых и пятьдесят черных.

Тут Дубыня не удержавшись, сдвинул на край пня миски и плошки, и острым ногтем, скорее похожим на коготь, стал рисовать доску. Выходило плохо. Тогда он спохватился и, виновато улыбнувшись, полез в свою суму. Закатив глаза, леший долго, сосредоточенно в ней копался. Вскоре Дубыня извлек из нее нечто необычное и занятное. Он видимо и сам оторопел от того, что на этот раз выдала дивная сума. Наверно, слишком уж ему хотелось поразить русалочек. А они, чуть не ахнув, глядели во все глаза на то, что сотворила сума.

Что же это такое, красивое, переливающееся как раковины речных перловиц и играющее тусклым огнем черных самоцветов достал леший? Какая-то изящно изукрашенная и оправленная в серебро доска. А Дубыня, радостно осклабясь, и качая головой от гордости за свое умение, водрузил доску на пень. Потом он снова порылся в суме и достал оттуда расшитый кошель. Из него он начал неторопливо вынимать разные непонятные фигурки и неспешно расставлять их на доске.

— Эх! Сразу не сообразил, — тихонечко запричитал леший. — Надо было суму попросить. Я-то их себе из дерева вырезал. Время потратил, и получилось коряво. А так сразу готово! Нет, чтоб догадаться, что сума поможет! Главное представить, что тебе надо. И Хранибору бы новый достал, а то его чатуранг от времени истрепался. Скоро совсем негодным станет. Ай-я-яй!.. Старый я пень! — корил себя Дубыня.

— Вот, — приговаривал он, по очереди показывая каждую фигурку русалкам. — Это дельфины. Они могут под любую фигурку на три клетки подныривать. Вот это сокол. Он летает на три клетки вперед и вбок. Это ганеш. Он бегает наискосок и все сокрушает на своем пути. Это конь, он прыгает через головы вот так. — Дубыня показал, как прыгает конь. — Это тура. — Тут на край доски он поставил нечто напоминающее маленькую сторожевую башню. — Она бьет врага далеко и к ней опасно приближаться.

— Погоди, погоди… Как ты сказал? Ганеш? А кто это? Дай глянуть.

Леший протянул Русаве тонко вырезанную из мягкой белой кости фигурку незнакомого и удивительного зверя.

Вертя фигурку в тонких пальцах, русалка шептала: — Какой чудный! Вела, глянь! Глянь, какая диковина!

— Да, замечательный зверь, — улыбнулся Дубыня. — Я их не видел, но Хранибор про них рассказывал. Это большие звери. В избу Хранибора всего полдюжины влезет. И то, если друг к другу плотно станут. Вместо носа у них большая круглая рука. С толстым хвостом схожая. Вот этой рукой ганешы все и делают! И ветки с дерева срывают — в рот кладут, и воду ее набирают — пьют. Еще они ею защищаются. Обычно бьются вот этими длинными клыками, Хранибор сказал, что их называют бивни. Но когда бивней для боя недостаточно, то этой рукой, хоботом именуемой, воюют. Им ничего не стоит бера хоботом обхватить и зашвырнуть куда подальше! Хранибор рассказывал, что ганешы покладисты. Там где они живут, люди на них как на лошадях ездят. Говорят, они и в наших лесах раньше жили. Только мохнатые. Потом куда-то исчезли. Вот кто тогда самым сильным зверем в лесу был! Что супротив него бер или тур? Так, ничего! Они по сравнению с ганешом, как малый теленок против матерущщего лося!

Русалки не переставали удивляться. Нет, не зря они зазвали лешего. Вон сколько всего интересного рассказывает.

— Вот, этого зверя все знают. Это конь. — Дубыня поставил на доску маленькую лошадку с сидящим на ней воином. Воин выглядел сурово: он держал наизготове лук, и казалось, вот-вот пустит стрелу. — А это пешие воины, они слабые. Но порой один, а то и два из них могут стать великими воеводами.

Леший расставил фигурки по местам и стал подробно разъяснять, как играют в чатуранг.

— Видите? Сражаются два войска. Белое и черное. Каждый из воинов ходит по этим клеткам как ему положено, а никак иначе…

Вскоре над доской склонились три головы. Русалки быстро поняли в чем дело, и как надо сражаться. Восторгу их не было предела, настолько занимательной оказалась игра.

— Ну спасибо, Дубыня! Порадовал! — Смеялась Русава. — Будем биться нещадно, коль такое желание возникнет!

— Не мне спасибо! Хранибора благодарите! Это игра в наших краях неведома, и вряд ли появится. Хранибор ее из далекой Арьеварты принес. А чатуранг гораздо интересней, чем карты или, — тут Дубыня скосоротился, — кости! Ни в какое сравнение не идут. Взрослые мужи от карт да костей глупеют, потому что игры глупые. В картах всего несколько игр есть, где думать надо. А тут не так! Тут так порой размышляешь, что аж голова трещит! Просто так не выиграешь!

— Здорово! — сказал Велла. — Но однако: что-то наши девушки задерживаются? Им бы быстрей показать да научить. А то знаешь, Дубыня, иногда дел нет, скучно бывает — особенно зимой — так тогда эта игра в самый раз. Не соскучишься!

— Это точно! — поддержала Русава. — Действительно, быстрей бы Ярина вернулась. Беланка-то наверняка там останется. Как же! Новая подружка! Теперь она Снежану поучать будет — как мы ее учили. Присматривать на первых порах. А вот Ярине пора б и возвратиться. Вести у меня нехорошие есть. Даже не то что нехорошие — а жуткие! Что сейчас в Ледаве твориться! Ой-ей-ей! Такого у нас точно не бывало!

— Что там? — насторожилась Велла. — говори!

— Нет, Ярина приплывет, тогда все и расскажу. Сразу. Чего одно и тоже два раз повторять? А так вы втроем быстрей сообразите — что случилось, и что делать надо.

Ну что ж. Всему свой черед. Как бы ни хотелось Велле и Дубыне узнать, что случилось в Ледаве, и где Русава обнаружила Снежану, придется погодить. Да вроде бы и спешить некуда. Вся ночь впереди. А леший, помимо всего прочего, был рад, что наконец-то поладил с Русавой. «Надо же, как ее чатуранг увлек, — мысленно ухмыльнулся Дубыня. — Эх, какой я молодец: во время вспомнил об игре премудрой! Интересно, а что она скажет, когда узнает, что я к Белане свататься надумал? Поймет что шутка? Не поймет? Будет ругаться? Не будет? Ладно, это потом… Не все сразу… Надо погодить, да сначала хорошенько подружиться. Да и узнать друг друга поближе тоже б не помешало».

— Русава, — мягко спросил Дубыня, — а можно узнать, где русалки живут? То, что в воде — понятно. Реки там, озера. В морях тоже… И в океане вы есть. А вот скажи, неужели вы и спите под водой? Это ж подумать страшно! Сыро, темно… Бр-р, — содрогнулся леший, не переносившей сырости. — Опять же: неизвестно кто во тьме подкрасться может. Я о тех местах говорю, где всякая жуть водится: рыбы опасные, чудища всякие. Слышал я, что моря кишмя кишат всякой нечистью. Мореходы об акулах все говорят. Рассказывают, что прожорливей этой рыбы во всем белом свете вряд ли что сыщешь! Жрет эта акула — что ни попадя! Неважно — живое схватить, иль чурбан бездушный, что по морю плывет, слопать. А вдруг такая рыбина в Ледаву заплывет? А вы перед ее мордой маячите. Или того пуще — спите! Ведь тогда сразу конец! Куда вы от нее денетесь? А саратаны? О них я вообще молчу! Хорошо, что старшие боги не привечают их. Знают, что чудища эти — остаток древнего зла. Да и дальше Виннеты вряд ли они пройдут Смышленые, твари… Знают, что на берегах Ледавы побьют их. Но ведь не все так было? Помните? Раньше, что ни год, так нашествие саратанов… Так где вы живете? Неужто на дне?

Русалки переглянулись. Вопрос неожиданный. Велла поначалу пожала плечами. Потом, подумав, кивнула. Тихонечко звякнули и пропели височные кольца, которыми была украшена ее голова.

— Хорошо. Почему бы и не рассказать. Как, Русава? Скажем? Думаю, худа не будет. Дубыня тайны хранить умеет. И свои, и тем паче чужие. Я это твердо знаю. Если в гости его приглашать начнем, так все равно все равно придется все показать. Я бы рассказала. Что-то мне вещует, что Дубыня верным другом станет. Говорим?

Последовал молчаливый кивок. Русава согласилась. Велла перевела дух, и твердо, значимо сказала следующие слова:

— Хорошо, Дубыня! Я скажу тебе, где обитают русалки этого озера. Только помни! Никто не должен это знать! Не в том дело, что у нас великие сокровища, со дна моря собранные, есть. Припрятаны они надежно, и не враз их отыщешь. А в том беда, что не сможем мы в свое жилье вернуться, если кто-то чужой в нем побывает! Опасно. Ведь если какой человек узнает, где русалки живут, так будет в их доме клад русалочий искать. А дадутся ему эти сокровища, иль нет — то неведомо. Заклятье на них наложены. Если отыщет он их — то с ума сойдет. А не отыщет… Не отыщет, так растрезвонит, и другие люди потянутся дармовщинкой поживится. Осквернят они наше жилье. Тогда придется другое искать. А вода — она хоть и велика, но мест подходящих — в ней не так уж много…

Дубыня с жаром закивал, заерзал не пеньке, всем своим видом показывая: «Мол, что ты, что ты! Никто, никогда не узнает!» Радости его не было предела. Еще бы, ему оказывали доверие. И кто? Русалка, с которой он до этого только переругивался! Для себя он решил, что такое доверие — дорогого стоит, и, стало быть, — надо одариваться.

— Русава! Велла! Коль не ночь бы сейчас стояла, то провел бы я вас по лесу тайными тропками, да показал все дубы, где жилье мое. Хоть они и другим ведомы, да немногим! А только тем, кому доверяю я, как самому себе! И они так же в свое жилье меня приглашали, доверие оказывая. Верьте мне! Понимаю я вас: каждому свое жилье дорого. И мне тоже. И права ты, Русава: люди о нас ничего знать не должны. Прознают люди, что в том дубу жилье лешего, и не дадут дереву жить! Будут искать в нем, сами не зная чего. Ничего не найдут — а дуб загубят. А полянка моя, с диковинными растениями? О ней вообще никто не знает! Только вам сказал, потому что и я вам доверяю. Чего только на этой полянке не растет! Есть на что глянуть, да подивиться! Открою я вам к ней проход. Будете туда ходить, как только пожелаете. Вы солнышко любите? Тогда знайте: на полянке той, что в глухой чащобе спрятана, бог Хорс всегда светит и греет, какая бы слякоть окрест неё не была. В лесу Перун молнии мечет, деревья валятся, а на ней и светло, и сухо. Вот такое дивное место есть. Было мое, а теперь стало и ваше! Так что не сомневайтесь — ни кому не скажу, где ваше жилье!

— Ну смотри, Дубыня! Мы тебе верим! — вроде бы и улыбаясь, но строгим, серьезным голосом ответила Русава. — Смотри! Прав ты — живем мы в воде. И отдыхать в ней можем — сколько угодно, и как угодно. Заночевать на речном песке несложно. Водорослей на дне предостаточно. Только вот стоит ли в них кутаться, да ночь коротать, когда другой ночлег есть? И куда нашу одежду прятать? Иные вещи, что мы имеем? Вот, например, ты шубкой чудесной Снежану одарил.

При этих словах Русава бросила взгляд на шубку, все так же сиротливо лежащую на пеньке. Ох, как по душе она пришлась строгой русалке! «Может, и себе такую спросить? Думаю — не откажет…»

— Шубка чудесная, — продолжила она. — И вода для нее гибель. А ведь помимо этой шубы, у Снежаны другие наряды будут — как у всех нас. И немало! Вода — есть вода. Наряды в ней не сохранишь, сам понимаешь. Это ведь не золото, не камни самоцветные. Их-то как раз лучше от чужих глаз на дне прятать. Или вот чатуранг, игра, что перед нами стоит. Куда его деть? Под водой держать? Жалко! Испортиться, растрескается и сгниет. Или паче того — какая-нибудь глупая рыбина фигурки растаскает. Рыбы — они ненасытные. Тащат что попало! Лишь бы в рот поместилось! Особенно щуки. Вот прожорливые! Как те акулы, про которых ты только что говорил. Поэтому везде, во всех водах: в прудах и озерах, в реках и морях, русалки находят жилье в сухом месте! Слушай. Под водой встречаются пещеры, где нет воды. Их много и найти несложно. Вот и у нас есть такое жилье. Мы с Веллой его давно нашли. Случайно. Тебя тогда еще тут не было, Дубыня. В этом лесу леший Стер хозяйничал… — Глаза Русавы затуманились. Голос дрогнул. Даже сейчас воспоминания давались ей тяжело. Русалка продолжила уже тихим, чуть хрипловатым голосом: — Много лет назад в Ледаву саратаны нагрянули. Тогда виннетской крепости еще не было. Но чудища дальше в Альтиду не пошли. Что-то их остановило. И они стали рыскать по притокам Ледавы. Искать добычу… Ох и бед саратаны тут тогда натворили! Мы не знали, куда деться… Помнишь ту осень, Велла?

Опечаленная Велла кивнула. Еще бы не помнить! Нашествие чудищ было страшно и — что самое скорбное! — неожиданно.

Тогда погибло много русалок. Странно, но ни одна из них не почувствовала крадущейся беды. На Веллу нахлынули воспоминания. Тягостные, тоскливые…

* * *

…В ту давнюю страшную ночь Велла, совсем еще молоденькая русалочка, металась по Ледаве, не зная, куда скрыться от длинных щупалец, которыми, казалось, кишела вода, которые переплели деревья по обоим берегам.

Потом Велла долго не мола вспомнить, как умудрилась заскочить в один из притоков Ледавы, и по нему домчаться до этого лесного озера. Никогда она не неслась так быстро! Сзади раздавались гулкие шлепки, уханье и жуткий скрежет. За ней гнались саратаны. Стремительно перебирая членистыми лапами, они нагоняли Веллу, тянули к ней щупальца, что, казалось, росли из самого панциря. Русалки бессмертны. Почти бессмертны… От морских чудищ они не защищены. Акулы, саратаны и иные твари, что живут в глубинах океана, порой несут им гибель. Так уж на роду написано: то, что обитает в воде — несет гибель.

Помощь Велле пришла неожиданно. Леший Стер, видящий что твориться лесной речушке, что русалке необходима помощь, стал валить на саратанов большие деревья. Ими же перегородил речное русло. Леший орудовал споро: вскоре на реке образовалась высокая плотина. Это дало русалке небольшую передышку. Чудища остановились. Средь них возникла небольшая заминка. Но саратаны сообразительны. Отходя назад, чудища разбегались и перепрыгивали через завал. Преследование продолжалось…

Но может, именно это краткая остановка и спасла Велле жизнь… Русалка доплыла до тихого лесного озера.

Издавна на его берегу рос исполинский дуб. Среди лесных жителей он считался Духом Леса. Любой зверек находил под его сенью убежище и защиту. Главное — это быстрей домчаться до дуба. Тогда преследователь отступал и заворачивал восвояси. Добыча скрылась под надежной защитой. Этот закон, установленный в незапамятные времена, никто никогда не нарушал.

Даже злобной росомахе, которая, как известно, не признает никого, и ни с кем не считается, приходилось смиряться. Даже она чтила общепринятый порядок. Дух Леса прогневается и тогда ей не будет удачи. Ни в чем. Священный Дуб любили и почитали все лесные жители.

Видя творящееся непотребство, дуб не выдержал и вступился за русалку. Выдернув из земли корни, он обрушился на переднего, самого большого саратана. Чудищам нечего делать в этом Лесу! Панцирь чудища треснул как скорлупа ореха. Дуб преградил путь. Чудовища не могли — ни переползти через него, ни перепрыгнуть: он хлестал их толстыми ветвями, перебивал щупальца, ломал членистые лапы.

Гулко зашумели, раскачиваясь, росшие окрест Священного Дуба деревья. Они спешили на помощь дубу, чтобы вступить в бой с морской нечистью. Но саратаны решили не ввязываться в битву с лесом из-за одной маленькой русалочки и завернули вспять.

Велла спаслась. Русалка боялась, что саратаны вернуться и попадут в озеро иным путем. Тогда защищать ее было уже некому: Священный Дуб погиб. Но чудища ушли…

Наутро леший Стер созвал зверей. Бобры быстро расчистили реку, которая от завалов превратилась в большую запруду. А могучие беры уволокли тушу саратана к Ледаве, и там зашвырнули ее далеко, на самую середину, чтобы дохлое чудище убиралось туда, откуда пришло — в море. Велла выбралась по расчищенной реке в Ледаву, чтобы посмотреть, что осталось от ее мира…

Она плавала по реке весь день, искала подруг. Никто не откликался. Русалка сидела на берегу и слезы тихо текли из ее глаз.

Неожиданно на глаза ей попалось изгрызенное, покрытое страшными ранами тело русалки. Ее несла в море теплая, и ныне спокойная и добрая вода. Ночью в Ледаве скрыться русалке было негде… Потом проплыла еще одна… Еще…

Тихая ласковая река выносила не берег истерзанные тела русалочек. Волна повыше подхватывала их, и несла дальше — в соленые горькие воды.

Спите спокойно — речные богини.

Что вы могли сделать своими слабыми девичьими руками и легким безобидным волшебством? Как вы могли защититься от зла, пришедшего из холодных, черных глубин океана? Нет на это ответа…

Не водить вам больше хороводы при луне, не сидеть на прибрежных камнях — расчесывая длинные густые волосы. Не будете вы больше весело хохотать над припозднившимся путником, — потешаясь внезапному его испугу. Не будете вы больше оберегать шалящую в воде ребятню, следя, чтобы никто из них, невзначай, не утонул…

Подхватит вас ласковая теплая волна, и понесет дальше — через горькие воды, в могучий седой океан. Заплачет Морской Хозяин солеными слезами над изуродованными станами своих дочерей, и может, вдохнет в вас новую жизнь, залечит истерзанные тела исцелит души, и будете вы жить снова…

Только забудете вы навсегда свою прежнюю жизнь, и называть вас отныне станут не русалками-берегинями, а иначе — океанидами.

И всегда вы будете ненавидеть океанскую нечисть, и саратаны так и останутся вашими злейшими врагами. И воевать с ними, и изничтожать их с помощью своих новых друзей — морских дельфинов, вы будете беспощадно. И только навсегда — наверное, в память о прошлой жизни — вы сохраните привязанность к тёплым пушистым земным зверькам и зеленой листве деревьев…

Долго сидела Велла на берегу. А слезы все лились и лились, и не могла она их унять. Потом, горестно всхлипнув, русалка все-таки собралась с силами и нырнула в Ледаву. Надо жить дальше. Велла не верила, что осталась одна. Может быть спасся еще кто-то…

Лишь к вечеру она нашла в камышах израненную Русаву, молодую русалочку, с которой едва была знакома. Каким-то чудом ей удалось выжить. От ужасных ран Русава истекала кровью. Велла, с помощью лешего Стера, вытащила ее на берег. Лесной владыка быстро сбегал в свое жилье и вернулся с какими-то мягкими орешками и притираниями. Они обложили русалочьи раны этими снадобьями, и прикрыли их лесным мхом. Он, как известно, хорошо исцеляет такие недуги. Надо только знать, где его брать. Леший это знал.

Еще Стер варил какие-то травы и давал Русаве пить настой. Через два дня она очнулась. По просьбе Веллы, Стер раздобыл лодку и перевез их на это озеро. Оставив Русаву греться на солнышке, она стала исследовать озерное дно. На глубине Велла нашла вход в большую пещеру.

Озеро оказалось не только спасительным, но и удобным для жилья. Тогда они решили не возвращаться в Ледаву. Отныне они будут жить тут. Большая река неожиданно оказалась слабой защитой. Все русалки Ледавы погибли в ту страшную ночь. Они с Русавой остались вдвоем…

Велла тронула висевший на груди кусочек дерева. На душе потеплело. Это была частица Священного Дуба — округлая, гладкая и теплая. После гибели старого дуба они с Русавой — испросив дозволения у лесных жителей — сделали себе по небольшому оберегу. Пусть Дух Леса навсегда останется с ними. Что-то беззвучно шепнув, русалка посмотрела на дальний берег. Там рядом с речным истоком возвышалась величественная крона. Там рос сын Священного Дуба. Лунный свет беззаботно играл и переливался в его ветвях. Дерево казалось живым. И, как и прежде, любой лесной житель мог найти убежище и защиту под его сенью. Дух Леса вернулся…

ГЛАВА 8

О том как становятся русалками, и о том, что обнаружила Русава на Гнилой Топи этой ночью

Меж тем Русава рассказывала Дубыне об их жилище. Раз Велла замолчала — доскажет она. Леший, раскрыв рот, ловил каждое слово. Еще бы! Для лесного хозяина, — который, казалось, знал обо все на свете — откровения русалки были внове.

— В глубине озера вода холодна. Все из-за того, что дне есть источник. Почти как ключ, только бьет из большой щели меж каменных валунов. Если не знаешь где он — в жизни не найдешь! Но если хорошенько поискать, то… — Русава улыбнулась. Подумала: «Только русалки могут найти такое! Никому не дано, только нам!» И фыркнув, неожиданно заключила: — Если поискать, то найдешь. Заплыть меж валунов несложно, проход широкий. Но в первый раз тяжело. Течение назад выталкивает. Ну да приноровиться можно, было бы желание. — Тут Русава зашлась от хохота: — И что это я тебе рассказываю?! Все равно нырять не станешь!..

Русалка представила Дубыню на дне озера. Латаный кафтан мешает плыть. Он гребет неуклюже, рывками — как лягушка. Леший уморительно разевает рот, пускает большие пузыри, старается изо всех сил, но ничего не выходит — вода выталкивает его обратно.

Видимо, эта же мысль пришла в голову и Велле. Печаль у русалки мигом улетучилась, и она захохотала и звонче, и заразительней подруги. Дубыня непонимающе смотрел на русалок. Но потом начал робко поддакивать, раз смеются — значит все хорошо. Над озером несся смех: звонкий — русалочий, и хрипловатый, грубый — Дубынин.

Наконец Велла отсмеялась и смахнув с глаз слезы серьезно продолжила: — Ты ее не слушай. Веселиться любит… Да и мы тоже похохотать не прочь. Так вот — меж валунов бьет источник и если чуть проплыть по нему, то выныриваешь в подземной пещере. Ох, какая она большая! Там укрылись бы все русалки, что живут в Ледаве! Если б мы знали про эту пещеру раньше! Но… Ладно, все равно хорошо, что я ее нашла. Пещера большая, в ней много всяких ходов. Мы так до конца по ней не прошли. Больно велика — заблудиться можно. Но один любопытный проход мы все же обнаружили. Веришь ли, он забран железной решеткой! Значит, в пещере до нас кто-то бывал. Но мы никогда не видели чужака! Ни с нашей стороны, ни с той, — что за решеткой. Наверно, ее поставили в незапамятные времена. Куда ведет этот проход, и что там дальше, мы не знаем… В одном из ответвлений мы и живем. У нас все есть. И ложи, и даже очаг. Представляешь русалок, которые сидят у огня и греются как старые бабки? Ты б наверно умер со смеху! Постели наши набиты сушеными водорослями и травами. Нам нравится их дух. В пещере мы храним одежду. Есть украшения, золото. Со дна ведь можно много чего подобрать. Корабли тонут вместе с сокровищами. Так это всегда было… А развлечений у нас мало. Правда чатуранг будет. Думаю, всем нам понравится. Подаришь?

Велла посмотрела на Русаву, что рассеяно слушая, бережно водила пальцами по тяжелой доске. Да, Дубыня удружил всем. Даже строгой Русаве! Молодец леший. Она подумала, что, в конце концов, надо будет зазвать Дубыню в гости. А что, пусть посмотрит! Может чего еще удумает — как пещеру улучшить, да и их жизнь заодно. Он все-таки мужчина, хозяин. Хоть и леший. Мужчины обязаны делать так, чтоб женщине лучше жилось. Он для того и предназначен. Его обязанность услуживать женщине. Во всяком случае, так считали русалки. А иначе — зачем вообще нужен мужчина?

Вот и сейчас леший показал свою мужскую суть. Снежане — шубку, им игру — чатуранг, да кой-какую одежку. Вон — какие рубахи лежат! Видно — не простые. Так же хороши, как все то чем их этой ночью Дубыня одарил. Во всяком случае, такой лен на торгу не купишь. Такого просто не бывает.

— Слушай, Велла. А человек сможет в вашу пещеру попасть? Раз там решетка стоит, значит людских рук дело. Хотя… — Тут Дубыня задумался. — Хотя, не знаю. Может, она от древних времен осталось? Вроде как Древние Дороги. Хорошо бы на нее глянуть.

Велла улыбнулась. Ну что же, если Дубыня хочет взглянуть на их жилье — то почему бы и нет?

— Может. Может человек в нашу пещеру попасть. До дна ему воздуха хватит. А как в источник попал — то до входа в неё плыть недалеко. Вынырнул, отдышался — вот оно, наше жилье!

— А вот вы там очаг топите. А куда из него дым уходит? Если щелей и дымохода нет, то и задохнуться недолго! Да и стены, небось, закопчены. Наверно — неудобно? Или дыра в пещере есть? Так ведь из нее холод натягивает?

Велла пожала плечами. Она над этим не задумывалась. Разжигают очаг, и ни с кем худа до сей поры не случилось. Ответила Русава.

— А дым все время в один из проходов вытягивает. Он же сначала вверх идет — дым. Он же легкий. А потом — раз! — и его вытягивает. А в какую щель, и где она, мы не знаем.

— Странно, — с сомнением покачал головой Дубыня. — Окрест озера никогда дымом не пахло. Если только Хранибор печь затопит. Ладно, не важно. Раз уходит — так уходит. Главное — что вам тепло.

— У нас тепло. Хорошо. Ты как-нибудь заглядывай. Приглашаем!

Русава, подмигнув Велле, рассмеялась.

В пещеру вел еще один вход. И для того чтобы в нее попасть, вовсе необязательно лезть в воду. Но леший-то этого не знал! А пусть-ка поломает голову, как к ним в гости пройти! Хотя — он смышленый. Догадается, что есть еще какой-то путь. Ведь ему же сказано, что у них много всякого добра. И причем такого, что водой не очень-то пронесешь. Намокнет — пропадет.

Дубыня же хитро прищурился. Понял, что его дурят. Правда, в шутку.

— А скажи-ка, Русава! Только ли в воде есть вход? Иль еще имеется? Ты же знаешь: нырять и плавать как вы — не обучен. Хотя — я леший. Значит, тонуть не должен. Я ж с деревьями знаюсь, а они не тонут. Ты меня в гости зовешь, а сама знаешь, что через озеро я к вам попасть не могу. Сама же проговорилась: мол, всяких разностей — и вещей, и одежки — у вас много. Не бесприданницы. И все это намокнет и в негодность придет если намокнет. Даже вот шубка Снежанина, к примеру. А, допустим, захочет она в ней куда-нибудь пойти. Как тогда? Не-ет! Есть еще один вход. С суши. Верно?

— Верно, верно, Дубыня! — рассмеялась Велла. — Есть — догадался! Да вот только он тоже мокрый. Вход этот. Но не такой, как через озеро. Нырять вглубь не надо. Он посуше и посветлее будет. Но все равно, через него пройти — что в летнюю грозу попасть. Ты дождя боишься? Если да, то знай: к нам идти — сухим не быть! Ни при входе, не при выходе!

— Это как так? Велла! Русава! — недоуменно и разочарованно протянул леший. А он уж надеялся, что ему прямо сейчас предложат осмотреть русалочье жилье, пригласят в гости. А тут… Оказывается, все равно мокнуть придется. Ох уж эти русалки! До чего лукавы и заковыристы! Всегда что-нибудь удумают. Врочем, дождем и грозой его не напугаешь. Эко диво — дождь. Видывали и не раз…

— Ну и как же вас навестить? Как погостевать? Что за другой такой вход? — нахмурясь, нарочито-строго сказал леший.

Русава указала на дальний конец озера.

— Вот, слышишь? Знаешь что там? Напряги-ка слух, лесной хозяин! Догадайся!

Дубыня, сдвинув на бок шапку, навострил поросшее шерстью ухо. Звери и ночные птицы молчали. В ночной тиши, нависшей над озером, лишь изредка раздавался слабый стрекот сверчка. Иной раз нестройно и редко квакали лягушки. Сообщали миру, что погода завтра будет хорошая, и что никто не вымокнет под весенней грозой. Но квакали они как-то слабо и тихо. Озерных жительниц что-то спугивало. Только раздастся громкий квак запевалы, только начнут вторить другие квакуши, как вдруг раз! — кваканье смолкало, будто обрезало. Отчего-то не получалось разойтись как следует.

Еще чуть слышно доносился глухой гул водопада. Шумно — водопад силен, стремителен. Утес, с которого он падает, всегда окутан плотным искристым туманом. Упав с высоты двух десятков саженей, вода, потеряв силу, успокаивается и превращается в одну из четырех речек, что питают озеро. Но водопад далеко от озера. Грохот падающей воды заглушают деревья. Днем его вообще невозможно расслышать из-за звуков леса. Но сейчас, в ночной тиши… Ага! Наверно о нем Русава говорит загадками. Не о лягушках же! Дубыня решил немножко подыграть девицам. Пусть потешаться.

— Лягушки поквакивают, сверчки ночные побренькивают… Что еще? — жалобно протянул леший. — Водопад вдали шумит. Вот и все что слышу. А что, Русава? Подскажи тугоухому…

— А то! — засмеялась Русава. — Иди к водопаду, да становись под него! Там и найдешь еще один вход в наше жилье. Только смотри — не намокни! Разбухнешь и заболеешь!

— Да ну тебя! — досадливо отмахнулся леший, всем своим видом изображая скорбь и обиду. — То в озеро лезть надо! То под водопадом стоять! И это все ваши двери?!

— Все, все, Дубыня! — улыбнулась Велла. — Это одно из ответвлений нашей пещеры. Может и еще ходы есть, но мы их не знаем. Не верь Русаве — шутит она. Не надо под водопадом стоять. Просто войди в него и все! Ну немного отсыреешь. Немного… Подумаешь — намокнешь. Как сквозь водопад прошел, сразу же сухо будет. Там ход широкий увидишь. До нашего жилья недалеко. А водопад этот вход здорово прикрывает. Кто не знает — в жизни не догадается! Никто в здравом уме в него не полезет. Ни человек, ни зверь. Так что — нам за ним спокойно. Только не проговорись, — еще раз предупредила Велла. — Тебе тайну доверили.

«Мое слово твердо, — подумал леший. — Но сколько можно об одном и том же напоминать? Конечно, никто не узнает!» Вслух же коротко сказал: — Пригласите — приду.

Русава лукаво стрельнула глазами.

— Ну что же, ждем в гости! Вот рассветет, тогда к нам заглянем. Если почивать не надумаешь. Сейчас не пойдем, передохнуть хочу. Намаялась. Ну и вечерок выдался! Если ты не знаешь, то я, когда светло было, в Ледаву отправилась. До самого устья, до моря проплыла! Обратил внимание, какая тишь вечером стояла? Да и сейчас тоже. Будто вымерло все. Так вот, думаю это оттого, что в Ледаве, у Гнилой Топи, скверные дела творятся. Там что-то неведомое, не из нашего мира, бушует. Страшно мне стало от того, что там увидела. Наши вернуться — все расскажу. Что-то задерживаются. Пора б им уже тут быть.

Велла и Дубыня переглянулись. Да — этой ночью происходило что-то непонятное. Русалки еще перед заходом солнца заметили, что в лесу стоит непонятная тишина. Лешего днем в лесу не было, но вернувшись, он тоже не мог этого не заметить. И Дубыня не понимал — почему все лесное зверье умолкло. Ни щебета птиц, ни рыка хищника, ни попискивание тех зверушек, что живут внизу — у корней. Его это тоже насторожило, но сказать об этом леший не успел. Не до того было: Русава привела новую русалку — Снежану. А в переполохе забылось — не то того было.

Велла задумалась.

Странная… Странная и пугающая тишь! Распуганные лесные жители… Что чуют звери? Ночь полнолуния совпадающая с днем весеннего равноденствия случается редко. В такую ночь происходят всякие диковинные вещи. И они произошли: появилась новая русалка — Снежана. Но ведь это хорошо! Но с другой стороны — сейчас Русава сказала, что у Гнилой Топи она видела нечто такое, что испугалась. А что может напугать отчаянную русалку? После того, как саратаны уничтожили все русалок в Ледаве, и в живых осталась только она и Велла — Русава потеряла страх. Теперь он ей неведом — навсегда разучилась бояться. Да, Велле есть над чем поломать голову. Пока же русалка тихо сказала:

— Когда ты в Ледаве плавала, Дубыня необычные вещи рассказывал. Оказывается, кто-то, или что-то хочет в наш мир древнее зло впустить. Дубыня узнать хочет: кто это делает, и как с этим злом бороться.

— Вот видите! — воскликнула Русава. — Значит, не просто так к морю сплавала! Все одно к одному! И радость у нас — еще одна русалка появилась, и… и не знаю — может и горе. Увидела я кое-что на древнем болоте. И скажу вам — такого еще не было. Сколь лет на свете живу — ни о чем подобном не слышала. Да и вы, наверно, тоже…

Русава замолчала. Прислушалась. Раздался тихий всплеск и по озерной глади разбежались круги. Невдалеке от берега появилась голова Ярины. Подплыв, русалка проворно выскочила из воды, и, чуть дрожа, натянула на себя рубаху.

— Ой, как похолодало-то! Когда в русалочьем обличье — так хоть в ледяном крошеве плещись! А когда девушка — так зуб на зуб не попадает! И как это люди до сих пор на свете живут? Ни шкуры порядочной, ни меха.

Слова Ярины вызвали улыбку. Да, они все когда-то были людьми. Но всё это происходило так давно, что успело забыться: как можно все время жить в людском обличье. Зимой холодно, летом жарко. Хворости и иные неприятные вещи. Русалки, да и леший тоже, не жалели о прошлой жизни. Тем более они о ней ничего не помнили. А то, что порой случайно удавалось узнать, не представляло особого интереса. Ну, были девушками. Ну, утонули. Что в этом такого? Все когда-то умрут. Хорошо, что не попали они к Велесу, на его лунные пастбища. И не осудил он их. Значит, не грешили они, девушками будучи. А то, что стали младшими богинями, а Дубыня грозным лесным хозяином — так это хорошо! Жизнь интересная пошла, и вряд ли надоест.

— А где Беланка? Ты где ее забыла?

— Как где? Еще спрашиваете! Разве она с новой подружкой расстанется?! Что вы! Ей такое счастье подвалило, такая радость, что вам и не представить! Перестала младшенькой быть! Как же! Будет, кого поучать! Сначала свои наряды вывалила, примерять начала, потом украшенья раскидала. Она ж еще дите малое! Взрослеть не хочет. Спать я их уложила. Белана-то сразу упухла, а вот к Снежане сон не шел. Напугана. Видимо тяжело ей пришлось, прежде чем русалкой стала. Ну да ладно! Отойдет! Выспится и забудет все! Отойдет!..

— Интересно, кто она была? Как жила? — задумчиво сказала Ярина. — Какая вендская девушка сегодня погибла?

Русава, положив ей руку на плечо, тихо молвила: — Узнаем. Все узнаем…

Но ни отчаянная Русава; ни рассудительная Велла; ни умная проницательная Ярина, что так походила на мудрого лесного зверя — лисичку; ни даже хозяин этого леса — леший Дубыня, все они не скоро узнают, что довелось пережить прошедшим вечером Снежане, как она жила и кем была, прежде чем обратиться в русалку…

* * *

…Снежана неторопливо шла по густому сырому ельнику. Девушка обходила завалы и буреломы, старательно избегая особо темные места. А таковых в этом ельнике немало. Почему-то казалось, что там скользят чьи-то призрачные тени, посверкивая зеленоватыми глазами-гнилушками. По доброй воле туда лучше не лезть.

Говорят, что леший живет именно среди таких темных елей, а в одной из них у него дом. Эти ели нельзя трогать. Леший обидится. И если срубить вот такую вековую ель, то не избежать несчастья. Леший начнет мстить обидчику! Может поджечь его жилье, ну а в лесу, — где он хозяин, заведет так, что вообще никогда не увидишь родной дом!

Конечно, Снежана могла б не лезть в самую чащобу, но если идти этим путем, то получится быстрее. Ничего, скоро промозглая низина с буреломами и ельником кончится, и она выйдет на залитое закатным светом место — где сухо, где весна уже наводнила лес буйной зеленью. Средь ласковых сосен шагать будет веселее.

Ага! Вот и примета — огромная ель, растущая на краю маленького болотца. Даже не болотца, а так, затянутого всяческим лесным сором небольшого пруда. В такой луже никакой болотный дух жить не станет — уж очень для него мелко. За этой елью и болотцем низина кончалась, вековые ели шли на убыль, редели. Ну а там, если немного поспешить, то и путь к концу подойдет. По светлому месту и шагать легче. Не успеешь оглянуться, а до дома уже рукой подать. В родных местах ей никакой лесной дух не страшен!

Неожиданно зловеще каркнул ворон — вестник смерти, мудрый любимец Мораны. Он сидел на вершине той самой громадной ели у болотца и косил на Снежану черным глазом. Будто что-то знал… Девушка оступилась, под ногой хрустнула веточка. Средь мертвой тишины этот неожиданный треск показался особенно громким. Так нельзя — на весь лес тебя слышно! Расшумелась!.. Зверье переполошится…

Она шла чутко прислушиваясь — что творится по сторонам. Ступала осторожней…

В лесу лучше не шуметь, а то, чего доброго, услышит лесной хозяин — грозный бер. Он недавно вышел из своего логова. Убежать от него непросто: на дереве не спрячешься — он тоже умеет по нему проворно лазать… Хотя, беры в эту пору уже должны насытиться: накопать себе сладких корешков или сыскать какую-нибудь другую еду. В этом они великие умельцы — они добывают мёд, разоряя борти. Бер страшен, когда он только что проснулся и высунул на дневной свет свою исхудавшую за зиму морду. Тогда зверь голоден и злобен. Но как только бер утолит первый голод, то уже не опасен. Не трогай его — и он не тронет. Бер будет прятаться от людей все лето и всю осень. Места в лесу хватает, а любящий мёд зверь, в общем-то, миролюбив.

А вот если услышит леший, то будет хуже. Злой лесной хозяин начнет водить кругами, и до темноты проплутаешь, пока верную дорогу найдешь! Может вообще заставить в лесу заночевать! На каком-нибудь дереве… Конечно, вендская девушка могла бы запросто остаться на ночь и в лесу, но зачем? Только если лешему на потеху — ночной порой страх на человека нагонять. Ему веселье, а вот тому, кто попал к нем в лапы… Нет, дом есть дом! Да и заждались ее там: сильно в гостях задержалась. Но как быстро время пролетело! И не заметила, как дневной путь бога Хорса к концу подошел. Но до ночи еще далеко — время есть. Вдалеке стало светлеть. Чащоба кончалась…

До деревеньки рода Беров, куда она ходила в гости к брату, полдня пути. Это, если идти неспешным лесным шагом. Не близко, да и недалеко. Полдня туда, да столько же обратно. Брат ушел в род Бера осенью. Так уж принято у вендов: не мужчина — когда ему приспела пора жениться и обзавестись семьей — берет в свой род жену, а наоборот. Для рода потеря. Это так. Брат — славный охотник. Но ведь вендская девушка, в свою очередь, тоже приведет в свой род мужа. Это справедливо. Так и сближаются вендские роды. Так они роднятся. И теперь, после того как она побывала у Беров, Снежана знала, кто осенью зашлет к ее родителям сватов и захочет породниться с родом Куниц. Это будет младший сын деревенского кузнеца. Вчера вечером парень заглянул в избу брата за каким-то важным делом. Конечно, по обычаю, его пригласили к столу: у вендов любой гость дорог и желанен! Тут их и познакомили… Как он смотрел на нее!.. Смущался… краснел… отвечал невпопад. А ведь молодец хоть куда! И с утра еще раз заглянул. Хотя вроде ничего ему не надо было!

Она вышла бы пораньше — сразу после полудня, но вот подзадержалась — все расставаться с новым знакомым не хотелось. Так ей сын кузнеца приглянулся! Проводил ее далеко. Дай ему волю, так до самого дома бы довел! Да Снежана отказалась. Еле уговорила парня вернуться. А хорошо-то как с ним было — так бы и не расставалась никогда!

Ну вот, наконец-то светлое место началось. Снежана перевела дух. Конечно, в глухих местах человек чувствует себя не очень-то уютно и весело. Не его это мир… Хоть венды и живут в лесу, но лес лесу — рознь. Есть для людей, а есть для духов… А с нечистью лучше лишний раз дела не иметь. Ни к чему…

Впереди, сквозь стволы рыжих сосен, блеснула гладь Ледавы. Теперь — немного вдоль обрыва, потом с него спуститься. А дальше у берега легкая лодка припрятана и к развесистой иве крепко привязана. Не от людей! Никто в лесу чужого не возьмет. Не твое — не трожь! Этот закон свято соблюдался.

От лесных и водяных духов она ее спрятала. Чтоб русалки-берегини лодку не увидели и плавать на ней не пустились. Уведут — потом наищешься! Да и через Ледаву перебираться не на чем будет. Или еще может водяному понадобиться — которому только бы побаловаться с зазевавшимся человеком или утащить его на дно, чтоб водяного в его житье-бытье развлекал.

Нечисти-то всякой веселье, а девушке тогда сегодня домой не добраться: вплавь через Ледаву нельзя — вода еще холодна, судорога одолеет.

Огненная колесница бога Хорса скрылась за вершинами сосен. Наступил вечер — пора богини Вечерки. Она повластвует немного, чуть затемнит лес, а вслед за ней и Купальница — богиня ночи не заставит себя ждать. Ночью в лесу тяжелей идти… Ночь — время ночных духов. О них мало кто знает… Ну, вот и река. Недолго осталось — хоть и затемно, да дома будет!..

Неожиданно в недалеких зарослях орешника послышался легкий шелест. Раздался треск ломаемой веточки. Бер! Кто ж еще! Только он, никого не боясь, в лесу шуметь может. Нет у него сильного врага! Лишь лесной бык-тур перед ним без опаски ходит. А может там тур? Они опасны. Опаснее бера. Сейчас у туров гон весенний начался: быки хвастливые и бешеные. Надо от этого орешника подальше держаться.

Снежана тихонечко отпрянула — кустарник надо обойти стороной, да подальше! Но вдруг чья-то грубая, поросшая густым волосом рука зажала ей рот. Пахнущие тухлой рыбой пальцы в кровь разбили нижнюю губу. Другая рука схватила девушку за белокурую косу и безжалостно швырнула оземь — лицом в прошлогоднюю хвою. Последовал резкий и сильный тычок в шею. Сразу же над ней возникли две большие тени…

…Рассеченная губа саднила режущей болью. Открыв помутневшие от удара глаза, Снежана медленно стерла кровь с подбородка. Посмотрела наверх.

Над ней, ухмыляясь, стояли два здоровых рыжебородых воина. Что воины, она поняла сразу: не будет мирный человек с собой в лесу щиты носить. И мечи тоже. Ни к чему они, да и время сейчас мирное. А эти вооружены чуть ли не до зубов. И снаряженье на них необычное: на обидчиках воинские доспехи совсем не такие, как на дружинниках виннетского князя Молнезара. Снежана видела дружинников, когда бывала в Виннете. Княжеские дружинники кольчуги носят. На этих же — дощатые доспехи, тяжелые и не гибкие. В них неудобно. Она это от знающих людей слышала. И одежда на этих воинах другая — не такая как в Альтиде. На головах обидчиков рогатые шлемы. Таких у альтидских воинов нет. И оружие совсем не такое. Нет в Альтиде ни таких секир, ни мечей коротких. Она-то знает. Все венды воины и охотники, оружие понимают. Кто ж они? Лихие люди? Так те пошаливали в других местах, а вендских лесов неизменно избегали — тут им пощады не было.

«Викинги! — обожгла мысль. — Но откуда они здесь!?»

Викинги особой любовью у вендов не пользовались. Как можно уважать людей, большая часть которых привыкли жить грабежами и разбоем, отнимать чужое… да еще у слабого? Это никак не укладывалось в головах вендов. Коварство и жестокость викингов известны. Они наводят ужас на прибрежные страны. Снежана об этом знает. Но эти страны далеко отсюда.

В Альтиду викингам путь заказан: их здорово потрепали в Триграде. Викинги надолго запомнили свое поражение и больше в Альтиду с дурными намерениями не совались. Приходили только с миром. Но это было так давно! Еще до рождения Снежаны. И еще — потом, когда бруктеры подошли к краю вендских лесов, с ними тоже шли викинги. Их было мало, но они как воеводы вели бруктеров. Подчинили их себе. И тогда им от Велислава Старого из рода Снежной Рыси здорово досталось. С тех пор, когда викингам случалось бывать в альтидских землях, они вели себя тихо, памятуя о своих неудачах. На берег Ледавы морские разбойники не сходили, вендских лесов избегали. Их путь до Виннеты, а оттуда дальше — в Альтиду…

Откуда они взялись в вечернем вендском лесу?

Меж тем один из викингов склонился над девушкой. Достав из тула запасную тетиву, он намотал ее на поросший шерстю кулак и поднес к лицу Снежаны.

— Ты сама доставишь сынам ветра радость, или тебя взнуздать? — Воин ловко скрутил из тетивы небольшую петлю. — Видишь это? Этот бычий обруч усмирит тебя, если не согласишься добром. Тебе будет больно, очень больно! — он гулко захохотал. — Мне нравится, когда больно! — и неожиданно помрачнел. — Я давно не наслаждался болью! У вас, вендов, скучно… Вы не знаете, что такое радость от боли!

Викинг повернулся к своему товарищу, который тем временем уже скинул с себя плащ и сейчас неторопливо снимал пояс.

— Хромунд, давай мы ее все-таки взнуздаем, эту своенравную кобылку, а потом начнем по очереди объезжать! А когда надоест, мы… мы, или отведем ее к остальным — они тоже скучают без женщин, или… Ты помнишь, как визжали женщины в горящих городах Оловянных Островов! Как славно мы им вспарывали животы! Ведь ни к чему воинам Одина где попало разбрасывать свое семя. Только избранные жены достойны вынашивать наших детей! Помнишь? Не повторить ли это сейчас? Насладимся, и не торопясь вспорем гладкий живот…

— Будет видно, Фритьоф! Но мне больше нравится, когда женщина не сопротивляется. Хотя… Ты делай, что хочешь… А я тебе помогу. Я вчера точил свой нож. — Викинг тронул висевший на поясе боевой нож и расхохотался.

Они говорили на языке викингов, но Снежана их поняла. Языку Вестфолда венды издавна учат своих детей…

Тот, кого звали Хромунд, снял с пальца золотой перстень с самоцветным камнем и показал его Снежане.

— Видишь, маленькая фрейя? Он твой — если ты будешь покорна нам. Бери! — И он протянул перстень Снежане. — Но взамен ты должна кое-что сделать. Снимай с себя все! — неожиданно гаркнул викинг.

От его крика Снежана вздрогнула. Она поняла — эти двое задумали сделать то, чего не может быть хуже для вендской девушки: бесчестье и позор будут преследовать ее всю жизнь! Не смогла себя отстоять! Не по любви, не по согласию! Лучше уж в омут головой! А ведь и жить-то ей осталось немного… Снежана это поняла, взглянув в поросшие курчавыми бородами лица. В глазах одного из викингов плескалось мутное безумие. Такие глаза она видела прошлым летом у сбесившегося быка — вожака стада. Даже деревенский ведун не смог его излечить. И пена у него из пасти текла так же, как у этого — с безумными глазами, течет сейчас изо рта по усам и бороде. Он даже с человеком мало схож! Весь порос шерстью, как бер. Неужто оборотень?! Берсерк!..

Сначала опозорят, а потом убьют! И что из того, что им не уйти от мести! Охотники рода Куниц не простят этого викингам, будут искать их где угодно, сколько угодно, и найдут насильников! Отрежут и заставят сожрать их мужскую суть! Что из того? Позор на девушке, даже мертвой, останется навсегда.

Снежана сделала вид, что поражена перстнем викинга. Протянула к нему правую руку. Левой взялась за расшитый ворот рубахи, показывая, что хочет ее снять. Сидя — снимать неудобно. Девушка немного приподнялась. Заметив, что жертва не оказывает сопротивления и вроде сама не прочь поощрить его похоть, викинг ощерился и, предлагая помощь, протянул Снежане поросшую шерстью руку…

Девушка тихонечко поднялась, опершись на его руку. Ее широко распахнутые темные глаза смотрели в глаза викинга. Завораживали…

Неожиданно цепко ухватившись за его запястье, Снежана сделала шаг в сторону и сразу же резко ударила викинга ногой под колено. Воин чуть присел. Не прекращая движения, Снежана стремительно развернула ступню вниз и резко пихнула от себя согнутую ногу вестфолдинга. Затем, отпустив запястье воина, потянула его сзади за жесткие волосы. Викинг выгнулся дугой. Последовал хлесткий завершающий удар. Ногой, в поясницу! Эх, жаль, что на нем броня! Нога наткнулась на железную пластину, прикрывающую викинга сзади. А так бы хрустнул хребет. Не умер бы викинг, нет! Но ходить по Матери-Земле уже никогда б не смог! А так…

Вестфолдинг просто отлетел вперед, воткнувшись бородатым лицом в колючую хвою. Другой викинг стоял, опешив от неожиданности. Еще бы, слабая девчонка легко свалила вооруженного воина! Такого он никогда не видел! Вот смеху-то будет, когда прознают другие!

Да только не смеяться ему! И изгаляться над слабыми больше никогда не придется! Над ним будут потешаться — если выживет!..

Продолжая плавно двигаться, Снежана изогнулась, как натянутый лук, так что затылок почти коснулся хвои, оперлась пальцами оземь и подкатилась под ноги берсерка. Не получилось бы такого движения ни у кого! Не может простой человек так сделать!.. Но Снежана была из рода Куницы. А всем известно, что нет в лесу мягче, гибче и стремительнее зверька. Передала свою ловкость Праматерь-Куница потомкам. Нога Снежаны чуть изогнулась, ее ступня резко взметнулась и с хрустом размозжила мужскую честь. Не силен был удар, но резок! Невидим такой удар для людского глаза. Кто может увидеть полет кончика пастушьего кнута?! Никто! Стремителен он, и потому порой смертелен бывает. Сила в стремительности…

Викинг выкатил свои и без того безумные глаза, открыл рот. Но из него не вырвалось ни звука. Дышать он не мог. Прижав волосатые руки к тому месту, где совсем недавно была цела его звериная гордость, берсерк безмолвно осел наземь…

Снежана бросилась бежать. Она не воин, она всего лишь вендская девушка! И хотя все венды должны знать, как себя оборонить, боевые ухватки, которыми она свалила второго викинга, запрещены в простом бою. Использовать их можно только тогда, когда нет другого выхода! Лишь для того, чтобы спасти свою жизнь от смертельного врага! А викинги и были этими смертельными врагами…

Снежана мчалась по краю обрыва. Вот спуск, а там и лодка! Немного осталось. Надо быстрей до дома добраться, да дать знать остальным! Пусть вендские мужчины пойдут в лес, найдут и накажут насильников, чтобы не топтали они больше земли вендов и Священный Лес…

Да только не сможет уже она вернуться в свою деревню, и не увидят ее белокурых волос и больших коричневых глаз вендские родичи… Никогда не узнают они, что случилось, и куда пропала — уйдя в лес — смешливая девушка Снежана… Встретит ее Праматерь-Куница, возьмет за руку, и, испросив позволения у Огненного Волха, что стережет вход, проведет ее в благодатный Ирий. И будет там, в Вечнозеленом Саду, как и прежде, радоваться жизни Снежана. Да иногда будет сожалеть, что не может дать знать своим родителям, брату и младшей сестренке, где она, и что все у нее хорошо…

Предательская, безжалостная стрела с бронебойным, четырехгранным наконечником пронзила девушку насквозь, вырвала плоть под левой грудью — и до конца исчерпав смертельный удар упала в темную стылую воду.

Снежана качнулась на краю высокого обрыва, обернулась туда, где закончил свой дневной путь бог Хорс, и медленно и беззвучно упала в Ледаву. Сомкнулась холодная вода над еще дышащей девушкой, пошли по ней кровавые круги, поднялись наверх розовые пузыри… Вскоре стихли и они, а Ледава растворила и унесла в себе кровь. И ничто уже не напоминало о том, что тут произошло мгновение назад…

Викинг подошел к краю обрыва и хмуро посмотрел в темную воду… Ему показалось, что там, в глубине, светится девичья рубаха. А может, это просто блики играют на закатной воде…

— Один!.. Ты видел — она сражалась как Валькирия. Прими ее в Валгаллу… Ты видишь — она этого достойна…

Прищурившись, вестфолдинг глянул на вечернюю зарю, повернулся и пошел прочь, к тому месту где, скрючившись и зажав ладони меж ног, лежал его товарищ. Повернув его на спину, викинг чуть отпрянул — на него смотрел мертвый, безумный взгляд. У покойников таких глаз не бывает…

* * *

…Русава налила в расписную чарку капельку медового настоя. Им леший угощал Снежану, чтобы молодая русалка согрелась и пришла в себя. Пригубив немного, чуть поморщилась: все-таки напиток крепковат. Ну да ничего: не опьянеет — а душа согреется.

Русалки и леший ждали рассказа. Русава — когда все соберутся — обещала поведать историю о том, где она плавала и что такое страшное увидела в Ледаве. Ярина, сама того не замечая, закусила губу так, что показалась капелька крови. Дубыня и Велла затаили дыхание — ни вздоха, ни выдоха. Даже не понять сразу — дышат ли они вообще. Нависла тишина. Лишь тихонько потрескивали дрова в кострах.

Неторопливо, мягким грудным голосом Русава начала повествование.

— Я ведь сначала до самого моря сплавала. Плыву, — вроде в реке все спокойно, а предчувствие какое-то гнетет. Даже самой не разобрать — хорошее оно? Плохое? Поначалу не поняла. Потом так и оказалось: хорошее вперемежку с плохим. В море покрутилась, на закатное солнышко глянула, да обратно. И вот у берега, на котором Гнилая Топь лежит, я и задержалась! Но об этом чуть позже, вместе разбираться будем, что на древнем болоте произошло.

— А что там случилось? — не выдержал Дубыня. — Сразу б и сказала.

Русава досадливо поморщилась. «Мол, сказала же — потом! Вместе решим. Дай по порядку сказать…»

— Так вот, плыву обратно. Не тороплюсь… И тут у Гнилой Топи такое увидела, припустила так, будто к моему хвосту саратан щупальца тянет, вот-вот схватит!.. Ой-ёй-ёй, думаю! Что ж это такое творится-то на болоте? А уже стемнело, сумерки на лес опустились, а в воде вообще темно. Но это нам не помеха! Чтоб ты знал, Дубыня. Мы в темноте тоже хорошо видим. Правда не так, как днем, но все же… Плыву, несусь… Уж и речка, что в это озере ведет скоро будет. Вдруг, раз! В водорослях какая-то тень мелькнула! Быстро! Не разобрать — что! Раз, и исчезла!.. И водоросли заколыхались. Я туда… Ну кто в водорослях может прятаться? Ну рыбина большая… Кто еще? Да вот только рыбины от меня так пугливо скакать не станут. Чего им меня бояться? Они ж неразумные, да и во тьме видят плохо. А тут другое! Чую, напугала я кого-то!.. И главное, — тут Русава таинственно понизила голос до шепота, — в воде кровью пахнет… Вы ж знаете — когда убитый в воду упадет, то она из него кровь вымывает. И потом это так чувствуешь! Ой-ей-ей!.. Будто в чужой крови вся извазюкалась!

Встретив недоуменный взгляд лешего, Ярина кивнула. «Мол, да Дубыня! Русалкам это хорошо знакомо. Кровь мертвых — она тяжела! Под водой, особенно на глубине, она тихонько сочиться из ран. И если побыть рядом с таким утопленником, то потом — нет, хворать не будешь, хворости русалкам неведомы — будешь чувствовать себя плохо…»

— А тут кровь не как от мертвяка — не тяжелая, а живая! — продолжала Русава. — Но не может же раненый человек под водой в водорослях прятаться? Он же наверх, на воздух рваться будет! В общем — непонятно… Подплыла я тихонечко к этим зарослям. А водоросли колышутся, но не как от течения. Я их осторожно раздвинула — мало ли что. В воде всякое встречается — и русалки-лобасты порой в реку умирать приходят. Редко правда, я о таких случаях почти не слышала. Ну вот, траву раздвинула… И тут она как вырвется! И к берегу!.. Я гляжу — Великий Род! — да это ж русалка-берегиня! А мои-то подружки все на озере, дома остались! Значит, какая-то другая берегиня! Конечно, может она с моря в Ледаву заплыла, или с озера. Но тогда зачем прятаться? Непонятно… Да еще кровью пахнет. Я за ней!.. А русалка мечется — не знает куда податься! Еще бы! Когда в русалок обращаешься, так не понимаешь — где ты, что с тобой… Старая жизнь еще не забылась, а к новой привыкнуть надо. В общем — безумие…

— Да, да, Дубыня… — снова пояснила Ярина. — Все проходим через такое. Когда обращаешься в русалку, то себя не сознаешь. Разум и понимание, кто ты теперь, приходят потом. Так что понял тебе, почему мы такой переполох устроили, когда Снежана появилась?

Для лешего эта ночь была ночью открытий. Он слушал внимательно, впитывал каждый звук, а в душе буйными красками играла радость — у него появились замечательные подруги.

— Еле ее догнала! — продолжила Русава. — За руку схватила и не отпускаю. А Снежана вырывается — да не просто так, а хитро! Я и не заметила, как она какой-то замысловатой уверткой свою руку освободила. Я снова хватаю, покрепче… На этот раз не просто, а с ухищрением и двумя руками. Чтоб не вырывалась. Ведь все мы когда-то в вендских деревеньках жили, вендскими девушками были. Всех нас учили когда-то, как без оружия побеждать. Кое-что в памяти осталось, — улыбнулась Русава. — Даже не в памяти! Сразу и не вспомнишь — как правильно надо. Не вспомнишь и словами не опишешь. Знание боя где-то в глубине сидит, и когда надо — само проявляется. В общем, совладала я с ней… А то ведь если не удержать, так чего доброго и в море бы уплыла! А там такие чудища могут встретиться! Не допусти Род их увидеть! Щелкнут пастью — и нет русалочки! Она ж не знает еще ничего: где без опаски можно плавать, а где и поберечься надо. В общем, успокоилась Снежана. Биться и вырываться перестала. Смотрит на меня испуганными глазами. Темными, большими… Сами видели. Я ей рукой показываю — мол, давай наверх, скажу кое-что. Под водой разговаривать не очень радостно, Дубыня. Привычка нужна: и чтоб услышать, и ответить внятно. Не просто под водой говорить. Но можно. А Снежана-то еще молодая! Русалка, конечно, не захлебнется, но снова чего доброго напугается. А оно надо? Нет! Гляжу, она уже вроде как меня понимает и смотрит уже спокойней. Головой мотнула — мол, не хочу наверх. Ну, нет — так нет. Я руку ее отпустила и отплыла не торопясь. Обернулась и машу ей — давай мол за мной! Смотрю — ко мне плывет и руку протягивает. Доверилась. Взялись за руки и сюда потихоньку добрались. Остальное вы знаете.

— Кровь в воде от нее шла? — спросила Ярина.

— Да, пока сюда добрались, рана затянулась. У нее грудь навылет была пробита. Из раны кровь сочилась. Утонула еще живой и обратилась в русалку. Не зверь ее ранил — человек…

Дубыня скривился в пренебрежительной, брезгливой усмешке.

— Вот они — люди! Да разве какая из зверушек будет своих родичей убивать! Да никогда! Не было такого!.. Только росомахи закон нарушают, ну это зверь особый. Он не в счет. Значит, убили девушку? Утонула?

Губы Ярины раздвинулись в улыбке.

— Если бы она на земле умерла, то не было бы ее тут, Дубыня. А так — все по правде. Утонула девушка — в русалку превратилась. Не стал ее Велес судить, и не отправил по лунной дорожке ее душу в Ирий. Наградили ее старшие боги. Теперь она русалка… богиня… Много они ей дали. Значит, безгрешная она.

— Интересно, кто ее так? — Глубокомысленно, задумчиво, ни к кому не обращаясь, сказала Ярина. — И за что?

— Когда-нибудь узнаем, — отозвалась Русава.

— Узнаем… — тихим эхом вторил леший.

Весело потрескивали костерки. Искры высоко взлетали и незримо гасли. Как звезды на рассвете. Дубыня взглянул небо. Эка как! Ночь незаметно пошла на убыль. Луна — во-он аж куда ушла, и некоторые звезды светят уже не так ярко. Что ж, хоть до лета еще далеко, но оно уже дает о себе знать. Летние ночи на севере короткие. Богине ночи — Купальнице — недолго осталось властвовать и покрывать землю тьмой. Это зимой ночи глухие и беспросветные, а сейчас все не так. Луна на небе полная, светлая. Звезды яркие. Хорошо освещают и лес и озеро. Однако за разговорами и не заметили, как время пролетел. Еще недолго и рассвет.

Дубыня задумался: «Эх, как бы узнать, что со Снежаной произошло. Может лесных жителей поспрошать? Может, кто видел, что произошло? А если…» Размышления лешего прервал голос Русавы. Она стала рассказывать о том, что видела еще, и что ее — бесстрашную русалку! — обеспокоило и даже напугало.

— Я когда от моря возвращалась, плыла вдоль берега, на котором Гнилая Топь лежит. Это болото мне всегда не нравилось. Не знаю почему… Когда там бываю, то стараюсь быстрей проскочить. Хотя раньше ничего неприятного там не встречала. Ключи подводные кое-где бьют. В общем-то чистые. И даже болотная вода, что иной раз после дождя в Ледаву стекала, всегда без особого запаха была. Так, тиной несет немного — и все. А вот прошлым вечером!.. — Русава наморщила нос. — Прошлым вечером там такой запах был! Не передать!.. Гнилостный запах! Похоже, будто трупы в болоте разлагаются. Уф! — Русалку передернуло. — Никогда такого не ощущала! Запах трупный и еще каким-то кислым дымом несло, тухлятиной и еще не поймешь чем! Ну что ж, надо знать, что окрест нас происходит. Отчего вечером ни стрекота сорочьего, ни иных звуков — чем лес всегда полон, не было. Затем в Ледаву и отправилась — выяснить да посмотреть. И вот вижу, что у Гнилой Топи, там, где раньше подводные ключи чистые били, вместо них какая-то мутная желтая жижа течет. Густая. И главное переливается радужно! Запах от нее! Не передать! Резкий такой смрад, и в него сладковатый впутывается — мертвечиной несет. Это от воды-то ключевой! И вся эта желтая жижа в море уходит. Я подумала, хорошо, что Гнилая Топь у самого устья лежит. Иначе в Ледаве вся рыба бы передохла! Думаю, морская вода с этой напастью совладает. Растворит. Но жижа — это одно. Это цветочки… Как только я вынырнула, меня будто обухом по голове вдарило! Такое там зло, такая ненависть в воздухе витает! Так страшно стало! Не передать!.. Будто я у саратана в пасти, и он меня пережевывать готовиться! Даже не так, даже страшнее!.. А я ведь редко чего пугаюсь — не такая. То-то все зверье от тех мест ушло. Да что там от тех! У нашего озера никого нет! Ты заметил, Дубыня? Должен знать, что твои подданные заранее все чуют. Пожар, например… Вот и тут, все разбежались как от огня.

— Во-от оно что… — протянул леший. — А я-то гадаю, чего это они так напугались?! Вот откуда это идет! С Гнилой Топи тянется…

— Это не все, — торопливо и значительно сказала Русава. — Сейчас еще кое-что расскажу. Не простое это зло, что в воздухе витало. Самое страшное впереди… Поплыла я тихонечко, с опаской. Мало ли что. Думаю, что это может быть, и что делать. На другом берегу Древняя Башня стоит. А на отмели какие-то люди сидят. Костер у самой воды развели. Не иначе как уху варят. И как они этого зла не чуяли? Не понимаю! Весь воздух им пропитан. Может просто они далеко от Гнилой Топи сидели? Ледава-то широкая. Или просто люди не могут так чувствовать как мы? Не знаю… Так вот, плыву дальше — на Гнилую Топь оглядываюсь. Вдруг раз! Откуда-то из ее середины что-то ка-ак вылетит! Да как завопит!.. Думала, оглохну. Что такое — не пойму. Неведомое! Жуткое! Будто призрачная тень! Медленная, вязкая… Переливается. Чем-то с медузой схожа. И висит над болотом, колышется. Пригляделась, а в ней какой только нежити нет! И все они в этой медузе призрачной слились. Шевелятся. Какие-то крылья, когти, клыки. И все слизью перемазаны. Брр! Противно! Еще будто в ней призраки людские… Мне не передать — это видеть надо. Повисела эта тень немного и вдруг как рванет на тот берег, к Древней Башне! Смотрю, она над ней пролетела, с шелестом таким, а за ней грохот, визг, скрежет! В нем все смешалось! Думаю, он даже камни бы расколол, гул этот. Хорошо, что он за тенью тянулся, от меня. Иначе бы точно оглохла! Тень на полуночь полетела — в леса. И вдруг — будто растаяла! А перед тем как исчезла, от нее какие-то призраки — вроде бы женские — к людям на том берегу бросились. Накрыли их. Хоть и вечер, но хорошо все видно. Ах, да! — спохватилась Русава, — мы тебе, Дубыня, об этом говорили.

— Да и я могу в ночи все что хошь разглядеть, — ответил леший. — Ты не отвлекайся. Продолжай!

— Вот, накрыли эти женские призраки людей. Кружат над ними, слышно как будто что-то верещат. Будто вороны пронзительно каркают. А люди онемевшие сидят. Даже не шевелятся и от призраков не отмахиваются. Видимо ничего не чуют. И вдруг из Гнилой Топи будто вздох раздался — будто стон. Громкий такой, сильный. И сразу же какой-то черный пузырь из болота выпучился, и к берегу потек. Медленно, как смола. Ползет, хлюпает, деревья ломает. Дополз до воды и остановился. А я уж и не знаю, что делать! Ладно, думаю, деру дать всегда успею! Погляжу… И вдруг опять застонало. И от стона этого смотрю, вода у берега поднимается, в высокую волну обращается. Будто огромная лапа в реку окуналась, воду зачерпнула и погнала ее! И как пошла вода тот берег! На людей! Идет, и растет на глазах!

Русава не удержалась и взмахнула рукой, показывая какой огромной была та волна.

— О-го-го! В море такой высокой волны не увидишь. Ну, думаю, наверняка всех людей на том берегу щас как букашек смоет! Дошла волна до того берега и по обрыву кА-ак даст! — Русава стукнула кулаком по пню. Показывала, как сильно ударила волна. — Сразу пласт земли рухнул! Вода — она сильная, хоть и кажется мягкой. Чтоб ты знал, Дубыня: океанские волны — они скалы ломают. Обрыв обрушился, и сразу все стихло. И черный пузырь в середину болота втянулся. Будто и не было ничего… Вот, что я там видела. Что скажете?

Русалки молча пожимали плечами. Мало им напастей! Только и гадай — войдут в Ледаву саратаны, иль нет. А тут еще из древнего болота невесть что на белый свет выглянуло и в лесу скрылось. А у обычно словоохотливого Дубыни не было слов. Все они куда-то исчезли. То, что сейчас рассказала Русава, звучало столь необычно и устрашающе, что он даже не мог сообразить — что можно ответить. Ни о чем подобном леший в своей длинной жизни не слышал.

— Но это еще не все! — продолжила Русава. — Слушайте дальше. Волна схлынула, Ледава успокоилась и на Гнилой Топи все как прежде стало. Смотрю, люди, что на том берегу были, уже на обрыве стоят. Значит, успели убежать… Все, думаю, надо подальше от этого болота держаться. Один раз пронесло, так в другой раз не повезет. Только повернулась, и нырять собралась, как глядь! Что такое? На берегу что-то валяется. Темное, не разобрать что. А ведь ничего на этом месте не было! Я точно помню! Подплываю с опаской, смотрю… А там, у самой воды, человек лежит, без сознания! Вроде в мороке пребывает. Одет как-то странно… Сколь лет живу никогда таких нарядов не видела. Даже иноземные купцы, что в Виннету заходят, и те так не наряжаются. И оружия при этом человеке никакого нет. Ну лука, ни даже простого ножа… Это в лесу-то! Но дело не в нем, не в мужчине этом. Человек — он и есть человек. Чего о нем думать? Не нашего он мира, не мира духов. Помрет — так помрет. Велес сейчас его дела рассудит. Если выживет, то на велесов суд позже отправится. Все равно от судилища никуда не денется… Но вот откуда этот человек у Гнилой Топи взялся? Сами ведаете: туда по доброй воле никто не ходит. Ни человек, ни зверь. Средь людей на это болото давно запрет наложен. А звери сами этой трясины избегают. Может, он с корабля какого? Так ведь до всего этого морока на берегу никого не было! Не знаю… И вот тут — раз! — слышу, будто бы что-то в воздухе прошелестело. И сразу же шорох, будто кто-то елозит. А потом скулеж донесся, тихий такой…

Тут Русава подбоченилась и со странной улыбкой глянула на лешего. Ох, как она сейчас его обрадует! То, что она увидела невдалеке от странно одетого мужчины, точно должно его поразить, или она не Русава!

— Дубыня, готовься! Отвечай нам: ты, лесной владыка, всех подданных в своем лесу знаешь? Все звери тебе ведомы?

— А то! — самодовольно откликнулся леший. — Могла б и не спрашивать! Звери — они мне как дети… А что?

— Ну так готовься, отец! У тебя еще один ребенок появился! — расхохоталась Русава. — Там рядом с человеком зверь лежит! Чудный! Никогда такого не видела, хотя, как и ты с лесом в ладу живу. Звери есть звери. Иные побольше, иные крохотные. Кто травой да листьями питается, а кто и убоинкой не брезгует. Всех знаю. А вот о таком, что на Гнилой Топи появился, и слыхом не слыхивала! Вот!..

Дубыня аж подпрыгнул и заерзал в нетерпении. Что еще за зверь? Может, иноземный какой? Чужестранный? Раз Русава сказала, что человек странно наряжен, так он может и в самом деле с корабля, что в Виннету шел? Может и зверь с ним? И что за зверь? Может, чудище какое? А чего Русава так смотрит лукаво, и улыбается? Значит, не чудище?

— Что там за зверь, Русава? — глухо вымолвил Дубыня. От волнения у лешего перехватило голос и сперло дыхание. — Говори скорей! Не томи… Ты же знаешь: в моем лесу любой зверушке почет. Хотя на том берегу не мой лес, не мои владения. Там Ярон. Так ведь он может и не узнает, что в его лесу объявилось?! Что за зверь? Говори! Если диковинный, то я за ним слетают, пока он в яронов лес не ушел!

— Погоди, дай сообразить. Сейчас… — Русава подумала, и неторопливо, скупыми словами принялась описывать зверя.

— Зверь этот, он на волка похож. Не совсем, но похож. Только, пожалуй, он раза в два крупнее будет. Так, что еще? Шерсть. Ага, она у зверя цвета пожухлой осенней травы, с подпалинами. Я еще подумала, что если он в такой траве заляжет, то никогда не увидишь, где прячется! Морда? Она у него с мордой бера схожа. И ушей у него нет. Хвост — пушистый препушистый! На зверя два ошейника надето. Один простой — кожаный. Чем-то с конской сбруей схож. Только в него острые шипы вставлены. А второй ошейник — тот богатый! Прям как княжеская шейная гривна. Весь яхонтами изукрашен, да такими крупными, что редко когда такой большой самоцвет увидишь. Каждый не меньше голубиного яйца. Еще у зверя…

Но леший уже не слушал. Соскочив с пня, он схватил Русаву за руки и сильно сжал их. Она аж поморщилась: «Вот и рассказывай истории про разные диковины, что это на Дубыню вдруг нашло?»

Но видя возбуждение лешего снова заулыбалась. «Довелось-таки поразить его!»

А Дубыня, меж тем торопливо, глотая слова так, что с трудом можно было понять, что он лепечет, выспрашивал русалку.

— Говоришь, на волка похож, только больше? И с бером морда схожа? И хвост есть: большой и пушистый?

— Похож, похож, — снова поморщилась Русава. — Да не жми ты так руки! Отпусти! Чего ты так раскудахтался? Что так переживаешь? Подумаешь, зверь диковинный. Да отпусти же меня!..

— Извини, Русава! Забылся… — Дубыня убрал руки и поворотил к Велле и Ярине счастливое возбужденное лицо. — Знаете, о ком я подумал? Я догадываюсь, кто этот чудный зверь! Все, лечу на болото! Принесу его! Вот радость-то!..

Леший отскочил в сторону, подальше от пней и костров, чуть присел, и стремительно — незаметно глазу! — вдруг обратился в огромного филина. Птица клацнул клювом, и вогнал в землю острые загнутые когти. Перебрав лапами, филин вырвал из земли несколько комочков. Потом, медленно расправив крылья, неторопливо взмахнул ими: как бы примеряясь. Замахал чаще — филин приготовился взлететь.

— Погоди, погоди!.. — чуть ли не в один голос завопили русалки. — Ты хоть скажи: кого нам ждать? Что за зверь? Он опасен? Может, нам в воде вас подождать? Он плавать умеет?

Кисточки на ушах филина дрогнули, словно он прислушивался к поднявшемуся переполоху. Потом, поведя желтыми глазищами на русалок, филин резко повернул в их сторону голову. Заухав так, что казалось по воде прошла рябь, и захлопав крыльями, леший быстро вернулся в прежний облик.

— Не кричите так, подруги! Ну что вы расшумелись? Я хорошо слышу, когда птицей обращаюсь.

— Так ведь нам интересно, куда это ты так припустил! — рассмеялась Ярина. — Ты что делать собрался? Сюда зверя принесешь? А зачем? А ты его дотащишь, шкурку не попортишь? Вон у тебя когти какие здоровые выросли! Ими только ветки для костра кромсать.

Леший глянул вниз, да. Вместо лаптей из штанин торчали птичьи лапы с острыми когтями. От волнения он не до конца в привычное обличье перекинулся. И Ярина права. Если он в этих режущих когтях понесет чудного зверя, то тому придется несладко. Дубыня вздохнул — чуть было бед не наделал. Ладно, что-нибудь по пути придумает. Но медлить нельзя, а то диковинный зверь и в самом деле в чужой лес уйдет. Тогда ищи-свищи…

— Знаете, кого Русава там видела? Я так думаю, что там не иначе как потомок бога Семаргла лежит! Древнего бога, который ушел неизвестно куда и увел за собой всех своих детей!..

— Погоди, Дубыня! — заразившись волнением лешего, всплеснула руками Ярина. — Ты уверен? Ведь о Семаргле ничего не известно. Был такой древний бог. Это так! Но ведь…

— Я уверен, что это один из сыновей Семаргла! — твердо ответил леший. — Его потомки схожи с ним. Больше волка, похож и на него, и на бера. Может, от него мы узнаем, куда ушел Семаргл — Крылатый Пес? И где он сейчас обретает. Я скоро…

— Дубыня, стой! — крикнула Русава, видя что леший вновь стал обращаться в филина. — Стой! Как ты его донесешь? Когтями проткнешь! За ошейник задушишь! Слушай, около того места, где наша речка в Ледаву впадает, чуть ниже по течению увидишь большую иву. Под ее ветвями кто-то лодку спрятал. Возьми ее — на ней тебе легче будет. И зверь целым останется.

Леший улыбнулся, согласно кивнул, и уже не мешкая обратился в филина. Филин тихо захлопал крыльями, подняв вихрь песчинок, размеренно и плавно замахал, взмыл в воздух и бесшумно скрылся в ночном небе…

ГЛАВА 9

Человек иного мира

— Что-то долго нашего лешего нет, — задумчиво сказала Ярина. — С его-то проворством… Вон как по лесу носится. То в филина обратится, то в вихрь. Мы так не умеем.

— Зато подводный мир ему неведом, — ответила Русава. — Еще неизвестно, что лучше. Лес лесом, а реки и озера — это иное.

— Иное-то иное, но и я бы хотела полетать и лисонькой по лесу побегать, — тряхнула копной рыжих волос Ярина. — Что-то мне вещует, что не только вода нам доступна. Как думаешь, Велла?

Не слушая, о чем говорят подруги, Велла рассеяно отозвалась:

— Да-а… В самом деле застрял. Вон, уже и ночь заканчивается. Светает. Заря занимается.

И тут, будто откликаясь на ее слова, послышался дальний всплеск, а за ним мерное поскрипывание уключин. В устье речушки показалась небольшая лодка. В ней сидел Дубыня, и, как показалась русалкам, греб изо всех сил. Только брызги сверкали.

Ярина осуждающе покачала головой: «Ну кто так гребет? Старания много, а толку чуть-чуть. Одни брызги летят…» Впрочем, скоро лодка ткнулась в песчаный берег и из нее выскочил оживленный и радостный Дубыня. Леший щерился, показывая миру сверкающую белоснежную улыбку с одним маленьким изъяном: отсутствующим зубом на самом видном месте.

— Принимайте гостей, подружки! — радостно гаркнул Дубыня. — Смотрите, кого привез.

Не мешкая, леший полез в лодку и бережливо — но видно, что с натугой — вытащил из нее большого мохнатого зверя. Морда его и в самом деле была схожа с мордой бера. Но видно, зверь болен, он пребывает в тяжком мороке. Глаза его закрыты, он изредка поскуливает и стонет.

Леший, осторожно ступая, донес зверя до большого пня. Там, тяжело вздохнув, он с облегчением положил мохнатое чудо на траву. Затем, покачав головой и цокнув языком — мол, непорядок! — Дубыня полез в свою замечательную торбу. Под любопытными взглядами русалок леший, пошарив в ней немного, извлек на свет большое плотное покрывало.

Раскинув его невдалеке от костра, леший бережно перетащил на него дивное животное. Потом, вернувшись к лодке, он опять склонился над бортом, и с еще большой натугой вытащил из нее мужчину. Тот, как зверь, тоже был без чувств. С усилием взвалив человека на плечо, Дубыня, покачиваясь, донес его до покрывала и чуть ли не бросил рядом со зверем. Почет зверю был оказан гораздо больший, чем мужчине.

— Уф… — Леший провел по лбу, смахивая капли пота. — Умаялся. До чего тяжелы оба!

— И как это понимать, Дубыня? — тяжелым, четким голосом, медленно произнесла Велла.

Дубыня виновато съежился. Русалки смотрели на него не то, чтобы недоброжелательно, а как-то не так. Будто он невесть что натворил, будто напроказил, и сейчас его ждет наказание.

Врочем, леший, еще возвращаясь, обдумал, как будет оправдываться. И сейчас решил одним махом пресечь дальнейшие неприятные объяснения. А то, что такая тяжелая беседа состоится, Дубыня не сомневался еще там, на Гнилой Топи, когда решил взять с собой незнакомого человека и привезти его сюда, — на русалочье озеро. Решение — как поступить — тогда далось ему нелегко. И сейчас надо отвечать за содеянное. Надо сразу дать новым подругам исчерпывающий ответ. А то чего доброго так перессорятся, что вовек друг друга будут в молчании обходить. А это ни к чему. Друзей надо ценить. Он конечно виноват, спору нет. Он привез сюда человека, но…

— Не мог я его там оставить! Не мог! — тихо, надсадно, хриплым голосом проговорил Дубыня. — Это потомок Семаргла. — Он показал рукой на тяжело дышащего зверя. — Видите? Зверь очнулся, когда я его в лодку понес. Рыкнул… Вон, за руку укусил. Клок кафтана выхватил. — Леший выставил перед собой руку. Да, верно: его и без того латаный-перелатаный кафтан видимо снова придется чинить. На рукаве зияла рваная прореха, из нее торчал кусок волосатой лешачьей руки. А на ней ровный ряд запекшихся кровью дырок. Он как меня схватил, так сразу вырвался и к человеку бросился! Встал над ним и рычит на меня. Видно — любого убьет, но к нему не пустит! А сам зверь слабый, шатает его… И вдруг этому мужчине на грудь упал. Плохо им обоим, видимо пережили много. Так оба в мороке до сих пор и лежат… Друзья они! Друзья! Не мог я человека там оставить, а друга его забрать! Не мог!.. Что бы вы сказали, если бы я вас разлучил, когда вам плохо? Когда вы без чувств лежите и сделать ничего не можете? Кого-то взял, а кого-то нет — на гибель оставил. Так нельзя! Как вы бы на меня смотрели, когда б узнали об этом? А? Славный потомок Семаргла мне бы никогда этого не простил. Пусть уж вместе будут. Я человека к Хранибору отнесу. И зверя тоже. Пусть обоих выхаживает. Он умеет. Я ему помогать буду. Ни зверь, ни человек вас и не увидят…

Голос лешего сошел на шепот. Дубыня сел на пень, и молчаливо, насупясь, глядел перед собой. Он ждал решения. Но все равно, Дубыня гордился собой: он поступил, как счел нужным, как велело его сердце. А что из этого выйдет — время покажет.

Русалки растеряно переглядывались.

— Что скажете, подружки? — спросила Русава.

— Не знаю, — пожала плечами Велла. — Надо поразмыслить.

А Ярина молчала. Она как только взглянула на человека, так все ее стройное тело напряглось. Лиса — неожиданно столкнувшаяся с незнакомым лесным зверем. Казалось, щас порскнет в ближние кусты. Ищи-свищи.

Потом коротко посмотрела на Веллу, на Русаву. В выражении ее глаз было нечто такое, что Русаву сразу обожгла догадка. «Ага, — подумала Русава, — да неужто этот человек тебе по душе пришелся? Надо же! Ох девонька! Ну что ж, поглядим. Пусть тут остается…»

Русава краешком губ улыбнулась и кивнула. Что ж. Яринины глаза умоляют, да и Дубыня принял верное решения… Пусть. Так лучше. Негоже друзей разлучать. А человека и в самом деле можно к волхву отнести. А если он придет в себя, и увидит их, то всегда можно сделать так, чтобы он ничего не вспомнил. Уж что-что, а отводить глаза русалки умеют! Даже не то что отводить, а часть памяти забирать. Пусть… А пока… Пока с лица Ярины сошло тревожное ожидание и губы тронула улыбка. А Русава подошла к зверю и легонько коснулась пушистого загривка. Тронула один из ошейников, тот, что с пламенеющими яхонтами. Потом, не удержавшись, провела рукой по голове, меж ушей.

Зверь чуть приоткрыл веки, скосил на русалку черный зрачок и легонько вильнул хвостом. Попытался вильнуть еще раз, но хвост бессильно упал. Черно-желтые глаза помутнели и закрылись. Русава повернулась к Дубыне. Леший с надеждой смотрел на нее.

— Да, твоя правда. Не дело друзей разлучать. Значит — это и есть потомок ушедшего бога?

Глаза Дубыни затуманились. В них скользнула гордость за тех богов, что бились со злом и одолели его. И пусть для этого им пришлось исчезнуть в невозвратных краях. Пусть. Битва того стоила. Зло ушло, а потомок древнего бога — вот он. И он должен узнать, куда ушел Семаргл.

— Да, — мечтательно ответил Дубыня. — Это пес. Потомок Семаргла. Он один из тех, кто служит светлому огненному богу. Я знаю — он хороший. Я это чувствую. У него чистая душа. Он не может дружить с плохим человеком.

Что ж, неприятного разговора удалось избежать. Русалки поняли лешего. Взгляды переместились на человека. Перед ними лежал мужчина. Лет этак тридцати. На бледном лбу багровел свежий шрам. Темные волосы слиплись сосульками от застывшей крови. Русава верно сказала: человек наряжен необычно. На нем одет какой-то странный — то ли короткий зеленый кафтан, то ли зипун с воротом, то ли куцый плащ. А может — рубаха? Нет. Для рубахи холстина слишком плотна. И везде: и на черных портах, и на верхней одежке нашиты карманы. Такого ни русалки, ни леший еще не видели. Карманы делают на поясах. А вещи хранят в сумах и кошелях.

Впрочем, сума — или торба? — у человека тоже была. Висела за спиной на длинных лямках. Черная, из поблескивающей плотной материи. Тоже необычная. Вся одежда необычная. Пуговицы странные — из потемневшей меди. Но они не вдевались в прорезанные петли. Петель просто не было. Пуговицы состояли из двух половинок, которые с щелканьем соединялись меж собой. Это проверила вездесущая Ярина. А кафтан разъединялся на две половины, стоило только потянуть за диковинную штучку, что ползала по необычной цепочке похожей на тонкую змейку.

Ярина сразу кинулась к человеку, решила выяснить, что с ним, и если надо — помочь. Бьется ли сердце? Бьется. А подруги ошарашено глядели, как она споро щелкает пуговицами, разъединяет змейку на две части и прикладывает свой замечательный — режущий даже камень! — нож к губам мужчины — останется ли на нем след? Дышит ли он? Дышит. Ярина облегченно вздохнула.

А это что? На левой ноге, на колене, сквозь темную ткань проступило мокрое пятно. Ярина осторожно коснулась его. На пальцах остались следы крови.

— У него кровь. На колене. Ранен?..

Русалка споро закатала штанину. Покачала головой. Дело плохо: прорвав кожу, из колена торчал залитый кровью кусок кости.

— Дубыня! Велла! Русава! Гляньте, у него нога сломана. Как быть!

Леший осмотрел ногу мужчины. Нахмурился, и обернувшись к русалкам, что стояли сзади него с сомнение покачал головой. Да, нога выглядит безрадостно. То, что рана на колене — это одно. Это полбеды. Залечат. Лешего обеспокоило другое.

— Не знаю, — сказал он. — Я такие раны пользовать не умею. Если он в горячку не впадет, и нога распухнет и не почернеет, то выживет. А так… Отрезать бы надо.

— А золотой корень, что ты нам дал? Может быть он поможет? — торопливо проговорила Ярина.

Дубыня усмехнулся. Женщины — есть женщины. Даже если они в обличье русалок. Жалость, в общем-то, им не чужда. А ведь поначалу, чуть ли не съесть его хотели, за то что человека сюда привез! А вот он плох, бедолага. С ногой-то переломанной. Огонь перекинется на тело, и сгорит он в одночасье. Ярина правильно говорит — золотой корень нужен.

Но вот поможет ли чудесное снадобье — этого Дубыня не знал. Этот человек не из их мира. Он это сразу понял, как только взглянул на наряд этого мужчины. Еще на Гнилой Топи понял. Да и как тут не понять, ведь рядом с ним потомок Семаргла лежал! Его друг! И исходило от этого мужчины нечто такое, чего леший никак не мог понять. Но это не было злом. Но не было и добром… И с тем, что творилось на Гнилой Топи человек связан не был. И одновременно этот мужчина каким-то образом был причастен к той призрачной тени, что видела Русава. Причастен к той жути, что устремилась на полуночь. Русава вечером видела одно, а он, леший, ночью видел другое. И то, что он видел, ему не понравилось. Но об этом потом. Главное, вот лежит потомок Семаргла. И рядом его друг — человек. И вполне возможно, что не просто они так появились здесь именно тогда, когда на древнем болоте появилось зло. Добро и зло существуют рядом. Всем известно — за темной ночью всегда приходит ясное утро. А за жестокой зимой — красавица весна. Так уж устроен мир — белое и черное. Ирий и Пекло. Они идут бок о бок. Они неотделимы…

— Хорошо, пробуем золотой корень. Но пока только на голове. На лбу рана неопасна, пусть шрам затянется. А с коленом потом. Если заживить рану сейчас, когда оно сломано, то ничего хорошего не выйдет. Рана-то исчезнет — это так. Но вот мужчина на всю жизнь останется или хромым, или безногим — если ногу отрезать. А это почти одно и тоже. Оттяпать несложно, а вот пришить… Подождем до утра. Хранибор знаком с лекарским делом. А не сможет он вылечить, так пусть найдет знахаря-костоправа. Пусть знающие люди лечат. Если есть возможность сделать лучше — то ни к чему ее упускать…

А Русава меж тем совсем отмякла. Ничего страшного пока не случилось.

— Хорошо, что ты его привез сюда. Зря я на тебя озлилась. И мы поможем, и Хранибор его полечит. Все хорошо будет, предчувствие у мне такое. Он хоть и человек, но одет странно. Даже иноземцев в таких нарядах не видела. И вообще, он какой-то не такой. Не наш… И с ним потомок бога. Исчезнувшего светлого бога… Кто он? Откуда?

— Точно, что не отсюда! — твердо сказала Ярина. — Он не из нашего мира. Может — это тоже бог? Да нет, конечно! — фыркнула она. — Что я несу! Встревожилась отчего-то. Но что он делал у Гнилой Топи. Может, он боролся с тем, что там завелось?

Она склонилась над мужчиной с бочоночком драгоценного настоя из золотого корня. Надо заживить рану на голове. Но как только она откинула с его лба слипшиеся волосы, раненый открыл глаза. Темно-зеленые, чуть ли не болотные. В них стояла невнятная муть. Это произошло так неожиданно, что Ярина чуть не выронила настой. Отчего-то в руках вдруг появилась непонятная ей самой дрожь.

Ярина провела ладонью по щеке мужчины и ласково спросила:

— Кто ты? Откуда? Как тебя зовут? Ответь… — И тут Ярина осеклась на полуслове. Странное смущение овладело русалкой. «Нет! Не может быть! Что ж это такое? Почему мне он сразу стал так люб? Откуда? Русалка и человек?..» Ей даже думать о таком не хотелось. Не бывало такого, чтоб гордой русалке вдруг понравился — не то что незнакомый — а вообще человек! Такого не было, и она об этом не слышала!!!

Ярина перевела дух. Кажется, никто не заметил, как она смущена, и как предательски дрожит рука. Она отставила в сторону бочонок с настоем. Надо с собой справиться, это пройдет…

А раненый, кажется, услышал и понял, что к нему обращаются. Глаза его прояснились. Он чуть слышно шепнул: — Кирилл… Меня зовут Кирилл… А…

Но тут взгляд его вновь помутнел и не договорив он снова впал в беспамятство.

Русалки и леший узнали имя спасенного человека. Увидели, что он понимает их, и они понимают его. Но они пока не знали, что мужчина этот из другого мира, который хоть и лежит рядом, но одновременно находится в невообразимой дали от их мира. Они не знали, что он жил на такой же земле, как и их земля. И одновременно его земля была иной. Они не знали, что стоит сделать лишь шаг, чтобы оказаться в его мире, но никто из них не смог бы этот шаг сделать, потому что не знал как надо, потому что это подвластно только сильным богам. И еще они не знали, что перед тем, как попасть в их мир, и очутится на древнем болоте, где его нашла Русава, человеку по имени Кирилл, довелось побывать еще кое-где…

* * *

Мыслей не было. Никаких. В голове бухало, лязгало, звенело и трещало так, что казалось — в ней лупят дешевыми петардами. Мощно, целыми упаковками. Лишь бы позвонче и посильнее было. И настреляться эти долбанные фейерверкеры никак не могут, все подтаскивают новые и новые заряды. Все это, помимо адского шума, сопровождалось соответствующими световыми эффектами. Там же — в многострадальной голове. Такими же яркими, назойливыми и с явным перебором — лишь бы побольше и поярче. Вот этот-то громыхание и сверкание и убивало желанье осознать, что же все-таки твориться с бедной головушкой (в частности), и с ним сами (в целом). Было только одно подсознательное желание — быстрей бы это все прекратилось!

И прекратилось. Но все равно, есть от чего впасть в ступор и пялиться в никуда остекленевшим взглядом.

Только что, секунду назад — а в этом Кирилл мог поклясться чем угодно! — он, и его собака — кавказская овчарка Шейла, неторопливо вышагивали привычным путем по одному, столь любезному их сердцу местечку на кургане.

Курган — это не скифский или чей-либо иной могильник. И от настоящего языческого кургана он взял только название. Этот курган раскинулся в славном граде Петра, в районе под названием Веселый Поселок, аккурат за Ледовым Дворцом.

Этот курган просто невысокий пологий холм. Примерно километр в длину и метров пятьсот в ширину.

Курган — это этакий собачий рай для местных тявкалок разного калибра. Свобода! Можно обнюхаться и подружиться с пришлым псом. Невзначай поулыбаться приятному знакомцу, помахав ему хвостом и всем своим видом высказав доброжелательность и глубокое радушие. А можно даже затеять легкую свару, пока любезные хозяева заняты своими делами.

Так вот, Кирилл и Шейла возвращались домой через курган. Шли знакомым маршрутом, как вдруг! Нет! Этого просто не может быть!

Кирилл вдруг ощутил, что стоит у холодной, почти ледяной стены. Стоит плотно прижавшись, чуть ли не влипнув в нее. Тело онемело и не слушается. Ноги словно ватные. И отодвинуться сил нет.

Да-а! Онемевший Кирилл, ничего не понимая, медленно обвел глазами вокруг. Обвел, и отчего-то его сразу пробрала дрожь. Да и было отчего. Представьте себе круглый зал. Большой, весь в полумраке. Полумрак оттого, что тьму разгоняют стоящие в стрельчатых нишах высокие серебряные канделябры. В них горят свечи. Длинные, витые, толстые. По шесть штук в каждом светильнике. Эти ниши чередуются со стрельчатыми дверями. Они тоже идут по окружности зала. Ниша с подсвечником — дверь. Ниша — дверь… Дверь — ниша…

Свечи горят тускловатым огнем. Язычки пламени колеблются, бросают на стены причудливые тени, и наводят в этом диковинном круглом зале полумрак. Высоту стен определить сложно — потолок теряется во тьме. Окон в помещении нет. Зал этот темный и почти такой же холодный как камень стен. Этот темновато-серебристый то ли мрамор, то ли гранит, холодит спину даже сквозь теплую куртку.

И обстановка в этом помещение соответствующая. Аскетичная. Не видно никаких изысков. Все просто и строго. Лишь по центру располагается то ли круглый бассейн, то ли фонтан. Нет, скорее бассейн. Журчания воды, положенное фонтану, не слышно. Видно, что вода в нем чистейшая. Выражаясь общенародным штампом — применимым, как правило, к самогонке — как слеза.

И на широком ограждении этого бассейна закинув ногу на ногу и сцепив на колене руки сидит незнакомый мужчина и бесстрастно смотрит на Кирилла. Рядом с ним лежит широкополая шляпа с приколотым пером и простая солдатская шпага без ножен. И Кирилл чувствует, что сам он сказать ничего не может. Не получается выдавить ни вздоха ни полвздоха. Как грится — в зобу дыханье сперло. Только не от радости, а от неожиданности разыгрывающегося перед ним действа. Хорошо, что хоть мысли какие-то вернулись: может видеть, что перед ним происходит.

А незнакомец вдруг дружелюбно улыбнулся и заговорил. От его низкого хрипловатого голоса Кирилл вздрогнул. Настолько неожиданно вторило эхо. Оно казалось, лилось отовсюду. Акустика в этом зале была еще та! А вот речь незнакомца, его слова, как-то неожиданно завораживали и успокаивали. Кирилл сразу ощутил, что исчезли все неприятные симптомы стремительного перемещения непонятно куда и зачем. Голова вдруг стала ясной. Правда, тело не слушалось. Будто онемело. А незнакомец тем временем говорил следующее.

— Ну проходите же, сударь! Проходите! Не стойте у входа! Не стесняйтесь, прошу вас. Вижу, вы, мягко говоря, растеряны. Это понятно! Понятно и простительно. Любой на вашем месте и в вашей ситуации ощутил бы некоторый дискомфорт. Конечно! Тихо, мирно — даже словом никого не затевая, ибо вокруг никого нет — гуляешь себе по кургану с любимой собачкой. Размышляешь… О том, о сем… В голову, как водится, лезет всякая чушь. Причем имеет она чрезвычайно широкий диапазон. Начинаешь думать о бренности всего сущего, о начале пути в вечность, который — согласитесь! — не за горами, а заканчиваешь мыслью об актуальнейшей проблеме: как бы ненароком не вляпаться в собачий след, потому что не видно ни зги. В общем, идет плавное течение мыслей, которое так свойственно человеку, погруженному в себя. И вдруг — бац! Приятное самосозерцание рушится и летит к дьяволу! Возникают вопросы, десятки вопросов с одной и той же простенькой подоплекой. Что это? Где я? Зачем? Почему? И так далее… Детский сад, да и только, — рассмеялся незнакомец. — Это там столько спрашивают… И главное — вопросы есть, а ответов нет. Никаких. Потому что мыслей тоже нет. Нонсенс. Такого не бывает, чтоб мыслей не было. Оказывается — бывает! Еще как бывает!.. Но проходите же ближе. Не стойте приснопамятным соляным столпом, в который, как известно, превратилась женушка одного праведника. Проходите. Без ложного хвастовства смею вас уверить, что, как правило, я не повторяю своих предложений. Обычно хватает легкого посыла. Но для вас, сударь, я сделаю приятное исключение. Да! Во первых — вы нежданный, но все-таки гость. И во-вторых я делаю скидку на необычность ситуации, в которой вы оказались, и на необычность ситуации как таковой вообще. Итак, проходите и присаживайтесь ну… ну хотя бы на краешек этого замечательного водоема.

При последних словах незнакомец поднялся, сделал несколько шагов к Кириллу и, усмехаясь краешком губ, церемониально повел рукой, указывая, куда надо проследовать. Шаги сопровождались мелодичным позвякиванием шпор.

Кирилл, стоящий у одной из дверей, являл собой разительный контраст с хозяином, и, кстати, с обстановкой. Скажите, как будет выглядеть скверно одетый человек в изысканном обществе. Да никак! Глупо будет выглядеть. Если он, ясно дело, не какой-нибудь непризнанный гений или что-то в этом роде. Или, паче того, не миллиардер решивший для хохмы покрасоваться в рваной джинсе и стоптанных кроссовках.

Впрочем, рванину Кирилл не носил, ходить в драном — себя не уважать. Тоже самое касалось и обувки. Вполне приличные горные ботинки, которым сносу нет. Удобные штаны со множеством карманов, в которые можно распихать всякую необходимую всячину. Такая же куртка. Добротная и без примеси (если только нитки) синтетики, Свитер военного образца с высоким горлом. Верный рюкзак на плече, достаточно просторный, чтобы в него без помех влезал неубиваемый ноутбук.

Неубиваемый потому, что сделан не для красоты, не для того чтобы пускать пыль в глаза, а для дела — из чисто прагматических соображений. Вороненый металлический корпус, пятнадцатидюймовый монитор, ну и начинка соответствующая. Ха! Красивые собратья этой машинки и не подозревали, что именно можно набить внутрь корпуса, и как заапгрейдить комп так, чтоб потом много-много лет ничего в нем не менять. В общем, чудо военпрома. Итак, выражаясь простым языком, Кирилл был одет бедно, но честно. В отличие от изысканно и, если можно так выразиться, готично одетого незнакомца. Хотя иным современным поклонникам готики и не снилось, что можно ТАК выглядеть!

Одет хозяин был более чем необычно.

Перетянутый широким кожаным поясом старинного покроя черный камзол. Черные бархатные штаны заправлены в высокие ботфорты. Плащ с откинутым капюшоном. Плащ опять же черный.

Впрочем, нет. Полы плаща при каждом шаге развевались, и было видно, что подбой фиолетовый. Темно-фиолетовый. Темнущий. На острие той грани, за которой идет черный. Капюшон плаща откинут. Ворот стянут шнурком и скреплен треугольной серебряной бляхой, острым концом вниз. Внутри треугольника изображение изогнутой змейки с изумрудным глазком. Отчего-то она казалось живой. Наверное, потому, что стояла на своем хвосте, изготовясь к прыжку.

И облик мужчины под стать одежке. Лет сорок. Черные, средней длины — до плеч, волосы, без признаков седины. Прямые густые брови. Тонкий нос с горбинкой, сжатые губы и бледный, но не нездоровый цвет лица. Скорее цветущий. Неожиданно ярко-голубые глаза, в которых вспыхивали солнечные искорки, странным образом гармонировали с обликом незнакомца и несмотря на царившей в помещении полумрак светились яркой синевой.

Несмотря на скрадывающий фигуру плащ, движения незнакомца напоминали грациозную поступь сильного хищника, подкравшегося к жертве и готового к решающему прыжку.

— Но проходите же! — Хозяин снова радушно указал рукой на огражденье водоема. — Присаживайтесь.

Кирилл только собрался последовать приглашению, только вроде пришел в себя, только отодвинулся от морозящего спину камня, только бросил взгляд на ближайшую дверь, перевел глаза на другую, подальше… и снова впал в ступор. Да что ж это такое!..

Идущие по окружности высокие двустворчатые двери (не сосчитать сколько их, но много) не то что наводили на размышления, а просто-таки выбивали только появившиеся мысли и пробуждали непонятный, кроющийся в глубине подсознания ужас.

Двери были высокие, стрельчатые, широкие. Из двух створок каждая. Причем створки эти были отлиты не из какой-нибудь бронзы. Нет! Они, как и канделябры в нишах, отлиты из чистейшего серебра. Уж в этом-то Кирилл разбирался, серебро ни с чем не спутаешь. Двери были изукрашены подернутой патиной барельефами. У каждой свой, затейливый и неповторимый. И вот в рисунке этих барельефов Кирилл увидел такое, что на секунду закрыл глаза и почувствовал — волосы на голове зашевелились. Барельефы были живыми. Двигались. Причем происходило это настолько плавно и незаметно, что казалось, только зажмурил глаза, только отвлекся, и вдруг — бац! — сюжет сменился.

То вдруг возникали океанские валы, с гребня которых штормовой ветер срывал клочья пены. Они, то катили ровными рядами, то вдруг начинали хаотично надвигаться друг на друга, вступая в борьбу. Они бились, успокаиваясь, исчезали и возникали вновь. В бездонных провалах меж ними скользил маленький трехмачтовый корабль с полощущимися по ветру обрывками парусов. Кораблик боролся со штормом. Он взбирался с гребня на гребень, скользил вниз, взлетал ввысь и снова падал в бездну.

Палуба его была пуста, лишь у грот — мачты стояла маленькая женская фигурка в старинном длинном платье. И видно, на утлую скорлупку из темной дали надвигается ОН. Последний, превышающий остальные — чуть ли не до небес! — вал. ОН поставит точку в печальной истории безвестного корабля.

А с другой дверной створки на этот же вал смотрела привязанная к мачте молодая женщина. Кирилл понял, что это она. Та женщина с соседней створки. Это она маленькой фигуркой прижималась к мачте гибнущего судна. А тут все виделось крупным планом, вблизи… Тонкие черты лица женщины исказились от ужаса, в глазах мутно плескалось безумие. Казалось, несчастная в миг переступила ту неведомую грань, ту запредельную черту, что отделяет мир живых от мира мертвых…

Неожиданно барельеф разгладился, застыл. По нему пробежала хаотичная рябь. И сразу же на двери возникла иная картина. На одной из створок, вдали, над бескрайней пустыней, неспешно махая крыльями и вытянув назад львиный — с кисточкой на конце — хвост, летел грифон. Потом, видимо увидев добычу, мифологическое чудовище вдруг резко свернуло и ринулось вниз.

А на другой створке в это же время куда-то в небо смотрела маленькая, просто одетая девчушка. Неожиданно на ее лице промелькнул страх, и она, зажмурившись, прикрыла глаза руками.

«Увидела атакующее чудище, — понял Кирилл. — Где-то слышал, что пища грифонов это девственницы… может, и так, не знаю. Этой твари все по зубам…»

А в это же время грифон на другой створке приблизился настолько, что можно было в деталях рассмотреть все подробности. Он заносил массивную когтистую лапы, тянул ощеренный клыками клюв. С них клочьями стекала пена, а до того злобно стегающий по ребристым бокам хвост резко откинулся назад — наступило последнее перед смертельным ударом мгновение…

Иногда, сразу на двух створках возникал барельеф подчиненный одному общему сюжету. Тогда картина, становилась более отчетливой и реалистичной. «Хотя куда уж правдивей, — подумал Кирилл, — я прям как соучастник развертывающихся действ, вон как сопереживаю…»

Сюрреалистические кошмары, сменяющиеся на диковинных дверях один за другим, объединяла одна вещь. Каждая сцена вела к неизбежной смерти одного из барельефных персонажей. Все это выглядело настолько неправдоподобно и настолько реально, что Кирилл так и не понял, как это так получается и что это за технология. Он настолько увлекся очередной разворачивающейся картиной, что когда незнакомец снова заговорил, не сразу сообразил, где это волею судеб сейчас находится.

— Итак, сударь, проходите и присаживайтесь. Наглядитесь еще, время будет. Пока не стоит утруждать себя. Вижу, вы еле стоите на ногах, — низким, властным голосом повторил хозяин, снова сделав приглашающий жест в сторону ограждения, — садитесь, вы слабы…

Кирилл и вправду чувствовал непонятную слабость. Отчего-то подрагивали руки, в которых он судорожно сжимал собачий поводок. Сделав усилие, он деревянными шагами прошел к указанному хозяином месту и буквально рухнул на камень. Все прошло как на автопилоте. Но поход до бассейна отнял последние силы. Взгляд Кирилла вновь остекленел.

Пристально посмотрев ему в глаза, незнакомец повел левой рукой, и, видя, что Кирилл никак не реагирует, резко прищелкнул пальцами.

От этого щелчка Кирилл вздрогнул, и глаза его вновь приняли осмысленное выражение.

— Ну вот, сударь. Кажется, вы уже почти совсем пришли в себя, — произнес хозяин все тем же низким голосом и глаза его весело блеснули. — Да не молчите же! Нет у вас каталепсии, издайте какой-нибудь звук. А то мне порядком надоело слушать собственные речи. До чего ж все-таки слабы люди, — вздохнул он. — А ведь каждый мнит себя центром мироздания… Чуть нарушилось равновесие, и все… Сразу сбой… Но однако ваш ход, сударь. Я жду…

Губы Кирилла дрогнули, он судорожно сглотнул и наконец-то смог четко, но каким-то деревянным голосом выговорить первые слова:

— Где моя собака?

Хозяин громко и весело захохотал.

— Да-а!.. — протянул он, отсмеявшись. — Сразу видно: вы весьма мужественный и невпечатлительный человек. Другой бы сначала возможно намочил бы в штаны, и придя в себя, стал бы мямлить нечто невразумительное. Вроде того: «Где я? Кто вы?..» Или нечто похожее. А вы сразу быка за рога! Молодец!.. — Незнакомец ободряюще положил руку на плечо Кирилла. — Молодец! Твердо и членораздельно — «Где моя собака?» Что ж, забота о друге характеризует вас с наиблагоприятнейшей стороны. В порядке ваша собака. Ничего с ней не случилось. Не переживайте. Она уже наверно вовсю с моим бедным псом резвиться. Он, бедолага, так соскучился по девочкам. А тут, прямо-таки с неба такой подарок сваливается! Роскошная! Чистенькая! Породистая! Да вдобавок, согласитесь, к этим весьма и весьма немаловажным достоинствам еще и девственница. Точнее сказать — не развязанная. Хорошо, поправим положение, скоро увидите вашу собаку. Раздался очередной, но какой-то особый щелчок пальцами. Кирилл уже полностью прочухавшийся увидел, что на безымянном пальце левой руки хозяина блеснул брильянт.

«Вроде и невелик камень, а луч пускает, что твой лазер, аж глаза слепит. Что-то не слышал я о таких алмазах…» — Кирилл поймал себя на том, что уже думает об отвлеченных вещах и отчего-то жутко хочется спать.

— Да! Простите, в этой суматохе упустил из виду одну мелочь. — Незнакомец тонко улыбнулся. — Позвольте представиться. Я лорд Абигор. Рыцарь. Являюсь в некоторой степени совладельцем всего этого безобразия, — он повел рукой, показывая на ближайшие двери, которые все так же беспрерывно меняли свой сюрреалистический барельеф, — и полноправным владельцем того, что вам скоро предстоит увидеть. Для краткости и удобства общения прошу звать меня просто. Лорд. Или рыцарь. Уверен, некоторое, возможно длительное время, вы пробудите в моих владениях. Поэтому сразу отбросим никому не нужные и ни к чему не обязывающие церемонии.

Лорд Абигор прижал к груди правую руку и с достоинством склонил голову.

Кирилл, со всей возможной уклюжестью не преминул изобразить достойный ответный поклон. Получилось скверно. Вроде как дрессированный медведь в цирке, вдосталь повыкаблучивавшись, благодарит за внимание почтеннейшую публику. Тело еще оставалось каким-то одеревеневшим. Будто врожденная гибкость в нем и не ночевала. Сказать Кирилл ничего не успел. Лорд Абигор опередил его.

— А вас, насколько мне известно, зовут Кирилл? Не так ли?

Под пронзительным взглядом голубых глаз Кирилл почувствовал себя неуютно. Им овладела легкая паника: «Надо же! Даже имя знает! И откуда? Куда это я попал?..»

Последовала легкая заминка. Кирилл не знал, как себя вести. Высказывать удивление? «По-моему это глупо, сдается мне, что он знает обо мне все. Так к чему корчить из себя…» Кого корчить, Кирилл не додумал. Спохватившись, ответил просто.

— Да, лорд. Меня зовут Кирилл.

— Вот и хорошо, Кирилл. Познакомились. Руки друг другу пожимать не станем. Это тут не принято. Согласитесь, приятней и проще общаться с собеседником, зная как к нему обращаться. Не так ли?

— Безусловно, лорд, — кивнул Кирилл, — вы правы.

Неожиданно он почувствовал, что в тело вернулась прежняя легкость, гибкость и сила. Да и мозги вроде просветлели. Отчего? Может этот достойный рыцарь владеет даром, если не гипноза, то убеждения? В том, что хозяин этого места действительно достойный человек и благородный рыцарь, Кирилл уже не сомневался. Уж больно все изысканно происходило. Изысканно и ненавязчиво. Словно в качественном фильме или книге со средневековым сюжетом.

Благородные рыцари преламывают копья и выбивают друг друга из седел почем зря, восторженная публика рукоплещет при каждом метком и сокрушительном ударе, прекрасные дамы отрывают рукава от изысканных платьев и метко бросают цветастые куски материи на пыльное ристалище… Или того пуще: «Позвольте, маркиз, проткнуть вас насквозь вот этой благородной шпагой, доставшейся мне в наследство от дедушки, верного сподвижника короля такого-то, которого он этой вот самой шпагой возвел на трон и добыл ему прекрасную принцессу такую-то… — Конечно, граф! Всенепременно соблаговолите это сделать, я к вашим услугам! Принять смерть от сего благородного клинка для меня великая честь…»

«Тьфу!.. — мысленно сплюнул Кирилл. — Полезут же в башку дурные мысли… Впрочем, подобной фигни я пока не вижу. Лорд неподдельно изыскан и прост, это видно. Такое ни один лицедей изобразить не сумеет, даже по системе Станиславского. В нем нет ничего напускного. Он такой, какой есть. Верю…»

А на губах лорда Абигора скользила легкая усмешка. Казалось он видит Кирилла насквозь и походя читает его мысли.

Ладно, ясность мыслей — ясностью, а легкость в теле — легкостью. Но вот Кирилл все равно не знал, как себя вести. Просто не бывал в подобных ситуациях, хотя в жизни ему много чего пришлось повидать. На лице Кирилла выразилось легкое сомнение.

— Простите, лорд. Я твердо уверен… Я знаю, что не сплю, и… И вы, и все что меня окружает — это не галлюцинация, не плод больного воображения. Все чудеса, что я вижу, настолько реальны, что поневоле захватывает дух. И я не могу себе ничего объяснить, я не понимаю…

Лорд Абигор рассмеялся и протянул руку ладонью вперед и вверх, как бы останавливая Кирилла.

— Ни слова больше! Нет, нет! Не сомневайтесь. Вы не больны. Не умственно, ни, тем более, физически. Здесь, куда вы волею провидения так неожиданно попали, не встретишь более уравновешенного и здравомыслящего человека чем вы, Кирилл. Вы единственный. Клянусь честью!

Лорд Абигор поднял вверх левую руку. Снова сверкнул обжигающим лучом драгоценный камень.

— Ни в чем не сомневайтесь. Не берите в голову всякие глупости. В этом месте все реально. Все по-настоящему. Ну а что это за место, вы узнаете позже. Всему свое время. Пусть пока все идет своим чередом. Может быть, это вы узнаете от меня. А может — догадаетесь сами. Скорей всего — второе. Не стоит торопить события. Тем более я вижу, что вам прямо-таки необходимо отдохнуть несколько дней, а то и неделю. О дальнейшем не беспокойтесь. Я распорядился и скоро придет ваш сопровождающий. Мое жилье в вашем полном распоряжении. По пути до него вы увидите пасущихся лошадей. Возможно, кто-то из благородных животный придется вам по душе. А может все произойдет наоборот — какой-нибудь чудный конь изберет своим другом именно вас. Поверьте, они это умеют. И в том и в ином случае не стоит пренебрегать предложенной дружбой. Увидите… Тем более, путешествовать все-таки лучше верхом. Есть такие места, где можно пройти только конь. Но у меня к вам будет небольшая просьба.

— Я весь внимание, лорд.

Кирилл сам поразился, как это у него так быстро и непринужденно выскочила столь простая, изысканная и уместная фраза.

«Да-а… Вроде овладеваю искусством светской беседы. Надо же!..»

Ему казалось, что совсем не надо задумываться над тем, что надо сказать в ответ. То ли в детстве книжек начитался, про благородных мушкетеров, то ли еще что… Непонятно, откуда бралась эта речевая псевдоизысканность. Но Кирилл испытывал за себя некоторую гордость.

Попробуйте-ка, неожиданно попав непонятно куда, и увидев перед собой велеречивого, изысканно одетого незнакомца, скоренько взять себя в руки, и беседуя с этим благородным незнакомцем не мямлить нечто невразумительное, а излагать мысли четким, поставленным голосом.

— В чем заключается ваша просьба, лорд?

— Прошу, не задавайте никаких вопросов тем людям, коих вы тут будете встречать. Вы сами поразитесь, как они разняться и одеждой и обликом. Не надо их спрашивать ни о том — кто они, ни что это за место, как оно называется. Не спрашиваете у них ни имен, ни чем занимается этот человек, ни откуда он. Это самое главное. Да, самое главное… — задумчиво повторил лорд Абигор. — Все равно, ничего вразумительного они вам не ответят. В общем, будьте нелюбопытны. Смею уверить, что это в ваших же интересах. Вы меня поняли, Кирилл?

— Безусловно, лорд! Я буду само нелюбопытство.

— Вот и хорошо, — поощрительно улыбнулся рыцарь. — Вы удивительный человек. Вам никто не говорил, что релаксируетесь вы прямо-таки стремительно? У вас это от природы? Или приобретенное?

Кирилл помрачнел. Прошлая жизнь была такова, что поневоле выучишься ловкой кошкой падать на все четыре лапы.

— Приобретенное, рыцарь. К сожалению, приобретенное… Видите ли, я…

Лорд предостерегающе поднял руку.

— Ни слова, Кирилл! Не надо! Захотите расскажите потом. У нас еще будет время для неспешной беседы. А нет — то не надо. Я тоже нелюбопытен. Считаю это одним из главных достоинств любого мужчины. Но в свою очередь могу сказать, что о вас мне кое-что известно. И это «кое-что» для вас весьма благоприятно.

Ну как не поблагодарить за столь изысканный комплимент! Привстав, Кирилл отвесил легкий полупоклон.

— Благодарю вас, лорд! Хотя и не совсем представляю, как вы…

Лорд Абигор снова сделал упреждающий жест. Покачал головой: — Кирилл, мы же договорились! Пока, — он подчеркнул слово «пока», — никаких вопросов. Всему свое время. А оно у вас будет…

Тут рыцарь на мгновение застыл, будто прислушиваясь. Щелкнув пальцами, он вдруг произнес изумившие Кирилла слова.

— Сейчас я покажу вашего слугу.

— Слугу?!

— Да. Называйте его как хотите, но основная его обязанность — это прислуживать и угождать вам. Пояснять некоторые вещи. В своих желаниях не стесняйтесь. Он исполнит все. Подчеркиваю — ВСЕ! Также, можете с ним особо не церемониться. Ну да это уже ваше право, на ваше усмотрение.

Произнеся последние слова, лорд Абигор повернулся к дверям, возле которых недавно стоял очумевший, ничего не понимающий Кирилл, и зычно крикнул: — Яков!

По залу разнеслось гулкое эхо.

В ушах Кирилла зазвенело. Да-а… От крика лорда наверняка присела бы иная, не привычная к шуму боя лошадь. Одно слово — рыцарь… Не успело эхо толком утихнуть, как правая барельефная створка, на которой в очередной раз кто-то кого-то убивал, бесшумно распахнулась и в проеме возник странного вида субъект. Кирилл даже моргнул от неожиданности, хотя, казалось, удивляться было уже нечему.

В дверном проеме стоял монах. Заурядный средневековый монах. Хотя Кирилл — опять же — видел их только в кинофильмах и не мог сказать, так ли должен выглядеть святой отец. Но, судя по всему, служитель католической церкви выглядел классически. Скверно выбритая тонзура, мешковатый выгоревший черный плащ, под ним некогда белая, а сейчас серая от грязи ряса. Под выпирающим брюшком потрепанный кожаный пояс. На босых ногах грубые деревянные сандалии. Не хватало только четок или молитвенного требника (или что там с собой таскают монахи?).

Также на груди у странного монаха Кирилл не увидел креста. Хотя положено ли католическим монахам иных орденов носить символ веры на виду у честного люда, он толком не знал. Может выставлять напоказ свою принадлежность к церкви — это удел высоких чинов? Кирилл решил, как только представиться такая возможность, восполнить пробел в образовании. Православные батюшки — они все с крестами. Они просты и понятны. А вот в католиках черт ногу сломит. Англикане, пресвитериане, лютеране, баптисты, доминиканцы, францисканцы…В общем — не суйся в чужой монастырь со своим уставом. Может этому монаху положено прятать крест под рясой. И так видно, кто он. По тонзуре.

Глаза монаха были потуплены, руки спрятаны в широкие рукава рясы.

«Странный, однако, слуга… Ну да ладно, не странней того, что со мной сейчас происходит…»

Кирилл с любопытством ждал, что же будет дальше.

— Яков, — меж тем продолжал лорд Абигор, — это господин Кирилл. Будьте ему верным слугой. На то время, что вы находитесь у господина Кирилла в услужении, я освобождаю вас от ВСЕХ остальных обязанностей. Вы меня поняли?

Последнюю фразу лорд произнес с каким-то непонятным Кирилл значением.

По бледному, одутловатому лицу монаха пробежала такая невыразимая радость, такое счастье, невыразительные бесцветные глаза так сверкнули, что Кирилл даже поразился, как это человек, пусть он даже смиренный монах, может радоваться тому, что ему только что представили будущего господина. Ну никак не может он так радоваться! Тут что-то кроется…

«Хотя, положено ли монахам быть в услужении? Вот вопрос. Непонятно. Ну да ладно, выясню…»

Меж тем монах выпростал из-под плаща правую руку, сложил два пальца вместе и начал медленно подносить их ко лбу с явным намерением сотворить крестное знамение. Вдруг, на полпути, рука его дрогнула, остановилась и монах, бросив испуганный взгляд на лорда Абигора, потупил глаза.

— Креститесь, креститесь, Яков… — снисходительно сказал лорд Абигор. — Вы же знаете, я отношусь к этому лояльно. Даже слишком лояльно. Не как иные. Мне все равно. Впрочем, и другим это тоже безразлично. Тем более на ближайшее время это ничего не изменит.

Монах, как показалось Кириллу, с большим облегчением медленно перекрестился, и вновь потупив глаза, смиренно опустил голову.

— Можете идти, Яков. — Лорд Абигор сделал повелительный жест. — Подождете господина Кирилла у дороги.

Монах смиренно склонился, и Кирилл вдруг заметил его быстрый, полный надежды взгляд, который он бросил на зеркальную гладь то ли бассейна, то ли фонтана… В общем — водоема.

Это не ускользнуло от внимательных глаз лорда.

— Надейтесь, Яков! — громовым голосом сказал он. — Надейтесь, и надежды ваши когда-нибудь осуществятся! Все зависит от вас. Только от вас… И вам это известно. — Лорд Абигор повелительно махнул рукой: — Идите!

Монах скрылся за дверью. Створка ее бесшумно закрылась. Лорд Абигор посмотрел на ошарашенного Кирилла и усмехнувшись, сказал:

— Не удивляйтесь, Кирилл. Здесь вы еще и не такое увидите. А пока — привыкайте.

Подойдя к бассейну, он взял шпагу и несколько раз со свистом рассек ею воздух. Кирилл заметил, что хоть шпага и простая, но чашкообразная гарда на ней вся изрезана хитрыми отверстиями. «Верно для того, чтоб вражий клинок застревал в этих дырочках, — подумал Кирилл. — Ну что ж, умно придумано. Век живи, как говорится…»

— А сейчас извините, Кирилл. Я должен вас покинуть. Не знаю — надолго ли. Может, на несколько дней, а может…

Лорд не закончил фразу. Протянув руку к одной из дверей, он сказал: Видите? У меня появилось несколько необычное дело. И дело это не терпит промедления.

Кирилл проследил за рукой рыцаря. Да, с дверью, вернее с ее барельефом творилось что-то неладное. Насколько понял Кирилл рельефный узор этой двери в течении долгого времени оставался неизменным. Да и узором-то это хаотичное нагромождение потеков заляпанных черной патиной назвать сложно. Так, будто вдатый штукатур-халтурщик пытался выровнять стену и набросал грязной известки куда попало и как ляжет. Лишь бы держалось.

Потеки однако дрожали, как бы пытаясь сдвинуться и сложиться в нечто понятное, логичное. Организовать гармонию, так сказать… Но ничего не выходило.

Кирилл вопросительно взглянул на лорда.

— Что-то происходит не так, Кирилл. А что «не так» — толком никто не знает. Надо разобраться…

С этими словами рыцарь ловким движением надел шляпу, которая до того лежала на ограждении бассейна рядом с Кириллом, натянул длинные перчатки и позванивая шпорами направился к той, с хаотичными рисунками, двери. Пока он шел, дверь начала распахиваться сама собой. Подойдя к ней, лорд Абигор обернулся.

— Кирилл… Вам туда, в ту дверь, куда вышел ваш слуга. Другие пути для вас закрыты. Пока закрыты… — со значением добавил он. — Даже и не пытайтесь выйти иным путем. Неизвестно, что из этого выйдет. Но скажу вам точно — ничего хорошего! Располагайтесь в моем жилье так, как если бы вы были у себя дома. Осматривайте владения. Наслаждайтесь жизнью. Яков тут давно, многое знает. Он будет толковым помощником. Благо у него есть для этого стимул. Ему дозволено говорить с вами. Но у меня к вам еще одна, на этот раз последняя просьба.

— Слушаю, лорд.

— И ему не задавайте тех вопросов, о которых я вас предупреждал. На них он не ответит. Ему позволено говорить только на те темы, которые не относятся к области запретных. В противном случае он будет просто молчать.

«Странно. Ну да ладно. Не будем проявлять назойливое любопытство. Все равно ничего не ясно и вряд ли в ближайшее время что-нибудь проясниться. Или лорд говорит полунамеками-полузагадками, или я настолько туп…»

Вслух Кирилл ответил: — Хорошо, лорд. Я не буду ему докучать.

Тем временем высокие стрельчатые створки широко распахнулись и в зал ворвался поток свежего морозного воздуха. Пламя свечей заколебалось. Казалось, они вот-вот угаснут. И в самом деле, несколько светильников перестали гореть. По залу прошел почти неощутимый дымный запах.

Сквозь дверной проем Кирилл увидел серое небо, с несущимися на нем свинцовыми тучами и черный горизонт земли, кое-где покрытый пожухлой осенней травой.

Выйдя наружу, лорд Абигор пронзительно свистнул. В ответ послышалось далекое призывное ржание и частый топот копыт. Вскоре перед лордом гарцевал, перебирая тонкими бабками, вороной — без единого пятнышка — красавец-конь. Лорд взял его под уздцы и похлопал по всхрапывающей морде.

— Селон! Селон! Здравствуй, милый конь! Ты скучал? Мы снова вместе, теперь уже надолго. Что ж, посмотрим, что случилось на этот раз.

Кириллу захотелось протереть глаза. Ему показалось, что над спиной коня вздеваются большие — чем-то схожие с лебедиными — черные призрачные крылья.

Лорд Абигор вдел ногу в стремя и ловко вскочил в седло. Через медленно закрывающиеся створки послышался удаляющийся топот копыт. И опять послышался звук — будто плавно, с силой, захлопали большие крылья…

* * *

Ярина наконец-то справилась с одолевавшим ее непонятно откуда появившимся смущением. Кирилл… Что-то в нем есть такое, с чем русалка раньше не сталкивалась. Ею овладевала сладкая, непонятная истома. Но дело надо делать! Ярина взяла на кончик пальца чудного золотисто-красноватого зелья, что подарил русалкам леший еще в самом начале ночи, и легким движением наложила его на разбитый лоб Кирилла по краям раны. Затем осторожно втерла. Все с интересом ждали, что же будет дальше.

Диво! Дубыня верно говорил, что за настой золотого корня люди все что угодно отдадут! Неожиданно мазь тихонько зашипела и без следа впиталась в кожу. На глазах русалок края раны порозовели, а затем сами собой свелись. Скоро на лбу Кирилл о глубокой рваной ране напоминал лишь небольшая розовая полоска. Через мгновения и она исчезла.

Русава подпрыгнула и хлопнула в ладоши:

— Подействовало! Вот здорово! Дубыня, у тебя и вправду чудесное снадобье! А еще есть? У тебя его много? Представляешь, сколько теперь зверей можно вылечить?!

Леший вздохнул:

— Нет, Русава, не так уж много у меня этого снадобья… И не у меня, а у вас. Я же его вам подарил. По-ока еще этих ягод наберу и мазь сделаю! Но все равно, на всех подраненных зверей его не хватит. Но это ты верно удумала: теперь знаю, что хоть кому-то боль облегчить можно. Молодец! — Дубыня уважительно посмотрел на Русаву. — Знаешь, я почему-то не додумался, что золотой корень можно и зверям давать, и тем их лечить. Великое дело будет! Эх! — с сожалением воскликнул леший. — Мне бы этого зелья побольше! Ладно, может я чего и придумаю. Может, разводить такие корешки начну. Смотрите, как здорово рану затянуло: будто не было ее вовсе! Я ведь про него, про этот корешок, только в древней книге вычитал — как он может лечить. А сам еще ни разу не видел — не на ком не испробовал. Звери… Эх, тугодум я, однако! Но теперь дела пойдут!..

— Так! Хорошо! — довольной кошкой промурлыкала Ярина и, плотно укупорив бадейку, бережливо поставила ее рядом с собой. Тряхнув тугими огненно-рыжими волосами, русалка с торжеством взглянула на лешего. — Этот золотой корень и вправду лечит. А ты, Дубыня, все сомневался — мол, не поможет! Мол, человек не из нашего мира! Помогло! Да еще как помогло! Сам глянь. Так, теперь надо подумать, что дальше делать. Думай, знахарь лесной, что еще в лекарском деле потребно. Ну? Только не говори, что толку не будет!

— Да я ничего… я… — Дубыня начал было оправдываться. Он и сам не ожидал, что чудодейственное средство, о котором он вычитал в старой книге, и которое сделал сам, подействует так быстро. — Я… — Потом вдруг понял, что Ярина над ним просто беззлобно подтрунивает. Для этого стоило лишь взглянуть на веселые лица и смеющиеся глаза русалок. Леший помотал головой и смущенно закряхтел. «Эк, какие! Все бы веселиться да зубы почем зря скалить! Повезло мне, что этой ночью с ними дружбу свел. Скоро сам таким же затейником стану. С кем поведешься, от того и наберешься. Но, однако, раз пока все хорошо идет, раны лечатся, надо бы и насущные дела решить. А они такие — дела эти! Они назойливые. От них никуда не денешься. Раз уж появились на русалочьем озере новые обитатели, то надо думать — куда их лучше пристроить. Не в лесу же им дневать и ночевать. Хоть и весна, хоть и тепло, но хворь лучше в каком ни на есть жилье переждать…»

— Ну, что решил, Дубыня? — В разговор вступила Русава. Впрочем, вопрос касался не только лешего. Раз уж так получилось, надо все сообща решать. Как говориться ум хорошо, а два… — Соображайте, подруги. Думай, лесной хозяин. Я вот что полагаю. Кириллу плохо. Он в мороке пребывает, и одолевает его хворь непонятная. Тут, у озера — у воды — его оставлять ну никак нельзя! К себе мы его взять пока не можем. Неизвестно, что он за человек. Да и вообще — в нашей пещере люди прежде никогда не бывали. Во всяком случае, мы их туда не звали. И это правило мы пока нарушать не будем! Верно, подружки!

Велла кивнула, а Ярина… Ярина печально вздохнула. Этот человек явно пришелся ей по душе. Голубые глаза русалки мигом потемнели и вдруг стали какими-то тоскливыми. Творящиеся с подругой перемены не ускользнули от внимательной Веллы. «Ого!.. Это еще что такое? Ладно, посмотрим… Неужто девоньке этот молодец по сердцу пришелся? Однако…»

Действительно, что же делать дальше? Хоть Кирилл и не метался в бреду, лежал тихо, но видно — его одолевает тяжкая хворь. Иногда по истончившемуся бледному лицу пробегала легкая судорога, веки подрагивали и дыхание из легкого, почти неслышного, вдруг становилось тяжелым и прерывистым. То ли боль в сломанной ноге давала о себе знать, то ли мучили видения — что посылала Морана.

Тем, кто уходит из мира живых, богиня смерти иной раз посылает страшные грезы.

Неожиданно вокруг все как-то потемнело и сгустилось. Морана! Богиня смерти! Ощущалось ее прибытие. Послышался тонкий, протяжный, звенящий звук.

Волшебные костры, которые горели всю ночь, не требуя дров, на мгновения становились призрачными и переставали греть. Потом вспыхивали снова. Утреннее тепло будто выдуло зимней метелью. А над самим же Кириллом воздух похолодел, потемнел и в нем закружились снежинки. Из него донесся хриплый клекот и карканье ворона. Любимец Мораны всегда прилетает первым. За это богиня отдает ему самый лакомый кусочек — глаза.

Тьма над Кириллом сгустилась, превратилась во мрак. И русалки увидели, что в этой тьме из его груди куда-то далеко ввысь, уже в непробудный мрак, уходит натянутая тонкая серебряная нить. И около этой нити, на краю тьмы, кружит зазубренный серп. Серп Мораны. Им она режет нити жизни… Но хозяйки серпа ни русалки, ни леший пока не видели. Видимо некогда, занята другими судьбами. Но то, что Морана сюда придет, никто не сомневался.

Люди не видят, когда приходит богиня смерти. Но лешему и русалкам это доступно. Все-таки они хоть и младшие — но БОГИ. Этот человек умрет. Это предрешено. Он не в их силах противиться Моране.

Хотя…

Леший Дубыня, склонившись над Кириллом, о чем-то размышлял. Он морщил и без того изрезанный глубокими складками лоб, беззвучно шевелил губами. Его руки подрагивали. Леший погрузился в свои мысли.

Потом он перевел взгляд на постанывающего зверя, и глаза его снова засверкали неистовым восторгом. Теперь на его хитроватом лице без труда можно было прочесть все, о чем он думал. Зверь занимал Дубыню больше человека. Гораздо больше. С Кириллом леший вообще возился по необходимости. Только из-за того, что тот был другом этого чудного пса — потомка бога. Пес важнее. А человек? Ну что ж, раз Морана хочет его взять, то пусть…

Подождав немного, и не получив от Дубыни ответа, Русава молча кивнула на ту полупрозрачную тьму, что сгущалась над Кириллом. Велла покачивала головой. А на Ярину так вообще больно смотреть. Этот человек умрет. Умрет к вечеру. Холод Мораны пока еще не очень ощущался, но он будет нарастать и сначала заморозит землю вокруг Кирилла, а потом и его самого. А потом серп спустится к самой его груди и подрежет серебряную нить жизни.

Все это произойдет к вечеру. Морана любит показывать свою силу. И делает это неторопливо: тот, кто ей предназначен никуда не уйдет… А серп все такой же блестящий и истонченный от работы, как и столетия назад. И русалки и леший его уже видели. Давно, перед тем как умереть, когда они еще были людьми.

— Ну что, девоньки? Видите? ОНА идет… И Дубыня не отзывается. Размышляет он, видите ли! Сами сделаем так, как считаем нужным. Нам Морана не указ! Вот только как лучше?

Ярина раздумчиво прищурила правый глаз. Затем прищелкнула пальцами.

— Дубыня сказал, что золотой корень мертвых может к жизни вернуть. Кирилл, конечно, еще не умер, но Морана скоро его заберет. Не отступится. Или уйдет? Оживить Кирилла точно надо, раз уж решили ему помочь. А то, что он не из нашего мира?.. Так может и ему снадобье поможет. Люди-то везде одинаковы! Вон как оно голову заживило! Любо-дорого посмотреть! Я сейчас ему рану на ноге смажу, да чуток в рот волью. Посмотрим, как снадобье подсобит. Мало будет — еще дадим! Отгоним Морану. Нас она уже не испугает. Наши нити жизни давно подрезаны. И прервать еще одну нить мы не дадим. Подумаешь, богиня смерти! Видали, не удивишь…

Вновь открыв бадейку со снадобьем, она взяла на кончик пальца еще чуток чудесной золотисто-красной мази. Ровно столько же, сколько брала чтобы смазать Кириллу рану на голове. Затем, склонившись, поднесла палец к его лицу. Надо положить на губы. Если развести снадобье в воде и просто влить его в рот, так Кирилл чего доброго захлебнется. А это ни к чему. И так плох. Только ожившего утопленника им тут не хватало. А если смазать губы, то хоть что-то, да попадет вовнутрь. Кирилл хоть и в мороке пребывает, да губы облизывает. Она это заметила.

Леший увидев, что хочет сделать русалка быстрым движением остановил ее.

— Не надо, Ярина, — мягко сказал он. — Не надо. Я уже надумал, как лучше сделать. Сейчас человек ничего не чувствует и это очень хорошо. А если он придет в себя? Да вот с такой разбитой ногой? К чему лишняя боль? Мы только приход Мораны ускорим. Время у нас еще есть. Я чую, она только вечером его заберет. Видите, тьма и холод, что над ним вились, исчезли. Серпа не видно. Пока Морана отступила. Он же не нашего мира. Я думаю, богиня смерти не знает, как лучше его взять. Но Морана вернется. Вечером или на следующее утро. А до того времени мы что-нибудь придумаем. Не мажь пока губы. Хорошо? Мы его отобьем.

— Хорошо, — легко согласилась Ярина, — как скажешь.

Меж тем Русава склонилась над зверем и тронула усыпанный красными самоцветами ошейник. В утреннем предрассветном сумраке они горели странным багровым пламенем.

— Никогда таких не видела, — шепнула русалка. — Большие, необычные… Интересно, где-нибудь еще есть такие самоцветы? Говорят, они целебными свойствами обладают и своему хозяину великую защиту дают. Вот видите: на звере ни единой раны нет! А человек изранен…

— Может быть, — согласилась Велла. — Я тоже о самоцветах диковинные истории слышала. Камни, если ими умело пользоваться, великую силу дают. Недаром мы их носим и любим. Я вон розовые жемчужины одеваю, хотя они не самоцветы. А ты вообще кораллы диковинные носишь. Наверно они зверя защитили. Дубыня, как ты говоришь, потомка Семаргла зовут? Пес? Так же как и предка?

— Да, Велла, — с важностью ответил Дубыня. — Семаргл — это крылатый пес. Значит и его потомок, что лежит перед нами, тоже пес. Только без крыльев. Теперь в моем лесу будет жить потомок исчезнувшего бога! Нигде — ни в чьей земле — такого еще не было! Только у меня! Только в моем лесу! Этот зверь живое воплощение своего прародителя!

Велла подошла к псу и так же как и Ярина провела по камням рукой и ощутило исходящее от них странное тепло. Оно покалывало кончики пальцев. Самоцветы казались живыми. Велла задумчиво прошептала: — Узнать бы про него побольше… Я про бога Семаргла говорю. Что он делал, каким был…

— Я знаю, что это Огненный Бог, — сказал леший. — Бог Огня и Луны, что над миром ночью светит. Людям Семаргл помогал сохранять семена и посевы. Его имя было настолько свято, что люди старались произносить его пореже. Семаргл — он не пускал в мир зло. — Тут леший указал на пса: — Недаром его праправнук оказался рядом с Гнилой Топью, откуда этой ночью древнее зло выползло в наш мир. Наверное, он не пытался пустить его сюда. Ведь сам Семаргл когда-то все ночи стоял на страже с огненным мечом. Сами знаете: зло — оно любит выходить по ночам. И только раз в год, в день осеннего равноденствия, крылатый бог спускался на землю, откликаясь на зов богини Купальницы. Говорят, когда боги боролись с древним злом, именно Семаргл нанеся ему решающий удар и изгнал его. На землю спустилось огненное облако. Его создал Семаргл. Древнее зло исчезло — поглощенное огнем, но исчез и Крылатый Пес… и вместе с ним исчезли и все его потомки. Из них состояло войско Семаргла. Они бились рядом, оберегая своего прародителя, чтобы зло коварно не подкралось к нему… Вот и все, что я слышал, — торжественно заключил леший.

— Да, немного, — вздохнула Велла. — Ну хоть что-то.

— Сейчас у нас не осеннее равноденствие, а весеннее, но я думаю что пес, который перед нами, спустился на нашу землю именно из-за зла на Гнилой Топи.

Тут Русава, внимательно разглядев лежащего перед ней потомка Крылатого Пса, весело улыбнулась. В предвкушении того, чем сейчас она порадует лешего, русалка начала издалека.

— А скажи-ка, Дубыня! Ты вообще-то хорошо видишь? Ну, в темноте, допустим…

Леший самодовольно ухмыльнулся. К чему это такие неразумные вопросы? Он же хозяин леса! ХОЗЯИН! Ему все подвластно! Не то что в какой-то темноте видеть. Темнота для него это так — легкий сумрак.

— А как же, Русава! И вижу и слышу не как другие! Чай не бездушный пень!..

— А в зверях ты разбираешься, лесной хозяин? Ну, например — кто из них самочка а кто самец? Скажем, глухарь свой окрас и оперение пушистое имеет, а вот курочки его — скромницы. Они серые. Или там, допустим — лось или олень. Вон, какие ветвистые рога у них. Лось, так тот от беров ими отбивается. Боятся его любители меда, уважают. А про волков вообще не говорю — они ж невелики: им и копыта лосиного хватит. А у подружек лося — рожек-то вообще-то нет! Ты про это знаешь?

Леший насупился. Его, знатока, спрашивать о вещах, которые всем давным-давно известны! «Что задумала, егоза? Ведь не просто так вопросы задает. К чему бы это?..»

Потом его осенило, и Дубыня несколько раз хлопнул себя ладонью по лбу. Хлопки сопровождались звонким сухим треском. Будто бер в сухостои ветви сшибал. Леший бросился к лежавшему псу и осторожно поднял поджатый пушистый хвост. Несколько мгновений Дубыня стоял, широко раздвинув и без того немалый рот. Русава, а за ней Велла и Ярина звонко расхохотались. Уж больно глупо и потешно выглядел леший.

— А?.. Как же это так?! Вот это да!.. — бормотал леший. Он никак не мог успокоится. Руки его от волнения тряслись, а губы раздвигались в странной улыбке. — Ай-я-яй! Как же это я так опростоволосился?! Так ведь я ж знал, что Семаргл — это мужчина. А тут…

— Ой, Дубыня, уморил ты меня! Надо же! — хохотала Русава. — Праправнук Семаргла! А кто перед тобой — посмотреть не удосужился! ПРАПРАВНУЧКА это! Праправнучка Семаргла! Понятно тебе!? Девочка! Девушка! Как и мы! Вот так-то подружки — какая ночка нам выдалась! Надо же: зараз две девчонки появились! Снежана и… Не знаю как семарглову потомицу величают. А Дубыне… Дубыне вот только мужик один, что перед нами лежит. И то хворый. Да и то, что с ним делать, пока никто не знает! А вдруг — это тоже женщина?! А? Ты бы глянул Дубыня! Ты ж у нас теперь знаток! Тебе помочь? Девочки, глянем, что там в портах? Заодно и Дубыню научим как зверье различать…

— Да ладно тебе, Русава, — сказала Ярина. — Не трогай раненого, он хоть и людского рода, но все равно жалко.

Такого веселья подруг она не понимала. Тут Морана хочет этого человека забрать, а они заливаются. Впрочем, он же человек. А русалки и люди не дружат. Ярина вздохнула. Надо подождать, пока все успокоятся. Тогда о серьезном деле речь пойдет: как человека спасти, из лап Мораны вырвать.

Вскорости лицо Дубыни просветлело, хотя его все же грызла досада. Надо же, сразу не разобрался, что потомок Семаргла вовсе не мужчина. А еще хвастался — мол, в зверях толк знаю! Нет мне равных в лесу! Да, дохвалился… Вот и вышло, что правильно над ним потешаются. Впредь умнее станет.

«Ладно, впопыхах не разобрался, подумаешь… — нашел себе оправдание леший. — Ну и что, что она не мужчина? Ведь даже иные боги когда-то от кого-то родились. Вон их сколько, потомков богов… Ведь и богиня Купальница, тоже когда-то родила от Семаргла близнецов: Кострому да Купалу. Это всем ведомо… А может передо мной тоже богиня?! — обожгла мысль. — Вон, какие яхонты на шее носит! У людей таких самоцветов точно никогда не будет! А боги могут такие иметь. И русалки правы — вон какая сила от этих пламенеющих камней идет, аж в жар бросает… Сила в них заключена, и причем немалая …»

Его размышления прервала Русава. Вытирая глаза от набежавших слез (уж больно развеселил ее ополоумевший взгляд лешего) русалка спросила:

— Дубыня, а как теперь этого зверя называть надо? Пес — это мужчина. А женщина-пес как будет?

С ответом леший не задержался. Чего тут думать! Кунь — куница. Волк — волчица. А волки чем-то походили на праправнучку крылатого пса. Вот только они мельче и слабее. Для нее дюжина волков, что дюжина щенков. Мигом разбросает.

— Псица! — улыбнулся Дубыня. — Конечно псица…

Леший глянул на небо. Светало. Звезды тускнели и незаметно угасали. Только луна ярким кругом все еще висела над деревьями. Но лунная дорожка в озере уже пропала. Раннее утро… В кустах щебетнула первая птаха. Соловей… Он вообще спать не ложится — даже среди ночи поет. Небо на глазах светлело — бог Хорс готовился отправиться со своего Острова Радости в дневной путь. Скоро, совсем скоро его колесница покажется из-за вершин сосен. И опять лучам, что исходят от его огненного щита, будет радоваться каждая былинка и каждая мелкая лесная зверюшка.

— Ладно, повеселились, и хватит, — сказала Русава. — О деле забывать не след. Что дальше сделаем? Что скажете, подружки? Что ответишь, Дубыня?

Тут лицо русалки стало серьезным. Она увидела печальный взгляд Ярины. Та сидела около Кирилла, положив ему руку на лоб. «Эх, подруга… ладно, не дадим ему пропасть. Морана — она Морана. Сильна. Но и мы не смертные. Вырвем из ее лап человека, раз он так тебе по душе пришелся. Что-то вещует мне, что не будет Моране поживы. Ни с чем она уйдет. А то ишь, чего удумала! Мрак и холод показала. Серпом покрутила, ворона прислала. Чтобы во тьме поклекотал, да покаркал. Нашла чем пугать. И не такие страсти видели… Но однако, надо думать, куда нежданных гостей пристроить…»

— Как нам дальше с человеком и псицей быть? Сами понимаете, к себе их взять не можем. Не донести, а сами они не дойдут. Без чувств лежат. И что ж это за хворь у них такая? На псице ни одной раны не вижу.

— Я надумал, — ответил Дубыня. — Когда совсем рассветет, я позову беров. Тут, недалеко, есть их берлога. Беры помогут донести человека и псицу до избы волхва Хранибора. Мне их не дотащить: ни того, ни другого. Уж больно они тяжелы … — закряхтел леший, вспомнив, как он нес псицу и человека до лодки, а потом вытаскивал их из нее. — Эта псица по тяжести сродни беру будет, что ее потащит! Когда принесем, то я и Хранибор начнем их лечить. Хранибор по-своему, а мы по-своему. — Дубыня кивнул на кадочку с золотым корнем. — У псицы ран нет. И дышит ровно — не как человек. Видимо спит…

Леший приложил к мерно вздымавшейся широкой груди псицы свое волосатое ухо. Прислушался… И отпрянул! Да так прытко! Просто отлетел подальше и замер, выпучив глаза! Русалки раскрыли рты. Да и было от чего!

Псица неожиданно вскочила и так рыкнула на Дубыню, что показалось, по озерной глади пробежала рябь. Рявкнула сильно, громко, но негрозно. Внушительно и пугающе у нее не получилось. Сильные мощные лапы псицы подкашивались. Ее голову мотало из стороны в сторону. Она ощерилась, и сделала такое движение, будто изготавливалась к прыжку. Но… Она еще слишком слаба, слишком измучена непонятной хворью.

Псица тяжело свалилась на задние лапы. Посмотрев на лежащего в мороке Кирилла, и задрав голову к небу она, чуть приоткрыв пасть, издала долгий протяжный вой… Жаловалась, обращалась к небу за помощью. Но ответа она не дождалась… Лишь безмолвная, белесая угасающая луна отражалась в ее черных глазах.

Псица снова попыталась встать. Не получилось… В глазах устремленных на лешего и русалок застыли мольба и слезы. Волоча задние лапы, она подползла к человеку и без чувств упала на его грудь.

Потрясенные этим жалобным воем русалки и леший молчали. Они видели истинную самоотверженность. Хотя псице худо, но все равно — она из последних сил старалась защитить своего друга. Псица все-таки смогла подняться еще раз. Шатаясь, тоскливыми глазами смотрела на русалок, перевела взгляд на лешего.

Увидев, что никто не собирается причинить зла ни ей, ни ее друга, псица стала молить о помощи. Именно так все ее поняли.

— Бедная, — сказала Русава. — Чем же тебе помочь? Мы не знаем.

Присев над ней, она осторожно протянула руку к лобастой голове. Псица, будто зная, что зла уже ожидать не от кого, повернула к русалке умную морду и попыталась лизнуть руку…

— Так, Дубыня! — Русава резко повернулась. — Теперь без смеха. Думай быстро. Настой золотого корня раны затягивает. Это мы видели. Ты говорил, что он мертвых оживляет, а живым жизнь продлевает. Мы не знаем, что пережили псица и этот человек; нам неведомо что за хворь на них напала. Но я чувствую, они здесь не просто так и не со злом. Значит, они наши друзья. Теперь быстрей соображай, что надо делать? Как лучше дать псице этого снадобья?

— Сейчас! — засуетился леший. — Сейчас! Я уже придумал, как ей помочь. Сейчас!

Схватив бадейку со снадобьем, он метнулся к уставленному посудой большому пню. Там, подвинув к себе расписное блюдо, бросил в него ложечку чудесного зелья. Из своей сумы стал спешно вынимать наполненные какими-то жидкостями чарки, кувшинчики, плошки и тут же выливая их в блюдо и сразу же сдабривая смесь пахучими корешками. Только руки мелькали!

Зелье, создаваемое Дубыней, шипело и булькало. До русалок донесся приятный незнакомый запах. Псица повела горячим черным носом и, высунув язык, облизнулась.

— Вот! — Дубыня с блюдом в руках бросился обратно. — Как сотворить такое зелье меня знакомая ведунья научила. Я вам о ней говорил: знахарка Белана, что папоротниковым цветом владеет. Ее зелье! Кажется, ничего не упустил. Она им и зверей, и людей пользует. Только золотого корня у нее нет. Думаю, это то что надо. Главное, чтобы псица это зелье проглотила. Ведь золотой корень горький: лесной чеснок в сравнении с ним сладким медом кажется.

Русава взяла блюдечко. Сама псице даст. У лешего от волнения вон как руки трясутся! Да не то что трясутся — ходуном ходят! Русалка, понюхав золотисто-белую жидкость, улыбнулась: — Пахнет приятно. Сама бы попробовала, но… Молодец, Дубыня!

Русалки настороженно глядели на отважную и бойкую подругу. Сколько ж можно рисковать? Не побоялась задержаться на Гнилой Топи и посмотреть что там творится — хорошо! Нашла и привела в озеро новую русалку Снежану — это просто здорово! Но зачем же руку-то в пасть незнакомого и свирепого зверя совать? Ведь зубы в этой пасти не меньше чем у бера! Да и на Дубыню псица рыкнула так, что до сих пор в ушах звенит. Страшный зверь!

Этак и без пальцев, а то и без руки остаться можно! Неважно, что с золотым корнем и эту беду залечить можно. Неважно! Пусть лучше Дубыня псицу с ложечки кормит — это он ее сюда привез. Он со зверями дружбу водит. Они его друзья и души в нем не чают.

А Русава уже зачерпнула одной рукой ложечку зелья, а другой бесстрашно разжала пасть псицы. Показались острые, тускловато белеющие клыки. Но псица не сделала ни одного движения. Все понимая, она смотрела на русалку умными глазами. Сейчас ее вылечат.

Влив в пасть ложечку жидкости, Русава осторожно отвела руку, а другой погладила псицу по голове. Та облизнулась и слабо стукнула хвостом по подстилке.

Довольная Русава погладила псицу еще раз. Еще…

— Русава, — тихонечко сказал леший. — Ты бы не гладила ее по голове. Ни к чему. Лучше за ушком почеши. Ах, да! Ушей-то у нее нет. Обрублены зачем-то. Но все равно, за ними, за обрубочками, почеши. Так лучше и ей радостней…

Велла и Ярина переглянулись. Дубыня говорит странные вещи. Они всегда гладят лесных зверей по голове — если, конечно, те позволяют. Бера не очень-то приласкаешь. Они вообще неучтивы — беры. Им бы только в кустарнике шуметь, да орать, зверье распугивая. Чтобы оно их ягоды не поело.

— А почему, Дубыня? — так же тихо, как и леший, спросила Ярина. — Почему за ухом лучше?

— Это потому, Ярина, что гладить лесных зверей по голове не стоит. Им кажется, что они маленькие, их унижают и хотят подчинить. Лучше за ухом. Им так приятнее. Они это любят.

Псица умно смотрела на русалку. Она на глазах выздоравливала, хотя глаза ее сами собой смыкались, словно непреодолимый сон овладевал ею. Но из глаз исчезли слезы, теперь русалки не увидели в них мути. Перестали подрагивать лапы, пропала дрожь в сильном теле.

Стукнув пару раз хвостом, псица неторопливо, с осторожностью, встала. Видимо, она помнила, какая слабость ее недавно одолевала. Как ее не держали сильные лапы.

Псица обвела русалок внимательным взглядом. Неторопливо, пристально, посмотрела лешему в глаза. Казалось, она хотела что-то сказать. Потом взглянула на Русаву. В глазах псицы светились счастье и благодарность.

«Ты помогла мне. Вы все помогли мне. Только что я была очень больна. Я страдала. Мы многое пережили. Пожалуйста, помогите ему, как вы помогли мне. Дайте и ему тоже этого чудесного питья. — Тут псица повела головой в сторону Кирилла, который все так же был в бесчувствии. Лицо его бледно, а дыхания почти не слышно. — Он мой вожак. Он не должен страдать. Помогите…»

Именно так Русава расценила ее взгляд. Наверно так же это поняли и остальные. Велла и Ярина удивленно переглянулись и потом уставились на псицу. Вот это да!!! Казалось, что слова звучат в их головах. Только эти были они немного глуховаты и слабы. Так говорят после тяжелой болезни. Так звуки несутся из-под воды. Но ведь псица сообщила, что хотела. То, что это говорила именно она, сомнений не было. Им не показалось! А может, она и вправду богиня, как и ее предок — крылатый Семаргл?

— Нельзя, милая, — Русава снова протянула к голове псицы руку и осторожно почесала за ухом. — Сейчас — нельзя… Пойми, у твоего вожака, как ты его называешь, сломана нога. Сейчас он в мороке и не чувствует боли. И это для него благо. Но если мы сделаем так, чтобы вожак очнется, то будет только хуже. Боль сильна, и не к чему, чтобы он ее чувствовал.

Русава выпростала руку из-за уха псицы и указала на левую ногу Кирилла, на большое, казавшееся черным, кровавое пятно на колене.

— Смотри. — Русава склонилась и протянула руку дальше.

Тут псица дернулась и тяжелым настороженным взглядом посмотрела на русалку. Черно-желтые глаза глядели недоверчиво.

«Ты не сделаешь ему плохо?»

— Не волнуйся, я только покажу тебе что у него там. Рана плохая, смотри…

Русава закатала широкую штанину. За это время края раны опухли и почернели. Дубыня покачал головой: дело плохо, так можно и без ноги остаться. Ее будет разносить, она будет чернеть дальше, а потом чернота перекинется на тело. Без чудодейственного снадобья этот человек обречен, он умрет. Ну что же, чтоб облегчить страдания, он сначала залечит рану, а потом даст человеку настой золотого корня. Да, так он и сделает. Хромота? Ну что же — это не страшно. Многие люди получают увечья. И ничего — живут дальше.

«Но однако! — задумался леший. — Ведь Морана не просто так приходила. Она уверена, что этот человек уже в ее власти. Но богиня смерти не знает, что золотой корень дарует бессмертие. Тогда не все потеряно. Богиня смерти не всесильна. Ну что же — не буду тянуть».

Леший потянулся к кадочке с чудодейственным снадобьем.

— Смажу рану. Охромеет, зато не умрет. Кости я сращивать не умею, пусть заживают как выйдет. А потом дадим ему настой золотого корня, такой же, как я сделал для псицы. Только он поможет. Видите, как быстро появилась чернота? Как она расползается? Скоро нога почернеет. Потом хворь перекинется на тело. Времени осталось мало — до заката он не доживет.

— Почему? — прошептала Ярина. — Почему не доживет? Что это за хворь?

— У него болотная трясуница, — хмуро ответил леший. — Сами знаете, что это за болезнь.

Болотная трясуница! Одна из дочерей Мораны! То-то богиня смерти показала, что скоро сюда нагрянет.

Ни у одного знахаря, ни у одного ведуна или волхва нет снадобья от этой смертельной хвори. Болотная трясуница подкашивает человека внезапно, и стремительно его сжигает. Конец его земной жизни сразу становится предрешенным. Он неизбежен. Неизбежен так же, как и заход солнца. Болотной трясуницей мог заболеть кто угодно: и стар и млад, и мужчина и женщина.

Неведомо, когда и как болезнь вселялась в человека. Порой случалось так, что человек, утром получив незначительную царапину, уже к вечеру умирал в муках, сжигаемый внутренним огнем. Спасти несчастного можно было только одним: это как можно быстрее отнять его почерневшую руку или ногу. Порой это помогало. Но если полученная рана (а ею могли быть просто легкий укол или ссадина) чернела на теле, то смерть становилась неминуема. Единственное — эта хворь встречалась редко.

Издавна люди подметили, что хворь одолевала только тех, кто или жил рядом с болотами, или часто на них ходил.

А Гнилая Топь — это древнее и самое зловещее болото в вендских лесах. Недаром люди избегали его. Да что там люди! Там даже болотники с болотницами не селились! Боялись. С Гнилой Топью связано много жутковатых преданий. Наверно Кирилл заболел трясуницей именно на нем.

— Жаль, что останется хромым, — вздохнула Русава. Этот человек начал чем-то нравится ей. Почему, русалка и сама пока не могла понять. Может оттого, что он пришел из другого мира, а значит, должен отличаться от людей живущих здесь. А может потому, что она успела заметить: Кирилл пришелся по душе ее подруге Ярине.

— Жаль, — согласился леший. Он, зачерпнув пальцем немного чудесного снадобья, поднес его к ране. — Жаль, да что тут поделаешь? Лучше уж так…

Но вдруг, уже изготовясь втереть в края раны золотисто-красную мазь, Дубыня замер.

«Мох! — гулко стукнуло в голове лешего. — Приложи ему мох, он поможет. А перед этим я залижу рану. Я тоже умею лечить. Вместе мы справимся. Я и мох убьем черноту. Я это знаю…»

Слова звучали отчетливо, уже не глухо как раньше. И слышал их не один Дубыня. Русалки недоуменно переглянулись. Потом, все как один, перевели глаза на псицу, которая высунув длинный язык, серьезно смотрела на них. «Ну что же ты? Неси мох!» — снова гулко стукнуло в голове Дубыни. Впрочем, как и прежде, эти слова также услышали и русалки.

Значит, им не показалось, что чуть раньше она обращалась к ним! Значит, она не простой зверь — ведь лесные жители не умеют говорить так разумно. Почти не умеют. Стало быть — эта псица нечто большее, чем простой зверь. Она говорит! И пусть не словами, пусть по-другому, но она говорит. Они ее понимают!

Ярина быстрее всех сообразила, что происходит. Медлить нельзя! Она возбужденно тронула руку лешего.

— Понял, Дубыня?! Живо неси болотный мох! Не мешкай! Ты знаешь какое-нибудь близкое болото?!

Леший кивнул — два раза повторять не пришлось. И он понял: псица умеет говорить! Она ясно сказала, что надо делать!

Дубыня вскочил и в мгновение ока обратился в большого филина. Птица расправила крылья, взмахнув ими взметнула вихри песка, замахала и быстро взвилась в небо. Лучи восходящего солнца запламенели на могучих крыльях. Филин полетел на закат, вскоре скрывшись за верхушками деревьев.

Псица внимательно смотрела, что проделал Дубыня, как он обратился в птицу, но ничем не высказала беспокойства. Будто ей это не в диковину. Проводив филина взглядом, она повернулась к Кириллу.

Русалки видели, как вдруг загорелись, заиграли алым пламенем яхонты ее ошейника. Не выдержав, отвернулись. Потом зажмурились. Уж больно нестерпимым оказался бьющий в глаза жар. Казалось, все вокруг будто объяло пламя. Объяло, и тут же померкло. Когда русалки открыли глаза, то увидели, что псица уже вылизывает рану на ноге Кирилла…

В образе филина высоко над лесом глубоко и нечасто взмахивая крыльями летел леший Дубыня. За прошедшую ночь он устал. Обращаться в ночного охотника дважды — тяжело даже для лешего. Казалось, тело натужно стонет, а каждый взмах могучих крыльев дается с большим трудом. Но ничего, порой встречаются тугие потоки воздуха, на них можно парить не тратя сил, ненадолго забывая об усталости.

Как на ладони раскинулся лес. Сбоку извилистой, причудливой змеей темнела Ледава. Вдали, на краю неба, у самого моря маленькой черточкой виднелась Древняя Башня. За ней синело море. А напротив старого строения, на противоположенном берегу, разлеглась древнее болото — Гнилая Топь. Оттуда этой ночью вышло зло. И там же Русава нашла дивную псицу и ее друга — человека по имени Кирилл.

«К Гнилой Топи не полечу, далеко. Вон там, на закате, еще одно болотце есть. Там мха наберу, — размышлял леший. — Время дорого, да и неведомо, поможет ли мох с того проклятого болота. Лучше чистого нарву… А это что?!»

Дубыня начал медленно снижаться.

Острые глаза птицы разглядели мельтешение меж деревьев. Совсем недалеко от речки, что вытекала из русалочьего озера в Ледаву.

«Всадники! Пять человек. Кто они? Воины? Охотники? Нет, воины. Хоть и одеты охотниками. Рубахи, безрукавки. Броней не видно. Но зато мечи, и сзади седел щиты висят… Зачем к озеру едут?»

Дубыня неторопливо облетел людей по кругу. Увидел, что один воин схватился было за лук, а второй, что ехал рядом, остановил его.

«Глупец, ишь чего удумал! Меня — хозяина леса! — подстрелить хотел. Вот изумился бы, когда стрела обратно бы в него полетела и вонзилась в то же место, куда он меня поразить хотел. А второй разумен… Спас его от беды… Зачем же ни к озеру едут? Русалки под водой скроются, а вот псица и человек… ладно, некогда. Потом разберусь — кто они. Сейчас мох важнее. За мхом и обратно!»

Дубыня сделал еще круг, внимательно осматривая людей. Двоих из них он уже видел. Венды. Охотник Прозор, который когда-то добыл цвет папоротника и старик Любомысл. Два других — дружинники князя Молнезара. И с ними мальчишка. Вроде тоже его видел. Кто он? Ладно, потом вспомнит.

Леший, не задерживаясь и уже ни на что не отвлекаясь, устремился к недалекому болотцу…

Дубыня не медлил. Не успело солнце показаться из-за вершин сосен, как он уже вернулся. В когтистых лапах филин нес сырую, тяжелую охапку мха вперемежку с болотной травой. Первой заметила подлет птицы Ярина.

— Хорошо бы и нам так уметь летать, — вздохнула русалка. — Сколько всего можно увидеть… сколько узнать…

Русалок обдало порывами легкого ветра. Над ними, махая крыльями, завис филин. Он расцепил жутковатые когти и бросил невдалеке от Кирилла большую копну влажного мха. Затем птица тяжко опустилась на песок. Дубыня, снова обратившись в самого себя — старика лешего в людском обличье — судорожно глотал воздух. Он задыхался…

— Все-таки нелегко вот так летать… — сквозь прерывистое частое дыхание наконец-то смог вымолвить леший. — Не мое это, в птичьем образе в небесах парить. Два раза кряду, за одну ночь в филина обращаться! Уф-ф, как тяжело! — Дубыня вытер мокрый лоб. — Ладно, сейчас дух переведу и начнем…

Но русалки и без него знали, что надо делать. Ярина уже нащипала из влажной охапки куски темно-бурой зелени, и тут же принялась неторопливо, с тщанием, обкладывать ими края раны. Изредка, она неприметно улыбалась, посматривая на псицу. А та вертелась вокруг русалки и попеременно то заглядывала Ярине в глаза, то смотрела, что она делает. Видно было, что псица ни за что не позволила бы лечить человека никому, если бы сама могла вот так ловко управляться с кусочками болотного мха. Но к сожалению у нее нет ни таких вот длинных ловких пальцев, ни спорых умелых рук. У нее только сильные лапы, а на них изогнутые когти, которые не втягивались в подушечки. Но все равно, в черных глазах псицы светилась радость. Дело пошло на поправку.

После того, как леший улетел за мхом, и псица занялась вылизыванием раны, в ноге хворого произошли изменения. Опухоль спала, а самое главное — пропала жутковатая чернота.

Когда Ярина обложила края и стала класть мох на саму рану, человек чуть дернулся и застонал. Видимо даже нежный, почти невесомый мох, даже сквозь забытье причинял боль. Псица дернулась к нему и лизнула лицо. Кирилл открыл глаза и непонимающе обвел ими вокруг. Как только он увидел морду псицы, в них блеснули веселые искорки.

— Шейла, — прошептав это имя он попытался поднять руку, поднести ее к голове псицы. Но это ему не удалось: рука безвольно упала, а глаза вновь закрылись.

Псица тихонечко, и уже довольно внятно проскулила: — Все? Больше ничего не надо? А то видите — ему больно…

— Все, — ничуть не удивившись, что псица разговаривает, ответила Ярина. — Надо только закрепить.

Не долго думая, русалка стянула с себя рубаху и оторвала от подола длинный кусок белого холста. Потом, чуть поразмыслив, оторвала еще столько же. — Думаю, хватит.

Ярина ловко обмотала ногу раненого холстом. Потом спустила закатанную штанину.

— Я почему-то знаю и помню, что сломанную ногу надо прямо держать. Хорошо бы к ней две палки примотать. — Качнув головой, задумчиво произнесла: — Занятно, и откуда я это знаю?

— Наверно, ты когда-то знахаркой была, — откликнулась Русава. — В той, в прошлой жизни. Да и вообще: у вендов все знают, как надо раны лечить. Они ведь в лесу живут, а в нем всякое случается. Вон, когда меня саратаны чуть не убили, так Велла меня быстро на ноги поставила. Тоже травами обкладывала. Настои разные давала. Тоже знает как. Верно, Велла?

— Верно, — кивнула Велла. — Я когда тебя лечила, тоже все думала: откуда это? Почему ведаю, что и куда надо приложить, какой настой и какое зелье давать. Наверно все русалки умеют лечить. Только вот пользовать некого. Ну а сейчас наше умение пригодилось! А может ты и вправду, в ТОЙ жизни знахаркой была? То пока неведомо. Да и вряд ли мы это когда-нибудь узнаем. Но ты, Ярина, верно говоришь. Ногу надо закрепить, чтобы она прямой оставалось. Так полагается. Сейчас Дубыня две палки выстругает, и мы их примотаем. Лубок сделаем.

Леший уже отдышался. Улыбнувшись, спросил:

— Ярина, зачем же на себе рубаху рвать? Ты бы сказала, что холст нужен, я бы быстро в свою суму слазил, достал. В ней и холст найдется. А так… Опять голой осталась.

Ярина лукаво улыбнулась и игриво качнула головой. Тонко пропели височные кольца. Русалка, подумав, неспешно натянула изрядно укороченную рубаху.

— Ничего, Дубыня! Для благого дела ничего не жаль, тем более какой-то рубахи! Ты лучше сделай то, про что только что Велла говорила. Найди две палки, да поровней и покрепче! Да от коры их очисть. Я знаю, тебе для нас добро сделать не в тягость. Не самим же по лесу костыли собирать. Сделаешь?

— Сейчас! Сейчас!

Стремительным вихрем метнулся леший к кустам ивы, что росли неподалеку. Только пестрые полы латанного кафтана развевались, как крылья какой-то диковинной птицы, да песок из-под стоптанных лаптей вверх летел.

Русаве показалось, что Дубыня, не сумев обуздать свою прыть, вломиться в ивняк с таким треском и шумом, что от испуга вновь смолкнут птицы, замрут звери, в темных укрытиях попрячутся гады и разные твари, что так любят сырость; и вновь наступит гнетущая тишина, что нависала над лесом ушедшей ночью.

Но нет! Дубыня, домчавшись до ивняка, не только не остановился, но даже не смирил рысистого бега. Он будто растворился в кустарнике, исчез, затерялся средь ивовых прутьев так, словно выпь в камышах спряталась. Леший слился с ивняком, словно в воду нырнул. Бесшумно, и как-то незаметно.

Нырнул, и тут же обратно выскочил. А в руках Дубыня уже держал две прямые, ровные, гладко оструганные палки.

Уже спокойней, не так резво, он подскочил к Кириллу. Приложив свежесрубленные палки к раненой ноге, смерил длину и широко улыбнулся русалкам и Шейле.

— Угадал! В самый раз ему будут. Экий я молодец!

Леший, не мешкая полез в суму. Чуток пошарив в ней, он достал несколько длинных полос беленого холста. Такого же, как только что оторвала от своей рубахи Ярина.

Ей он и протянул снасть для будущего лубка.

— Держи, девушка! Знахарка из тебя — хоть куда! Заматывай рану, закрепляй ногу, делай лубок. Я помогу, если сила потребуется. Только все быстро делать надо! Лучше тут не задерживаться! Скоро уходим.

— А что так, Дубыня? — удивилась Русава. — Иль неладное чуешь?

— Не чую, а точно знаю. Я, когда за мхом летал, то сверху людей видел. Всадники. Пять человек. Они в нашу сторону едут, уже близко должны быть

— А кто такие? — встревожилась Ярина. Она-то сразу поняла, отчего леший вдруг так засуетился.

— Всех не разобрал. Птицей все не так видишь, как в привычном обличье. И забывается быстро. Но люди эти мне знакомы. Точно! Когда-то их видел. Правда, не всех. Да разве, филином будучи, вспомнишь? Эх! — Леший досадливо махнул рукой. — Птицей не то. Летишь, ни о чем не задумываешься. А если и появляются мысли, то сразу же разбегаются словно зайцы от волка. Мы-то скроемся. А вот они… — Он кивнул на бесчувственного Кирилла и псицу.

Да, Дубыня прав. Нежданным, но вроде уже и желанным гостям не уйти и не скрыться. На этой, залитой ярким солнцем озерной косе, они как на ладони. Как стайка рыб в воде, если смотреть на нее с высокого обрыва.

Псица еще сможет затаится, порскнет в лес и сольется с бурой хвоей. Благо у нее шубка, словно покрытая палой листвой и пожухлой травой земля.

Да только когда опасность грозит, не бросит она своего друга! Это Дубыня еще ночью, на Гнилой Топи уяснил, когда увидел там обеспамятевшего, раненого человека, а над ним, хоть и ослабевшего, прибитого мороком, но грозно рычащего, свирепого зверя — потомка огненного бога Семаргла.

Кириллу не уйти. Он без чувств. А если и придет в себя, так ведь со сломанной ногой он подранок. Ему далеко не уйти, да и не скрыться от охотников…

А то, что сюда едут не просто воины — княжеские дружинники, а лесные люди — охотники-венды, Дубыня не сомневался. Недаром лица двоих ему знакомы показались! А где он мог их видеть, как не в лесу? Нигде! Только тут!

Дубыня в лесу хозяин, но и венды в нем не гости. Мигом неладное учуют: раненого человека. И для этого им его даже видеть и слышать не надо! По запаху крови учуют. Или по иным, одним вендам ведомым приметам.

И под шапкой чудесной, что любого невидимым делает — от чужих глаз прячет, Кирилла не скроешь. Кровь! Кровью на косе у озера пахнет! Ветерок как раз запах в то место несет, где вот-вот появятся нежданные и опасные гости. Нельзя Кирилла людям отдавать! Нельзя… Что из того выйдет — неведомо. Вот встанет на ноги, сам решит: нужно ему с людьми дружбу водить, иль нет. Он же пришлый, из иного мира, ничего не знает, хоть и говорит понятно. А ведь и псица с ним уйдет! Не бросит. А что охотники сделают, как увидят незнакомого свирепого зверя? То и сделают, чему с рождения обучены. Охоту на него начнут, и сразу великий бой завяжется! Ведь ни Дубыня, ни русалки уже не отдадут гостей людям…

Надо! Надо что-нибудь быстро придумать! А в голову ничего не лезет, волненье одолевает.

Дубыня морщился. Одна мысль несусветней другой! И ни одна не годится!

А солнце уже выглянуло из-за верхушек сосен. Пробило лучами пушистые ветви. Заиграли солнечные зайчики на легкой озерной глади. Просыпался великий лес, оживал неторопливо.

А ведь вечером и ночью прошедшей, хоть и не темной, по иному все было. Стояла в лесу и окрест озера гнетущая тишина. Чувствовали ночью русалки и тоску невнятную, и грусть. А порой — хоть и не признавались себе в этом — страх. Ушла ночь и жаль сейчас покидать насиженное место, на котором так уютно: песчаную теплую косу.

Русава пожала плечами. Волнения лешего и беспокойство Ярины она не понимала.

— Зачем уходить-то, Дубыня? Рано еще. День только занимается. Подумаешь, люди сюда едут. Эка невидаль! Совладаем. Если к Хранибору сейчас идти — так он еще не проснулся. Он поздно спать ложится, иной раз под утро. Мы-то знаем, когда волхв из избы выходит, бога Хорса приветствует. Куда спешить? Рану закрыли, сейчас лубок наложим. Вроде все неплохо пошло — Морана ушла, и вряд ли появится. Вон, глянь: и псица успокоилась. Легла рядом, нас слушает. Разве ты не понял, что грози ее другу беда, она б давно на защиту встала? А я знаю, как ее зовут! — неожиданно и весело воскликнула Русава. — Что мы ее все псицей, да псицей кличем? Непорядок это.

— И как? — сглотнув и чуть успокаиваясь от рассудительных слов русалки спросил Дубыня. — Как потомицы Семаргла имя?

— Как, как?! — засмеялась Русава. — Аль не понял? Слышали, когда Кирилл только что на миг в себя пришел, глаза открыл и ее увидел, то слово одно сказал — «Шейла»? А ведь это ее имя! Да, Шейла? Так тебя величают?

Русава опять не удержалась. Улыбаясь, потянулась к псице и положив на ее лобастую голову руку, принялась тихонечко, и уже умело почесывать за ухом. Большой, диковинный зверь выглядел таким мягким, таким теплым, что русалке все время хотелось ее трогать и тискать.

Но псица не стала нежиться. Она вскочила, перебрала лапами и неожиданно лизнула протянутую руку. Потом обвела русалок взглядом глубоких черно-желтых глаз и несколько раз гулко пролаяла. Затем, неторопливо и как-то странно — будто запинаясь — сказала:

— Да, ты права! Это мое имя! Шейла! Так меня называет вожак. И вы меня так зовите. И еще: вожак и другие люди, которые живут там, в ином мире откуда мы пришли, называют таких как я псами или собаками. Я собака. Я пес. Может называть меня и так. Спасибо вам, что помогли вожаку! Я очень благодарна! Этого я никогда не забуду! Но Дубыня прав: сюда идут чужие люди. Я их чую, чую запах больших зверей, на которых они едут.

— А когда они сюда подъедут? — спросила Велла. — Раз ты чуешь людей, то ответь, скоро они будут тут?

Шейла задумалась, видимо соображая как лучше ответить. Глянула на солнце, что поднялось уже высоко.

— Они будут тут, когда солнце повиснет над во-он тем высоким деревом. Если бы мой вожак, Кирилл, посмотрел на свои часы, он бы вам точно ответил. А я могу сказать только так: по движению солнца.

Дубыня посмотрел на солнце, на вершину высокой сосны, что указала Шейла. Что ж, немного времени есть. Люди сюда едут, но к косе доберутся не так скоро, как он посчитал. Дубыня чуть успокоился, перестал суетиться. «Эк, какую промашку дал! — корил он себя. — А все волнение… Мне б прикинуть, сообразить, где я их видел. Так сверху разве разберешь: далеко они от косы, или почти рядом? Опять же, там буреломы, коням не пройти, значит, объезжать их будут… Время есть, сообразим, как нежданным гостям получше глаза отвести… Но все-таки — до чего разумный и смышленый зверь! Эх, и свезло мне!..»

Леший, взвешивая каждое слово, заговорил уже неторопливо и раздумчиво.

— Пес — псица — собака. Никогда не слышал такого слова. Но хотя, я тебя сразу псицей назвал. Значит, не ошибся. Пес — псица. А скажи, Шейла! Как бы ты хотела, чтобы мы тебя называли? Как тебе больше нравится, к чему ты больше привычна? Меня вот, к примеру, то лесным хозяином кличут, то просто лешим, а иной раз и по имени величают — Дубыня. — Он медленно и со вкусом выговорил только что услышанное слово: — Собака…

Черные глаза Шейлы лукаво заблестели. В самом деле, — какие потешные люди собрались вокруг нее! Спрашивают, как ее называть. Наверное, они никогда не видели собак. Странно, ведь нет на земле такого места, где бы не водились псы. Собаки живут там, где им удобно и где им нравится. Они бывают дикими и никому не подчиняются. Собаки могут охотиться там, где пожелают. И никто не должен указывать им, что и как надо делать! Но… Но все-таки лучше, когда есть вожак…

— Можете звать меня, как вам нравится. Но я привыкла к слову собака. Или пес. Но пес — он мужчина, кобель. Не бывает псов-женщин. А про псицу я сама раньше не слышала. Может мой вожак и знает такое слово, но он всегда называл меня Шейла или собака. А еще мне очень нравится, когда он зовет меня подругой, или даже подружкой. Вот так…

— Хорошо, Шейла. Порой мы будем звать тебя собакой. Хотя зачем? Тут нет псов, и никто о них не слышал. И имя у тебя такое… такое… — Дубыня улыбался, не зная с чем сравнить имя «Шейла». — Оно такое, будто по гладкой шерсти рукой проводишь. Ты тут одна, Шейла! И имя твое одно на весть свет!

Конечно, тут Дубыня привирал. Он просто никогда не слышал подобного имени. На всякий случай обежал взглядом русалок. Они везде бывают. Может, им встречалось такое слово?

Нет, русалки тоже его не слышали. Ярина, по примеру Русавы несмело протянула руку, и так же как и подруга почесала собаку за ухом. Хорошо, вот и познакомились! Но, однако, надо думать, как быть дальше. Ярина спросила: — Скажи, Шейла. Ты знаешь, что сюда едут всадники. Чувствуешь их. Ответь, где они? Далеко отсюда? А то Дубыня переполошил всех, толком ничего не выяснив.

Собака, задрав голову и засопев черным носом, медленно повела ею по сторонам. Шейла вслушивалась в лес, старательно улавливала малейшие незнакомые доселе запахи. Вот несет хищником, дух тяжелый, несет застарелой кровью. Видимо, опасен зверь, раз ничего не боится, может себе позволить роскошь не вылизывать шерсть. Грязнуля… Вот легкий запах жеваной травы, видимо там безобидный зверь. Так, а что там подальше? Ага, пахнет потом. Это люди. Так, как порой от них несет, ни с чем не спутаешь. И запах застарелый, видимо давно не мылись. Все ясно…

— Эти люди недалеко отсюда. Если я буду быстро бежать, то почти рядом. Если поскачут их лошади, то люди скоро будут здесь. Но лошади идут медленно. Уйти отсюда, даже не торопясь, время еще есть. А, вот! Они свернули, видимо что-то объезжают. Да, ветви трещат, лошадям тяжело…

Да, скоро тут появятся всадники. Надо уходить. А Кирилл идти не может. Без чувств, даже не стонет. Податься некуда. Придется отводить нежданным гостям глаза.

«Кто же он? Откуда? — с неожиданной нежностью подумала Ярина. — Что он пережил? Зачем он здесь?»

ГЛАВА 10

О незнакомой земле, о диковинах в ней и о небольшом путешествии в жилье лорда Абигора

…Кирилл пристально смотрел на запахнувшиеся сами собой створки.

Да-а… Тут есть от чего, мягко говоря, обеспокоиться за свой рассудок.

Впрочем, события последнего получаса (Часа? Десяти минут? Сколько прошло времени, он не знал: посмотреть на часы и засечь время как-то не удосужился) Кирилл перенес относительно спокойно. Даже сам удивлялся невесть откуда появившемуся хладнокровию.

«Не иначе как мое душевное равновесие лорд Абигор наладил. Другого объяснения нет. Стоило ему заговорить, и весь сумбур, весь этот грохот и световые эффекты в башке сразу пропали. Будто не и не было ничего. Хотя, если рассудить, столько всего сразу свалилось на мою бедную головушку! Столько! И такого! Мда… Спрашивается, что это за помещение? Что за диковинный круглый зал? И главное — кто такой лорд Абигор? И почему, когда выйду отсюда, он велел никого ни о чем не расспрашивать? Мол, сам все узнаю… потом узнаю. Опять же, что это за диковинный монах Яков, которого только что поставили мне в услужение? Мол, все покажет и все расскажет, только вопросов ему тоже не задавать. Ха… Впору пресловутый галоперидол принимать, иль иной транквилизатор для буйных. Хотя, зачем? Да и взять негде. Да и не к чему: буйным себя не ощущаю. Хотя, кто знает, что видят психи, что они чувствуют… Никто не знает, кроме них самих, ясно дело…»

Кириллу было от чего призадуматься, и призадуматься всерьез. Несмотря на уверения лорда, что он здоров, и здоровее человека здесь вряд ли сыщешь, дело явственно отдавало не легкими психическим расстройством — нет! — а конкретным заболеванием.

Впрочем, все происходящие перед ним чудеса он перенес на удивление спокойно. За свою, в общем-то, недолгую жизнь (что за возраст тридцать пять лет? Так, тьфу! Все впереди!) Кирилл довелось побывать в таких мудреных переделках, которые иному неискушенному человеку показались бы очередным вымыслом слегка шизанутого писателя-фантаста.

Что поделать? Некогда великая империя, занимавшая одну шестую часть суши, любила дотягиваться, простирать и умело налагать тяжелую длань над странам, что красивыми разноцветными пятнышками украшали глобус. После того, как десница опускалась, сразу же оказывалось, что и первейшим врагам прогрессивного человечества — янкесам, и иным буржуинам, путь в эти страны был заказан раз и навсегда. Братские негры, арабы и латиносы, с помощью русского оружия быстренько вышибали угнетателей, а потом долго-долго помнили, кому они обязаны своим благоденствием, кто им помогла советами (а порой и живой силой) в этом славном деле. В дружественные страны влезали: или силовым методом — кнутом, или пряником (финансовыми потоками) — благо Русь помимо всего прочего всегда славилась этими кулинарными изысками. В те времена казалось: приходили раз и навсегда. Хотя, непонятно — зачем?

В результате такой политики по всему миру были разбросаны братские режимы ведшие себя лояльно по отношению к России и мирно довольствовавшиеся от куска необъятного русского пирога. Или наоборот: такие же братские режимы, в тех местах, где не очень-то удачно складывалось, опирались на штыки русского солдата… Ну а Кирилл, так уж получилось, с юных лет умудрился немного поучаствовать в подобного рода делах. Дело известное — на земле горячие точки возникают постоянно. Разжечь войну — проще простого. Впрочем, задачи группы, в которую он входил, несколько, — а вернее кардинально отличались от общепринятых догм. Силовые методы не приветствовались ни в коем разе. Все происходило тихо, скрытно и аккуратно. Так что крови на Кирилле не было…

Кирилл мог поклясться чем угодно, что последние несколько месяцев алкоголя он ни то что не вкушал, но даже и не нюхал. Так что белая горячка исключалась. Кавказская овчарка Шейла обязывал вести здоровый образ жизни. Собаки не любят ни запаха алкоголя, ни неадекватных людей. И наркотиков, кстати сказать, он никогда не пробовал, хотя возможностей иногда появлялось — хоть отбавляй. Что поделать, помотало по миру, а в иных странах встречалось такое, что впору восклицать: «Чудны дела твои, господи! И зачем же все это надо?!»

Да и вообще: то, что сейчас происходило с ним, настолько реально, настолько НЕ галлюциногенно, что не закрадывалось и тени сомнения, что все так и есть. Все реально, все правда… В этом Кирилл немного разбирался: когда-то учили.

Хотя… Хотя — стоп! Необычное, не схожее с тем, что происходило сейчас, но тоже весьма и весьма странное событие произошло с ним примерно года три назад.

Но на воспоминания о творящемся тогда кошмаре Кирилл наложил жесткое табу. Слишком уж неприятные ощущения пришлось пережить.

Тогда, три года назад, он, придя в себя и проанализировав ситуацию, пришел к выводу, что сподобился побывать не где-нибудь, а в так называемом низшем астрале. Что обозначает этот термин, так никто толком объяснить не может, но средь обладающих некоторым даром людей, это место считается неким тупиковым болотом.

Кстати, он умудрился оттуда благополучно и без последствий выбраться. Не у всех это получалось: насколько знал Кирилл иные так и застревали на грани миров навсегда, к великой радости врачей-психиатров. В низшем астрале главное правило не отвечать ни на что, что вам навязывается. И Кирилл это знал. И попал он туда и выбрался оттуда благодаря одной знакомой. Она, видите ли, обладала некоторым даром. А говоря проще — была ведьма.

Но сейчас… Сейчас другое дело. Реальность, окружающая его, — стопроцентна! Это не вызывало ни малейшего сомнения. Нет никаких несимпатичных ощущений, и первоначальное одеревенение ушло. Кирилл вновь ощущал себя бодрым и свежим.

«Ладно, хватит рассиживаться. Не в гостях. Что там сказал лорд Абигор? Выход только в ту дверь? Остальные закрыты? И если сунуться, то последствия непредсказуемы? Хорошо, пойдем куда указано. Делов-то!»

Кирилл встал и медленно прошелся вдоль дверей, рассматривая переливающиеся барельефы. Да-а, картины, что чуть ли не ежеминутно менялись, ни с чем не шли ни в какое сравнение. Они вроде и мертвы, все-таки металл — серебро, и вместе с тем полны и жизни, и реализма. Какие там высокие технологии! Тут не высокие, тут запредельно высокие! Высочайшие! Как все это сделано — напрочь неясно. Так же непонятно — ЗАЧЕМ? Но раз двери оформлены таким образом, значит кому-то это надо.

А сколько их? Кирилл не поленился обойти еще раз и сосчитать. Дверей оказалось ровно сорок две штуки. Странное число. Наверняка что-то с ним связано. Кирилл старался припомнить, что это за магическая цифра. Но как не пытался, на ум пока ничего не шло. Ладно, может быть потом, как это всегда бывает, ответ придет неожиданно…

— Да, — вздохнул Кирилл. — Всякое бывает… Ладно, и не такое видели. Пора на выход.

Неожиданно в мертвящей тишине раздался звук упавшей воду капли… Затем еще раз… Или показалось? Может — эхо? Акустика-то в зале замечательная! Кирилл это сразу ощутил, как только лорд Абигор заговорил с ним. Капнуло еще раз. Кирилл повернулся к бассейну. Да какое там к бассейну! Раз в него падет вода, значит фонтан. Не может же протекать кровля в таком необычном, строгом и холодном зале? Верно — не может. Как-то не согласуется. Вдруг начался настоящий, если можно так выразиться, каплепад. Резко начался и так же резко оборвался. Лишь редкие капли ударяли о линзу фонтана. Хаотично и бессистемно. А откуда они берутся?

Кирилл глянул вверх, присмотрелся. Вроде бы там, на границе плавного перехода полумрака во мрак клубилось легкое облачко. Да вот только выглядит оно невесомо. Не может полупрозрачный туман так изливаться. Не грозовая туча, в конце концов. Хотя, оказывается, — может. И вообще — вода в этом диковинном фонтане была какая-то не такая. Неправильная, что ли… Непонятная вода… На верху кристально-чистая, почти невидимая. Выражаясь изысканным штампом — как слеза. А вот внизу… Сначала показалось — водоем бездонный. Внизу провальная чернота. Только вот она тоже клубится. Как и облачко наверху. Кирилл бросил быстрый взгляд вверх-вниз. Догадка подтвердилась: облачко вверху было абсолютно симметрично черноте внизу. Казалось придонная вода тяжелая, но вроде бы как живая и стремиться наверх. Только не получается, не оторваться от дна.

Тут снова капнуло, и Кирилл увидел, что капля-то эта, как только коснулась воды, мигом почернела и камнем упала на дно. Нет, не упала, показалось, что чернота внизу ее жадно поглотила.

«Мда-а, ладно. Хватит загадки и непонятки разгадывать. Все это место, само по себе, сплошная большая загадка. Разберемся…»

Кирилл решительно направился к двери, на которую ему указал лорд Абигор. Перепутать невозможно. За ней скрылся его новоиспеченный слуга — монах Яков. И главное: около нее лежит его рюкзак, который он зачем-то скинул, прежде чем последовать приглашению любезного рыцаря и усесться на ограждении бассейна. Неожиданно, дверь, будто угадав мысли Кирилла, что делать ему тут больше нечего, и он хочет выйти, начала медленно распахиваться, так же как и перед хозяином — лордом Абигором.

Из стрельчатого проема бил яркий — да какое там яркий! — ослепительный свет.

Кирилл сунул в карман собачий поводок, подхватил рюкзак, привычным жестом бросил его на плечо и выскользнул из помещения…

Свежий прохладный ветер ударил в лицо, а яркое солнце слепило чуть ли не до слез. На секунду зажмурившись, Кирилл медленно приоткрыл глаза, привыкая, и неторопливо сосчитал до десяти. Надо снова, туго соображая — что к чему, восстанавливать душевное равновесие.

Все дело в том, что вроде бы совсем недавно — Кирилл мог поклясться чем угодно! — он выгуливал свою собаку по сумрачному, вечернему и промозглому Петербургу. Понятно, не по самому городу (там дышать нечем, даже в спальных районах), а по выпуклому пустырю — сиречь кургану. И дело даже не в том, что тут — куда он сейчас вышел — солнце стояло в зените, что означало полдень. Провалы в памяти, даже не осознано, случаются с каждым. И у него он недавно был — это точно. Кирилл не помнил, и не мог сообразить, как он тут очутился. Какими путями его занесло в незнакомое место, и что это за место, пока оставалось загадкой…

Ко всему этому прибавилась еще одна неясность. Сейчас его окружала осень. А в Питере была ранняя весна. Такие вот метаморфозы — черт бы их побрал! Нет, точно: его место в психушке! Это не Петербург, и даже не Россия…

Первое, что бросилось в глаза, это длинная цепь гор на горизонте. Их плавные серо-синие контуры уходили в бесконечную даль, и где-то там, вдали, ух уже чуть размытые вершины смыкались с белыми пушистыми облаками. А у подножия гор раскинулась величественная долина.

Вся в буйстве ярких красок, она являла собой разительный контраст с несколько мрачноватыми и скудными горными вершинами.

В долине властвовала осень. Она затопила землю сверху донизу. Около рощиц, которые то там то сям росли в ней, лежали плотные ковры желто-алой листвы. И даже легкая солнечная дымка, которой была подернута долина, не могла приглушить это цветистое великолепие.

Вдали, беря начало из горного ущелья, текла река. Солнечные блики, вспыхивая на ее волнах, играли веселыми искрами, будто мириады осколков гигантского зеркала.

Глубоко вдохнув прохладный воздух, Кирилл сделал несколько шагов и снова замер. Сюрпризы продолжались. Ему в глаз бросилось нечто такое, что по масштабам, величине и изяществу затмевало собой все творения рук человеческих. Безусловно, этот мир, в котором он так внезапно очутился, — странен. Но согласитесь, когда в незнакомом месте, о котором не имеешь ни малейшего представления, встречаешь нечто такое, что уже когда-то видел, то это уж слишком.

— Да-а… — протянул Кирилл. — Это нечто… Это уж слишком! Дежавю… Правда пока не тотальное.

В том, что эта диковинная страна подбросит еще массу сюрпризов, он уже нисколько не сомневался.

Невдалеке от подножия гор (километра два-три, отсюда трудно оценить расстояние), почти слившись с ними, вознес к небесам зубчатые башни величавый замок.

Выглядел он не так — вернее совсем не так — как обычно изображают подобные строения мастера кисти и холста. Кирилл это понял сразу.

Замки на картинах отчего-то никогда не идут ни в какое сравнение с оригиналом. Изображенные на плоскости, они получаются какими-то приниженными. В них не чувствуется ни силы, ни жизни. Скорей всего это происходит оттого, что холст — это холст. И какой бы мастер не писал картину, должной экспрессии и объема он никогда не добьется. Натура — есть натура. Она не ограничена жесткими рамками, ей есть где размахнуться. Ее символ — свобода.

«А может, просто никто не видел такого замка вживую? — осенила мысль. — Может, его просто нет? Но вот же он, вдали! Значит, есть! Но как же гармонично стоит! Гармония… Гармония во всем. Ничего не убавить, и не прибавить. Куда же я попал? Где я?.. Величественный замок в незнакомой прекрасной земле. Она сама по себе необычна и вызывает восторг. Как же все-таки он в нее вписывается! Как соответствует духу и сути этого места! Наверно — это замок из замков. Их властелин…»

Кирилл даже мысленно улыбнулся, представив себе, что это и в самом деле король замков, властвующий в своем благородном королевстве.

Его зубчатые стены и башни с остроконечными шпилями, стрельчатые крыши, без сомнения посрамили бы все известные земные сооружения. В сравнении с ним они казались бы постройками из детских кубиков, такими же примитивными и неуклюжими.

А этот замок словно готов сорваться с места и воспарить в небесах…

«Уф, что за пафос? Откуда? Но надо же!..»

Кирилл мог поклясться чем угодно, что он уже видел и эти на вид легкие и воздушные, но без сомнения мощные стены.

Он уже видел эти зубчатые башни с прорубленными в них узкими бойницами. Он видел ЭТОТ замок! Вот только когда? И где? Кирилл мучительно пытался вспомнить. Но ответа пока нет…

Далекий шум морского прибоя заставил его обернуться. Час от часу не легче! Оказывается, он стоит на вершине утеса. Утес вознесся над морем метров на сто.

Вдали, на краю горизонта, в лазурной воде темнел остров. Похоже вулканический. Подобные острова встречаются в Тихом океане. Из-под воды, в облаках пара и фейерверке огненных брызг, неожиданно появляется вулкан. Он растет. Иной раз на глазах. Может внезапно вырасти, и так же внезапно уйти под воду. Моряки такое видели. Но обратно в океан огнедышащие горы возвращаются не всегда.

Проходят эпохи, и вокруг остывшего вулкана на береговой кромке появляется жизнь. Сам же он спит. До поры спит. И когда вулкан проснется, и сметет в небытие то, что в своем самомнении живет на его остывшем теле, неизвестно. Но рано или поздно — это случится.

Вот и остров, что сейчас видел Кирилл, был подобного рода. По его центру возвышалась гора со срезанной вершиной. А над ней курился легкий дымок.

Вулкан вздыхал в дремоте, длящейся тысячелетия.

В сторону острова шел небольшой двухмачтовый корабль. Надутые ветром паруса порой терялись в белых барашках, которые то тут, то там выпрыгивали из волн. Паруса двухмачтовика даже чем-то походили на них: издалека они тоже казались такими же белыми, пушистыми и игривыми. Идиллия, одним словом…

«Барашки, — привычно отметил Кирилл. — Значит, волнение два-три балла, не больше…» Тут же себя одернул — что за дела?! Попал невесть куда, тут о другом думать надо — о насущном, а он волнение на море отмечает… метеоролог хренов!

Почти к самому морю подступал небольшой городок. Сверху хорошо просматривались красные черепичные крыши над выбеленными стенами. Он чем-то походил на чистые, ухоженные провинциальные европейские городки. Такие там еще кое-где сохранились. Но… Одно но! Вроде и архитектура схожа с европейской, и вид пристойный. Но была какая-то неясность. Что-то не то складывалось в этом городе.

Кирилл вдруг понял: в городишке все дома одинаковы. Будто архитектор не знал иных проектов и лепил свои строения под копирку. Не знал, или… или не хотел себя утруждать. Да и планировка прямолинейная. Не видно запутанных кривых улочек. Сверху это хорошо видно. Дома стоят как бараки в лагере. В общем — городок и похож на европейский, и кардинально отличается

Кирилл обернулся. Надо взглянуть на дверь, из которой только что вышел. Обернулся, и… и застыл. Дыхание перехватило, а если образно выразиться словами классика: «В зобу дыханье сперло…»

О таком бреде и сюрреализме даже подумать сложно, а не то что представить! А тут этот сюр он сейчас видит воочию, и его — вроде бы — можно даже пощупать.

Бред, бред и еще раз бред!!!

Нечто подобное можно создать с помощью компьютерной графики и потом рассматривать на экране монитора или в кино. И все равно, будет не то! Такого впечатления на плоскости не добьешься. А тут все наяву! Вживую, так сказать!

Дело в том, что солнце за его спиной било на светло-серую откосую стену самой настоящей пирамиды! Высокая — она отличалась и от египетских, и от пирамид ушедшего в небытие народа майя.

Земные пирамиды сложены из известняковых блоков. Они выщерблены временем. При желании — буде возникнет такая идея — на такую пирамиду можно взобраться. А эта будто высечена из цельного гранитного камня, не видно ни швов, ни, тем более, выпирающих блоков. Лишь гладкие, отполированные наклонные стены. Для того чтобы вскарабкаться на нее хотя бы на пару десятков метров, потребовалось бы немало усилия и ловкости. И главное, вершина ее сверкала как золотая. Хотя — почему «как»? Наверняка она и была из золота.

Кириллу пришла в голову абсурдная мысль. Отчего-то вдруг почудилось, что ЭТА пирамида прародительница всех земных пирамид. И они лишь жалкие подобия этого, непонятно каким образом вытесанного из единого гранитного камня монолита.

Пирамида нависала над морем чудовищной громадой, и казалось, вот-вот в него сползет. Вдруг раздастся грохот и пирамида неторопливо и величественно, подняв облако брызг, рухнет в воду. Вроде того, как рушится взорванный небоскреб. С той лишь разницей, что когда она обрушится в воду, не будет ни пыли, ни особого шума. Вода скоро успокоится и скроет под собой все следы.

Кириллу показалось, что часть ее основания висит в воздухе. Что пирамида балансирует на краю, и для того, чтобы ее обрушить, нужен лишь легкий толчок.

Но пирамида каким-то чудом держалась на краю утеса. Хотя выглядело это невероятно. Вероятно, мэтр Сальвадор Дали высоко оценил бы такой ракурс.

Впрочем, в этом месте все невероятно. Начиная от лорда Абигора, разъезжающего на крылатом коне (теперь Кирилл был твердо в этом уверен) и кончая… А вот чем кончатся, все эти неописуемые чудеса, то Кириллу пока неведомо.

Стрельчатых барельефных дверей Кирилл сейчас не увидел. Вместо них чернел квадратный проход в стене пирамиды. Из него тянуло холодом.

«Ну и ну! Вот так портал! Вот так-так!..»

Что означали эти междометия, Кирилл и сам бы затруднился пояснить. Впрочем, чувство первоначального изумления притупилось. Это всегда так: пресыщение никому не шло на пользу. Всему нужна мера.

Задрав голову, Кирилл посмотрел на золотую вершину. М-да! Пожалуй, все-таки поменьше, чем пирамида Хеопса, но все равно — не из маленьких…

Слева послышался шорох. Повернувшись, Кирилл увидел, что невдалеке, смиренно опустив глаза долу, стоит его странный, новоиспеченный, благоприобретенный, свежесрубленный (считайте как хотите) слуга. Монах. Монах Яков. Солнце не отражалось, как это принято в его тонзуре. Гасло в редкой щетине. Почувствовав, что Кирилл на него смотрит, монах поднял блеклые и невыразительные глаза.

— Что будет угодно господину Кириллу? — чуть ли не подобострастным шепотом вопросил Яков. Его голос напоминал внезапно обретший дар речи и захлюпавший пузырями елей.

«Мягко и скользко, — про себя отметил Кирилл. — Даже вернее: склизко. Кажется — тот еще тип. Вдобавок католик. Кто он? Доминиканец? Францисканец? Ряса настолько выцвела, что и не разберешь, какого цвета она была. Ага, вот… Пояс вместо веревки, и почти белый нагрудник. Или это ряса такая? Серая и засаленная. Доминиканец… Хотя, кто их знает? Я в средневековье не силен, да, в общем-то, особо никогда им не интересовался. Католицизм, он, видите ли, чужд русскому православному духу. Цари это знали. Недаром иезуитов запретили. Ну, и как его называть? У нас — батюшка. У католиков — святой отец. Только вот какой он к черту святой! Да еще и отец! Ладно — видно будет…»

Кирилл пожал плечами. Действительно — что ему угодно? Вот этого он пока не знал. Хотя вроде с утеса уже увидел все, и пора двигаться дальше.

Пожалуй, для начала надо будет выяснить, как друг к другу обращаться. И тут сразу же в памяти всплыли слова лорда Абигора.

«…Да. Называйте его как хотите, но основная его обязанность — это прислуживать и угождать вам. Пояснять некоторые вещи. В своих желаниях не стесняйтесь. Он исполнит все. Подчеркиваю — ВСЕ! Также, можете с ним особо не церемониться. Ну да это уже ваше право, на ваше усмотрение».

Что ж, можно и не церемониться, хотя жлобство — не есть хорошо. Чем-то слово «господин», которым называл его Яков, претило Кириллу. «Господин» — слово уважительное. Его надо заслужить. Настоящих господ в семнадцатом году большевики изничтожили. А тех, что называют этим словом, пока такое право не заслужили. Не одно поколение пройдет, пока в России вновь народятся господа. Это как-то в Англии давно провели эксперимент. К власти после войны с Гитлером пришли лейбористы и попытались сразу же всем дать образование. Что из того, что в Британии тогда по-настоящему было образовано только сто тысяч человек? Выпускники Итона, где образование сродни нашему Царскосельскому Лицею времен Александра Сергеича. Образование-то дали, только вот джентльменов все равно не получилось. Тут нужны поколения. Поколения, и — самое главное! — наследственность. От коня-тяжеловоза и ледащей лошадки не родится призовой скакун. Деньги и образование еще не делают господ. Эти две вещи делают просто напросто буржуазию, но не господ. ГОСПОДИН — высокое слово и ко многому обязывает.

«Так что, граждане, настоящих господ у нас нет, и по определению быть не может. Врочем, ладно. Если тут принято называть друг друга господами, то, как говорят в фашистии — „варум нихт“, что в переводе — почему бы и нет? В каждой избушке свои погремушки. На „ты“, или на „вы“ именовать этого слугу? Пожалуй, на „вы“. Хотя лорд Абигор, кажется, особого почтения к нему не высказывал. Значит, если бы он обращался к нему на „ты“, я б сделал то же самое. Хотя нет — все равно я не знаю Якова близко. Буду „выкать“. А там — время покажет».

Обернувшись в сторону замка, Кирилл, щурясь, постарался разглядеть подробности. Видимость не ахти какая — все-таки осеннее солнце изрядно било в глаза. Детали скрадывались. Кирилл достал из нагрудного кармана футляр с солцнезащитными очками. Повертел его в руках, раскрыл, но передумав спрятал обратно. Без них он лучше разглядит подробности: когда поближе к замку подойдет и солнце не будет так слепить. А пропускать что-либо, попав в такое дивное место, он не собирался.

— Яков, чей это замок? — Кирилл повел рукой в сторону гор. — Лорда Абигора? Или?..

— Да, господин Кирилл прав, этот замок принадлежит лорду Абигору. И так же все то, что вы видите вокруг, господин, его владения. — При этих словах монах выпростал правую руку из широких рукавов рясы и повел ею вокруг себя. — Вся эта земля также неотъемлемая принадлежность лорда.

«Богат лорд! На нашей земле таких магнатов сейчас почти и нет… Богат! Когда-то были монархи и императоры. В России цари. Вот они и владели огромными землями. Но это давно прошло и кануло в небытие…»

Кирилл уже не сомневался, что он находится совсем не на той земле, на которой сподобился родиться. Эта земля — иная…

«Мда… Добаловался с виртуалом, все от реала пытался скрыться!..» — Кирилл горько усмехнулся невеселой мысли, заскочившей в голову. «Компьютеры — это тебе не игрушка! Вот и получай иную реальность. Меньше надо в монитор пялиться, да голову стратегиями да квестами забивать! Вот и имеешь сейчас самую что ни на есть настоящую виртуальную реальность! Хотя, комп — это здорово!..»

Кирилл нежно поправил лямку рюкзака, как бы проверяя, на месте ли его любимый «неубиваемый» ноутбук. Рюкзак приятно тяжелял плечо. На месте. Да еще и дивайсы всякие при нем. Значит — живем. Ну надо же, как ему свезло! Отдал одному левше, коими так богата Русь, заапгрэйдить любимый комп и именно в этот вечер забрал его! А в нем!.. Даже страшно подумать, что сейчас понапихано в электронное чудо, какие возможности у ноутбука от этого появились, и во сколько все это обошлось. Впрочем, дело не в цене. Деньги у Кирилла водились.

— Послушайте, Яков. — Кирилл решил обращаться к монаху на «вы». — Насколько я понимаю, лорд Абигор велел вам показать мне его владения, а вам быть моим неотъемлемым спутником?

Тут Кирилл поразился витиеватости своей речи. «Во загнул! Что это со мной! Не иначе, тут климат и окружающая обстановка располагают выражаться как в пресловутых рыцарских романах. Хотя нет, эти романы всего лишь стихи. Но все равно, занятно. Ладно — главное самому понятно, что я хотел сказать. А другие — так те, кому надо, разберутся».

Кивнув, монах прошепелявил елейным голосом:

— Именно так, господин Кирилл. Лорд Абигор был так благорасположен, что доверил эту большую честь именно мне. Итак, господин, чтобы вы возжелали осмотреть в первую очередь? Или может, вы стремитесь отдохнуть после долгого пути, омыть себя от дорожной пыли и отдать долг предвечерней трапезе? Тогда господину надо следовать в замок лорда.

— Хорошо, пойдем в замок, — ответил Кирилл, у которого при упоминании о трапезе забурчало в животе. Интересно, сколько он не ел? Ощущение таково, что казалось, со времени обеда на той, прошлой земле, прошла вечность.

Яков склонил голову, снова показав свою неопрятную тонзуру.

— Как будет угодно господину. Тогда следуйте по этой дороге. — Тут он указал на вымощенную круглыми серыми булыжниками дорогу, в начале (или в конце?) которой сейчас стоял Кирилл.

Дорога поднималась из долины, шла на вершину утеса и обрывалась у входа в пирамиду. Или у чудных барельефных ворот, из которых Кирилл недавно вышел, и которые неожиданно исчезли, сменившись мрачноватым темным проходом. В общем, неважно. Надо следовать по этой дороге, тем более иного пути, ведущего в долину, он пока не видел.

— Хорошо. Пойдемте, Яков.

— Господин должен следовать впереди, так положено. Я буду идти сзади в нескольких шагах от господина.

«Вот еще китайские церемонии! — с досадой подумал Кирилл. — Мне что же, теперь за каждым вопросом головой вертеть? Ладно, раз тут так принято — значит так надо. Не будем нарушать субординацию. Лорд, судя по всему человек строгих правил, и, наверное, не одобрит, если я начну тут что-то на свой лад перекраивать».

Будто прочитав его мысли, монах Яков приподнял смиренную голову, и встретившись с взглядом Кирилла, произнес:

— Если господину будет угодно, то я могу следовать за ним несколько ближе: шагах в двух позади него. И немного сбоку. Тогда господину легче будет задавать интересующие его вопросы, на которые мне было дозволено дать обстоятельные ответы.

«Ну и речевой оборот! Жуть! Ладно — может пообвыкнусь со временем».

— Господину будет угодно именно так, пойдемте, Яков.

«Интересно, как это мы понимаем друг друга? — мелькнула мысль. — Не может быть, чтобы я в одночасье стал понимать речь средневекового монаха. Да и лорд Абигор, тоже кажется отнюдь не современный человек. Он вообще странен. Странен и мудр… Чувствуется, ему многое подвластно. Ох, многое… Кто же он? Кто этот рыцарь?»

Неожиданно Кириллу пришла в голову интересная идея. Креативное мышление, которое появлялось у него в порой самый нужный момент, не подвело и на этот раз. Он обратил внимание, что когда монах произносил свои напыщенные речи, то чувствовалось какое-то легкое несоответствие между движением губ, мимикой и звучанием слов.

Все это происходило почти незаметно глазу, и если бы Кирилл сейчас был не тут — в непонятном, в нереальном месте — а в Питере, то он бы и не обратил никакого внимания на такое несоответствие.

В его голове вспыхнула догадка. Озарила молнией. Когда лорд Абигор, или монах Яков что-либо ему говорили, то это походило на высококачественный перевод иностранного фильма.

Там мастерство дублеров заставляют забывать зрителя о том, что артист, играющий какую-либо роль, совсем не из России и в ней он, может, даже никогда и не бывал.

И идиоматические выражения, и жаргонные словечки, которыми он бойко сыпет с экрана, в его языке не приняты, и смысл их будет ему непонятен. Но зритель воспринимает речь актера как само собой разумеющееся. Велика сила искусства и качественного перевода!

Кирилл, не мешкая, решил проверить догадку.

— Яков, вы не поможете мне в одно деле? Оно вас не затруднит, смею вас уверить.

— Да, — тут же отозвался монах. — Что будет угодно господину Кириллу?

— Вы грамоту разумеете? Мне кажется, что должны…

Кирилл достал из кармана небольшой блокнот, с вставленной в корешок шариковой ручкой. Раскрыл его на чистой странице и протянул монаху.

— Вот, пожалуйста, напишите здесь… Ну-у, допустим, слово «мама».

Монах с любопытством стал разглядывать предложенные вещи. Видно, что и обыкновенный недорогой блокнотик, правда, украшенный потешной кошачьей рожицей, и — самое главное — прозрачную шариковую ручку он видит впервые.

Кирилл не торопил провожатого — пусть осмотрит. Чтобы монах лучше понял, что надо делать дальше, он взял из его пальцев ручку и провел сверху странички прямую линию. Потом написал заглавную букву «А». Уж наверно, эта буква существует во всех алфавитах1

— Какое чудное перо!.. — прошептал пораженный монах. — Такое маленькое… И чернила неведомо откуда берутся и не капают…

Отойдя чуть в сторону, Кирилл выжидательно смотрел на монаха. Для чистоты эксперимента совсем не надо стоять над душой. Немного смущаясь, и с трудом справляясь с непривычной шариковой авторучкой, Яков что-то вывел в блокноте и протянул его обратно.

Кирилл отстраняюще поднял руку.

— Нет, нет! Сначала прочтите, что вы написали, а потом отдайте блокнот мне.

Немного запнувшись, не понимая, зачем все это нужно, монах, держа блокнот наотлете (видимо зрение у святого отца не совсем хорошее), прочел:

— Мама…

Кирилл внимательно следил за его губами. Опять проскочило легкое, мимолетное несоответствие между движениями губ и словами. А может — только показалось… Затем он взял блокнот и прочитал написанное. Так и есть! Его догадка оказалась верна! На середине чистой странички готической вязью — с острыми углами и утолщенными линиями аккуратно было выписано «Мама». Только оно написано латинскими буквами и выглядело так: «Muther».

«Ну вот, почти все ясно — какое-то мудреное внечувственное восприятие. Вот только как? И почему?.. Хотя, конечно, сделано здорово, тут уж ничего не скажешь! И чья же это заслуга? Моя? Лорда Абигора? Или этой земли? Неясно…»

Впрочем, Кирилл и сам с детства владел некоторыми любопытными способностями. Они были из разряда тех ненормальностей, или наоборот — нормальностей, о которых принято полагать, что их нет — потому что такого не бывает. С точки зрения ортодоксальной науки, понятно.

Дар, которым обладал Кирилл, был настолько редок и необычен, что с юных лет он уже попал под пристальное внимание некой структуры. Впоследствии этот редкостный дар (или феномен, называйте как хотите, суть одна) и определил дальнейшую его судьбу.

То, чем он обладал, нещадно эксплуатировалось власть имущими. Благо средства на такого рода дела, будь они приглядными, или не очень, текли не то что рекой, а падали могучим водопадом. Для этого стоило только намекнуть, что в такой-то стране, в таком-то месте, может находиться то-то и то-то. А может там ничего нет… Ошибки тоже случались. Но на них закрывали глаза…

— Хм… хорошо, — усмехнулся Кирилл, — теперь я еще вроде, как и телепат. Ну что ж — всегда пригодится!

Хотя, немного поразмыслив, решил: «Впрочем, это не совсем телепатия. Я ведь не знаю, о чем думает этот монах. Его мыслей я прочесть не могу — иначе в голове стоял бы сплошной сумбур… Это какая-то избирательная телепатия: я разбираю только то, что он хочет мне сообщить. В данном случае это звуковой поток… Ладно, и на этом спасибо! А то незнамо где, да еще без языка! Вот номер был бы…»

Оглянувшись на пирамиду еще раз, Кирилл решительно двинулся вперед. То, что ждало его впереди, было настолько интересно, что он решил сначала осмотреть местность и выпытать из монаха все, что возможно. Отдых и еда, о которых говорил Яков, подождут…

Пройдя быстрым шагом несколько десятков метров, он обернулся. Монах спешил следом, но из-за невысокого роста угнаться за Кириллом не мог. Яков запыхался и утирал с невыразительного лица крупные капли пота.

«Мда, дружок. Проблемы. Хожу-то я быстро… Ладно, привыкнешь. В день человек должен проходить восемнадцать километров. Тебе только на пользу…»

— Яков, а вот эта пирамида… — начал Кирилл, и осекся. Никакой пирамиды сзади он уже не увидел. Она исчезла. Только казалось, что в лазури солнечного неба, так чудно сочетавшегося с лазурью моря, чуть видны прозрачные равносторонние контуры… Сквозь них просвечивало и играло барашками и солнечными бликами величественное море. А серая каменная дорога обрывалась почти на самом краю утеса.

Кирилл медленно пошел обратно, не обращая внимания на недоуменный взгляд монаха. Одно из двух: то, что пирамида исчезла Якову совсем не в диковинку, или… Вторая догадка оказалась верна: перед глазами Кирилла стали обозначаться контуры пирамиды, с каждым шагом прозрачность таяла и обретала плотность. Вскоре он опять стоял перед уходящей в небо откосной стеной, а дорога заканчивалась перед темным квадратным проемом.

«Чудеса… Чудеса да и только! Думаю, эта исчезающая, и вновь появляющаяся — к которой стоит лишь приблизиться — пирамида еще не самое необычное в этой земле… А это выяснится потом. Думаю впереди еще много чего такого меня поджидает…»

Кирилл взглянул на монаха, и его поразила еще одна догадка: «Ведь он стоит рядом и смотрит прямо сквозь нее… Видит он пирамиду, или нет? Ведь не заметить ее невозможно!»

— Яков, а что это за пирамида? Вы можете о ней что-нибудь сказать?

Монах смотрел недоуменно, явно не понимая, что хочет Кирилл.

— О какой пирамиде говорит господин? Я вижу только море, вот тут, — мнах указал на конец дороги, — путь на скалу заканчивается. Но если пройти по нему немного дальше, то мы окажемся в том месте, где имеет право быть лишь лорд Абигор. Мне туда ходить запрещено, а если бы и хотел, то все равно не смог бы пройти дальше этого места. И то, что я сейчас был там, — это благодаря воле лорда Абигора.

— Ясно, — сказал Кирилл, хотя на самом деле ничего не было ясно. Ясно лишь то, что он видит эту диковинную пирамиду, и вход в нее, а монах Яков нет. Вот так-то…

— Идемте Яков, я не буду торопиться.

Несмотря на кажущуюся крутизну спуск с утеса оказался достаточно ровным и удобным. Кирилл и не заметил, как они оказались в долине.

Внизу Кирилла обдал теплый ветерок, не чета тому прохладному морскому бризу, что свободно разгуливал на вершине утеса.

«Интересно, останется ли у меня этот дар: понимать чужую речь и говорить так, чтобы понимали меня? — размышлял Кирилл. — Или стоит мне выбраться отсюда в свой мир, как это чудное дарование исчезнет?» Он усмехнулся этой, в общем-то, дикой мысли. Только попал неведомо куда, не успел ни в чем разобраться, а уже думает о возвращении.

А может, то что он сейчас видит всего лишь бред? Тот спокойный бред, те же видения, что одолевают душевнобольных? Впрочем, что видят люди с помраченным рассудком, Кирилл не знал. Так что сравнить не с чем. Единственное в чем он твердо был уверен, это то, что у него не белая горячка, в народе именуемая ласковым словом — белочка.

Насколько слышал Кирилл, в белочке не ощущается того спокойствия и умиротворения, что овладевало им сейчас. В белой горячке народ мечется и видит всякую жуть и непотребство. В ней мозги клинит так, что небо с овчинку кажется. А тут же небо голубое, бездонное. И никаких страхов Кирилл не ощущал. Это первое. А второе — Кирилл выпивал редко, немного и только качественные напитки, а не ту бодягу, что льется на несчастную Россию.

Кирилл поймал себя на мысли, что предложи ему вернуться обратно, он всеми силами станет этому противиться. Что-то возвращаться нет ни малейшего желания. Ведь он попал в сказку. А часто ли люди попадают в сказку? Нет. Большинство — никогда. Люди тянут лямку рабочей скотинки, не задумываясь о будущем. Рабочая скотинка — это так, образно. Неважно, откуда ты смотришь на мир: из иллюминатора собственного лайнера или сквозь грязное стекло общественного транспорта. Главное — ты обязан что-то делать, выполняя порой никчемную, никому не нужную работу. Надо работать. Работать изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год. Работать всю свою короткую жизнь, ни о чем не задумываясь, не видя, как прекрасен мир.

А когда бьет последний час, и, помахивая зазубренной косой, приходит курносая в погребальном саване, то люди начинают судорожно цепляться за жизнь.

Неважно как! Неважно зачем! Но надо пожить еще чуть-чуть, хоть немного, хоть самую малость!..

Людям некогда смотреть по сторонам. И сказка, в которую, возможно способен попасть каждый, проходит стороной. Впрочем — это не их вина. Просто надо жить и выживать. Такова жизнь. Мир давно поделен на черное и белое. Середины нет. Есть богатые. Есть бедные. Но и те и другие должны пахать, пахать и пахать, чтоб выжить, что снова и снова заработать немного (или много, у всех свой критерий) денег. Ведь что ни говори, а определенное их количество дает какую-то иллюзорную свободу. И свободу мыслить, и свободу действий в том числе…

Кирилл шел, с любопытством оглядывался, впитывая и запоминая каждую мелочь, и продолжал размышлять.

«Дорого бы дали разного сорта мутновидящие, чтоб попасть на мое место. Если подумать, то, что они могут, мутновидящие? В лучшем случае запарить клиенту мозги так, чтоб он сам иносказательно, жестами, мимикой выложил свои пожелания, а прозорливая повитуха выдала обратно то, что он хотел бы услышать. Для этого особых мозгов не надо. Только основы психологии. А вот попади сюда одна из очередных потомственных клуш-целительниц, чьими толстыми ряхами заполнены страницы сайтов и бесплатных газетенок, так еще неизвестно, чтоб с ней стало! Что они могут? В лучшем случае состряпать на колене очередную околомедицинскую книжонку, что в народе прозвали метким словом — „клизьма“. Моча туда! Моча сюда! „Пейте по утрам натощак или на ночь перед сном, и будет вам щастье!“ Добро бы изысканный коньяк предлагали. Мол, по утрам и вечерам принесет неоспоримую пользу. Тут бы все с ними согласились. А тут… Они вообще людей за идиотов держат, всерьез рассуждая о пользе глистов. А ведь кто-то покупает эту книжную муть, и — главное! — попунктно следует дурацким советам! Так попади сюда такая целительница, так вся ее дурацкая атрибутика: хрустальные шары и наговоренные хреновины полетят к черту! Повитухи тут точно бы дуба дали, еще там, в круглом зале, увидя лорда Абигора! — Кирилл развеселился от этой мысли. — А колдуны каких-то там астральных академий? Те, что пучат с фото безумные глаза пекинеса? Вот бы их сюда! Чтоб заткнулись раз и навсегда, и больше не лезли в божий промысел! Не их собачье дело — вмешиваться в дела Создателя!..»

При последней мысли Кирилл неожиданно остановился и хлопнул себя по лбу.

— Да что ж это такое! Что за хрень! Вот же ж память!

Со всеми этими только что увиденными диковинами и красотами, он совсем забыл о своей собаке — кавказской овчарке Шейле! Где она? Поводок в кармане, а собака? На прогулке-то, он ведь с ней был. И первая мысль, после того как он стараниями лорда очухался, была о ней. Впрочем, лорд Абигор, кажется, говорил, что с собакой все в порядке. В порядке-то в порядке, Кирилл теперь уже ни на йоту не сомневался в словах рыцаря, но все-таки лучше, когда любимица вышагивает рядом.

— Послушайте, Яков. Я попал сюда с собакой. Она такая, большая… очень большая, серо-бурого окраса. Хвост пушистый. — Он принялся как можно понятнее для монаха описывать Шейлу. — На ней строгий ошейник, такой, железный. А намордник снят. Вы ее не видели?

— Она в замке. — Яков снова выпростал пухлую ладонь из широкого рукава и указал на далекий замок. — Ее туда отвел господин Грей.

— Грей? А кто это?

В блеклых и невыразительных глазах Якова появился ужас.

— Вы сами его увидите, господин Кирилл, — поклонился монах. — В замок ее приказал отвести наш властитель — лорд Абигор. Видите ли, на утес он пошел вместе с господином Греем. А когда появились вы, с госпожой… — Тут монах замялся: — Простите, я не знаю, как ее зовут, то господин лорд приказал ему отвести вашу собаку в замок. Попутно он наказал прислать меня — в качестве провожатого для вас. Господин Грей очень обрадовался госпоже… Э-э..

— Шейла. Ее зовут Шейла.

«Тайна за тайной… — подумал Кирилл. — Шейла в одночасье стала госпожой — если перевести слова Якова на нормальный язык. Хм… думаю, ей это понравится. Еще, оказывается, тут есть какой-то господин Грей. И судя по всему, этот господин немалая величина в этом славном месте. Вон как Яков побледнел, когда упомянул его. Видать тут подчиненных держат в ежовых рукавицах. Хотя странно — вроде бы он как служитель божий……»

Кирилл глянул на черепичные кровли странного, с однообразными домами, городка. Он лежал слева. До него не больше двух километров. Странно, но дорога, по которой они шли, пока не имела ни одного разветвления. И к городу дорога не вела. Казалось, что ее проложили специально от замка до утеса.

— Яков, а как называется этот городок?

Монах тяжело вздохнул. Его тонкие бесцветные губы чуть шевельнулись. Казалось, Яков пытается что-то сказать, но не получается. Наконец, после какой-то мучительной внутренней борьбы, он с усилием вымолвил:

— У него нет названия, господин. Каждый волен звать его как хочет. Я зову его городом первой истины.

— «Первой истины»? Странное название для такого чудесного городка. Очень странное. Яков, а ответьте мне на такой вопрос. У меня прекрасное зрение. Но что-то я никого не вижу на его улочках. Там есть жители? Или они скрываются, сидят по домам?

— Есть, — односложно ответил монах. — Жители есть…

— А как вообще называется эта страна? Как ее называют те, кто тут живет? — Кирилл выжидательно посмотрел на монаха.

Ответа не последовало. Яков молчал — и в глазах его застыл ужас. Потом они неожиданно увлажнились, и из правого глаза, оставив светлую дорожку на пыльной щеке, скатилась слеза.

«И ему не задавайте тех вопросов, о которых я вас предупреждал. На них он не ответит. Ему позволено говорить только на те темы, которые не относятся к области запретных. В противном случае он будет просто молчать…» — вдруг всплыли слова лорда Абигора. — «Ясно, значит, этот вопрос из тех, на которые Якову запрещено отвечать. Но как же все это странно!»

— Ладно, Яков, успокойтесь, я не хотел вас тревожить. Успокойтесь…

Некоторое время шли в молчании. Кирилл размышлял, а Яков не разговаривал, и конечно не задавал никаких вопросов. Он вообще шел, как и обещал, чуть сзади. Мелко семенил, стуча деревянными сандалиями. Если б не этот навязчивый стук, напоминающий о том, что он не один, то Кирилл давно шел бы быстрым шагом. Так, как он привык ходить. Но тогда пухленькому монаху за ним не угнаться.

Впереди послышалось лошадиное ржанье. Вскоре из-за недалекой рощицы выбежала небольшой табун во главе с большим, темно-гнедым с подпалинами, или, попросту говоря, — караковым жеребцом. Он красовался перед кобылками, перебирая стройными ногами и приподняв длинный, чуть ли не до земли, хвост.

Увидя людей, жеребец мотнул головой. От этого движения грива взметнулась и упала на шею стремительным, струящимся дождем. Караковый встал на дыбы, и, перебрав передними копытами, стремительной рысью припустил к людям. Подбежав, смерил шаг, и подходил уже осторожной величавой поступью. Скашивая янтарный глаз, он внимательно присматривался к Кириллу. Потом, вдруг тихонечко заржав, подошел к нему ближе и ткнулся в щеку влажными ноздрями. Затем еще раз.

Кирилл опешил от такого напора, и если честно — был растерян. Он просто не знал, как надо вести себя с конем.

— Ну… Ну… Хороший, хороший… Вот только дать тебе нечего. Хотя, погоди. Кажется и у меня для тебя кое-что найдется…

Кирилл порылся в карманах и нащупал полиэтиленовый пакетик. В нем лежали сухарики. Ими он иногда баловал Шейлу.

— Вот, возьми. — Кирилл высыпал соленые сухарики на ладонь. — Бери…

Жеребец, ткнувшись в руку, мягкими осторожными губами взял угощение.

— Понравилось? Вот и отлично… хороший. — Кирилл потрепал жеребца по гриве. Осмелев, легонько похлопал по морде. — А вот как тебя зовут-то? А?..

Разумеется, жеребец не мог ответить. Хотя кто знает? Ведь лошади стародавние друзья человека. И их связывает даже нечто большее, чем простая дружба. Лошади разумны. И на подлости они — в отличие от людей — не способны. Просто не знают, что это такое — подлость. Может, караковый понимал Кирилла. И даже отвечал ему. Пофыркиванием. Только вот Кирилл не мог его понять. Хотя ни сбруи, ни уздечки на жеребце не надето — вряд ли он дикий и необъезженный. Вон как тычется, будто намекает на что-то важное.

Неожиданно в голове зазвучали слова лорда Абигора. Потом возникло его лицо, по которому гуляла легкая усмешка.

«…По пути до него вы увидите пасущихся лошадей. Возможно, кто-то из благородных животный придется вам по душе. А может все произойдет наоборот — какой-нибудь чудный конь изберет своим другом именно вас. Поверьте, они это умеют. И в том и в ином случае не стоит пренебрегать предложенной дружбой. Увидите… Тем более, путешествовать все-таки лучше верхом. Есть такие места, где можно пройти только конь…»

На Кирилла будто смотрели глаза лорда. Не такие, как у других людей. Не просто голубые, а небесно-голубые. Светящиеся в темноте. Может, он и не человек вовсе, если все наперед знает? Тогда кто же он? Дух добра? Зла?

«Вот оно что! М-да, все слова лорда сбываются, и с делом не расходятся. Не иначе — этот рыцарь все наперед знает. Ну что ж, попробуем воспользоваться его советом, тем более не я выбирал, а наоборот: жеребец вдруг возжелал меня своим другом видеть. Ну ладно. Мы все-таки казачьих кровей, и таперича эти кровя в нас играть начали…»

Кирилл оглянулся на монаха. Тот стоял невдалеке, как и прежде опустив глаза долу, и казалось, не высказывал никакого интереса к происходящему. «Ну и ладно, спрашивать о том, что мне делать, не буду! В конце концов — ты тут не ключевой стержень!»

Действительно, предки Кирилла были казаками. А они, как известно, с лошадьми не то что на ты, а чуть ли не одно целое. Этакие кентавры на русских просторах. Как объезжают лошадей, он видел, но давно — в детстве. Кирилл естественно этого не делал — слишком мал был тогда. Но ездить без седла умел. Это вроде того, как научиться плавать — если получилось, то уж никогда не забудешь…

Кирилл обнял коня за шею. Глядя ему в глаза, спросил:

— Хороший, ты объезжен или нет? Если я на тебе немного проеду, то ты как? Не обидишься сильно? А? Как, караковый?..

Конь тихонечко всхрапнул, и, выпростав шею, опять ткнулся в лицо Кириллу. Жеребец явно что-то хотел ему сообщить. Вот только что? Может нечто вроде согласия?

«Ладно, была — не была! Ну, в худшем случае, улечу далеко, грохнусь… подумаешь!.. Падать мне — не привыкать. Ну, а в лучшем… Если удастся, то с ветерком, конечно, кататься не буду, не тот случай… Тихонько надо поначалу… Хотя конечно рискованно — еще обидится! Поди, потом разъясни ему, что в мыслях у меня только хорошее, и зла нет. Но что уж тут поделаешь? Решайся, Кирилл…»

— Ну, караковый, прости, если что не так. Не обижайся.

Ловким кошачьим движением, с места, Кирилл вскочил на круп. Конь немного вздрогнул от неожиданности, но повел себя, в общем-то, спокойно. Чуть перебрав копытами, и задрав голову, жеребец глянул на седока и тихонечко заржал. В ответ из табуна беспокойно подала голос какая-то кобылица. Они, весь табун повернул к жеребцу и Кириллу головы. Казалось, что лошади с интересом наблюдают за происходящим. Мол, кто кого?

Кирилл, держась за шею, левой рукой легонько хлопнул ладонью по крупу коня.

— Ну что же, поехали, друг! Нам в замок… Но-о…

Караковый припустил неторопливой рысью.

— Стой! Стой! Тпру… Нам не надо спешить! Ни к чему, я хочу все оглядеть. Не торопись, а то за нами провожатый не поспеет…

Кирилл оглянулся на Якова. Тот, задрав полы рясы, поспешал за ними — быстро семеня мелкими шагами и постукивая сандалиями. Видно, что такой бег дается ему нелегко. Кирилл отъехал всего лишь на какие-то пятьдесят-шестьдесят метров, а монах, догоняя их, так запыхался, что казалось, что он только что пробежал стайерскую дистанцию. Да… Рыхловат святой отец…

Управлять караковым было одно удовольствие! Конь слушался малейшего движения колен. «Эх, седла да сбруи нет — так бы вскачь с ним припустили!..» Жеребец и вправду прибавил ходу, будто угадав желание всадника. Ладно, монах-провожатый-слуга никуда не денется, всегда можно сделать круг и вернуться. Кирилл перестал сдерживать коня.

Вдалеке показалась человеческая фигура. Мужчина. Он скорым шагом, не глядя по сторонам, пересек дорогу.

«Вот еще одна живая душа, — отметил Кирилл. — Вроде как место не такое уж и безлюдное».

Подъехав поближе, Кириллу бросилась в глаза некая несуразность. Мужик этот выглядел крупным, мощным. Этаким питекантропом в людской одежке. Видно, что серый костюм, в который был обряжен мужик, некогда стоил весьма и весьма недешево. Но сейчас этот шедевр портняжного мастерства представлял жалкое зрелище: истрепанный, испачканный землей, с кое-где треснувшими швами. Скверно завязанный узел галстука болтался чуть выше живота. На некогда белой, а теперь, соответственно, землистого цвета рубашке Кирилл не увидел ни единой пуговицы. Бомжовский наряд дополнял стоптанный, бесформенный ботинок; второй торчал из кармана пиджака. В могучих руках мужик держал обыкновенную штыковую лопату. В сравнении с его фигурой садоводческий инвентарь казался несерьезным: этакой игрушечкой, совочком — чтоб в песочнице возиться. Толстые сосисочные пальцы крепко сжимали отполированный до блеска черенок.

Остановившись неподалеку, мужик, не обращая никакого внимания на всадника, и, все так же не выпуская из рук лопату, упал на землю, прижал ухо к опавшей листве, и, казалось, стал вслушиваться — что там такое под ней происходит. На толстых губах появилась странная улыбка, сменившаяся жалкими, испуганным выражением. Мужик что-то пробормотал, и кивнул. Сам себе. Опять пробормотал, и снова кивнул. Явно с рассудком у него что-то не то.

— Эй, почтенный! — окликнул мужика Кирилл. — Вы что-то ищете? Помощь нужна?

Ответа не последовало. Мужик лишь дернул огурцеобразной головой, будто отгонял назойливое насекомое. Потом вскочил, и, сделав несколько шагов, вновь припал к земле. Наверное, на этот раз его поиски увенчались удачей. Толстые губы, сделавшие бы честь любому представителю негроидной расы, расплылись в доброй улыбке. Кирилл поморщился: зубов у мужика не было. Вместо них темные десны украшали обломки штифтов, на которых некогда видимо крепились сахарно-фаянсовые чудеса стоматологии.

Легкий ветерок донес до Кирилла удушливую, застарелую вонь. Она шла от мужика. М-да… Наверное так скверно не пах ни один бомж. Караковый конь даже всхрапнул, и в нетерпении перебрал копытами. Мол — «Давай-ка двинем отсюда побыстрей, пока не задохнулись…»

Но Кирилл остался спокоен. Ему вдруг стало интересно, что это там такое делает этот дивный мужик. А тот, тем временем, вновь вскочил, занес над собой лопату, и с хеканьем вонзил в намеченное место. Откинул первый пласт земли. Первый и последний… Потому что вглядевшись в результат своих трудов — в черный квадрат обнаженной земли — он вдруг глухо завыл, застонал и стремглав бросился прочь. Вскоре здоровенная фигура мужика скрылась за деревьями недалекой рощи. Вонь ушла…

Кирилл глянул на монаха. Тот стоял безучастно, как всегда опустив глаза долу. Казалось — происходившее его нисколько не беспокоит. Кирилл хотел задать вопрос, и уже раскрыл было рот, но передумал. Что-то подсказывало ему, что ответа он не получит…

…Замок близился. С близкого расстояния строение казалось еще огромней и величественней нежели с утеса. Хотя с горами, начинавшимися дальше, он не шел ни в какое сравнении. Горы — есть горы. Но все равно — замок велик. Велик и изящен… «Целый город», — мелькнула мысль.

Зубчатые стены, сложенные из круглых полированных валунов серого гранита, взметнулись на высоту многоэтажного дома. Да что там дома! Пожалуй, по высоте стены могли бы поспорить даже с Исаакием. Ну а о башнях, перемежавших высокие стены, вообще говорить не приходилось! Конечно они превышали этот известный собор.

Хищно ощерившись узкими бойницами, они серыми, мегатонными скалами нависли над крытой осенней листвой землей. Замок и давил на землю, и рвался ввысь. Казалось, земля не выдержит этот небывалый вес, и вот-вот начнет прогибаться — пытаясь мягко поглотить эту небывалую ношу… И вместе с тем, Кирилл чувствовал: место замка и на земле, и на небе. Он так же с легкостью сможет взвиться и ввысь. Двойственное ощущение. Странное.

А ведь это была только внешняя сторона. Отсюда нет, но с утеса Кирилл видел, что внутренние постройки и башни выше стен. Гораздо выше…

Кирилл подъехал к распахнутым воротам. К широко распахнутым, потемневшим от времени, обитым железными полосами створкам. Ширина ворот была такова, что в них запросто мог въехать и совершить разворот какой-нибудь многотонный карьерный самосвал. Солнце скрылось за зубчатыми шпилями башен. Кирилл вдруг неожиданно почувствовал себя маленьким, немощным и слабым.

«Ну и ну! Сказка — она и есть сказка…»

Неожиданно, ударом молнии, в мозгу вспыхнуло воспоминание. Кирилл аж содрогнулся.

«Я уже видел этот замок! Но когда? Но где!?»

Почему-то в воспоминании все выглядело иначе, чем сейчас. Там замок стоял в мрачном, огромном подземелье… Тогда над замком клубились черные, тяжелые облака. И в этих облаках чувствовалось присутствие злой всесокрушающей силы… А Кирилл шел по колено в вязкой, черной воде к этому замку. В руках он держал два коротких меча и ими отбивался, нанося стремительные удары, от атакующего его зла. Удары шли вперед, вверх, вниз…

С мечей били молнии, вспышками на мгновение разгоняя мрак. Зло одолевало… Но Кирилл еще держался. Он знал, откуда придет следующий удар. Зло текло со всех сторон, и из их небольшого отряда осталось только трое…

Сейчас было все по-другому. Исчезло мрачное подземелье, шпили замка не терялись в клубящейся тьме, а наоборот — ярко светились на солнце. Взамен пронизывающего до костей мороза его обдувал теплый осенний ветерок… И не надо брести в вязком болоте, отбиваясь мечами от языков синевато-черной слизи атакующих его со всех сторон. Сейчас к замку вела нормальная мощеная дорога, а невдалеке, по ковру осенней но еще зеленой травы, за ним следовал табунок лошадей…

«Видел! Но где?..» Ответа на этот вопрос он пока дать не мог…

Подъехав к воротам, Кирилл на секунду задумался, потом ловко соскочил с коня. Караковый жеребец недоуменно покосился на него.

— Что-то мне вещует, что стоит лишь мне подумать о тебе, мой хороший, как ты сразу будешь рядом. — Кирилл похлопал жеребца по шее. — Знаешь, что? Скачи-ка ты к своим подружкам! Вон, видишь, стоят и на нас смотрят? Они, небось, тебя уж заждались!.. Ну, давай, скачи, милый!

Жеребец ответил протяжным ржанием и бодрой рысью припустил к своим кобылицам. Они же, неотрывно сопровождавшие их всю дорогу, устремились навстречу караковому…

— Ну, что Яков? Кажется, мы пришли…

Монах как всегда ответил полупоклоном, и плавно указал рукой на вход.

— Да, вы правы, господин. ВЫ пришли.

Кирилл вступил под высокую сводчатую арку…

ГЛАВА 11

Как можно отвести глаза в светлом лесу

Собака молчала. Она прислушивалась, принюхивалась. Скоро, совсем скоро, во-он там, меж тех дальних сосен появятся люди. Шейла беспокоилась. Она выжидательно глядела на русалок, на лешего. Отчего они не хотят отсюда уйти? Ведь подъезжающие люди опасны, она это поняла из того, как волновался этот занятный старик. Они будут биться? Тогда она первая! Те люди еще узнают остроту ее клыков! А пока… Ну раз девушки сидят спокойно, то и она не станет переживать. Как говорит ее ненаглядный вожак: «Будет день — будет пища».

А русалки только дивились, смотря на нее и качая головами. Надо же! Перед ними сидит говорящий разумный зверь! К этому сложно привыкнуть. Надо осознать, что и такое диво на белом свете есть. До сей поры, все лесные звери, с которыми порой сталкивались русалки, вели себя молчаливо. Конечно, их тоже можно было понять. Они тоже умели говорить без слов. Но таких ровных и ясных мыслей, такой понятной и разборчивой речи как у псицы — пусть и непривычной, глуховатой и местами взлаивающей — они еще не встречали.

И неважно, что из пасти Шейлы почти всегда свисал длинный розовый язык, а черные губы почти не шевелились. Собака говорила будто горлом, подрагивая пастью, а густой звук шел будто из груди. Неважно. И так все понятно. А когда собака хотела обратить внимание на какое-то особо важное обстоятельство, то она или коротко взлаивала, или урчала. В общем, помимо слов псица порой издавала разные звуки и делала движения — в зависимости от того насколько важно то, что она хотела сказать.

Хотя, как успели заметить русалки, собака немногословна. Говорила только то, что считала нужным. А если проще — то болтушкой псица не была. А может, Шейла просто стеснялась? Ведь они только познакомились, и еще так плохо знают друг друга!

Тут в разговор вступила острая на мысли, а порой — когда это на нее находило — и на язычок, Ярина. Русалка приподняла руку и чуть пошевелила тонкими пальцами, словно прося, чтобы ее внимательно выслушали. Взгляд Ярины стал лисьим и мудрым, проницательным и безмятежным, веселым и хитроватым.

— Дубыня, а в чем дело-то? Я что-то не пойму, неужели все так сложно? Ты вот тут вечером к Белане посватался, девушку на грех уламывал, она вся счастливая спать отправилась — в мыслях о своем суженом. Это и понятно, — засмеялась Ярина, — дарами тебе ее осыпать несложно. Но ведь не в одних дарах корысть. Надо тебе еще что-нибудь преподнести. И ей, и нам. Так ведь? Белане от тебя другое нужно. Да и мы от тебя иного ждем, не только даров. Ты ведь не просто так тут сидишь!

— Ты о чем, Ярина? — забеспокоился леший.

«Вот же! Что опять не так? Кажется, всю ночь перед русалками показывал все, на что способен! Даже филином два раза летал! А об этом вообще до сих пор никто не знал — ни единая душа. Что же еще им надо?»

Глядя на выпученные глаза Дубыни, которые от волнения вылезли еще больше и стали по настоящему рачьими, Ярина расхохоталась. Действительно, стоило заговорить о Белане, да намекнуть лешему, что и они сомневаются в его силе, так сразу же вон как встревожился бедный! Даже губы затряслись… и руки тоже! Видать не на шутку о себе и своем могуществе полагает, да и свататься всерьез собрался. А жениху надо свою силу показывать, поражать невестушку и подружек ее, чтоб за него слово доброе молвили.

— Ты, Дубыня, всю ночь перед нами перышки распускал, как лесной петушок-тетерев перед своими курочками. Дарами одаривал, филином летал, чудеса творил. Тетеркам нравится, когда перед ними этакий красавец расхаживает. Да и нам, в общем-то, это тоже по душе, — усмехнулась Ярина. — Вот только мы не тетерки, у них ума не очень-то много… Нам ведь и еще кое-что надо.

— Что еще? — облизнув пересохшие губы, спросил леший. — Что еще Ярина?

— Покажи свой ум, Дубыня. Ведь про тебя столько страшных рассказов ходит. Когда неразумные детишки шалят, то их именно тобой пугают! Мол, сейчас придет злой леший, в лес уволочет и обратно не выпустит! Да ты и сам нам говорил о своей силе. Если не очень понял, то напрямую спрошу: у тебя три сосны есть? А, Дубыня? А болота да чащобы в твоем лесу найдутся?

Леший призадумался. Что же хочет сказать Ярина? На что она его наводит? Ведь не просто так рыжая русалка завела этот разговор. То, что отсюда надо немедля уходить, она слышала. А такими вопросами Ярина только всех задерживает.

Хотя как уйти, леший не представлял. Вообще не представлял! Не оставлять же собаку и Кирилла здесь. Да и не пойдет Шейла без своего вожака. Дубыня хорошо запомнил, как собака защищала его на Гнилой Топи. Кирилл и Шейла как раз попадутся на глаза людям, что едут сюда. Если покликать беров, чтобы они понесли человека, то это тоже не враз получится. Беры немного отъелись после зимней спячки, снова стали сытыми и ленивыми. И не докричишься беров сразу. А всадники-то близко! Беров увидят, и звери всадников тоже. А что из этого выйдет? Да ничего хорошего! Может случиться так, что такая встреча не принесет радости ни берам, ни людям. Только великой крови тут не хватало!

Все, даже псица Шейла, выжидали — что ответит леший. Русалки улыбались, они уже поняли, что добивалась от Дубыни их подруга. А Шейлу интересовал только один вопрос: как быстрей скрыться от людских глаз. Прислушавшись, собака задрала морду и повела черным влажным носом. Да! Люди близко! Они могут причинить вред ее вожаку!

Тут лицо лешего просветлело, он хлопнул в ладоши и заулыбался во весь свой щербатый рот.

— А ведь верно, Ярина! — громогласно воскликнул Дубыня. — Что мне стоит этих людей в трех соснах заплутать, или в топь завести?! Они бы в трех соснах до вечера б у меня проходили да копыта своим коняшкам сбили! Недаром такая поговорка у людей есть! Недаром!.. Знают люди, что и это в моей власти! Вот только, каюсь, не подумал я о таком. Другая мысль меня одолевала. Важная! Да что там важная? Наиважнейшая!!! И только сейчас ее можно было бы решить. Ведь я посмотреть хотел, куда эти всадники дальше поедут. Я же рассказывал, что каждое полнолуние караулю того, кто к Древнему Колодцу придет. Ведь в эту ночь, или утро, дорога в иной мир открыта. И какое-то время проход свободным остается. Иди по Древней Дороге в иной мир, ничто не задержит! Вот и решил я их пропустить да глянуть, куда это они направляются. А иначе… Каюсь! Иначе они у меня давно б из болота выход искали!

— Нет, в болото не надо, — твердо сказала Ярина, — и трех сосен тоже не надо. Ничего страшного не надо. Раз ты решил узнать, кто тут у нас к древнему злу может быть причастен, то выясняй. Не стоит на полпути сворачивать. А ты вот лучше знаешь, что сделай…

Русалка замолчала, хитро переглянувшись с подругами. Пусть-ка Дубыня сам сообразит, как сделать так, чтобы сразу двух зайцев поймать: с косы спешно не уходить, и посмотреть куда всадники направляются.

Ярина молчала, а леший от нетерпения даже начал приплясывать. И что ж такого ему присоветуют?

— Что?! Что сделать, Ярина? Говори! Не томи!..

— А отведи им глаза по-хитрому! Заслон им непреодолимый поставь. Пусть себе едут, куда им нужно. Мимо нас, рядом. Пусть едут, и нас не заметят. Можешь так?

Леший радостно заухал. Совсем как филин, в которого недавно обращался. Еще бы он этого не мог! Да для него это пара пустяков!.. И не такие вещи умеет творить. Сейчас, сейчас он покажет свою силу! И как сразу не сообразил-то?!

Дубыня бросился к пню, схватил сиротливо прислоненную к нему клюку, и вприпрыжку поскакал на конец песчаной косы, в то место, где она соединялась с берегом. Добежав, обеими руками перехватил посох за конец, высоко поднял его, и что-то прорычав с силой ударил острием оземь.

Русалкам показалось, что на изогнутом конце волшебной клюки на миг вспыхнули зеленоватые искры. По песку пробежала рябь. Там, куда ударил Дубыня, из-под земли показался ярко-изумрудный росток. Рядом с ним еще один, еще… За концом озерного языка, в лесу, стремительно пошла в рост бурная поросль — да что там поросль, уже невысокая чаща! — из молодых пушистых светло-зеленых елочек.

Колючие деревья росли прямо на глазах, стремительно матерели, их развесистые лапы тянулись во все стороны, шевелились и ширились, цвет жесткой хвои темнел, становился синевато-седым. Вскоре перед Дубыней стояла непроходимая чащоба из вековых елей.

Дубыня обернулся к русалкам, улыбнулся, повел в сторону елей клюкой, что-то шепнул, и деревья вдруг исчезли. Будто и не стояли они тут, будто не выросли древние ели прямо на глазах, будто не шевелились как живые. Это было диво…

Проделывая все это, Дубыня что-то назойливо бормотал. Что он там шепчет глухим, хрипловатым голосом — издали не разобрать. Да это особо русалок и не интересовало. Надо будет — узнают. Дубыня расскажет. Хотя нет. Они просить не станут: все равно у них такой чудесной клюки нет. Это не их колдовство. Зато они могут делать то, что лешему неподвластно и никогда не станет доступным. Каждый лесной или речной дух умеет творить только свою волшбу…

Дубыня уже не спеша, не вприпрыжку вернулся к русалкам. Его лицо выражало неописуемое довольство. На том, месте, где он только что творил чудо, преграждал всадникам дорогу, ничего не изменилось. Также как и прежде по берегу стояли высокие рыжие сосны, а меж них вилась неширокая тропинка

— Ну, как вам? Здорово я все сделал?

Лешего встретили недоуменные взгляды русалок. Велла даже издала какой-то невнятный звук. И ради чего он туда бегал? Вырастил непроходимую чащу и зачем-то убрал. Непонятно.

— И что же ты такого сделал, Дубыня? Елей нарастил, да убрал их? И к чему?

Леший самодовольно ухмыльнулся. Такое любезное своей веселой душеньке диво он не раз устраивал в лесу. Леший любил шутить.

— А вот к чему, русалочки дорогие. Сейчас тот, кто во-он от тех сосен на наше место посмотрит, так ничегошеньки не увидит. Ни косу, ни нас на этой косе, ни даже озера. Ничего! Перед ним будет чащоба из могучих елей стоять. Вы же видели, как я и вырастил? Вот, они там и сейчас так же растут. Никуда не делись. Ха-ха… Я их просто невидимыми для наших глаз сделал. А с той стороны!.. — Дубыня покрутил головой. — Стой стороны непроходимая чаща! Ели вековые, а средь их ветвей лютая мошкара вьется. Сыро там и гнусно. Пробиваться сквозь эти ели вряд ли кто захочет. Даже самый отважный охотник плюнет, да обрат завернет. Да и лошадям там в жисть не пройти! А если какой добрый молодец и продерется сквозь ели, так все равно ничегошеньки не увидит! Перед его взором только озеро будет сверкать! Я ведь так глаза отвел, что ни косы вашей песчаной, ни вот этих кустов ивовых, ни нас никто не увидит! А если пройдя эту преграду человек сдуру в озеро полезет, то сухим останется. По песку ступать будет. То-то удивиться! Ум за разум вмиг зайдет, даже у самого отчаянного. Я б и землю в воду обратил, — топнул Дубыня по песку, — да не умею. Пока не умею… Да мне это вроде бы пока и не к чему. Но зато мы всех увидим, кто скоро проедет. Мы их будем видеть, а они нас нет! Вот что я сделал!

Ярина, восхитившись его умением, хлопнула в ладоши.

— Здорово! Правда, подруги, здорово?! Что скажете? Может и нам поучиться глаза так отводить? Чтоб не один-два человека нас не видели, а сразу несколько? Думаю, такая волшба и нам пригодится.

Велла развела руками, а Русава одобрительно кивнула. Они улыбались. Действительно, Дубыня великий искусник! Молодец! Лучше не придумаешь.

Только псица Шейла ничего не поняла. Для ее собачьего взора на том месте, куда бегал этот странный, но видимо добрый человек, выросли высокие густые деревья. Собака пристально посмотрела на то место еще раз. Вроде бы там и пусто, но вроде она видит, что непролазные деревья растут, никуда они не делись. Шейла тихонько проурчала:

— Ну, раз ты говоришь, что нас укрыл, то это хорошо. Я тебе верю, хотя деревья я вижу, и такие, что в них даже не полезу.

Леший только было собрался подивиться — как это, мол, так? Неужто дивный зверь видит изнанку его волшбы — как вдруг и его внимание, и внимание русалок привлек какой-то чудный звук.

Казалось, в чистом прозрачном озерном воздухе, перекликаясь невидимыми язычками, нежно запели маленькие колокольчики. Они легчайшим перезвоном выводили какую-то незамысловатую, но красивую песенку. Русалкам помнилось, что в воздухе дрожат множество тончайших стеклянных паутинок-ниточек.

— Что это? — выдохнула Ярина. — Откуда?..

Звук шел от того места, где все так же — в тяжелом мороке — лежал Кирилл. Собака, пристроившаяся рядом с ним, не обращала на эти нежные звуки ни малейшего внимания.

Ярина подошла к Кириллу. Звук несся из-под правого рукава его странного короткого плаща. Под ним явно что-то скрывалось. Русалка вопросительно глянула на вдруг насторожившуюся Шейлу. «А-а… Она просто охраняет своего вожака, ведь он болен. Не стоит ее за это винить. Видимо это у нее в крови. Экая недоверчивая! Ничего, сдружимся.»

Ярина решила испросить у собаки дозволения. Ведь каждому приятно, когда видят его значимость.

— Ты позволишь? Я только посмотрю, что там поет. Я никогда такого не слышала. Это похоже на игру маленьких гуслей.

Шейла согласно прищурила глаза и довольно проурчала: — Конечно, посмотри, у моего вожака еще и не такое есть! Эка невидаль — песенка на руке играет.

Ярина осторожно закатила рукав. На загорелом, мускулистом запястье Кирилла, отражая солнечные лучи, блестело чудесное наручье. Похоже на серебряное, только выглядело не таким тяжелым, как серебро.

В его середине, под прозрачным круглым стеклышком, на синей глазури виднелось что-то маленькое, непонятное и очень-очень красивое. Русалка увидела какие-то тонюсенькие иголочки и серебристые знаки для счета — числа. Иноземцы называли такие знаки странным словом — цифирь. Одна из самых длинных иголочек беспрерывно обегала круг, по очереди показывая на каждое число. И еще: в этот главный большой синий круг были вставлены еще три малюсеньких кружочка с такими же маленькими иголочками. Только они почему-то не шевелились. Вот это-то наручье сейчас и издавало такой легкий чудесный перезвон.

— Что это? — зачарованно прошептала Ярина. — Какое маленькое, тонкое… и поет.

Она глянула на Русаву, на Веллу, на Дубыню. Леший только разводил руками, а русалки недоуменно переглядывались, пожимали плечами и снова и снова устремляли глаза на поющее наручье. От него трудно отвести глаза. Конечно, под водой им иногда попадались разные чудные вещи, находили многое: такое что другим и не снилось. Но все ранее виденное, не шло ни в какое сравнение с этим наручьем, со спрятанными внутри него колокольчиками. Даже леший, великий знаток всякого рода диковинок, и тот озадаченно морщил лоб.

Перезвон умолк, но казалось, что в воздухе все еще незримо витали тоненькие паутинки и сталкиваясь между собой, что-то тихонечко напевали. Нарушать наступившую тишину ни кому не хотелось.

— Да, — выдохнул леший, — много я повидал, но про поющее наручье мне слышать не доводилось. Скажи мне, собака Шейла, может, ты знаешь, что это такое?

Казалось, собака сейчас от души расхохочется. Шейла вскочила и стала постукивать по своим бокам длинным пушистым хвостом. Ее черно-желтые глаза лучились и выражали неописуемый восторг. Шейла широко раскрыла пасть, вывалила язык. Но, однако, свои острые белоснежные клыки она старалась прикрыть черными губами. Клыки — это значит угроза. Поэтому торчали лишь самые кончики.

— Да это же часы! У всех людей, в том мире, откуда мы пришли, есть такие же. Люди носят их на руках. Только у нас, конечно, лучше, не у всех они такие красивые… — гордо уточнила псица. — И мой драгоценный вожак всегда их носит на руке и снимает только на ночь. Он иногда смотрит на них, а потом говорит, сколько сейчас времени. Утро, день, или вечер. Хотя точно не знаю — зачем это нужно ему и другим людям. И так ясно: когда день — то светло и солнце, а когда ночь — то если на небе нет туч и светит луна. Так что это никакая не диковинка. А играли они сейчас потому что в это время нам надо было просыпаться, чего-нибудь съесть и потом идти на прогулку… Вот и сейчас, — перестав улыбаться грустно добавила Шейла, — мы бы поели и пошли гулять. Но он болен. Ведь вы его вылечите, правда?

— Конечно вылечим, милая Шейла, — улыбнулась Ярина. Собака нравилась ей все больше и больше. Она проста и бесхитростна, говорит то, что думает, все написано на ее добродушной морде. Даже уже сейчас с ней интереснее, чем с теми немногими людьми, которых Ярина знала. — Не переживай, мы его отнесем к волхву. Он тут неподалеку живет. Этот волхв, его зовут Хранибор, что значит хранитель леса, знает многое. Наверное, нет таких вещей в подлунном мире, про которые Хранибор не слышал. А врачует этот волхв гораздо лучше, чем иные знахари и ведуны. Это я знаю точно.

Ярина не переставала изумляться — так поразила ее эта маленькая вещица. Хотя — простительно. Не каждый день такое чудо встречаешь. На речном, иль, того паче, морском дне такого не найдешь. Да и по белу свету их точно нет. Что-то она не слышала, чтобы часы — вот так, запросто! — можно было на руке носить, да чтоб они еще и песенки пели. Чего только в мире не встретишь!

— Надо же — часы! Я в Виннете видела часы. Каменные, грубые. С полплощади место занимают. По ним жители действительно узнают — какое время дня. Но там они совсем другие — они большие, и на одном месте всегда находятся. И чтобы узнать — сколько времени, должно обязательно светить солнце. Когда его нет, то и эти часы ни к чему не годятся. И ночью по ним ничего не увидишь. Потому что солнца нет, только луна. А она не так ярко светит. Виннетские часы называют солнечными. Вы же их видели, так?

— Конечно, видели! Ну и громадина! — весело отозвался Дубыня. — Как я по ним понял — от восхода до восхода всего двадцать четыре часа. Шесть часов утром, шесть днем, шесть вечером, ну и шесть на ночь остается. Вот только ночью они ничего не покажут. Это ты верно подметила. Я как-то в корчме сидел, так видел еще и другие часы. Ох, и занятные! Хотя с этими, что у Кирилла не сравнить. В корчме часы стеклянные, прозрачные из двух поставленных друг на друга посудин. И в них из одной посудины в другую песок пересыпается. Через три часа как весь пересыплется из верхней в нижнюю, то их надо переворачивать. Эти часы корчмарю один мореход как плату за выпитое и съеденное оставил. Видимо расплатиться оказалось нечем. В корчме они на видном месте стоят. Он их песочными называет. На них тоже люди дивятся. Хотя уже кое-где начали и такие делать. Но к чему? Не понимаю. По солнцу и звездам проще время узнать.

Шейла не выдержала, завалилась на спину и стала кататься по песку. Ну до чего потешные люди! Какой-то пустяковине радуются.

А Русава, с укоризной поглядела на собаку и покачала головой. Вздохнула: — Да, эти часы, что у твоего вожака на руке, конечно диковина. Чего только в мире не бывает.

— Эка диковина! — вскочив на лапы, бухнула Шейла. — Один раз вожак мне часы на ошейник повесил. Не такие красивые, конечно, но все равно неплохие. Сказал мне: «Владей, Шейла!» Да только я их где-то потеряла. Бегала и они в кустах за что-то зацепились… Больше он мне не вешал, сказал, что все равно потеряю. Да они мне и не к чему. Я и так знаю, когда время обедать пришло. Я вот и сейчас — съела бы чего-нибудь вкусненького.

Дубыня тут же воспрянул и радостно заулыбался. Дело нашлось! Сейчас он угостит псицу такими яствами, которых она, наверное, не пробовала. Вот только что бы собака хотела? Что она любит? Дубыне очень хотелось угодить дивной гостье.

— Скажи, праправнучка Семаргла, чем бы ты хотела угоститься? — высокопарно начал леший. — Пожелай — что захочешь, и тут же я доставлю тебе любую пищу. Ведь для меня это не великий труд. Многое мне подвластно. Итак, чтобы ты пожелала?

Русалки фыркнули над такими напыщенными словами. Ну что тут поделаешь? Леший есть леший. Нет, чтоб сказать проще: «Шейла — что ты любишь? Я тебе сейчас дам».

А псица от изумления широко, недоверчиво, раскрыла глаза. Как этот человек мог знать про самое дорогое, что есть в памяти каждой собаки — про их прародителя Семаргла? Не выдержав, собака в возбуждении вскочила, хлопнула хвостом по боку, задрала его вверх и повиливая им сделала несколько осторожных шагов в сторону Дубыни. Не шутит ли он? Тут тоже, в этом странном мире, знают Семаргла? Откуда?

— Ты назвал меня праправнучкой Семаргла?! Откуда ты про него знаешь? Ни один человек никогда не говорил о нем. Никогда! Люди не знают Крылатого Огненного Пса. Им он неведом… Так знай, человек! Это имя сладостно! Оно священно для любого пса! В какой бы земле и где бы пес не жил! Ведь это бог Семаргл дал нам великую храбрость и силу. И знаешь, в чем она? Мы не боимся огня! Ведь Семаргл — это сам ОГОНЬ! Жуткий, наводящий ужас на всех, но только не на нас — собак! Ни один пес никогда не испугается горящего костра. Мы можем даже заходить в пылающие дома и выносить оттуда маленьких детей. И все это благодаря Семарглу — нашему предку, Огненному Псу!..

Взбудораженная псица умолкал. Она даже не заметила, что говорила так же напыщенно, как и этот человек, что только что предложил ей еду, а потом вдруг неожиданно вспомнил про прародителя Семаргла.

А Дубыня прямо-таки млел над ее словами.

Подтвердились его самые радужные мечты! Зверь, которого он нашел на Гнилой Топи и в самом деле потомок исчезнувшего бога! Пес! Собака! И ничего, что с Шейлой человек, которого она называет вожаком. В конце концов — можно и с человеком сдружиться. Особого худа не будет… Зато теперь в его лесу будет жить собака. Такого нет во всем мире! Леший знал это точно.

— А еда… — Шейла заурчала, облизнулась и перебрала передними лапами. Хвост собаки плавно ходил из стороны в сторону. Она и сама только что поняла, как же все-таки хочется есть! — Еда… Так мне очень по нраву свежее кровавое мясо на большой-большой белой кости. Ведь эту кость можно так чудно и долго обгладывать! Ее можно держать между лап, и потом закопать про запас. Если ею всерьез, и не торопясь заняться, то может хватить надолго. А еще мне нравятся сладости… А еще…

Но договорить собака не успела. Пока все ее пожелания остались для русалок, да и для лешего тайной. А все оттого, что Дубыня, не дослушав, подскочив ко пню, на котором лежала его латаная сума, схватил ее, запустил руку во внутрь и уже через мгновение с натугой вытащил из нее большущий кус мяса, из которого торчала белейшая мозговая кость. Скорее всего, это была ляжка какого-то то ли кабана, то ли оленя. Сочная, тяжелая, истекавшая кровью. Перехватив просимое в обе руки, Дубыня положил ляжку перед собакой. А хвост ее уже ходил ходуном. Она умильно повизгивала. Ведь плотно поесть любимое блюдо, что может быть слаще и лучше. Ну кроме ее вожака, разумеется.

Русалки ужаснулись: Дубыня постарался — этот кус слишком велик! Неужели Шейла съест его целиком? И даже с костью?! Она ведь сказала, что любит глодать кости, а потом закапывать их про запас.

— Благодарю, — умильно тявкнула собака, — благодарю тебя Дубыня. Это то, что надо! Хоть я и приучена ничего не брать из чужих рук, но сейчас не место показывать свою воспитанность. Благодарю…

Собака занялась ляжкой. Обхватив ее сильными передними лапами и тихонечко урча Шейла не торопясь вонзила клыки в мясо. Леший умильно смотрел на собаку. Русалки на лешего. Всем вдруг стало отчего-то приятно. Наверно, собаке от мяса на кости, лешему оттого, что он видит, как ест потомица бога Семаргла, а русалкам от выражения лица лешего. На нем гуляла такая улыбка, что доведись что-нибудь подсластить, не нужно было бы никакого меда. Достаточно, чтоб леший взглянул на пресное блюдо.

За такими важными, неотложными делами и занятными разговорами они совсем забыли о том, что в их сторону едут какие-то люди. Шейла бросила заниматься мясом, и с сожалением глянув на сочный, местами обглоданный кус, вскочила на лапы. Собака повела носом, коротко тявкнула и повернулась к русалкам. Они спокойно сидели на пеньках, выжидая, что же произойдет дальше: как люди будут обходить преграду, что недавно сотворил Дубыня. И тут леший и русалки насторожились. К озеру подъезжали венды.

Глубоко меж деревьев раздалось далекое лошадиное ржание. Ей вторила другая лошадь. Послышался чуть приглушенный топот копыт. Отряд из пяти всадников приближался к песчаному языку.

— Вот они, едут! — шепнул Дубыня. Отчего он говорил тихо, леший понять не мог. Ведь ясно, что из-за густых, непроходимых елей его не слышно. Наверно волновался. Сам поражался, как это у него получилось сделать такой большой невидимый заслон. Им-то, на косе видно и слышно все. А вот людям…

Лошади остановились перед невидимой чертой. Всего пять жеребцов и одна кобыла. На них восседают пять человек. Один из них старик, он на кобыле, рядом с ним мальчик на белоснежном коне. Предводительствовал отрядом здоровенный светловолосый парень, нет скорее мужчина. Видно, что уже немного кряжистый и заматеревший. Двое других молодые парни в красных рубахах. У одного из них рука замотана в лубок. Видимо покалечился где-то, бедолага. На поясах висят мечи. Это не охотничье оружие. За спинами налучья с луками и тулы. А вот это для охоты сгодится. Правда даже легких копий-сулиц ни у кого нет. Не говоря уже о рогатине, которой можно бера остановить. Странно, вроде и воины, но похожи на охотников. Странно

«Ну экие дурни! — мысленно заулыбалась Велла, глядя на молодых парней. — Кто ж в лесу красные рубахи носит? Выдумают же! Лес — это не город!» Русалка права: красный цвет — это яркий цвет опасности или яда. Все ядовитые гады любят стращать недоброжелателей таким вот ярким цветом. И это оправдано. На них мало кто отважится напасть. Себе дороже — куснет какой-нибудь зверек ядовитую да вонючую букашку, опробует яркий гриб и будет потом долго отплевываться и чесать лапой нос — выгоняя вонь, и лакать воду — чтобы охладить раскаленные внутренности.

Всадники держатся как опытные воины: вроде бы и на расстоянии находятся, и видно, что из виду друг друга не выпускают.

Люди с любопытством глядели вверх. Они разглядывали вершины невидимых для русалок и лешего елей. Да, так и есть. Дубыня был прав. Это княжеские дружинники из Виннеты, хотя и обряжены по лесному. Просто и удобно, как лесные охотники венды. Да они и есть венды, вон видно по их лукам и расшитым оберегами рубахам.

Венды о чем-то переговаривались. С косы сложно услышать, о чем именно. Наверно решали, каким путем дальше ехать. Косу они не видят, а дальнейший путь закрыт, надо объезжать и делать большой крюк. Дубыня постарался. Так елей насадил, что ни туда, ни сюда не пробьешься.

Вот один венд тронул повод и подъехал ближе к незримой черте, что отгораживала песчаную косу. И тут Дубыня едко улыбнувшись, неожиданно шлепнул себя рукой по щеке.

И сразу же — ох ты! — русалки увидели, как откуда не возьмись на людей набросились большие туманные тучки. Венды отмахивались от них, шлепали себя ладонями по щекам, запускали руки под рубахи, чесались где ни попадя. Что ж это такое-то, а?

— Видите, это я на них злое комарье, да мошку наслал, — заулыбался леший. — Им срок только в начале лета появиться, а я лесную гнусь сейчас меж еловых лап запрятал, да вот и наслал на людишек! Пусть почешутся! Быстрей уберутся, да своим путем отправятся!

Но венды убираться пока не хотели, отъехали, почесываясь, и вновь направились к невидимым елям. Вот упрямцы! Ну что тут поделаешь?

Тут Дубыня сердито улыбнулся, насупился и вложил два пальца в рот. Леший надул щеки и как-то по-особому свистнул. Да так, что Шейла даже присела, а, потом, не выдержав, положила лапы на уши.

Свист лешего оказался невыносим для собаки. Неслышимый для простого людского уха, неслышимый и для русалок. Леший просто бы дул сквозь пальцы. Раздавалось всего лишь тихое шипение. Но собака ощущала этот невыразимый дикий посвист так, словно ей в уши забрались едкие кусачие жуки и вдруг невыносимо принялись грызть и больно щекотать голову. Шейла, не выдерживая режущей боли, начала тихо поскуливать.

А русалки увидели, что откуда не возьмись, из лесу со стороны вендов, из-за озера, из-за далеких вершин вдруг к тому месту, где сейчас отмахивались от злого комарья люди, вдруг бесшумными черными стаями, стремительно и резко неслись летучие мыши. В воздухе неслышно нарастал звон, попискивание, шелест кожистых крыльев. Летучие мыши стаями кружили над всадниками, ловили мошкару, черными тенями носились меж дальних деревьев.

И тут люди не выстояли! Их предводитель что-то гаркнул, выпростал из штанов рубаху и, вздернув ее полы на голову, пустил жеребца вскачь. За ним, не мешкая, и так же прикрывая головы рубахами, припустили и остальные венды. Победа осталась за Дубыней. Люди в этом месте не прошли!

Вот так-то, — улыбался довольный леший. — Что они супротив меня, да простой мелочи. Важно, чтоб этой мелочи побольше было. Комары, да мышки летучие, вот и все что потребно для того, чтобы с людьми совладать. А то ишь, чего удумали, с косы нас согнать, да дела не дав доделать! Экие хитрецы!..

О том, что эти люди даже не имели ни малейшего представления, кто стоит на их пути, и просто ехали по своим делам, Дубыня как-то не задумывался.

Шейла меж тем сняла с ушей лапы. Русалкам показалось, что она даже облегченно перевела дух. Собак с укоризной глянула на Дубыню: «Мол, что ж ты делаешь, кормилец? Разве можно так свистеть? Так и без ушей остаться можно».

Вдруг Шейла подняла голову. В ее глазах блеснула искра непонятного сомнения. Потом псица принялась шумно втягивать воздух блестящим черным носом и водить по сторонам головой. Собаку что-то сильно обеспокоило.

Дубыня пристально смотрел на нее. Как лесной хозяин он знал, что некоторым зверям от рождения дано замечательное чутье. Им даже не надо видеть того, кто находится от них на далеком расстоянии. Не надо слышать. Они и так все знают о намеченной жертве. Знают, куда она направляется, что делает. След жертвы будет долго витать в воздухе, пока тонкими струйками не дойдет до ноздрей охотника. А ведь это знание про другого зверя, который должен вести себя скрытно. Ведь от скрытности зависит его жизнь. Учуять жертву, выяснить, что она из себя представляет, и наметить, как ее надо брать, для зверей-охотников несложно. Лишь бы был верный нюх. А уж про людей вообще говорить не приходится. От них исходят такие ужасные запахи, что только мертвый не может его ощутить. Вот и у собаки Шейлы, судя по всему, был замечательный нюх. Что-то ей не нравилось…

— Что ты чувствуешь, Шейла? — с тревогой спросил Дубыня. — Что тебе не нравится, милая псица?

— Пока не знаю, но там что-то очень нехорошее. Чувствуется присутствие какого-то зла. Это зло мне непонятно. Оно скрыто. Зло есть у одного из тех людей, что только что были тут… А, вот!.. Еще рядом с другим человеком тоже есть зло… Остальные? В них нет ничего плохого. Но у двух точно есть зло…

Если бы Дубыня сидел, наверняка бы он подскочил.

Вот это да! Когда леший филином летал над лесом, то видел, что к озеру едут всадники. Но как он разглядел, то были простые княжеские дружинники. Венды. А то, что они действительно безобидные охотники, хоть и воины, все только что видели.

А уж от лесных людей-то никакого зла отродясь ждать не приходилось! Ни лесу, ни зверям в нем живущим. Венды все делали с бережением — они знали, они любили лес. И вот — псица говорит, что у двух вендов, которым он только что мудро отвел глаза и которых беспощадно прогнал, есть какое-то зло. А какое — собака сама понять не может.

Так-так, а зачем они вообще тут проезжали? Ведь это не охотники, а дружинники. Воинам охотится ни к чему — и так от князя многое имеют. Если только к Хранибору, так он тоже старается людей избегать. Хотя иногда с некоторыми вендами волхв беседует, и даже оставляет у себя ночевать. Так куда же они едут? Неужели к Древнему Колодцу, у которого в полнолуния открывается проход в другой мир? А ведь из того мира тоже чувствуется текущее неведомое древнее зло. Такого Дубыня не ожидал. Он скорее бы подумал на того злого колдуна, чье присутствие было так ощутимо этой ночью. Правда, колдун находился далеко, аж у Ледавы. И с колдуном был еще кто-то. Вроде бы мертвец, а вроде живой человек. «Значит, не колдун, значит это эти венды! Теперь-то уж я обязательно должен посмотреть, что это за люди и куда они направляются! Неужели в иной мир? Сколько дней и ночей я этого ждал! Венды, простые венды! И знаются со злом. Что ж это такое творится-то, а?!»

Схватив клюку, Дубыня никому не сказав ни полслова, не проронив ни звука, решительным шагом направился в конец косы, к лесу. По пути, он взмахнул клюкой, и по песку вновь пробежала рябь, как и тогда, когда леший растил чащобу из елей. Русалки поняли, Дубыня убрал преграду. С той стороны леса на косу теперь ничто не преграждало путь.

Ярина крикнула ему вслед: — Дубыня, ты куда? Иль все-таки решил посмотреть, куда они направились? А мы как же? Как Кирилл? Что с ним делать? Неужели так важно?

Леший обернулся:

— Да, Ярина, это нужно и важно. Хоть и утро сейчас, но проход-то в иной мир пока открыт. Я же говорил, что после ночи полнолуния на Древней Дороге, у Древнего Колодца, тумана какое-то время нет. Посмотрю на этих вендов, провожу… Заводить их никуда не буду. Ни к чему. Хочу узнать, что они делать будут.

— Я с тобой! Подожди!.. — Псица вскочила на лапы, с сожалением посмотрела на только что начатую, чуть покусанную ляжку. Вильнув хвостом, обернулась к тому месту, где на подстилке тихо дыша, лежал ее вожак. Печальным взглядом посмотрела на русалок.

«Вы тут присмотрите за ним… — на этот раз собака обратилась безмолвно. — Не дайте его в обиду. Я не задержусь. Только гляну. Мне тоже надо почувствовать и узнать, что это за люди проехали, и что твориться там, куда собрался Дубыня. Эх! Был бы вожак на ногах — с ним бы пошли. Ему это важно! Ну да ладно — пока я за него биться буду, а в себя придет — все ему расскажу…»

Леший остановился, и радостно кивая, слушал, что говорит Шейла. Он оказался прав! Прав с самого начала! Человек и псица Шейла не просто так оказались в эту ночь у Гнилой Топи! Они пришли для борьбы со злом! Теперь он не одинок! Наверное, действительно бог Семаргл направил их к нему!..

Дубыне даже показалось, что над спиной собаки вздеваются большие, похожие на лебединые крылья. Даже больше, чем у лебедей, гораздо больше. И цвет этих крыльев таков, какова шерсть у собаки: серо-бурый, пожухлой травы. А сама Шейла вдруг будто бы оказалась препоясана широким золотым поясом, на котором искрясь нестерпимым светом сиял огненный меч бога Семаргла.

Чуть тряхнув головой, Дубыня прогнал наваждение. Не может сам бог явиться к нему! Не может!.. Ушедший в неизвестность бог Семаргл велик, а он всего лишь самый обыкновенный леший, которых под этим небом великое множество. Много лесов — много и леших.

— Не беспокойся Шейла! — уверенно и твердо ответила Ярина. — Мы не дадим Кирилла в обиду. Делай спокойно то, что ты задумала. Помогай Дубыне. Не переживай. Мы присмотрим за твоим другом. Так, подружки?

— Возвращайтесь поскорее, — кивнула Велла.

— Мы вас ждем, — добавила Русава.

Собака и леший скрылись в лесу. Шли споро, в молчании. Леший двигался бесшумно, казалось, его стоптанные лапти не задевают ни один листик, не колыхают ни одну травинку! Но все же собака, легко скользя меж деревьев, бежала еще тише. Хоть псица и походила на бера, но в кусты в отличие от этого хоть и неуклюжего, но проворного зверя не вламывалась, а осторожно раздвигала мордой тугие ветви.

В своей серо-бурой шубке псица была почти что незаметна, сливалась с лесом, с усыпанной хвоей землей. Единственное, что выдавало ее присутствие, это блестящие кровавые камни на широком ошейнике. Таким самоцветам в лесу не место. Они должны покоиться в богатой казне. Любой из этих камней составил бы гордость иного, отнюдь не бедного властителя. Если бы не переливающиеся самоцветы, то могло показаться, что над прошлогодней листвой скользит бесплотный дух.

— Я рад, что ты со мной пошла, — шепнул леший. — Вдвоем мы быстро все выясним.

Казалось, собака чуть поморщилась. Ну, разве можно шуметь на охоте?! Конечно же нет! Эх, люди! Ничего-то толком делать не могут! Пора бы знать, что лес любит тишину. Пусть себе щебечут неразумные птахи. Пусть гомонит лесное зверье. Пусть… Охотник должен быть тих и молчалив — это закон. Не убьет он — убьют его. Это правда жизни…

Собака припала к земле, и Дубыне показалось, она исчезла. Но нет, в голове глуховато раздался знакомый голос: «Тихо! Они рядом — могут услышать… Люди вон там, за теми деревьями…»

Шейла медленно повела головой и застыла, будто высеченная из камня. Замер и Дубыня, он увидел пятерых всадников.

Впереди, на гнедом жеребце, ехал большой, как тяжелый бер, воин. Сейчас, вблизи, леший его узнал. Этого княжеского дружинника звали Прозор. Но что-то не то творилось сейчас с богатырем. Что-то не то… Чувствовалось великое напряжение. И в человеке, и в воздухе его окружавшем.

Почему-то лешему показалось, что среди остальных людей Прозор самый опасный и хищный. Раньше так не казалось. Дубыня не раз встречал богатыря-охотника в своем лесу. И даже отпускал с миром и не подшучивал по своей стародавней привычке. Чуть сзади Прозора, ехали два других воина — помоложе и поменьше и ростом, и статью. У одного к шее была примотана затянутая в лубки рука. А замыкали отряд маленький мальчик, и старый знакомец лешего — наставник маленького княжича, бывший мореход Любомысл. Его Дубыня как-то раз здорово обыграл в карты…

Утро, как и вчера, снова выдалось слишком теплым. Но здесь, на поросшей редкими соснами песчаной косе с озера все время тянул ветерок, неся легкую прохладу. На небе ни облачка. День разгуливался. Вчера было тепло, а сегодня бездонное, без единого облачка небо уже с утра сулило чуть ли не летнюю жару.

Ярина взглянула вверх, на солнце, и, переведя взгляд на Кирилла, с сомнением покачала головой. На лице ее появилась озабоченность. Раненому тут не место: не следует в мороке лежать под палящими лучами. Добра от этого не жди.

— И когда же они вернуться? Солнце уже высоко. Не лежать же ему на солнцепеке? Что скажете, подружки? Перенести его в тень не получится — сил не хватит. Хотя… Ну-ка давайте все дружно возьмемся за подстилку, да перетащим Кирилла под эту иву. Под нее бог Хорс еще не скоро свои лучи дотянет.

В самом деле, перетащить раненого человека в намеченное место под развесистой ивой, что росла недалеко от воды, оказалось совсем не сложно. Мягкая холстина, на которой лежал Кирилл, чудесно скользила по мягкому песку.

— Уф-ф… — Русава вытерла мокрый лоб. — Что-то я умаялась. Ну и ночка выдалась! Давненько у нас столько событий за раз не случалось. Зато сколько всего нового! На весь год рассказов хватит!..

— Ничего, вот дело сделаем как надо, лешему поможем Кирилла к Хранибору отнести, да и отдохнем! — откликнулась Велла. — Я тоже спать хочу. Интересно, как там в пещере? Наши-то русалочки — уже небось поднялись…

— Не знаю, не знаю… — едко улыбнулась Ярина. — Будто не ведаешь: Белана — она любит поспать, да поваляться. И сколько же в нее сна лезет? Сплавать к ним, что ли? Если не проснулись — растолкать! Вон, день какой чудный разгорается. Все на свете пропустят!

Русава весело махнула рукой. Беланку она бы не пожалела, а вот новая русалка… Ей нужен покой.

— Да не стоит, Ярина, не надо. Пусть Снежана отдохнет, в себя придет… Сон — он вообще лучший лекарь. Сама знаешь, отоспишься и все невзгоды, все тяготы невесть куда улетают…

Впрочем, ни плыть в жилье через подводный ход, ни идти в него дальним путем сквозь водопад не пришлось. И будить и расталкивать тоже никого не потребовалось. Недалеко от берега раздался легкий всплеск, по натянутой озерной глади шлепнул большой, схожий с дельфиньим хвост, и над водой показались две головы. Две русалки: Снежана и Белана.

— А вот и мы! — звонко крикнула Белана. — Принимайте гостей, подружки!..

— Здравствуйте, — не так громко, но приветливо поздоровалась Снежана. — Простите, как вас зовут пока не знаю. Ночью мне не до того было. Растерялась, не понимала, что со мной творится

— Ничего! — весело откликнулась Ярина. — Мы это быстро поправим! Мигом перезнакомимся. Дело нехитрое.

Утром, при ярком солнечном свете, Снежана казалась совсем не такой, как в ночном сумраке у костра. Исчезли жутковатые темные круги под глазами, на пухленьких щеках появился румянец. А маленькие губы уже не были так скорбно и плотно сжаты, и даже чуть загадочно улыбались. Большие, схожие с кошачьими глаза Снежаны тихонько светились густо-коричневым, почти что черным цветом. В сочетании с яркими белокурыми, вьющимися прядями волос, это выглядело и необычно, и привлекательно. В общем — русалка вышла хоть куда!..

Ярина с удовольствием смотрела на подруг. Все-таки это так здорово! Их стало больше. А такое редко случается. Очень редко…

— Выходите. — Велла призывно махнула рукой. — Тут у нас еще кое-кто есть. Гляньте. Вам интересно будет.

— А кто? — Белана тут же выскочила на песок. — Только не говори, что у нас еще одна подружка появилась! Это же просто чудо будет!!! Тогда я вообще старшей стану. Где она?

— Нет, не подружка! — расхохоталась Русава. — Совсем не подружка, скорее наоборот.

Белана с любопытством подошла к ивовому кусту. Под ним, в тени лежал Кирилл. Увидев, кто перед ней находится, Белана в восторг не пришла. У русалок и людей разные пути, и лучше — это когда они не пересекаются. Для людей лучше…

Сразу же прозвучало два вопроса.

— Кто это? Зачем он тут?

Голос у Беланы стал не очень-то радостным и совсем не приветливым. Можно не сомневаться, что будь ее воля, то человека бы тут не было. Никакого! Даже хворого! Даже без сознания! Да и другим она не дала бы рядом с ним находиться! Ни к чему!..

— Как кто? — тихонечко усмехнулась Русава. — Не видишь что ли? Человек лежит в тени. Болеет…

— А откуда он? Сам пришел? Ему тут плохо стало? Отчего? Вас увидел?

Велла от души улыбнулась. Белана — есть Белана. Проста и непосредственна. Конечно, можно ответить какой-нибудь колкостью. Да не стоит: Белана всегда сначала что-нибудь скажет или сделает, а уже потом подумает. Вот и сейчас. Надо же такое ляпнуть: мол, человеку плохо стало оттого, что русалок увидел. Хотя… М-да, в общем-то и такое случалось… И причем не раз. Упрекнуть Белану не за что.

— Ух, сколько вопросов зараз! Да ты не торопись! А то если мы тебе так же быстро отвечать начнем, то ничего не поймешь! — терпеливо ответила Велла. — Все узнаешь.

— Жених его твой принес, — ехидно вставила Русава. — Ночью принес, когда вы со Снежанкой спать отправились.

— Какой жених? А-а-а… Дубыня! А зачем принес?

— А затем, что вот захотелось ему еще один подарок сделать перед свадьбой. Хочет, чтобы у тебя все было, ни в чем нужду не испытывала. Вот и решил, что в твоем хозяйстве человека не хватает.

Белана насупилась и надула губы. Ну вот: теперь сватовство лешего о-о-очень долго будут помнить и над ней насмехаться! А зря… Ну и что, подумаешь лесной хозяин посватался? Он же в шутку это сделал, она же не маленькая, все понимает. Зато только у нее будет женишок — леший. А сватовство — оно не всегда к свадьбе ведет. Так что поиграться можно. Не осудят.

Сзади тихонько подошла Снежана. Она уже успела накинуть на себя рубаху, что с ночи так и осталась лежать на пеньке. Русалка неторопливо завязывала плетеный поясок. И вдруг, посмотрев на Кирилла, она побледнела и отпрянула. Румянец схлынул с щек, будто его и не было вовсе! Снежана пристально всматривалась в лицо Кирилла. Брови ее сдвинулись. Казалось, она что-то мучительно вспоминает.

Перемены на ее лице не ускользнули от глаз Ярины и Русавы.

— Что, Снежана?! Что случилось? Что с тобой! У тебя даже губы побелели. Да не жми ты их так! Прокусишь!

Снежана медленно обернулась к новым подругам и тихо сказала: — Мне кажется — я его когда-то видела. Только вот где? Как-то все смутно, как в тумане… И кажется, мы с этим человеком были хорошо знакомы, и даже любили друг-друга…

При этих словах Ярина прямо-таки взвилась! Глаза хитро сверкнули. Показалось, что она на мгновение превратилась в мудрую лисицу, с коей так была схожа. Только сейчас русалки видели не спокойную неторопливую лисичку, что так любит посмеиваться над неразумными волками и даже берами, а свирепую хищницу, что защищает от врага свою нору. И неважно кто этот враг: лютая рысь, или тяжелый тур. Пощады ему не будет!

— Повтори… — тяжелым голосом сказала Ярина. В глазах блеснули грозовые молнии. — Повтори еще раз…

Неожиданно она обмякла и вновь стала прежней. Это Русава положила на ее плечо руку. А затем и Велла. От подруг ничего не скроешь, они-то видели, что Кирилл пришелся Ярине по сердцу. Такого не бывало, чтоб русалке нравился человек — во всяком случае они об этом не слышали — а вот оказывается, что и такое есть.

Ярина успокоилась. Виновато посмотрела на Снежану. Но та ничего не заметила. Так и стояла, глядя на Кирилла и о чем-то думая.

Да, эта ночь принесла множество тайн. Одна чудней другой. В их числе появилась и еще одна. Как это могла русалка-берегиня, еще вчера бывшая простой вендской девушкой, знать человека, который, как уверил их леший и подтвердила псица Шейла, в их мире появился только прошедшей ночью? Да они и сами догадались, что этот человек из далекого-далека. Кирилл одет совсем не так, как принято в Альтиде, да и в других землях такой одежды не носят; на руке у него одето невиданное наручье — часы; а главное, с ним появился чудный зверь, потомок исчезнувшего бога — псица Шейла…

— А ты уверена, Снежана? Может, тебе показалось? Может ты его с кем-то путаешь? — спросила Велла.

— Не знаю… Нет, не показалось. Я его знала, только вспомнить пока не могу. Ничего не могу…

Дальше расспросить Снежану так и не удалось. Потому что в это самое время из-за сосен послышался веселый гулкий лай и протяжный рев. Лай близился, и вот на конце косы возникло занятное зрелище. Средь сосен показался важно шествующий Дубыня. Леший вонзал свою клюку в песок, подбородок его был задран, а лицо выражало неописуемое довольствие и собой, и окружающим миром.

За ним, тяжело ступая когтистыми лапами и чуть косолапя, шли два бера. Один большой, а другой вполовину меньше. Мать и ее детеныш — годовалый сын-подросток. У беров принято, что подрастающее дите какое-то время остается при матери. Подросток помогает нянчить братьев и сестричек, которые родились позже — через год.

Беры шли, неуклюже помахивая передними лапами, и изредка, широко разевая пасти, громко ревели и озирались по сторонам. Видимо им не очень-то нравилось, что их оторвали от какого-то важного не терпящего отлагательств дела.

Шествие замыкала собака Шейла. Она бежала сзади беров, повизгивая и коротко взлаивая на них. Подгоняла… Наверно, если бы не строгий наказ Дубыни, она бы с большим удовольствием слегка покусала беров за мохнатые ляжки. Чтоб шли быстрее… Беры косились на диковинного отчаянного зверя темными глазами, но попыток отогнать Шейлу, или хотя бы громогласно рявкнуть на нее не делали.

Беры пребывали в изумлении. Морда диковинного зверя схожа с мордой подростка бера. Даже окрас схож, а вот пахнет он… Ох, совсем не бером пахнет. Пусть уж ругается, все-таки этот неучтивый зверь-невежа приятель лешего…

Русалки расхохотались. Звенящий в утреннем воздухе смех, рев беров, громкий и гулкий лай собаки создавали неописуемый шум. Наверно, это тихое лесное озеро никогда ничего подобного не слышало. А леший снова был счастлив¸ леший сиял: он снова смог удивить этих чудесных русалочек…

— А что дальше собираешься делать, Дубыня? — отсмеявшись, спросила Ярина. — Хорошо бы Кирилла на повозку какую-нибудь положить. Ты ж его беру на спину не пристроишь?

— Погоди, Ярина! А мы вот так сделаем… — улыбнулся леший. — Дело немудреное…

Дубыня подошел к большому беру, и что-то пошептал ему на ухо. В глазах бера свернуло понимание. Большой зверь неуклюже присел, и широко раздвинув передние лапы, осторожно поднял человека вместе с подстилкой. Потом, сторожко ощупывая перед собой путь, не торопясь, пошел прочь с песчаной косы — в сторону леса.

— И куда его теперь? К Хранибору?

— Да, Ярина, волхв уже ждет нас. Я ему сказал… Он лечить готовится — сказал что умеет кости вправлять и ему, мол, несложно: дело знакомое…

— Я с тобой, мне интересно, что дальше будет, как Хранибор излечит. Вы с нами? — обернулась к остальным русалкам Ярина.

— Нет, мы, пожалуй, к себе поплывем, — отозвалась Велла. — Хотя нет, я берегом, посуху пойду — вещи воды боятся. Не портить же их, не тащить же на дно — это глупо. Тут шубка… чатуранг еще… А вы плывите — я скоро подойду.

Русалка бережливо свернула играющую, и переливающуюся неровными серыми пятнами, шубку Снежаны, При ярком солнечном свете эта шубка оказалась еще красивее, чем при скудноватом свете звезд. Белоснежный мех и серые пятна — сочетание цветов неведомого зверя казалось необычным, чарующим. В другую руку Велла взяла игру чатуранг.

Леший стукнул клюкой по пням, и они исчезли. Ничто больше не напоминало о том, что ночью на озерной песчаной косе кто-то сидел.

— Можно и я с вами пойду? — тихонько спросила Снежана. — Можно?

— Ну конечно, милая, — расплылся в улыбке леший, про себя подумав: «Вот какая скромница, не то, что другие…» — Конечно можно! Пойдем, я тебя с нашим волхвом познакомлю. Он тебе рад будет! Пойдем.

Снежана, Велла, Ярина и Дубыня направились к лесу. Русава и Белана с шумом и плеском бросились в озеро. Из воды показался чей-то хвост, плавно помахал на прощание, и, шлепнув по воде, исчез. Наверное, Русава — она любит всякие штуки.

Какое-то время шли молча, исключая собаку Шейлу. Та трусила возле несшего ее вожака бера и зорко смотрела ему под ноги. Не хватало, чтобы еще он споткнулся и упал… бер косолапый. Будет один ходить, так пусть падает, как ему вздумается! Только не сейчас, не с такой драгоценной ношей! Если упадет, то она не знает, что с ним сделает! Разорвет!!!

Вскоре Велла свернула с тропинки, и пошла краем берега на другую сторону озера.

— Я добро отнесу, и к вам подойду.

Со всеми этими делами, Ярина совсем забыла о всадниках, что рано утром проехали в ту же сторону.

— Дубыня, ты за людьми проследил? Куда они поехали? Судя по тому, мы к волхву без опаски идем, они нам не встретятся. В какое место люди направились? На Веллу не наткнуться?

Леший стал серьезным, радостная улыбка мигом исчезла.

— Да, Ярина. Правильно рассудила. Можно без опаски идти. Люди ни нам, ни Велле не встретятся. Сейчас они в ином мире — за туманом на Древней Дороге. Ну вот, — вздохнул он, — вот и оправдались мои опасения. Только вот никогда бы я на этих людей ничего плохого не подумал. Других ожидал — не вендов-охотников. Не знаю, туда ли они собирались, или случайно в нужный миг подъехали, но попасть в иной мир — попали…

— Как это? Не по своей воле что ли?

— Не знаю, Ярина. Не знаю… — снова вздохнул леший. — Средь них маленький сын виннетского князя ехал. Его Добромил зовут. Его-то я никогда раньше не видел, а вот с наставником его — старым мореходом Любомыслом — как-то встречался. Потому и понял, что мальчик — это княжич. Кому ж еще быть при Любомысле? Еще охотник средь ни был. Венд. Прозор. Я его раньше часто в лесу встречал. Так Прозор прост, от него злого умысла ждать не приходится. С ними еще два молодых дружинника. Их я не знаю. Подъехали венды к Древнему Колодцу, а тумана-то возле него нет! Открыта дорога «туда и обратно» в иной мир! Чего им там надо было, на дороге на этой? Не знаю…

— Да что произошло-то? Говори уж сразу, а то все какие-то загадки.

— А что говорить? У маленького княжича конь вдруг ни с того ни с сего на дыбы встал. Будто напугали жеребца. И как понес он Добромила по Древней Дороге! Остальные венды за ним. Как же, он же княжич, а они его охранная дружина! Они его бросить не могут. Только венды в иной мир проскакали, а туман-то возьми и сомкнись! Теперь им сквозь него обратно не выйти. Я же рассказывал: войдешь в этот туман и сразу выходишь на то место с которого в него вступил… А иной раз этот туман тебя силой выталкивает обратно. Вот так! Нет туда ни входа, ни выхода. Только в полнолуние можно в иной мир проникнуть, и из него обратно. А что с ними за это время случится — то неведомо. Да они и не знают, что проход только в ночь полной луны открыт. Откуда им это знать? Я и то не сразу понял.

— И что же теперь?

— Искать их конечно будут. Все-таки наследник. И не кого-нибудь, а самого виннетского князя! А князь Молнезар не простым городом княжит. Виннета — как никак! Ключ к Альтиде. Это не простая крепость.

— Да-а, — протянула Ярина. — Занятно… Занятно и непонятно.

— Но знаешь, что еще непонятней? За ними Шейла бросилась, и веришь ли, она сквозь этот проклятый туман прошла! Оказывается, псица может проходить в иной мир и выходить оттуда, когда пожелает!

Шейла, услышав, что говорят про нее, бросила выбирать для беров легкий путь. Вроде бы косолапые и сами знают, что надо делать. За всю дорогу они даже ни разу не пошатнулись, хотя и давалось им это нелегко. Молодой бер иногда становился на все четыре лапы и так недолго шел, отдыхая. Но потом Бер-подросток вновь поднимался и терпеливо шел за матерью Он учился. А матери опуститься и отдохнуть было нельзя — она исполняла наказ Дубыни — несла драгоценного вожака…

Подождав русалок и лешего, собака пристально посмотрела на Снежану. Потом взглянула еще раз. Еще…

— Я видела тебя раньше… Мы встречались. Ты не помнишь?

Снежана с удивлением смотрела на собаку. Почему-то она знала, что этого зверя называют псом или иначе — собака. Хоть этого ей никто не говорил. Откуда она знает? И почему-то ее совсем не удивило, что собака могла так странно, глуховато поскуливая, говорить. У русалки неожиданно появилось ощущение, что собака права! Они когда-то встречались! Но когда? Где?! Снежана этого не помнила. Не могла этого вспомнить и Шейла. Но у них обеих была уверенность, что это действительно так — это не первая их встреча.

Впереди, меж сосен, под развесистой елью стояла изба. Из трубы вился легкий дымок. Около избы стоял седой, как лунь, длинноволосый старик, одетый в длинную светлую одежу. Это был волхв Хранибор. Он поджидал их…

Конец второй книги.

Content

Сергей Байбаков
Лесные Боги

ГЛАВА 1 Мертвецы разные бывают

ГЛАВА 2 В которой рассказывается о событиях десятилетний давности, когда к вендским лесам подошло несметное число дикарей

ГЛАВА 3 Как смекалка разрушила злой умысел викингов

ГЛАВА 4 О некоторых чудесах, с которыми столкнулись вендские охотники в своем родном доме — лесу

ГЛАВА 5 Русалочье озеро и его обитательницы

ГЛАВА 6 О тайнах, что лежат почти рядом

ГЛАВА 7 Еще одна русалка

ГЛАВА 8 О том как становятся русалками, и о том, что обнаружила Русава на Гнилой Топи этой ночью

ГЛАВА 9 Человек иного мира

ГЛАВА 10 О незнакомой земле, о диковинах в ней и о небольшом путешествии в жилье лорда Абигора

ГЛАВА 11 Как можно отвести глаза в светлом лесу