Константин Александрович Костин

Остров сокровищ

Нам тишину пообещали — до утра,

Но так же плечи обнимает кобура,

Часть первая. Старый солдат

1. «Адмирал Казакевич»

Сразу отмечу — Торопов, Листьев, Смольный и другие уважаемые люди были категорически против того, чтобы я писал эту книгу. Но, тем не менее, душа просит, руки чешутся, и я напишу все, что знаю про Остров Сокровищ, утаив, разве что, его точное географическое положение. Может, я и идиот, но не конченный — ведь на острове осталась целая гора оружия, и некоторая часть самих сокровищ, которые мы так и не вывезли, и указывать их точное месторасположение было бы, как минимум — глупо.

И, вот, в нынешнем 2015 году, я, фигурально выражаясь, берусь за перо, и мысленно возвращаюсь в то золотое время, когда небо было голубее, трава — синее, девушки — моложе, а у меня была небольшая гостиница «Адмирал Казакевич» на острове Русский. Кто не знает — это в заливе Петра Великого, в Японском море, неподалеку от Владивостока. И вот в этой гостинице и поселился отставной военный…

Его доставили рыбаки — в те времена Русского моста еще не было. Не было даже его проекта, насколько я знаю. Пыхтя дизелем, катер пристал к причалу у гостиницы, и высадил высокого, широкого мужика с военной выправкой и шрамом от пули на левой щеке. Хрустнув шеей, он осмотрел бухту и прибрежные скалы, и, опираясь на трость, заковылял к гостинице, напевая «Мы не мыши, мы не птахи, мы ночные ахи-страхи…».

Проигнорировав звонок, и меня самого, мирно попивающего свой утренний кофе на крыльце, он нетерпеливо забарабанил кулаком по двери. Открыла ему Леночка…

Черт, а наверно я потому и женился так поздно! Из-за этой чертовой гостиницы! Едва ли не единственный мужик на пару километров вокруг, и несколько молодых, красивых девушек персонала. И поесть приготовят, и постирают, да и вообще… с работой в наших краях туго, уехать во Владик не у каждой хватало силы характера, так что я мог позволить себе попривередничать, подбирая персонал, и отбирая лучших из лучших.

Итак, открыла ему Леночка…

— Пить, — потребовал посетитель.

— Сок? Вода? С газом, без газа?

— Совсем дура? — скривился военный. — Пива!

— Уважаемый! — привстал я, оценивая шансы.

И они, эти самые шансы, были не в мою пользу. Чтобы справиться с таким шкафом, таких как я нужно было человек пять. Ну, в крайнем случае — три с половиной.

— Сожалею, и прошу прощения, — произнес гость.

Причем было понятно, что он ни о чем не сожалеет, и просит прощения… ну, примерно, как крокодил у антилопы. Извините, я откусил вашу превкуснейшую ножку. Ой, извините, еще одну.

— Эта дорога совсем измотала меня. А так — неплохое местечко. Народу много?

— Никого, — развел я руками. — Не сезон…

— Это хорошо, — кивнул путешественник. — Не люблю я этих… людей… Эй, ты, там, — неожиданно гаркнул он рыбакам. — Тащите вещи.

К этому времени подоспело пиво, заняв внимание военного. В несколько больших, но неторопливых глотков, он осушил запотевшую полулитровую кружку, и потребовал повторить. Рыбак, нагруженный тяжестью огромного армейского баула, поднялся на крыльцо, и остановился, вопросительно глядя на меня. Я посмотрел на гостя.

— А-а-а, — протянул он. — Ну да.

Военный достал из внутреннего кармана бархатный мешочек, а из него — перстень с самым большим бриллиантом, что я видел. До определенного времени. Раньше я как-то не интересовался ни камнями, ни золотом, так что для меня это была обычная побрякушка. О том, что он просто гигантский, я узнал через пару дней, сгоняв во Владик, от Марка Абрамовича — хозяина ломбарда. За те деньги, что старый еврей предложил за кольцо, постоялец мог прожить в «Адмирале Казакевиче» год, ни в чем не нуждаясь. А за те деньги, что я продал перстень, отказавшись сначала, но будучи остановлен Абрамовичем в дверях — все полтора.

— Думаю, на первое время этого хватит. А как закончиатся — свистни.

— А документы? — спросил я. — Покажите какой-нибудь документ, чтобы все поверили, что вы существуете…

— Усы, лапы и хвост — вот мои документы! — ответил путешественник, вновь запуская руку в карман. — Честного, благородного слова бельгийских ювелиров будет достаточно, чтобы убедиться в моем существовании?

Он положил мне на ладонь еще один перстень, с камнем поскромнее.

— Годится, — кивнул я. — А если…

— Порешаем, — посетитель многозначительно покачал портмоне.

— Леночка, проводи гостя в двести четвертый, — улыбнулся я. — Кстати, а как вас…

— Можете звать меня Полковником, — ответил военный, заходя в помещение.

И в самом деле, армейское прошлое безошибочно читалось в осанке, жестах и даже походке посетителя. Но он не был похож на простого солдата или сержанта — тяжелый взгляд, командирский голос — все говорило, что новый знакомый — офицер.

Рыбак на обратном пути рассказал, что Полковник несколько дней ошивался в порту Владика, расспрашивал об окрестностях, гостиницах, где мало кто бывает, и, услышав, что «Адмирал Казакевич» стоит на отшибе, практически у черта на куличках, несказанно обрадовался. Вот, собственно, и все, что удалось узнать о новом постояльце…

Человеком он был молчаливым. Все чаще бродил по берегу, реже — взбирался на сопки с морским 50-кратным биноклем, и часами всматривался в горизонт. По вечерам он сидел в ресторане, всегда выбирая одно и то же место — в дальнем углу, у окна, лицом к двери. Он пил ледяное пиво, умудряясь высосать до трех литров за вечер, и ел жареную свинину, доведенную практически до состояния угля, но всегда с большим количеством лука, и, обязательно — гренки из черного хлеба с чесноком.

Стоило кому-то занять его место — Полковник молча поднимал наглеца за шиворот, и выдворял из-за стола. Как-то раз любимый угол военного заняла компания прилично выпивших ребят в полдесятка человек, которые никак не хотели решить дело миром… дело кончилось телесными повреждениями различной степени тяжести, несколькими выбитыми зубами, сломанной рукой и целой лужей крови. Причем, все это — не у нашего постояльца.

Тогда-то он и познакомился с участковым. Разговор происходил в комнате гостя, и занял не более двух минут. После чего милиционер, мечтательно улыбаясь, вышел из гостиницы, произнеся на прощанье:

— Очень хороший, понимающий человек!

Водилось за Полковником еще несколько странностей. Во-первых, он не получал никакой корреспонденции, и сам никому ничего не писал, и даже не звонил. Никаких новомодных гаджетов, типа сотовых телефонов, в последнее время появившихся почти у каждого, тоже никто не видел. Но они были и бесполезны у нас — граница рядом, военные глушили все частоты. А, во-вторых, он сторонился других военных. Стоило в «Адмирале Казакевиче» появиться человеку, в котором угадывалось армейское прошлое, путешественник сперва отправлял на разведку Леночку, потом — сам наблюдал за ним поодаль, и лишь после этого спускался в ресторан. И в присутствии таких людей сидел тихо, как мышь, навострив уши и ограничиваясь одной кружкой пива. Но — это относилось лишь тем, чей возраст был от сорока и выше. К холуаевцам, бывшим частыми гостями в «Адмирале Казакевиче», отправившись в увольнение или самоволку, он оставался совершенно равнодушным.

Вопреки остальным странностям, объяснение этой не дал даже разговор с Леночкой. Скорее — наоборот, породил новые вопросы, рисковавшие остаться без ответа. Девушка призналась, что Полковник пообещал платить ей дарить по хорошей цацке каждый месяц, если она будет держать ухо востро, и предупредит постояльца, если в гостинице появится одноногий человек. По ее словам — этого одноногого военный боялся ни на шутку. Мне стало до жути интересно взглянуть на этого жуткого одноногого, способного нагнать жути на Полковника, нагонявшего жуть на большую часть завсегдатаев.

Он представлялся мне этаким Рэмбо, в тельнике, с двумя патронташами крест-накрест, Маузером в одной руке, и старой гранатой, напоминающей по форме бутылку, в другой. Но не только я гадал на счет одноногого… после того, как информация протекла, девочки шушукались то здесь, то там. Версии были самые разнообразные — от прозаических, что наш постоялец отгрыз и съел ту самую ногу, когда Полковник, и одноногий, бывший еще двуногим, попали в авиакатастрофу в тайге; до вовсе фантастических, что одноногий — это киборг-убийца, построенный японцами, ногу которого выкрал наш гость, работая шпионом. Поскольку проверить правдивость той или иной догадки не представлялось возможным, каждая из них имела право на существование, и вероятность ровно в пятьдесят процентов — или правда, или нет, но, забегая вперед, скажу, что первая была ближе к истине.

Дни сменялись днями, недели — неделями. Постоялец закладывал за воротник все больше и больше, оставаясь трезвым все реже и реже, иногда приглашая всех к своему столу, требуя кружки. В эти моменты он рассказывал, все больше, про Африку, пресекая любые попытки перебить себя ударом пудового кулака по столу. По мнению Полковника это означало лишь то, что слушали его недостаточно внимательно, что, в свою очередь, свидетельствовало о недостаточном к нему уважении. И не терпел, если кто-то отказывался пить, или пытался уйти из-за стола раньше времени. Улизнуть от военного можно было только тогда, когда он сам, нализавшись в стельку, засыпал прямо на стуле. Но деньги, вырученные с перстня грели мой карман…

Молодежь и вовсе восхищалась рассказами гостя про пустыни и джунгли, бушменов и львов. Казалось, Полковник всю жизнь прожил в Африке, и знал про нее больше, чем кто бы то ни было, причем не только сегодняшнюю, но и вчерашнюю и позавчерашнюю. Он излагал такие факты, каких нет ни в одном учебнике истории, и в таких подробностях, словно сам при этом присутствовал. Правда, порой, его рассказы были и вовсе жуткими — про болезни, червей и жуков, залезающих в мозг через нос и уши, и откладывающих там личинки, после чего люди сами пыряли себя ножом в ухо, чтобы избавиться от боли. Или про кошмарные пытки и казни — как людей живьем варили в котлах с нечистотами, или, накормив слабительным, привязывали в джунглях, после чего жуки и прочие твари съедали беднягу заживо.

Некоторые из девочек считали, что наш постоялец распугивает клиентов, и скоро и вовсе придется закрыться. Но бухгалтерия говорила об обратном. Полковника, в самом деле, побаивались, но через день посетителей снова тянуло к нему — послушать истории, какими бы ужасными они не были.

Лишь один человек мог поставить военного на место — доктор Листьев, сам в прошлом военврач, а в настоящем — хирург в местной больнице. Заходил он к нам достаточно редко, в основном — днем, когда Полковник имел обыкновение прогуляться по побережью, а оттого и не пересекался с нашим замечательным гостем. До одного прекрасного вечера.

Военный, по своему обыкновению, был пьян, и загорланил какую-то песню. Листьев же, попыхивая сигареткой, лишь сделал телевизор погромче. Полковник повысил голос, доктор в ответ еще увеличил громкость телевизора, доведя ее до максимума. Там шел выпуск биржевых новостей, и сильно сомневаюсь, чтобы Листьева в самом деле так интересовали все эти котировки, акции и облигации. Скорее, сказывалась его природная упертость.

— Эй, очкарик! — гаркнул военный. — А ну выруби свой ящик!

— Ты это мне? — спокойно поинтересовался Олег Павлович.

— Тебе, кому еще?

— А не пойти ли тебе…

— Что? — взревел постоялец.

Он схватил со стола бутылку, саданул ею о край, делая розочку, и резко вскочил на ноги, с грохотом опрокинув стул. Доктор тоже встал с места. Стремительно быстро, и совершено беззвучно. До сих пор помню этот контраст — здоровый, раскрасневшийся от ярости шифоньер, размером два на два, и весом килограммов в сто двадцать, со сверкающей в свете ламп разбитой бутылкой в руке. И Листьев. Ниже Полковника на две, а то и две с половиной головы, раза в два уже в плечах, с длинными, тонкими пальцами настоящего хирурга, и бликующих очках.

— Сколько я зарезал, сколько перерезал, — как-то буднично пропел доктор.

— Олег Палыч, вы же доктор! — напомнил кто-то из присутствующих.

— Вот такой я хреновый доктор, — улыбнулся Листьев.

И в этот момент наш постоялец кинулся на хирурга. Ринулся, как танк. Сопя при этом, как паровоз. Стулья разлетелись в стороны, прочие гости вжались в стены. Лишь военврач стоял, не шелохнувшись. И вообще выглядел он каким-то отрешенным. Я уж было подумал, что Олегу Павловичу самому в ближайшем будущем потребуется доктор, причем, вероятнее всего — тот, что на самом деле изучает внутренний мир человека — патологоанатом.

Но нет! Листьев шагнул в сторону, провел финт рукой, и Полковник, словно потеряв вес, оторвался от пола, сделал головокружительный кульбит в воздухе, и рухнул спиной на стол, разнеся посуду на мелкие осколки.

— Весело у вас тут, — покачал головой доктор. — Думаю, теперь я буду заходить чаще…

И, оставив упаковку анальгина, хирург покинул ресторан. А наш постоялец, полежав еще пару минут, со стоном встал, и поднялся в свой номер, где безвылазно просидел несколько дней. А когда вышел — на его поясе висели рыжие ножны с штык-ножом, с которым он после никогда не расставался.

2. Дядя Степа

Спустя неделю случилось первое из тех загадочных событий, благодаря которым мы избавились от Полковника. Но, как показало время, это лишь добавило головных болей…

То было прохладное августовское утро. С моря дул необычайно сильный ветер, но это не помешало Полковнику пойти, по своему обыкновению, на прогулку. Пройдя мимо меня, тоже верного своей привычке, пьющего утренний кофе на крыльце гостиницы, и не удостоив даже малейшего взгляда, с неизменным биноклем и тростью, военный удалился к сопке. Через приоткрытую дверь доносился звон посуды — Леночка готовила завтрак для постояльца.

Я уже допил кофе, и собирался, было, зайти внутрь, как на дороге, ведущей от деревни, появился человек, которого я ранее никогда не видел. На нем были армейские ботинки, джинсы и длинная куртка цвета хаки до середины бедра, которая, тем не менее, не скрывала кончик деревянной кобуры, висящей через плечо. На левой руке у него не хватало двух пальцев. В путнике без труда угадывался человек военный, хотя на военного он не особо и был-то похож. Но, проработав в гостинице столько лет, повидав столько людей, я научился сходу определять профессию посетителя.

Сперва я напрягся, но, пересчитав ноги, убедился, что их две. А про пальцы Полковник ничего не говорил…

— О, — щелкнул языком человек, поравнявшись со мной. — Сложно не зайти в заведение с таким названием! А можно ли у вас перекусить по-быстрому?

Голос его был какой-то мягкий… даже слишком мягкий. Я бы сказал — вкрадчивый.

— Конечно, — кивнул я, поднимаясь на ноги. — У нас отличная кухня.

Мы прошли в помещение. Я хотел было предложить посетителю столик у камина, но он по-хозяйски уселся за сервированный для военного стол.

— Извините пожалуйста, — улыбнулась Леночка. — Но это завтрак для нашего постояльца.

— А вашего постояльца, случайно, зовут не Сан Саныч?

— Не имею ни малейшего представления, как его зовут, — ответил я. — Он сам настаивает, чтобы его называли «Полковником».

— Хорошо, что не генералом! — хохотнул гость. — Впрочем, Сан Саныч, не щелкни он ушами, сейчас вполне мог бы быть полковником. У него шрам на щеке и очень приятное обхождение, особенно когда напьется. Стоять, детка!

Посетитель выдернул из кобуры Стечкина, и направил его на Леночку, бочком продвигавшуюся к выходу.

— Вижу, что я не ошибся, — улыбнулся военный. — Давайте никто никуда не будет убегать, и тогда я ни в кого не буду стрелять. Поверьте мне — это очень неприятное зрелище — собственные мозги на стене.

— Полковник уже идет, — девушка кивнула на окно.

— Замечательно! Вы оба, — гость качнул стволом пистолета. — Садитесь за стол, и только попробуйте пикнуть! Собственные мозги на стене…

— Да-да, это очень неприятное зрелище, — закончил за него я.

— Не люблю умников, — отрезал посетитель.

Мы сели за стол, а друг Полковника встал за дверью. Только теперь я заметил, что его колотит не по-детски! Я был испуган, а наш новый знакомый трусил еще больше!

Военный, не глядя по сторонам, вошел в ресторан, и успел сделать несколько шагов, прежде чем увидел нас с Леночкой, сидящих за его столом, перепуганных до полусмерти. Только теперь он заподозрил неладное, и начал медленно разворачиваться, нащупывая штык-нож на поясе.

— Здоровенькі були, Сан Саныч, — поприветствовал его незнакомец, стараясь придать своему дрожащему голосу твердость и смелость.

— Дядя Степа! — выдохнул полковник.

Он резко побледнел. А шрам, бывший, наоборот, обычно более светлым, стал пунцово-красным. У военного был вид человека, встретившегося с приведением. Или с самим дьяволом. И в этот момент он как-то… не знаю — постарел, что ли? От того грубого, надменного, уверенного в себе человека не осталось и следа. Теперь в ресторане «Адмирала Казакевича» стоял простой старик. Дряблый, испуганный старик.

— Можешь сесть за стол, Сан Саныч, — разрешил гость. — Я и сам, пожалуй, перекушу… а вы, оба, брысь отсюда.

Дядя Степа подождал, пока Полковник сядет за стол, а затем, не сводя с него ствола пистолета, сел и сам.

— Ты нашел меня, старлей, с чем тебя и поздравляю, — произнес наш постоялец. — Вот он я. Они-то тебе зачем? Отпусти!

— Нужны они мне, — усмехнулся гость. — Пусть валят. Хотя нет… девчонка пусть сперва принесет пива. И учтите! У меня здесь, — незнакомец покачал петардой. — Двадцать патронов. А это значит, что я успею положить двадцать человек в случае чего… а собственные мозги…

— Да помню я, — прервал я.

Всей шкурой чувствуя направленный на свою спину пистолет, не оборачиваясь, я вышел из ресторана. И только здесь смог вздохнуть. Леночка звенела посудой, а эти двое пока молчали. Переведя дух, я на цыпочках, замирая каждый раз, когда под ногой скрипела половица, прокрался в кладовку, где из кучи всякого барахла достал обрез Арисаки и горсть патронов. Плохой аргумент против Стечкина, но за неимением лучшего… в былые времена, когда боезапас был поболее, я навострился даже без мушки попадать по бутылке с двадцати шагов. Чем, собственно, и сократил количество боеприпасов раз в пятьдесят.

Зарядив обрез, я прокрался обратно, где за стеной у двери уже спряталась Леночка, прислушиваясь. Но разговаривали они слишком тихо, чтобы я хоть что-то мог разобрать. Однако голоса становились все громче, и мне удалось уловить несколько слов, главным образом ругань, и в большинстве — от Сан Саныча.

— Хрен тебе! — закричал Полковник.

И потом опять:

— Скорее я сдохну, чем отдам тебе ее! Посмотрим, чья клюква краснее?

Последовал взрыв ругани, звон посуды и грохот мебели. Затем громыхнул выстрел и кто-то дико завопил. Выставив вперед обрез, я шагнул в дверной проем, как раз вовремя, чтобы увидеть спину Дяди Степы, выбегающего на улицы. За ним тянулся кровавый след.

Полковник вскинул руку и метнул штык-нож, и, вероятнее всего, пригвоздил бы своего приятеля, если бы в последний момент не поскользнулся на лужи крови, и нож с глухим ударом вошел в притолоку. В этом месте до сих пор можно увидеть выщерблину.

Но на этом битва не закончилась. Военный схватил оброненный Стечкин, и выскочил вслед за дядей Степой. То удирал по дороге с необычайным проворством. Перехватив пистолет обеими руками, Сан Саныч дал несколько очередей, но все мимо. Наконец, рука с разряженным оружием повисла, и только теперь я заметил, что с рукава полковника тоже капает кровь.

— Водки! — потребовал он.

Швырнув петарду в пыль, слегка пошатываясь, военный вернулся в ресторан.

— Ты ранен! — воскликнула Леночка.

— К черту все! Водки! — повторил он. — Нужно рвать когти. Водки, я сказал!

Девушка убежала выполнять приказание, а я пошел было за аптечкой, как вдруг что-то грузно грохнулось на пол. Я обернулся и увидел полковника, растянувшегося во весь свой немалый рост. Вернувшаяся Леночка выронила бутылку и истошно завопила:

— Убили!

— Кого убили? — раздался знакомый голос.

На пороге стоял доктор Листьев. Что же… он обещал заходить почаще!

— Спасите его, Олег Палыч! — закричала девушка. — Он ранен!

— Ранен? Какая глупость! — ответил военврач, осмотрев руку. — Это просто царапина! Леночка, вскипяти чайник, а мы с Димычем поднимем эту тушу в его комнату.

Мы с доктором уложили Сан Саныча в его кровать. Я поздно сообразил, что теперь белье будет в крови, которая весьма хреново отстирывается, но теперь было поздно. Листьев достал из своего портфеля хирургические ножницы, и разрезал рукав до самого плеча. Пуля, в самом деле, лишь чиркнула полковника, оставив небольшую царапину. Кроме нее обнаружилось еще несколько старых шрамов, и пара татуировок — летучая мышь с распростертыми крыльями, заслонившая собой мишень, и череп, оскал которого был стилизован под римскую IV.

К этому времени подоспела девушка с чайником. Доктор промыл рану, продезинфицировал ее и мастерски наложил повязку — сказывалось военное прошлое. После чего извлек какую-то ампулу, набрал ее содержимое в шприц и брызнул им, выпуская воздух. Я при этом побледнел больше самого больного — уколов боюсь панически.

Прошло еще несколько минут, прежде чем полковник открыл глаза.

— Где этот гандон? — произнес он.

— Здесь нет никаких гандонов, кроме вас, Григорьев, — заметил Олег Павлович.

— Я не Григорьев, — поспешно ответил раненный.

— Не важно, — отмахнулся хирург. — Слышал я про одного Григорьева, когда служил в Анголе… может, это и не вы. А теперь слушайте меня внимательно. Вы слишком много пьете. Вас хватил удар. Фактически — я вытащил вас с того света. Стаканчик пива или рюмочка водочки вас, конечно, не убьет, но если не бросите пить — то очень скоро будут пить за вас. Не чокаясь. Запомните — слово «бухло» и слово «смерть» для вас одно и то же. Завяжете с бухлом — и будет вам счастье.

— Доктор, я видел счастливых людей, и трезвых среди них не было… — ответил постоялец.

Но Листьев был неумолим. Оставив полковника на попечение Леночки, мы спустились вниз. Попросив меня сварить кофе, доктор вышел на улицу, и вернулся с брошенным военным Стечкиным.

— Стрелять умеешь? — осведомился он у меня.

— По бутылкам, — признался я.

— Я оставлю тебе коробку патронов. Но лучше, в случае чего, хватай девочек, прыгай в свой Паджерик, и вали в деревню. А еще лучше — в Аякс. Найдешь там Торопова… ну бывшего помощника мэра Владика. И ждите меня у него. А я сгоняю во Владик, наведу справки. Если все будет хорошо… вернее, если все будет плохо — вернусь завтра к вечеру.

— А если…

— А если не вернусь завтра к вечеру — значит вернуть позже. А ты можешь спокойно жить и радоваться.

На том и порешили.

3. Черная детка

Остаток дня я был сам не свой. Хотя алкоголь я не очень люблю, но пару раз приложился к бутылке. И достаточно крепко. Не способствовал успокоению нервов даже пистолет. За поясом сзади он сильно мешал ходить, за поясом спереди — сидеть. К тому же, когда Стечкин торчал спереди — я сильно боялся, что он выстрелит, и жизнь утратит свой смысл. Наконец, я убрал его в барную стойку, и на том и успокоился.

К вечеру Леночка спустилась от полковника, и сказала, что он зовет меня. Хочет переговорить. Во мне же алкоголя было уже столько, что я сам был не против поговорить, главным образом — об уважении, причем все равно, с кем.

— Димон, дружище, — обрадовался больной, увидев меня. — Я видел людей, в которых почти не было людей. Но в тебе человека больше, чем в любом из человеков! И я знаю, ты не останешься глухим к страданиям старого, больного человека, и скажешь этой ведьме, чтобы принесла мне бутылочку водочки?

— Доктор сказал…

— К черту этого доктора! — зашипел Сан Саныч. — Я бывал в таких местах, где мясо можно на камнях жарить! Бывал и там, где плевок замерзает, не долетая до земли! И знаешь, что меня всегда спасало? Спирт! Чистый медицинский спирт! А тут — какая-то водка! Спирт был для меня всем — хлебом, мясом, водой и даже женщиной! Доктор сам сказал, что я не помру от рюмочки водочки. А без нее — наоборот, помру. И моя смерть будет на твоей совести!

— Удачи, — помахал я рукой и повернулся к выходу.

— Дима, подожди! — продолжал полковник жалобным голосом. — Ну посмотри на меня. Посмотри, как дрожат мои руки. И я не могу их остановить! Дима, я многое в жизни повидал… я видел, как черномазые едят людей… да, чего греха таить? Я и сам пробовал человечинку… а уж скольких я отправил на тот свет — не пересчитать! И когда я трезв — они приходят ко мне. Нехристи… все эти ужасы… я и сейчас вижу старого Али — вон там, в углу, у тебя за спиной, Дима. Ну ма-а-аленькую рюмочку. Совсем маленькую! Я заплачу тебе штуку баксов!

— Хрен с тобой, — сдался я. — Только деньги… оставь — тебе на похороны пригодятся.

Я принес бутылку водки, которую больной ополовинил прямо из горла. Теперь полковник заметно порозовел, глаза заблестели, а дыхание успокоилось. Нащупав пачку сигарет и зажигалку, он задымил. Некоторое время военный молча курил, а я боялся уйти — как бы он не заснул с сигаретой, и не спалил всего «Адмирала Казакевича».

— Ты видел сегодня этого человека? — спросил, наконец, Сан Саныч.

— Дядю Степу?

— Да, его! Это редкостная гнида. Но, те, кто послали его — еще хуже. Это бездельники, которые промотали все, что у них было, и теперь зарятся на мое. Вот я — человек бережливый, я не спускал бабки на силиконовых дур, не просаживал их в казино, и не кололся всяким дерьмом. Но ничего, я опять их надую. Я немного полежу, очухаюсь, и снова свалю…

Полковник снова замолчал. При этом он бледнел прямо на глазах, а на лбу выступила испарина.

— Чертов доктор доконал меня… — произнес постоялец. — В голове шумит. Слушай меня, Димон. Если у меня не получится свалить раньше, чем появится кто-то из них — знай — они охотятся за пакетом. Там, в бауле… тогда хватай ноги в руки и дуй к этому проклятому докторишке. К участковому не ходи — он жидковат. Но у этого доктора есть яйца. Пусть он тогда собирает всех, всех, кого найдет, всех, кого сможет собрать — и дует сюда. И накроет всю шайку. Димыч, я богат! Я так богат, что ты и не можешь себе представить! Эти ваши Абрамович с Березовским передо мной никто! Я один знаю, где Колян все спрятал. Он умер на моих руках там, в этой проклятой пустыне… точно так, как сейчас умираю я. И он завещал все мне. Только мне! До последней копейки! И я все разделю с тобой, по-братски. Слово офицера!

Голос его слабел. Полковник начал заговариваться, повторяя одно и то же. Вскоре он отключился. Я уж забеспокоился, как бы наш гость не склеил ласты, но нет — его грудь вздымалась и отпускалась.

Я оправился спать. Это была самая беспокойная ночь в моей жизни. Я ворочался и постоянно просыпался. Чудился то скрип половиц, то чьи-то голоса. Посередь ночи я сообразил, что забыл пистолет за барной стойкой, и спустился за ним.

Ночь была безоблачная и необычайно лунная. Мне даже не потребовалось включать свет, чтобы дойти до стойки и найти Стечкина. Голова трещала от выпитого, и я решил сделать пару глотков холодной минералки. Стоя у холодильника, жадно глотая леденящую влагу, я почувствовал на себе чей-то взгляд. Я обернулся достаточно быстро, чтобы увидеть тень, мелькнувшую в окне. От неожиданности я даже выронил бутылку. Или показалось?

Тяжесть пистолета в руке нифига не успокаивала. Некоторое время я стоял, размышляя, стоит ли сходить и проверить — есть там кто, или почудилось. Но сообразил, что во всех ужастиках героя съедают именно тогда, когда он идет и проверяет — есть ли там кто, или нет. Как правило, оказывается — есть. Внутри «Адмирала Казакевича» все же спокойнее. А если кто-то вздумает ломиться — я успею десять раз услышать. И я отправился к себе. Сон не шел до самого утра, но на рассвете меня срубило, и я продрых до самого обеда.

А когда я спустился вниз — Полковник, как ни в чем ни бывало, уже сидел за столом и обедал. Правда, без пива. Впрочем, сегодня он поприветствовал меня, подняв вилку и слегка кивнув, что уже было далеко не обычным делом.

Размышляя о том, что вчера мне почудилось, а что нет, и сколько правды, а сколько бреда было в словах больного вчера, я сварил себе кофе, и вышел на крыльцо. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как из причалившего к пристани катера сходит человек. Вернее — не человек, а женщина.

Я так и застыл с кружкой в руке. И было, от чего! Женщина с совершенно потрясающей, подтянутой фигурой, но вместе с тем — с хорошими, широкими бедрами и грудью размера больше среднего. С длинными черными волосами и в круглых темных очках. Но было в ее внешности еще одна примечательная особенность — она была черной! Да-да, самая настоящая негритянка! Ну, может и мулатка…

У нас тут, на Дальнем Востоке, к иностранцам привычные — японцев, китайцев, корейцев и вьетнамцев полно. Да что там! У меня у самого фамилия Хо — китайская или корейская, с уверенностью могут сказать лишь мои предки, но в таком далеком колене, что спросить уже не у кого. Но негритянку так близко я видел впервой. Тем более — такую!

Женщина… я говорю «женщина» потому что было понятно, что она уже далеко не девочка, лет ей было не меньше тридцати, а то и тридцати пяти. Конечно, слабый пол мастерски скрывает свой возраст, но у меня-то глаз в этом деле наметан… так вот — женщина с грацией дикой кошки поднялась по ступенькам, приблизилась ко мне почти вплотную, улыбнулась ослепительной белоснежной улыбкой, и одарила меня взглядом своих карих глаз поверх очков.

— Бьянка, — представилась она, протянув руку.

— Дима… а-а-а!

Она вывернула мою руку, заставив припасть на колено. Кружка, расплескав остатки кофе, с жалобным звоном разбилась, повстречавшись с досками крыльца.

— А теперь веди меня к этому вашему Полковнику, — прошептала женщина мне на ухо, одав жаром своего дыхания.

— Ах ты, стерва! — прошипел я, пытаясь высвободиться.

— Живо! — негритянка заломила руку еще сильнее.

Деваться было некуда. Согнутый пополам, с высоко торчащей вывернутой рукой, я прошел в гостиницу, ведя ее за собой. Хорошо, идти было недалеко.

Увидев нас, Сан Саныч попытался встать, но у него, видимо, не хватило сил. Лицо постояльца перекорежило от испуга.

— Бьянка, ты!

— Не бойся, любовничек, — улыбнулась женщина. — Я пока просто поговорить. Помни — ты обязан мне, как минимум — несколькими лишними часами жизни. У тебя есть время до десяти вечера. Или ты отдашь то, что принадлежит нам, или… или сам знаешь!

Отпустив меня, негритянка резко развернулась, и пошла прочь. Несмотря на дикую боль в руке, я не мог не залюбоваться, глядя на плавные движения ее бедер, обтянутых джинсами. Какая женщина!

Полковник некоторое время сидел молча, глядя в одну точку. Затем неожиданно вскочил, и быстро-быстро заговорил:

— Десять! Десять вечера! Отлично, у нас еще целых самь часов! Полундра! Димон, свистать всех наверх! Звони этому своему доктору, пусть собирает, кого может! Мы им еще покажем! Мы им всем… всем…

Военный внезапно побледнел, схватился правой рукой за грудь, а левой попытался схватиться за воздух, но не удержался, и с грохотом рухнул на пол. Я кинулся к нему, но было поздно. Сан Саныч отдал концы.

На шум вбежала Леночка, и, увидев мертвого постояльца, зашлась слезами.

— Да не убивайся так, — произнес я, приобняв ее. — Другого найдешь. Лучше.

— Я беременна! — прорыдала девушка.

— Вот это дела, — покачал я головой.

Хотя… я начал догадываться о чем-то таком, когда она металась в поисках капустного мороженого.

4. Армейский баул

Оставаться в «Адмирале Казакевиче» и дальше было небезопасно. Я оставил Леночку причитать, а сам пошел заводить свой потрепанный Паджерик, который, не без вливаний полковника, планировал в скором будущем заменить на новый. С моря наползал туман. Более удачного вечера злоумышленники, кем бы они не были, не могли выбрать!

Уже подходя к автомобилю, я обратил внимание, что он непривычно низкий. Неудивительно! Все четыре колеса были спущены, а на резине красовались длинные ровные порезы! Эти ребята подготовились! Вдобавок, я обнаружил, что снова забыл пистолет, на этот раз — в спальне.

Туман густел прямо на глазах. Я вернулся в дом. Здесь, сидя на коленях перед телом полковника, Леночка уже не рыдала, а просто качалась, обняв себя. Я уж было испугался, что девушка повредилась головой…

— Он мне должен! — решительно заявила она.

— Чего?

— Алименты на ребенка, — повторила Леночка. — Он мне должен!

— Попробуй, забери теперь… — буркнул я, беря телефонную трубку. Гудков не было. — А где Таня с Катей? Сегодня же их смена?

— Их не было…

Выругавшись, я поднялся в спальню, и достал из-под подушки Стечкина. В доме, несмотря на то, что вечер даже еще не начался, темнело. Туман уже успел заволочь бухту, торчали лишь верхушки сопок.

В коридоре прозвучали чьи-то шаги. Ладони моментально стали липкими от пота. Подняв пистолет, я начал двигаться к выходу. Из комнаты Сан Саныча доносились подозрительные звуки. Поразмыслив с секунду, я, все же, решил проверить. Какого черта? Запас времени еще был…

Выставив вперед ствол пистолета, я прокрался до двери номера почившего постояльца. Снял Стечкина с предохранителя. Прислушался. Шорох продолжался. Ударив ногой по двери, я поднял пушку и нажал на спуск… Леночку спало только то, что я забыл загнать патрон в патронник.

Но перепугалась девчонка неслабо… она так и застыла посередь номера, среди разбросанных вещей полковника.

— Ты чего это тут делаешь? — поинтересовался я.

— Деньги, — прошипела она. — Мне нужны деньги! На что я одна ребенка растить буду? Сиротинушку…

И Леночка снова зашлась слезами.

Положив пистолет на тумбочку, я заглянул в баул. С самого верха лежала военная форма, еще офицерского образца, с капитанскими погонами и эмблемой инженерных войск. Несмотря на возраст, она отлично сохранилась, но в настоящей ситуации была совершенно бесполезной. За ней последовала фляжка, котелок и прочий хлам, представляющий собой ценность, скорее, как предметы эмоциональной привязанности Сан Саныча, нежели какую-либо ощутимую, реальную стоимость. Пока что самым ценным предметом была коробка кубинских сигар, но, открыв ее, я ощутил лишь разочарование… сигары рассохлись и рассыпались в труху от малейшего прикосновения. На самом дне сумки лежала свернутая плащ-палатка, выцветшая от солнца. Леночка нетерпеливо откинула его, и мы увидели последние вещи, лежавшие в сумке: Стечкин в кобуре с запасным магазином, офицерскую планшетку и увесистый, перетянутый скотчем, черный полиэтиленовый пакет, который, судя по всему, был забит пачками денег. Девушка коготками разорвала пакет, и, о чудо, там и в самом деле оказались деньги! Каких только купюр здесь не было! И пластиковые шекели, и турецкие лиры, и индийские рупии… и вовсе непонятные ассигнации с надписями на арабском языке, с бородатыми дядьками в чалмах, а то и вовсе — с птичками. Но больше всего — американских баксов — сотенные купюры в плотных пачках. Если в каждой было по сто банкнот, то тут было не менее двухсот тысяч.

— Пусть эти жулики увидят, что я — честная женщина! — заметила Леночка. — Я возьму только доллары!

И в этот момент я услышал звук, от которого кровь застыла в венах, а волосы на голове зашевелились — рокот мотора мощного катера. В наших краях ни у кого такого не было! Моя подельница принялась рассовывать пачки по карманам, но не тут-то было — пачек оказалось явно больше, чем карманов.

— Давай быстрее, — прорычал я.

Схватил плащ-палатку, я побросал деньги туда и свернул его наподобие гигантского куля. Раздался металлический лязг входной двери — кто-то пытался ее открыть. Я взял пистолет, и передернул затвор, загоняя патрон в патронник. Вот, кажись, нам и хана…

— Я заперла дверь, — с каким-то стальным спокойствием произнесла Леночка.

Глухо ударили часы в холле, и пробили пять раз. Пять часов! Что-то рановато пожаловали бандиты… осталось еще пять часов!

— Украшения! — воскликнула девушка. — У него еще цацок где-то уйма!

— Совсем дура? — поинтересовался я. — Хватай, что есть, и сваливаем отсюда.

Она начала препираться. Твердила, что у нас еще уйма времени, что она знает свои права, а разбойники — наоборот, не имеют никакого права приходить раньше назначенного ими же времени. Это вообще не по понятиям. Я настаивал на том, что с пулей в голове не особо-то отстоишь свои права, а понятия — это вообще не про них.

Мы спорили до тех пор, пока внезапно не погас свет. Все пререкания разом прекратились. Мы переглянулись, и не сговариваясь одновременно вскочили на ноги.

— Пошли, — сказала Леночка.

— Я, для компенсации морального ущерба, возьму еще это, — ответил я, хватая планшетку и пистолет Полковника.

Через минуту мы в полутьме спускались вниз. Туман, нашедший так внезапно, уже рассеивался. В глубине лощины, у гостиницы, и дальше — к воде, еще клубилась зыбкая завеса туманной мглы, но дальше, у подножья сопки, тумана почти не было. И разглядеть две фигуры на чистой дороге в сумерках для бандитов не представляло бы труда.

— Куда? — отдернул я девушку, направившуюся к выходу. — Через черный ход!

По окнам полоснул свет фонаря. Куль с деньгами, который Лена прижимала к груди, ее явно тормозил, но и бросить их она не могла. А я не мог бросить ее… как же я проклинал в этот момент свою сотрудницу и за ее шашни с постояльцем, и за ее жадность!

К счастью, неподалеку оказался мостик через ручей, стекающий с сопок в море, туда я и нырнул, схватив девушку в охапку. Мостик был низенький — около метра высотой, и я почти сразу стукнулся головой о доски. На боль я не обращал внимания, надеясь только, что звук удара останется не услышанным злоумышленниками, ведь до «Адмирала Казакевича» было рукой подать — не больше тридцати метров.

5. Конец чернявенькой

Не прошло и пяти минут, а по деревянному настилу моста прогрохотали чьи-то шаги. Я насчитал человек семь-восемь.

— Где вас носит? — раздался с другой стороны голос, в котором я узнал Бьянку. — Мне опять все самой делать?

— Я был бы не против, — хохотнул кто-то.

И сразу раздался дикий визг. Любопытство побороло инстинкт самосохранения, и я высунулся из своего укрытия, надеясь, что чахлые кустики скроют меня от посторонних глаз.

В самом деле, считая Бьянку, было восемь человек… а, нет, девять! Еще один, схватившись за промежность, катался по земле.

— Еще раз — и вообще оторву, — холодно ответила негритянка. — Выносите дверь.

Последовало несколько выстрелов, приглушенных глушителем, на каждый из которых дверь отзывалась жалобным звоном. Затем один из них — по силуэту я узнал Дядю Степу, саданул по двери ногой.

— На себя, дебил, — прорычала женщина.

Несколько человек вошли в дом, на крыльце остались Бьянка и еще один — тот, что получил по причиндалам.

— Капитан убит! — раздался крик.

— Обыщите его, — приказала африканка. — Остальные — наверх, к вещам капитана!

Бандиты загремели ботинками по ступеням, весь дом задрожал от их топота. Затем снова раздались удивленные голоса. Окно в комнате постояльца со звоном распахнулось, и вниз посыпались осколки разбитого стекла. Из прямоугольника, освещенного изнутри фонарем высунулся человек. Его голова и плечи были хорошо видны на фоне желтого электрического света.

— Бьянка, здесь уже побывали до нас! Все перевернуто!

— Бумаги на месте? — завопила женщина.

— Бумаг нету… только деньги!

— К черту деньги! Ищите бумаги!

— Да, к черту деньги… фантики, их хрен где обменяешь!

— Ищите бумаги! — повторила Бьянка.

— Да нету их тут!

— О, Бьянка, тут золотишка нормально!

— Там золота больше! Посмотрите, нет ли их на теле! — крикнула негритянка тем, кто остался внизу.

— Ого! — раздался удивленный возглас.

— Нашли?

— Нет, но здесь не меньше десятки бакинских!

— Ищите бумаги, придурки, там — миллионы!

— Да нету ничего!

— Нас ограбили! — догадалась девушка. — Это этот хрен… как его… Дима! Он не мог далеко уйти — только что горел свет! Переройте все, найдите этого гаденыша!

В «Адмирале Казакевиче» начался настоящий бардак. Всюду гремели шаги, трещали выбиваемые двери, грохотала разламываемая мебель и звенела посуда… кавардак! Даже окрестные сопки подхватили этот звук, превращенный туманом в хлопанье крыльев гигантских, неведомых птиц, и заиграли им в эхо, перекидывая его друг другу, словно мячик в пинг-понге. Но все было напрасно. Бандиты выходили один за одним, и докладывали Бьянке, что меня там нет. Очевидно, это оттого, что я был здесь.

Внезапно грохнул выстрел, и в небо взвился огонек.

— Красная ракета! — сказал один. — Надо валить.

— Куда валить? — завизжала Бьянка. — Он где-то здесь! Ищите его! Загляните в каждую щель!

— Конечно, у тебя-то трахаль — депутат, он тебя отмажет, — заметил кто-то. — Тебе даже селедку с молоком есть можно — ничего не будет.

Ответил ему пистолет в руках африканки. Кровь брызнула на стену, и разбойник, вытянув руки по швам, грохнулся на крыльцо.

— Дебилы! Найдите карту, и сами купите кого угодно! Там миллионы! Тоже мне, мужики! У меня, у женщины, у бедной, беззащитной девушки, яйца крепче, чем у вас! Сыкло! Никто не рискнул пойти к Григорьеву, кроме меня! И теперь из-за вас я теряю свою счастье! Я должна раздвигать ноги под этим жирным тюфяком, когда сама могла бы покупать кого хочу!

— Десятка баксов-то — нехилый улов, — возразил еще кто-то.

— А чувак с картой поди давно свалил — ищи ветра в поле! — добавил другой.

— Всех положу! — бесновалась негритянка, размахивая пистолетом.

— Да пошла ты…

Один из головорезов зарядил ей в челюсть. Удар был такой силы, что девушка полетела в одну сторону, а пистолет — в другую. Вдали, на дороге, блеснули автомобильные фары. Приближалось не менее трех машин!

— Как думаешь, Дядя Степа, может, замочить ее? — предложил один из налетчиков.

— Да ну ее… мараться неохота. Сваливаем.

И разбойники бросились врассыпную. Кто-то вглубь острова, кто-то — наоборот, к бухте. Через минуту взревел мотор катера, и судно унеслось прочь. Бьянка осталась одна. Она поднялась на четвереньки, потом — на ноги. Покачиваясь, нетвердой походкой, женщина прошла мимо меня.

— Мальчики, где вы? Куда вы подевались? Разве я плохо вас ласкала? Степа, Андрей, Женя! Вы же не кинете свою черную девочку?

Африканка повернулась к морю. Автомобили тем временем приближались. Свет фар прошел по щелям в настиле моста, затем посыпалась пыль из-под колес и скрипнули тормоза. Загремели армейские ботинки.

— Стой! — раздался оклик.

— Не возьмете, суки! — ответила Бьянка.

Она уже успела пройти приличное расстояние. Рука женщины метнулась к поясу, но пистолета там не было — он лежал где-то около гостиницы. Тогда она развернулась и побежала.

— Стой, стрелять буду!

Щелкнул автоматный затвор.

— Пошел ты! — ответила на бегу атаманша.

— Куда! — завопил я, высовываясь. — Там обрыв!

Но было поздно… через секунду африканка исчезла с горизонта.

— Димыч, ты? — прозвучал голос Листьева.

— Да я это, я, — заверил я, поднимаясь на ноги.

— Извини, подзадержался… — развел руками хирург. — Вот, холуаевцев с собой прихватил… похоже, не зря…

— Черт, жалко бабенку, — цокнул языком солдатик, тот самый, что готовился стрелять. — Жопа классная была.

— Ну-ну, — кивнул я. — Только до этого она одному по яйцам зарядила, а второму мозги вынесла.

— Бр-р… — вздрогнул военный.

Большая часть спецназовцев рассыпалась по скалам, в поисках сбежавших бандитов. Еще несколько остались, на случай если какому-то недоумку взбредет в голову вернуться. Эти ребята способны захватить без шума и пыли американский авианосец, а с шумом и пылью — целых три.

Я же, вместе с Леночкой и Олегом Павловичем, вернулся в «Адмирала Казакевича». Хотя налетчики ничего не унесли, кроме кое-какой мелочи из кассы, стало понятно, что я разорен. Погром был страшный. В поисках бумаг Сан Саныча они даже посрывали картины со стен, а уж про мебель и говорить нечего — раздолбана в щепки, обшивка кресел и диванов вспорота. Чтобы все восстановить, и снова запустить гостиницу — нужно просто нереальное бабло.

— Так ты говоришь, они искали еще что-то кроме денег? — подозрительно уставился на Леночку капитан — командир спецназа.

— Ну да, — подхватил я, вцепившись в локоть девушке. — Они искали большие деньги.

— Большие деньги? — переспросил офицер.

— Ну да, — повторил я, кивнув на куль в Лениных руках.

— А… — хотела было возразить любовница Григорьева, но я с силой сжал пальцы, так что она могла только вскрикнуть.

— Видишь ли… мадам залетела от нашего постояльца… так что я считаю вполне справедливым, что сироте достанется хоть какая-то часть добра его покойного отца. Согласен?

— Ну да, — кивнул военный, сверля меня взглядом. — Ну да.

Но планшетку я заранее благоразумно перевесил на грудь, и застегнул куртку, так что увидеть ее он не мог… если только не обладал рентгеновским зрением.

— Палыч, ты предлагал перекантоваться у Торопова, ежели чего? — напомнил я. — Кажется, большего ежели чего сложно представить…

Доктор, слава Богу, мужик умный, не стал со мной спорить и задавать лишних вопросов. Оставив спецназовцев прочесывать окрестности, мы сели в его машину, и покатили в Аякс. Разумеется, по пути закинув девушку домой, к ее матери.

6. Планшетка Полковника

Я откровенно завидовал выдержке Листьева. Он не проронил ни слова за всю дорогу, даже когда мы высадили Леночку. За девушку можно было не беспокоиться — она получила сумму даже большую, чем можно было мечтать в ее положении.

Так, в полной тишине, нарушаемой лишь гулом тойотовского двигателя, мы доехали до дома Торопова. Ну как дома… Целого замка, окруженного кирпичной стеной, высотой в добрых три метра. Ворота нам открыл охранник, вооруженный кулаками, размером с мою голову.

Или хирург был здесь частым гостем, или нас ждали — так или иначе, но охранник пропустил нас без вопросов, отметив лишь, что хозяин в своем кабинете. Доктор уверенно прошел по длинному коридору, застланному ковром, к нужной двери.

Кабинет был квадратной формы, две стены которого оказались заставлены книжными шкафами, третья представляла собой одно сплошное окно, а у четвертой стены находился камин, по обеим сторонам которого весели сабли, шашки, палаши, рапиры, шпаги и прочее холодное оружие.

Сам хозяин сидел за письменным столом с резными ножками, со столешницей, застланной зеленым сукном, и дымил трубкой.

Про Торопова я неоднократно слышал от Олега Павловича, и знал лишь, что он — отставной подполковник, бывший замполит Листьева, но видел его впервой. Это был высокий, слегка седоватый, мужчина, ростом под метр девяносто, с круглым лицом, с хитрым прищуром глаз.

— Привет-привет, — протянул он, приветствуя нас.

— И тебе не хворать, — кивнул военврач, бухаясь в свободное кресло.

— Как все прошло? — поинтересовался хозяин.

— А, — отмахнулся хирург. — Пока рано судить… но, похоже, у нас кое-что есть… правда, Дима?

— Что? — удивился я.

— Да ладно тебе, Димон, — улыбнулся Палыч. — Ты же не хочешь сказать, что эти господа перерыли всю гостиницу только ради нескольких десятков тысяч баксов?

— Вообще-то — около двух сотен тысяч баксов, — поправил я.

— Да не важно, — махнул замполит. — Все равно это не та сумма, ради которой… постой, а ты, вообще, слышал что-нибудь про Николаса Буте?

— Про кого? — переспросил я.

— Николас Буте, он же — Николай Баранов, бывший полковник Четвертого Управления ГРУ, — пояснил Листьев. — На заре эпохи демократических преобразований он, вместе с еще парой-тройкой десятков человек, покинули вооруженные силы и занялись торговлей.

— И торговали, надо полагать, не швейными машинками? — догадался я.

— В основном как раз ими, с 7,62-миллиметровыми иглами. Стиральными машинками с вертикальным взлетом-посадкой, кассетными кофеварками и глубоководными кипятильниками… примерно пять-семь лет назад господин товарищ Баранов пропал, предположительно — в Намибии, — произнес Торопов.

— По-идее, бабла у него должно было быть немеряно. Только никто ничего не нашел… ни счетов, ни недвижимости, ни даже маленького-маленького золотого зубика… — продолжил Листьев.

— То есть вы считаете, что те ребята искали как раз то бабло? — подытожил я.

— Ну, не само бабло… скорее — ключ, с помощью которого можно узнать, где это самое бабло спрятано.

— А его там… ну, бабла этого — много? — осведомился я.

— Ну если у Григорьева — человека, далеко не первого в организации… но, правда, и не последнего — спустя столько лет осталось две сотни убитых енотов — то можешь представить.

— Не могу!

— Миллионы! А то и миллиарды!

Мы все надолго замолчали. Лишь потрескивали дрова в камине, да стучал в стекло дождь.

— Не томи уже, сынок, — не стерпел замполит. — Показывай.

Я расстегнул куртку, и оба Стечкиных не преминули этим воспользоваться, вывалившись на пол с ужасающим лязгом. Поколебавшись с секунду, я снял с шеи планшетку, и положил ее на стол.

Хирург открыл сумку, и достал из нее два предмета: толстую тетрадь и пухлый пакет.

— Первым делом предлагаю посмотреть тетрадь, — развел руками доктор.

Мы с Тороповым с любопытством смотрели через его плечо. На первой странице было выведено каллиграфическим подчерком «Григорьев А.А.», а ниже — нарисованы перекрещенные серп и молот, обрамленные пшеничным венком, с пятиконечными звездами и прочей атрибутикой, свойственной военному человеку.

— Отсюда много не выжмешь, — сказал Олег Павлович.

На следующих страницах, примерно до половины тетради, были различные бухгалтерские записи. Справа стояла дата, затем — наименование товара, например: «Т-64 Х 5» или «АКМ Х 1500», краткое пояснение — «Конго» или «Старый Али», и — денежный итог. Записи начинались 1992 годом, и заканчивались 1999. Суммы становились все крупнее и крупнее, и, в самом конце, после нескольких попыток подсчитать столбиком, был подведен баланс. Не буду называть эту цифру, отмечу лишь, что если это — доля человека, названного военврачом, не первым, но и далеко не последним, то сумму, причитавшуюся самому Баранову было очень сложно представить.

— Мнда, — подытожил, присвистнув, подполковник. — Только за эту тетрадь нам с вами, друзья мои, могут оторвать башку.

— Кто? — шепотом спросил я.

— Желающих немало… с полмира…

— Бережливый человек, — покачал головой Листьев, водя пальцем по строчкам. — Такого хрен обсчитаешь.

— А теперь — посмотрим, что здесь, — предложил хозяин.

Конверт был упакован в несколько слоев бумаги и полиэтилена. Хирург, распечатывая эту матрешку, употребил массу всевозможных ругательств, в том числе — несколько мне не знакомых, которые я с радостью взял на вооружение, пополняя свой словесный запас.

В конверте оказалась сложенная в несколько раз карта какого-то острова с указанием широты и долготы, промером глубин возле берегов, отметками высот и всем остальным, что могло бы понадобиться, вздумай кто подойти к этому острову. Карта была настолько подробной, что, казалось, после ее изучения ориентироваться на острове можно с закрытыми глазами.

— Судя по координатам, это где-то около Мадагаскара, — заметил военврач.

— Да?

Торопов пододвинул к себе глобус, закусив карандаш, покрутил его, и, наконец, ткнул грифелем в точку северо-восточнее Мадагаскара.

— Но здесь ничего нет! — удивленно воскликнул он.

— Ты бы еще в школьном атласе поискал, — усмехнулся Листьев.

И мы вернулись к изучению карты. Остров имел порядка семнадцати километров в длину и восьми в ширину. И вообще напоминал жирную креветку. На карте было много добавлений, сделанных ручками и карандашами различных цветов, вероятно — начертанных в другое время. Но резче всего в глаза бросались три красных креста, выполненных красным карандашом — два в северной части острова и один в юго-западной. И возле этого, последнего, красивым, ровным подчерком, совершенно не похожим на каракули полковника, было написано:

«Основная часть здесь».

На обороте карты присутствовали пояснения:

«От баобаба на плече высоты 183, к С., С.-С.-В.

В.-Ю.-В. и В.

Пятьсот метров.

Остальная часть — восточный склон высоты 148, сто метров к Ю. от черной скалы.

Оружие и снаряжение — песчаный холм на С., 50 метров на В. и 70 метров на С.

Баранов Н.И.»

Вот, собственно, и все… лично я ни черта не понял. Но доктор с политруком пришли в полнейший восторг.

— Лед тронулся, господа присяжные заседатели! — проговорил Торопов, потирая руки. — Лед тронулся! Мы должны завладеть этими сокровищами! Завтра же я еду во Владик! Через три недели… нет, через две недели… нет, через десять дней у нас будет лучшее судно и лучшая команда во всем Тихом Океане! Возьмем с собой Витю и Славу. При хорошем везении — дней через 20–30 будем на острове, там быстренько Veni, Vedi и Vici, и все! У нас будет столько бабла, что можем купаться в нем, как Скрудж Макдак!

— Типа сейчас ты не можешь… — заметил Листьев. — Я-то точно поеду. Не столько ради денег, сколько ради смены обстановки. Заржавею тут скоро. В Диме я тоже не сомневаюсь. Однако, есть один человек, на которого я боюсь положиться…

— Кто? — прошипел подполковник. — Назови эту собаку, я лично ему в голову выстрелю!

— Это ты, мой дорогой друг, — улыбнулся доктор. — И все потому, что ты не умеешь держать язык за зубами. Не забывай — не мы одни знаем про карту. Те ребята, что разгромили «Адмирала Казакевича» — они мало перед чем остановятся. Я думаю, есть и другие, кто приложит максимум усилий, чтобы это бабло не прошло мимо них. Мы не должны показываться поодиночке. Мы с Димоном останемся здесь до отплытия, а тебе лучше взять с собой Славу и Витю. Но главное — никому ни слова!

— Ты прав, дружище, — кивнул Торопов после недолгого молчания. — Все мероприятие следует провести в условиях строжайшей секретности. И лучше нанять еще десятка полтора-два бойцов… я уж не говорю про то, что нам придется скрытно проникнуть в территориальные воды иностранного государства, что на языке любой армии мира называется «диверсионной операцией». Да и до Сомали рукой подать. Что касается до меня — то я буду молчок.

Часть вторая. Кок

7. Я еду во Владик

На подготовку ушло гораздо больше времени, чем предполагал Торопов. Листьев не раз вспоминал, чем отличается командир от замполита. Командир говорит «делай, как я», а замполит — «делай, как я говорю».

Мы жили в замке подполковника почти как пленники — Андрей Петрович перед отъездом усилил охрану, и теперь по периметру с завидной регулярностью проходили ребята, экипировка которых дополнилась бронежилетами и дробовиками. А на балконе, обнявшись со старенькой Арисакой, мирно дремал старый егерь Михалыч.

Я провел над картой много часов, изучив ее практически наизусть. Я знал каждый изгиб острова, каждую отметку высоты и каждый промер глубины. Вооружившись Яндексом, я изучил и окрестности острова, благо, на полторы тысячи километров эти окрестности были океаном.

Мне снова стали сниться кошмары. В этих беспокойных снах Баранов то подкармливал специально завезенных на остров тиранозавров «Растишкой», то сидя на пирсе, бросал в море расчлененные тела туристов, привлекая акул. И все это — с одной целью — чтобы осложнить нашу жизнь на острове. Как бы то ни было, но все эти сны оказались совершеннейшим пустяком по сравнению с тем, что нам пришлось пережить на этом злополучном острове.

Неделя шла за неделей. Был уже конец сентября, когда прозвучал долгожданный звонок. Горничная подозвала меня к телефону. На другом конце провода был Торопов.

— Ага, дружище! — воскликнул подполковник. — Слушай меня внимательно, и не перебивай! Я купил отличный корабль — списанный сторожевик «Скиф», доработанный контрабандистами. Отличное судно, на форсаже идет 40 узлов! Не представляешь, сколько геморроя я нажил, прежде чем найти этот корабль! Но как только люди узнали, что мы отправляемся на поиски сокровищ — все наперебой бросились помогать!

— Хм, — многозначительно ответил я.

— Говорю же — не перебивай! С бойцами тоже была проблема — я нашел лишь троих, но после познакомился с совершенно замечательным человеком. Ты не поверишь — он служил в Африке, и юго-восток знает, как свои пять пальцев! Правда, мы с ним сначала чуть не набили друг другу морды, но как только он узнал, что у нас карта Баранова — проникся таким уважением, что ты не можешь себе представить! Говорит, что скучает по Африке, по горячему тропическому ветру и соленому морю! Трогательная сентиментальность, ты не считаешь?

— Но…

— Да не перебивай же! Есть, правда, минус — у него нет одной ноги. Но, тем не менее — он, как раньше говорили — новый человек социалистической формации — воспитанный в коммунистических идеалах и заветах член «общества будущего». Вот такой мужик! В общем, я взял его коком. С его помощью я набрал остатки команды — видел бы ты их рожи! Сомалийские пираты, увидев их, сами сдадутся нам!

Капитана тоже нашел отличного — настоящего морского волка! Правда, без бороды и трубки… да ладно! О, еще забыл! Серебряков — это кок, про которого я говорил, женат на негритянке. Видел я ее — страшная, как вся моя жизнь! Так что я отлично понимаю, почему он хочет свалить из дома!

Короче, бросайте все, немедленно собирайтесь, и приезжайте во Владик.

И бросил трубку. Я еще несколько секунд вслушивался в гудки, а затем тоже нажал на отбой. Приезжайте! Молодец! А куда приезжать?

Но через секунду телефон снова зазвонил.

— А, совсем забыл, Димон, — вновь раздался голос политрука. — Я в гостинице «Приморье» — привыкаю к походным условиям. Номера для вас с Листьевым забронированы — жду. И захватите с собой Михалыча.

Началось. До этого момента мне все наше предприятие казалось… не знаю, каким-то фантастичным, нереальным. Какой-то детской игрой, когда мальчишки в песочнице договариваются уйти в пираты, но все заканчивается в без двадцати девять, когда начинаются «Спокойной ночи, малыши». Лишь теперь я понял, полностью осознал, что все происходящее — нифига не игра и не шутка. Еще секунду назад мне не верилось в это. А теперь уже поздно — верить, или не верить. Это как… как… я не знаю — как инопланетяне. В них можно верить, а можно и не верить, но даже те, кто верить в существование внеземного разума — сомневается в том, что увидит хотя бы одного маленького, крошечного зеленого человечка живьем. И, вдруг — раз! Инопланетяне валятся с неба, потрясая лучеметами, и уже поздно верить или не верить в них. Они есть — и это точно. Вот и тут точно так же. Мы едем, и это точно. Пора собирать чемоданы.

По-правде говоря, чемодана у меня не было даже одного. У меня была лишь спортивная сумка, куда я и упаковал свои нехитрые пожитки, втиснув в середину оба Стечкина — тот, что обронил дядя Степа, и тот, что я реквизировал у Полковника, не к ночи будет помянут. Доктор был тысячу раз прав — за этими сокровищами охотимся не мы одни, и пара весомых аргументов не повредит.

Наутро, едва солнце разогнало туман, мы — я, Листьев и Михалыч, погрузились на катер, и отправились во Владик. Несмотря на качку и пронизывающий ветер, я уснул. А разбудил меня сильный удар в бок. Солнце было уже высоко.

— Где мы? — спросил я.

— Бухта Золотой Рог, — ответил Михалыч. — Вылезай.

Гостиница «Приморье» оказалась в нескольких минутах ходьбы от морского вокзала. Как там сказал Торопов? Привыкает к походным условиям? Что же… если он таким образом привыкает к походным условиям, то плыть собрался, судя по всему, не на списанном сторожевике, а на круизном лайнере. В фойе нас встретил Слава, он же показал наши номера, где мы оставили вещи. И он же сопроводил нас в порт.

Я видел море. Я вырос на берегу моря. Я жил на берегу моря. Да и во Владике я бывал далеко не один раз. Но в порту был впервые. И чувства у меня были двоякие. С одной стороны я был поражен количеством кораблей, самых разнообразных — столько судов в одном месте я видел впервой. Там матросы драили палубу, здесь мужчина с седой бородой и фуражке без кокарды мирно дремал у штурвала, сжимая в зубах потухшую трубку. Словом — именно то, что и ожидает человек увидеть в порту. То, что показывают в фильмах, рисуют на картинах и так далее.

А с другой стороны — грязь. И вонь. Сильно пахло рыбой, тиной и водорослями. Если там, на ботах кораблей, был порядок и дисциплина, то на самой пристани было совсем иначе. Валялся мусор. Чего уж — мусор был не только на берегу — на волнах тоже покачивались пустые пластиковые бутылки, куски пенопласта от какой-то упаковки, доски. У стены спал явно нетрезвый матрос. Еще пара морских волков, не стесняясь в выражениях, обсуждали проходящих мимо девушек, которых, на счастье самих девушек, было немного. Водитель погрузчика, матерясь, разгонял прохожих.

И в каждом было чувство собственного превосходства над другими. Каждый смотрел на других людей свысока, так, словно любого прихлопнет, как муху, втопчет в грязь, а потом навернет ушицы, словно ничего и не было. Чувство собственного величия. Даже у того пьяного матроса, что спал у стены. Храпел он с таким видом, словно говорил: «вот я ухрюкался, и дрыхну здесь. А вам слабо!».

Вскоре мы увидели Торопова. Облаченный в тельняшку и черные брюки с ремнем с якорем на пряжке, он отчаянно пытался раскурить трубку, что ему совершенно не удавалось.

— Отлично, вот и вы! — воскликнул он. — Как, похож я на просоленного морского волка?

— Не особо, — заметил Палыч.

— Отлично, отлично, теперь все в сборе! — проигнорировал реплику военврача замполит. — Предлагаю пообедать, и опрокинуть по сто грамм за успех нашего мероприятия.

— Кто-то еще и не завтракал, — проворчал Михалыч.

— А потом прогуляемся, осмотримся, — предложил я.

— Какой осмотримся? — возмутился Андрей Петрович. — До отплытия дел еще куча!

— А когда отплываем? — поинтересовался я.

— Завтра!

— Как завтра!?

Вот тут у меня все упало. Во второй раз за неполные двадцать четыре часа. Я за всю жизнь дальше Владика никуда не ездил, и вот так, с бухты-барахты, отправляюсь за десятки тысяч километров! Сильно захотелось обратно, в свой «Адмирал Казакевич», за свою такую родную и знакомую барную стойку, и черт с ними, с сокровищами, пусть ищут без меня. Пусть даже со мной никто не поделится, лишь бы меня никто не трогал. Но было уже поздно.

8. Бар «Мадагаскар»

На завтрак, который у некоторых был обед, был крабовый салат, уха, камбала с картофельным пюре и, конечно, по сто грамм. Кстати, эти сто грамм — было единственное, что влилось в меня с легкостью. Остальное не лезло в горло. Я долго ковырялся ложкой в супе, так, что он вконец остыл, победив его лишь тогда, когда остальные уже допивали кофе.

— Димыч, у меня для тебя, как для самого молодого — особое задание, — произнес Торопов, в очередной раз пытаясь раскурить трубку. — Вот тебе записка. Как доешь — отнесешь ее в бар «Мадагаскар», найдешь там Евгения Серебрякова, хозяина бара. Соответственно, ему ее и передашь.

Он подробно объяснил, куда идти. Получалось, найти бар несложно, но я уже начал привыкать, что у подполковника на словах все легко. Особенно, когда делать что-то приходится не ему самому. Распорядившись записать все на его счет, Андрей Петрович встал из-за стола.

— А вы? — поинтересовался я.

— У нас есть еще пара дел, — уклончиво ответил замполит.

Оставшись один, я отказался от второго, заменив его еще одной стопочкой, и отправился на поиски «Мадагаскара».

Вопреки ожиданиям, найти бар оказалось на удивление легко. Он издалека бросался в глаза благодаря двум африканским маскам, висящим по сторонам от дверей. Да и интерьер оказался соответствующим — деревянные идолы, снова маски, несколько копий или дротиков, тоже явно африканского происхождения, тростниковые циновки на столах и леопардовая шкура на стене, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся искусственной, что, однако, не сильно портило впечатления.

Несколько столов были заняты — за ними сидели самые разнообразные люди, всех национальностей — и русские, и китайцы, и японцы, и негры и еще много кто. И все эти люди одновременно говорили, причем на своих языках, создавая невообразимый гвалт. Я на некоторое время замер, пытаясь сообразить, кто сможет подсказать, где найти хозяина заведения, причем, желательно, на том языке, который я знаю.

И тут я увидел его. Я сразу понял, что это и есть Евгений Серебряков. Левая его нога была отнята по самое бедро, а под левым плечом он держал костыль и необычайно ловко управлял им. Высокий лоб и проницательные серые глаза говорили о недюжем уме, а бугрящиеся под рубашкой мышцы — о недюжей силе.

Но была в нем и другая сила, далеко не физическая. Чувствовалась уверенность в себе. Такая спокойная, холодная сила. Я бы даже сказал… а, вот нужное слово! Дзен! Если раньше я не вполне понимал этого слова, то теперь я мог однозначно сказать, что видел человека, который познал дзен. Картину завершала татуировка в виде змеи, кусающей себя за хвост, обвившейся вокруг запястья Серебрякова.

Не скрою — впервые услышав про одноногого, я сразу вспомнил про другого одноногого, о котором Полковник, земля ему пухом, предупреждал Леночку. Были у меня определенные опасения. Но увидев этого человека, я расслабился. Бандитов я на своем веку повидал немало, и этот явно бандитом не был.

— Прошу прощения, Серебряков — это вы? — поинтересовался я, подойдя.

— Так точно! А ты?…

Вместо ответа я протянул записку от замполита. Развернув лист бумаги, одноногий на миг вернулся из дзена в бренный мир, вздрогнул, но сразу ушел обратно.

— А-а, — протянул хозяин бара. — Стало быть ты — и есть тот самый Дима, который виновник нашего маленького предприятия? Рад познакомиться!

И он сильно сжал мою руку в своей широкой, загорелой ладони.

И в этот момент один из посетителей, сидевших в дальнем углу, внезапно вскочил с места и ринулся к дверям. Я бы и не обратил внимания, но гость задел табурет, который с грохотом покатился по полу. Я резко обернулся, и, хотя видел человека всего мгновение — сразу узнал его. Это был тот самый трехпалый бандит, который приходил к Полковнику!

— Стоять! — завопил я.

— Скотина! — прорычал Серебряков. — Он свалил, не заплатив!

— Это он! Один из бандитов! — пояснил я. — Его зовут дядя Степа!

— Да по мне — хоть Иван Федорович Крузенштерн — человек и пароход! — ответил Евгений. — Он все равно заплатит за заказ! Чен, догони его!

Невысокий, жилистый китаец, вскочил с места, как пружина, и помчался за беглецом.

— Как, говоришь? — кок повернулся ко мне. — Дядя Саша?

— Дядя Степа, — поправил я. — Один из тех недоносков, что разгромили мою гостиницу. Бандюган и редкостная сволочь.

— Что? — взревел он. — Бандит! В моем доме! Ли, беги, помоги Чену. Эй, Толик… местный алкоголик. Подь сюды. Ты же, вроде, сидел с ним рядом?

Толиком оказался старый-престарый сморщенный дед с красным носом и клочковатой седой бородой. Он покорно встал и подошел к хозяину, о чем я сразу пожалел. От старика невыносимо разило перегаром и дешевым табаком. К тому же его изрядно потряхивало.

— Ну, Толик, расскажи мне… ты когда-нибудь прежде видел этого… дядю Сашу?

— Дядю Степу, — снова поправил я.

— Нет-нет, никогда, — проскрипел дед.

— И имени этого не слышал?

— Нет-нет, не слышал.

— Смотри, дружище… — протянул Серебряков. — Свяжешься с таким человеком, и вся твоя жизнь… мнда… он что-нибудь говорил?

— Нет-нет, ничего, — ответил старик.

— Пользы от тебя… как от козла молока, — проворчал одноногий.

— Буш, я допью его водочку? — прогнусавил алкоголик.

— А? А… да на здоровье, — отмахнулся кок.

Его уже занимало другое. К этому времени вернулись оба китайца, отправленных в погоню. Что удивительно — они совершенно не запыхались, словно стояли тут, за углом! Но, что печально — вернулись без дяди Степы.

— Сибко-сибко усел, — развел руками один.

— Совсем сибко, — поддакнул второй.

— Хреново, — покачал головой одноногий. — Может, хоть кто-то из вас его видел здесь раньше?

— С ним биль красивый серный зенсина, — сказал китаец.

— О! Это да, — протянул Евгений. — Негритянка с такой шикарной задницей!

— Да… — кивнул я, вспомнив Бьянку. — Шикарная была…

— Не удивительно, что я его не помню! — щелкнул пальцами Серебряков. — Понимаешь… — доверительно прошептал он, наклонившись ко мне. — Питаю слабость к черным женщинам, и ничего не могу с собой поделать. У меня у самого жена черная. Но эта… Бьянка, кажется… там такие ноги!

— Она погибла, — произнес я.

— Да? Обидно, обидно. Знаешь, что такое «шланги с мусором»? — подмигнул мне кок.

— Макароны по-флотски, — автоматически ответил я.

— Э-э… — слегка удивился Серебряков. — Как на счет перекусить и пропустить по рюмашке за знакомство? Ну и за упокой?

Я хотел было отказаться, но с удивлением заметил, что успел проголодаться. Еще бы! Ведь я так и не позавтракал по-человечески, а день клонился к вечеру! Сказывались потраченные нервы, да еще и пахло здесь намного приятней, нежели в порту. Вот удивительно, как я, человек, родившийся и выросший у моря, совершенно не переносил рыбу! Такая злая ирония…

Макароны по-флотски в «Мадагаскаре» готовили на славу. Особенно удался соус — фарш, обжаренный в томатном соусе, обильно приправленный луком, перцем, и чуть-чуть — лимоном. Объеденье! Мы пропустили по рюмашке. Потом еще по одной. И еще по одной. И вот тут я понял, что Серебряков — вообще мировой мужик. Как только мне могло прийти в голову, что он может оказаться тем самым одноногим, про которого говорил Полковник, не к ночи будет помянут?

— Кстати, можешь звать меня просто Буш! — заявил, наконец, кок, слегка захмелев.

— Почему — Буш? — удивился я.

— Из-за этого, — он кивнул на культю. — Ну, помнишь — ножки Буша. Потому и Буш.

Помню, что я предложил за это выпить. Еще помню, как появилась вторая бутылка. Во всяком случае — как ее открывали. После этого я не помню ничего.

Проснулся я от крика:

— Каррегар! Каррегар!

Я открыл один глаз. Затем второй. И крупно пожалел об этом — на столе стояло три бутылки из-под рома! Совершенно, абсолютно пустые! Это же сколько мы вчера выжрали? Я попробовал встать, и сразу пожалел об этом. Кажется, я был еще пьян! Во рту просто горело!

— Каррегар! Каррегар!

Я взял одну из бутылок за горлышко, намереваясь запустить ее в источник столь раздражающего звука, и увидел совершенно потрясающего попугая. Крупного, белого, с чуть розоватыми крыльями и шикарным хохолком. Он ходил по столу недалеко от меня, и клевал рассыпанный арахис.

— Каррегар! Каррегар! — снова прокричала птица, распушая хохолок.

Скажу честно — рука не поднялась. Вместо этого, собравшись с силами, я победил себя, встал на ноги, и пошел туда, где, вроде как, была кухня. Там уже гремел тарелками, моя посуду, Серебряков.

— А-а! Вот и ты наконец! — обернулся он.

Мгновенно оценив обстановку, Буш открыл холодильник и наполнил стакан стреляющей газом минералкой. Я осушил его в один присест. Горло и пищевод обожгло ледяной водой, но сразу пришло невероятной ощущение. Я бы даже сказал — гидравлический оргазм! Я наполнил стакан во второй раз, и теперь пил не торопясь.

— Сколько время?

— Почти девять, — ответил кок.

— Утра или вечера?

— Утра.

— Утра! — вскричал я. — Мы же отплываем!

— Не писай в рюмку, без нас не уплывут, — усмехнулся одноногий.

9. Пушки и пули

«Скиф» стоял довольно далеко от берега, нам пришлось добираться на нем на катере, лавируя между другими кораблями. Признаться, здесь, на море, они выглядели еще более внушительно, чем с берега. Перед нами вырастал то нос корабля, уходящий далеко в небо, то корма. Бренчали якорные цепи. Скрипели канаты. И вот я увидел его — «Скиф». Серебряков определил его, как сторожевой корабль проекта 1135. Ему виднее…

Я же, обомлев, смотрел на громаду корабля. Я как-то не особо представлял себе сокровища в материальном плане. То есть каждый человек представляет себе деньги как вещи, которые на них можно купить. Ну там машина. Или квартира. Или дом. Или еще что. У меня как-то больше покупки или строительства гостиницы в самом Владике фантазия не работала. Ну не ощущал я большей суммы, просто не представлял, что с ней делать, на что еще тратить. А потому, возможно, и не особо понимал масштаба всех сокровищ, спрятанных на острове. Я понимал, что их много. Но насколько много это много я понял лишь увидев громаду «Скифа». Если Торопов для поисков клада раскошелился на такой корабль, то каков же размер всего сокровища? Убивали и за меньшее. Я четко осознал, что ради таких денег… бабок… бабла! Ради такого бабла люди способны пойти на многое. И завалить десяток-другой человек из этого многого — лишь малая часть.

Смольный — капитан, нанятый Тороповым — высокий, жилистый человек а морском кителе, мне сразу не понравился.

— Медузу мне в печень, мазуты береговые, ты как канат травишь, недоумок? — кричал он на одного из матросов, когда мы поднялись на палубу.

— Доброго утричка вам, — поздоровался замполит.

Капитан развернулся через левое плечо, и на полпути остановил руку, дернувшуюся было к козырьку. Торопову он лишь слегка кивнул, меня же и Михалыча внимательно осмотрел с головы до ног.

— Что еще за пресноводных моллюсков сюда притащило, кошку мне в пятку? — прорычал Смольный.

— Вчера он был в лучшем расположении духа, — прошептал доктор.

— Ха! — воскликнул моряк. — И еще раз «ха!». Мы должны были отдать концы в девять утра, так объясните мне, какого хрена команда собирается только в десять часов?

На это сложно было что-то возразить… поэтому мы дружно посмотрели на Андрея Петровича, который, кстати, прибыл с нами на одном катере. Но подполковник поспешил сделать вид, что его внезапно и очень сильно заинтересовала чайка, пролетающая над «Скифом». Капитан выждал с полминуты, прежде чем понял, что ответа он не дождется.

— И вообще, господин адмирал, я бы хотел потрещать с тобой. С глазу на глаз.

Ко всем, абсолютно ко всем капитан обращался исключительно на «ты». Те редкие случаи, когда он обращался к кому-то на «вы» были поводом насторожиться… потому как после этого следовал поток отборной флотской брани с обещаниями изменить половую ориентацию виновника насильным путем и в извращенной форме.

— Можно и переговорить, — согласился Торопов.

— Тогда жду через десять минут в голубятне.

Конечно, мне хотелось побродить по кораблю, осмотреть его хорошенько. Ведь несмотря на то, что сейчас «Скиф» — гражданское судно, в прошлом он был боевым кораблем. Да таким, наверно, и остался, несмотря на демонтированное вооружение. Вместо этого пришлось закинуть сумку в свою каюту и пройти в навигационную рубку.

К слову, на корабле мы разместились с гораздо большим комфортом, нежели я предполагал. «Скаф», как я уже говорил, был сторожевым кораблем проекта 1135, но основательно переоборудованным. В былые времена его экипаж составлял почти двести человек, плюс куча вооружения с соответствующими помещениями для управления всей этой байдой. Рубками, то есть. Сейчас экипаж составлял всего около тридцати человек, и во времена обладания судном контрабандистами, наверно, не больше. Так что перепланировка была основательно переработана, несколько переборок снесены, и каждый размещался в отдельной каюте, причем довольно комфортной. Естественно, увеличена была и грузовая часть судна, по-морскому — трюм. Интуиция мне подсказывала, что где-то устроены и тайники, но на то они и тайники, чтобы невозможно было найти их просто так.

— Я же просил — с глазу на глаз, — проскрипел Смольный, увидев нашу делегацию.

— Это — мои друзья и компаньоны, и мне от них нечего скрывать, — заявил «адмирал».

Капитан извлек из бокового кармана кителя портсигар, из него — папиросу, и некоторое время молчал, постукивая ею.

— Вот что… вы — мой наниматель, и, говоря, что я думаю, я рискую с вами поссориться. Но у меня вся жопа в ракушках, и понимаю, что за сиську и письку одной рукой не схватиться — доказано научно и проверено жизнью. Так что даже якорь глотке не заткнет меня. Мне не нравится все это предприятие. Мне не нравится команда. Мне не нравится мой старпом. Я ясно выразился?

Выпалив все это на одном дыхании, морской волк подул в патрон папиросы и закурил. Я не мог не заметить, что лицо замполита стало пунцовым от злости.

— Может, вам еще не нравится предложенная сумма? — поинтересовался Петрович.

— Да и гонорар мне кажется все менее соответствующим, — согласился моряк.

— Слушай, ты, орел херов, если ты думаешь, что ты такой умный, а мы — тупые, как три залупы вместе, и не понимаем, что ты тупо набиваешь себе цену…

— А ну цыц! — прикрикнул военврач.

Удивительно, но именно сейчас, в этот момент, когда мы уже были на корабле, готовом к отплытию, поиски сокровищ висели на волоске. Я почти проклял тот момент, когда в «Адмирале Казакевиче» появился Полковник с его чертовой картой. Это же надо было через столько пройти, столько вытерпеть, чтобы все закончилось вот так?

— Давайте еще в глотки друг другу вцепимся! — предложил Листьев. — Давайте вот прямо сейчас, прямо здесь переругаемся, и все! Капитан, конечно, высказал дофига претензий, но мотивированных — ноль. Хотелось бы подробностей. И поэтапно, если можно. Во-первых, вы сказали, что вам не нравится все наше предприятие. Почему?

— Меня наняли вести корабль за винные широты. Я не спрашивал — зачем и почему. С таким баблом можно было бы с легкостью зафрахтовать самолет, что было бы быстрее и проще. И даже когда «адмирал» сказал, что нужно будет пересечь несколько границ… как бы так сказать… не вполне в соответствии с международным регламентом — даже после этого я проглотил медузу, и не задавал лишних вопросов. Но скоро, очень скоро я обнаружил, что каждый бабуин на этом судне знает гораздо больше меня! Вам не кажется, что это слегка не комильфо?

— Согласен, — кивнул доктор.

— И даже больше! Последний опарыш, который видел море только на фантике от цукерки — и тот знает, что мы едем искать сокровища. Сокровища, лопни моя селезенка! Это не бревна лежа ворочать! Искать сокровища — это, доложу я вам… не в носу пальцем ковырять! Конечно, на манде и на воде не загадывают, но скорее этот штурвал окажется у меня в заднице, чем вы, го… господа, найдете сокровища.

— Почему? — поинтересовался я.

— А почему у окуня глаза такие? Потому что он видел, как кит камбалу шпилит. Потому что сокровища — это сказки типа фонарных столбов на экваторе. Даже если они есть — их уже давно нашли. А если не нашли — то нас за них порвут на щупальца осьминога.

Тут мне в голову пришла мысль, что неплохо бы завести блокнотик и записывать в него сочные высказывания капитана. Но возразить ему по делу я ничего не смог. Зато Палыч нашел, что сказать.

— Вы правы, но только в одном — в том, что риск немалый. Но я хочу отметить, что и я, и Андрей — боевые офицеры. Свой фунт пороха мы уже съели. Да и ребята — не желторотые птенцы. Мы осознаем, что наша… операция — не в магазин за хлебушком сходить. Это — что касается первого пункта. Далее — вы сказали, что вам не нравится команда? Вы считаете их недостаточно опытными?

— Вот как раз с опытом — у них все в порядке, — усмехнулся Смольный. — Но я бы не дожил до своих лет, если бы не волшебные волосы на моей жопе, которые начинают шевелиться, когда воняет селедкой. И это — именно тот случай. Единственный из всей команды, кто мне положительно симпатичен — это кок.

— Тут я не спорю, — кивнул военврач. — Кок мне самому нравится. Что касается команды… конечно, я навел справки, и сам подпишусь под тем, что это — конченные ублюдки. Убийцы и маньяки. Но находясь у берегов Сомали я предпочту их кому бы то ни было еще. Или вы считаете, что лучше было бы набрать выпускников Тихоокеанского Военно-Морского, которые автомат только на картинке видели, зато вымыты, выбриты и блестят на солнышке? Не думаю… Третье — вам не нравится старпом… э-э…

— Васильев, — подсказал Торопов.

— Да, Васильев, — подхватил доктор.

— Не нравится. Может, у него и жопа в ракушках, но он слишком панибратничает с остальной командой. На море забудьте про любую демократию, на судне — диктатура, и я здесь — Царь, Бог и Господин. А старпом — мой наместник. И подчиняться ему должны точно так, как и мне. Но этот червь гальюнный включает машину времени вместе с командой. А еще… — капитан замялся.

— Ну, продолжайте, раз начали, — настоял Олег Павлович.

— Это только подозрение, но волосы на заднице мне подсказывают, что этот баклан балуется еще и морафетом.

— Вы хотите сказать, что он — торчок? — уточнил Листьев.

— Я повторю — это лишь подозрение. Доказать я ничего не могу, разрази меня гром! Только то, что он распускает команду.

— Хорошо, — согласился доктор. — Я лично прослежу за ним, и если ваши подозрения подтвердятся — посадим его под арест. Что-то еще?

— Кильватер мне в печень, да! Те ящики, что вы привезли вчера…

Тут и я вопросительно посмотрел на Торопова и Листьева, но они и ухом не повели.

— … у меня вся жо…

— Да слышали уже сто раз! — вскипел политрук. — И про ракушки, и про волосы, и про камбалы с дельфинами. Я бы попросил выражаться проще.

— В общем, я понимаю, что там — далеко не швейные машинки…

— Вообще-то как раз швейные машинки, — улыбнулся Палыч. — Но давайте, для простоты назовем это… научным оборудованием.

— Их зашхерили в кормовой части, именно там, где кубари матросов и… землекопов. Мне казалось бы более разумным переместить их на нос, где находятся ваши апартаменты.

— Вы же понимаете, это сделано не случайно, — возразил Торопов. — Именно в кормовой части бывшим владельцам было угодно сделать нычки, где мы и заныкали… научное оборудование. Мало ли кто нам встретится в море?

— Даже для самой тупой трески пачка тугриков будет более значительна, чем любые шхеры, — ответил капитан. — А приспособа хороша тогда, когда она под рукой в нужный момент… и плоха, когда ее нету.

— Я вас понял, — задумчиво произнес Листьев. — Тогда приспособы мы перенесем на нос.

— Это было первое.

— Есть и второе?

— Есть даже третье. Второе — возьмите по приспособе, и даже в гальюн без них не ходите. И раздайте тем, кому доверяете.

— Разумно, — согласился Торопов.

— И третье — слишком много болтают.

— Например?

— Например… говорят, будто он, — морской волк ткнул в меня пальцем. — Отгрузил к акулам какого-то баклана, и отработал у него букварь с кляксой, где крестиками отмечены места, где и зашхерены сокровища. И лежит этот остров…

И тут он с полной точностью назвал широту и долготу нашего острова!

— Вранье! — вскричал подполковник. — Этого никто не может знать!

Его лицо снова раскраснелось, как… у вареного рака! Вот сравнение вполне в духе нашего капитана, хотя, как мне кажется, он мог бы завернуть и покруче. Сжимая кулаки, Торопов повернулся к нам.

— Это ты, Олежа, разболтал! Или ты, Дима!

В докторе я был уверен. В себе… ну не мог же я вчера по-пьяни разболтать все Серебрякову! Хотя, признаться, помнил я не особо много со вчерашнего дня. Но в одном я был уверен точно — под тем градусом я бы не то что координаты, я свое имя бы не вспомнил!

Сам же Листьев, глядя на своего друга, осуждающе качал головой. Капитан тоже смотрел на замполита с большим подозрением. Похоже, уже все убедились, что Петрович — тот еще болтун и находка для шпиона, и никто ему не поверил. Сейчас я думаю, что, возможно, оно все было зря, и местонахождение острова было известно и без нас.

— Я не знаю, у кого из вас хранится букварь, и пусть так и будет, — продолжил Смольный. — Чего не знаешь — того не разболтаешь. Иначе, бушприт твою в компас, прошу немедленно уволить. Я полгода мочил якоря, помочу еще.

— Понимаю, — сказал доктор. — Во-первых, вы хотите пресечь лишние разговоры. А, во-вторых — хотите устроить крепость в передней части корабля.

— Но-со-вой, — процедил сквозь зубы моряк.

— Именно это я и имел в виду, — согласился Листьев. — Опасаетесь бунта?

— Я сказал только то, что я сказал, кошку мне в пятку. У меня вся жо… ну да вы знаете. В общем — береженого Бог бережет, а не береженого — конвой стережет. Мне бы хотелось верить, что Васильев и прочие даже пирожка не тиснули со стола без мамкиного позволения, но я хочу… даже требую подойти к вопросу стратегически и тактически грамотно, в противном случае, как я уже сказал — я сушу весла.

Ежу понятно, что в девять утра мы не отплыли. Не отплыли и в десять, и даже в одиннадцать. Во-первых, потребовалось время, чтобы перетащить ящики с «научным оборудованием» на нос. Конечно, я не полный идиот, и я понял, о каком научном оборудовании идет речь. Но я никак не ожидал, что его столько! Да еще и такого! В одном из ящиков — я готов был поклясться — лежал станковый гранатомет! Куда? Зачем столько?

Из другого ящика доктор достал три Макаровых, один заснул себе за пояс, второй — отдал Петровичу, третий — протянул мне. Но я скромно отказался — ведь у меня в сумке лежали два Стечкина!

— Тогда передай капитану, — предложил Олег Павлович.

— Что!? — скривился Торопов. — Этому сыкуну? Чтобы застрелился на всякий случай?

— Дружище, — обезоруживающе улыбнулся Листьев. — Вопреки моим ожиданиям, вы умудрились найти целых двух людей, кто заслуживает доверия. И Смольный — один из них.

— А второй? — спросил я.

— Второй — Серебряков.

Собственно, тогда я и сделал первую глупость, спасшую жизнь, если не всем нам, то мне — точно. Отдав Макарова капитану, я посчитал несправедливым подвергать опасности кока, чья верность общему делу не вызывала сомнений, и отдал ему один из своих Стечкиных.

Еще одна причина задержки в отправлении заключалась в том, что у Торопова, пока он работал помощником мэра Владивостока, в городе появилась масса друзей, которые, вдруг, решили проводить его. И каждому всенепременно нужно было побывать на «Скифе»! Думаю, такого количества депутатов, коммерсантов и иных лиц весьма немалого ранга наш сторожевик за один день повидал столько, сколько за всю предыдущую жизнь!

И еще кое-что. Я, конечно, не большой любитель совать нов в чужие дела, но исходя из обрывков разговоров стало понятно, что Андрей Петрович вложил в мероприятие не только свои деньги. А, возможно — вообще и не свои деньги! Вот же старый хитрец!

Потом мы пообедали. Кок приготовил солянку, а на второе — рис с котлетами. Затем произошла еще одна перепалка замполита с капитаном, в ходе которой подполковник поглаживал карман, в которой утром спрятал Макарова. После этого прибыло еще несколько человек пожелать нам «попутного ветра».

Последним был Марк Абрамович. Да-да, тот самый, что владелец ломбарда. Сам он называл себя «старым, бедным, больным евреем». Бедным он точно не был. Ходили слухи, что корабль принадлежал через подставных лиц именно ему, и продал он его Торопову втридорога. Впрочем, это были лишь слухи…

Но, в итоге, отплыли мы лишь под вечер…

10. Путешествие

«Скиф» отплывал красиво, при полной иллюминации ходовых огней. Стоял полный штиль. «Болото», как сказал Смольный. И еще добавил, что это не к добру. На других судах в бухте тоже зажглись фонари, и отражались в воде Золотого Рога. Но, конечно, они не могли соперничать с закатом, превратившим водную гладь в жидкий огонь.

— Мы не мыши, мы не птахи… — затянул кто-то из команды.

— Мы ночные ахи-страхи, — подхватил второй голос.

— Мы летаем-кружимся, — продолжил первый.

— Нагоняем ужасы… ужасы! — запели сразу несколько голосов.

Я сразу вспомнил свой старый добрый «Адмирал Казакевич», покойного Полковника, царствие ему небесное, так любившего эту песню, и часто певшего ею. Вспомнил и Леночку, и Дядю Степу, и Бьянку, земля ей пухом. Забавно, но тогда, когда Григорьев пел эту песню в хорошо освещенном ресторане гостиницы — мне казалось смешным, что взрослый, если не сказать — старый, здоровый мужик поет детскую песенку из мультика. Сейчас, когда мы бороздили Японское море в гордом одиночестве, мне этот хор показался… жутковатым!

Совершенно внезапно я обнаружил, что я тот, что был несколько месяцев назад, и я этот, который стоит на носу бороздящего волны корабля — два совершенно разных человека! Тот я хрен бы когда поплыл за тридевять земель на какой-то непонятный остров в Индийском океане за какими-то сомнительными сокровищами. А этот я — вот он, стою на баке, подставив лицо соленому морскому ветру.

— Мы — чердачные, печные, страхи темные, ночные…

Никогда не был набожным человеком, но появилась мысль, что надо было сходить в церковь и поставить свечку Полковнику за упокой души. Ей-Богу, мне почудилось, что вот он сейчас, стоит у меня за спиной, смоля свою сигарету!

Я резко обернулся, но увидел лишь Серебрякова, который, отставив костыль далеко в сторону, курил, по-солдатски спрятав огонек сигареты в ладонь.

Не стану подробно описывать наше плавание — сложилось оно весьма удачно. Да и было бы несправедливо с моей стороны утомлять однообразием волн и чаек, или наоборот — травить душу разнообразием кухни Буша. Однако имело место быть пара событий, о которых стоит упомянуть.

Для начала — Васильев точно оказался торчком. Это обнаружилось уже на третий день пути, когда он, в одних волосах, бегал по палубе, раскинув руки, и кричал что он — альбатрос. Не знаю уж, на чем он сидел — не увлекаюсь, но на чем-то крепком. Его насилу поймали, связали, и заперли в каюте. Но и на следующий день старпом бегал по кораблю, показывая всем ржавый болт, утверждая при этом, что этот самый болт всю ночь парил в воздухе, но стоило прокукарекать первым петухам — грохнулся на пол и проломил судно, и все мы сейчас потонем. Капитан со свойственной ему добротой предложил застрелить Васильева, Торопов предложил утопить наркомана, доктор же попросту приковал старпома наручниками к кровати.

После этого начались поиски той дури, которой травился моряк. Мы перевернули все, заглянули в каждую щель, но так ничего и не нашли. Закончилось дело тем, что кок, принеся в одно прекрасное утро завтрак старпому, не обнаружил ни самого старпома, ни кровати, к которой он был прикован. Ни, естественно, наручников, о чем доктор жалел больше всего. Посовещавшись, мы пришли к выводу, что Васильева похитили инопланетяне. Только это могло объяснить, каким образом он умудрился миновать вахтенного, да еще и вместе с кроватью, которая, кстати говоря, как и на всех кораблях, была привинчена к полу. Старпомом стал Максим Матвеев, который и так выполнял обязанности помощника капитана.

Отдельного упоминания заслуживает кок — Евгений Серебряков. Я уже говорил, и добавлю еще и еще — готовил он просто потрясающе. Замечательные, густые, наваристые борщи, или картошечка с поджарками, поджаренная на сале, или мясо… как он жарил мясо! И как он разбирался в мясе! На поджарку шли отменные куски свинины с прожилками жира, и чуть-чуть сала. Ровно столько, сколько и нужно — не больше и не меньше! А уж как он шинковал мясо, причем одной рукой, второй — опираясь на костыль! Ножом он работал просто мастерски, словно родился с ним в руках. А кидал ножи он так же искусно, как и резал мясо. С пятнадцати-двадцати шагов укладывался в кухонную доску, причем каждый раз нож входил на добрых 2–3 пальца. А как он разбирался в ножах! Обоюдоострый кинжал политрука кок пренебрежительно называл «пыревом», у самого же Буша было четыре ножа, каждый с рукоятью, набранной из кожи с латунными вставками. Один — совсем крошечный, второй — с узким клинком подлиннее, третий — еще длинней, с лезвием, шириной почти в ладонь и стропорезом на обухе. Именно этот нож я, так сказать, выпросил — так сильно мне он понравился, напомнив повару про подаренный Стечкин. Сошлись на том, что мы поменялись.

Четвертый нож был чем-то средним между топором и мачете — с длинным клинком, срезанным под прямым углом. И про каждый из ножей Серебряков мог часами рассказывать — почему клинок именно такой длины и формы, почему именно такие спуски и именно такая рукоять. Я, конечно, не идиот, и понимал, что эти ножи — далеко не кухонные, но Евгений так талантливо шинковал ими зелень или стругал деревяшку, что эту странность можно было простить.

Да и в коллективе кок пользовался авторитетом. Что он говорил — исполнялось беспрекословно и сиюминутно. Сами же мужики называли его Бушем. Почему — об этом было сказано ранее.

— Евген — не простой человек, — говорил про него Матвеев. — У него родители — профессора. Как начнет говорить — любому голову запудрит. Мог бы далеко пойти, но нет же — отправился в армию, где и… подарили ему костыль. Но ты не смотри, что он инвалид. Я лично, своими глазами видел, как он отделал четверых. Четверых, Димыч! Каждый из них был и помоложе и покрупнее Буша.

Я частенько заходил на камбуз, послушать рассказы Серебрякова. А этого добра у кока было навалом. Казалось — он объехал весь мир, но больше всего одноногий рассказывал про Африку. Причем, положа руку на сердце — полнейшие небылицы, но, видя, что я не верю, он обращался к своему попугаю:

— Тимоха, подтверди!

И птица начинала кричать:

— Каррегар! Каррегар!

— Видишь, не вру! — смеялся Буш, угощая попугая долькой яблока.

Отношения между капитаном и замполитом лучше не становились. Я ни раз ловил себя на мысли, что встреться они на берегу — вцепились бы друг другу в глотки. Или того паче — если бы бдительность не была усыплена безоблачным плаванием, и пистолеты все еще носили бы с собой — перестреляли бы друг друга. Но время шло, ничего не происходило, и пистолет Торопова — я точно знал — давно лежал в тумбочке в его каюте. Не могу говорить за Смольного — он, кажется, вообще не расслаблялся. Кстати, я все же завел блокнот, в который прилежно записывал его сочные высказывания, и перечитывал перед сном, гадая, как можно вообще такое придумать? Или же сам капитан, еще будучи не капитаном, вел похожие записи и заучивал их, чтобы применить на деле?

Под тяжестью улик, моряк вынужден был согласиться, что и «Скиф» ведет себя превосходно, и по команде нареканий нет. И когда Торопов, не стесняясь в выражениях, начал… злорадствовать, превознося сухопутные войска над флотом — морским и воздушным, Смольный счел наилучшим покинуть кубарь.

— Шугнись на полкабельтовых, — сказал капитан, проходя мимо меня.

И, когда он уже вышел, до меня донеслось:

— Дурака учить — только хер тупить.

Между тем мы приближались к цели нашего путешествия. Это было понятно не только по времени, проведенному в плаванье, но и потому, что восходы и закаты стали короткими, как выстрел — без сумерек. Да и жара стояла такая… палубу поливали водой почти ежечасно, но это мало помогало. Я и сам, выходя на воздух, обматывал голову мокрым полотенцем, как душман, которое высыхало за считанные минуты.

В тот день мы держали курс на юго-юго-запад. Дул ровный ветер на траверсе. Вода… вода здесь была не изумрудно-зеленого цвета, как в тех местах, откуда я родом. Даже не знаю, как лучше объяснить… в общем, если кто может представить себе цвет морской волны — тот хорошо представляет себе дальневосточное море. Вода здесь была небесно-голубого цвета, необычайно яркая, и так же ярко сверкала на солнце. В общем, попытайтесь представить себе цвет морской волны, но не той, что дальневосточной, а другой — вот тогда вы поймете, какого цвета воды Индийского океана. Короче, объяснил, как мог.

Капитан сказал, что ночью, самое позднее — утром, мы увидим остров. Тот самый остров.

Солнце зашло, а я все не мог уснуть. Было чертовски жарко. Ругаясь сквозь зубы, я побрел на камбуз. Там, в холодильнике, оставались несколько ящиков минералки, которая в настоящий момент была желанней любых сокровищ.

Кока на месте не было. Только попугай сидел на жердочке в клетке, плавно покачивающейся над потолком.

— Кар… — встрепенулся он, увидев меня.

Но, решив, что я недостоин того, чтобы проговаривать полностью, птица нахохлилась и снова уснула. Пару секунд я размышлял — стоит ли подождать Серебрякова, или самому залезть в холодильник, однако жажда победила, и я открыл дверцу рефрижератора.

На меня пахнуло благоговейной прохладой. Я был бы не против остаток пути проделать в холодильнике! Но, смекнув, что Буш вряд ли обрадуется, что я хозяйничал без спросу в его вотчине, я достал из кармана фонарик, и нащупал лучом света ящики с минералкой у дальней стены камеры. Прикрыв дверь, я зашел в рефрижератор, вскрыл ящик, и прямо там приник к горлышку бутылки воды. Казалось, она испарялась, лишь касаясь пищевода, но кто бы знал — как же это прекрасно, чувствовать прохладу не только кожей, но и в глотке!

Утолив жажду, я уже собирался выходить, как вдруг услышал характерны стук деревяшки Серебрякова и шаги еще нескольких человек. Первое, что пришло в голову — это выскочить с криком «а вот и я!», но что-то меня удержало на месте. И, как оказалось — неспроста.

11. В холодильнике

— Бандит, ха! — сказал кок. — Иваныч никогда не был бандитом. Башка у него варила… ты знаешь, почему он назывался Николасом Буте? Да потому, что у Наполеона… да-да, того, что Бонапарт, был личный оружейник — Николас Ноэль Буте. Его-то имя и взял Николай Иванович. И он никогда не был простым торгашом! Он торговал за… за идею! Когда Советы бросили нас там, в Африке, когда поставили крест на всем, что мы делали, только тогда Баранов начал торговать самостоятельно. А клиентов было — хоть отбавляй, УНИТА, Национальный Фронт Освобождения Анголы, и еще куча всяких банд. Ты знаешь, что по закону в Африке нельзя проводить больше одной революции в сутки?

— Ну-ну, — услышал я еще чей-то голос.

— Там людей жрут, как куриц, а ты «ну-ну», — продолжал одноногий. — Люди в Африке делятся на два типа — кому нужно оружие, и кто продает оружие. И далеко не всегда они хотят встречаться. Это же неиссякаемый рынок! Продаешь одним Шпагины, вторым — Калаши. Первым уже тоже нужны Калаши, а третьим — бронетранспортеры. А теперь — нужны гранатометы и танки, чтобы бороться с БТРами. Одним продал мины, другим сразу — миноискатели. Иваныч был далеко не дурак… ты знаешь, левши хранят деньги в левом кармане, правши — в правом. Те, кто считают себя умными, хранят деньги в банке. А Иваныч был в самом деле умным — он сховал деньги в земле. Бабла было… ты не представляешь! Даже не бабла, нет! Откуда там деньги? Платили алмазами, золотом, женщинами. Не представляешь, как выгодно можно перепродать десяток негритянок! Как-то раз вообще подфартило — поменяли три ящика гранат за двух черномазых, а их — выменяли на британскую журналистку, за которую потребовали выкуп миллион фунтов стерлингов. Ты представляешь себе, что такое — миллион фунтов стерлингов?

— Представляю, — мечтательно произнес голос.

Теперь я его узнал! Это был один из молодых матросов, самый молчаливый из всех! Рома, кажется…

— Черта лысого ты представляешь, — рассмеялся Серебряков. — А потом нас подбили над Намибией. Меня, Григорьева и Иваныча. Девчонка еще с нами была, пилот… эта, как ее? Черт, забыл… в общем, очнулся я в сраной больнице в Китовом заливе. Был бы там нормальный доктор — наверно, и ногу бы спасли… хрен там! Погрузили меня на железку, и отправили в Виндхук, где уже и отфигашили ее. Она уж попахивать начала. Температура у меня была — под сорок. Думал — кони склею. Нет, выжил! И все для чего? Чтобы узнать, что Иваныч отдал карту этому гандону Сашке, прежде чем сам дубу дал?

— Слышь, Буш, я одного не понимаю, — спросил Матвеев. — А нафига Саныч в этой вонючей гостинице прятался? Прямо у нас под боком? Шарик-то большой — затихарился бы так, что вовек бы не сыскали!

— Пес его знает… может, думал, что у себя под боком искать не будем? Оно же так и получилось! Исколесили обе Америки, всю Африку и Европу, а он вон где оказался!

— Ага, — усмехнулся матрос. — А что в итоге-то? Деньги — жене, рыбу — стране, самому — хер в руке?

— Да не гони ты! Заработать — это полдела. Нужно еще сохранить. Ты посмотри… да хоть на Макса! Макс, сколько у тебя было? Не меньше половины мульта бакинских? И где все?

— Просрал, — грустно ответил старпом.

— Вот видишь! Есть люди, которым бабки руки жгут. Сорвал куш — и поехало. Телки, тачки, красивая жизнь. Кто снаркоманился или спился. Вон, Дядя Степа. Все в Вегасе просадил. Бьянка опять же… что сделала? Побежала по салонам красоты, хирургам, сиськи, жопу себе сделала. А нафига? Мозги себе сначала сделай! Через год уже папика себе искала, а ведь ее трахал сам Иваныч! Ты знаешь, какие цацки он ей дарил? Там килограммы золота! Все на сиськи спустила! Баба, что с нее взять? В итоге у нее… как сказал бы наш капитан — «как шпигат с новостроя». И посмотри на меня… поставил скромненький такой барчик, купил пару рыбацких лодок, сдал в аренду. И журчит ручеек.

— Только где оно все будет теперь?

— Сам-то как думаешь? Моя женушка уже продала и бар, и лодки, и еще кое-что, и сквозанула в старую добрую Англию. А британцы еще никогда никого не выдали! Куплю себе замок в Шотландии, и буду себе спокойно жить!

— И в юбке ходить, — усмехнулся Макс.

— Дорогой мой друг… если у меня будет замок в Шотландии — я вообще без юбки ходить буду!

— А женушка не кинет?

— Вот что я тебе скажу… доверие — это роскошь. Роскошь, которую можно себе позволить, только если у тебя есть репутация. А она у меня есть. Бьянка — еще та чертовка была, ее многие боялись. Еще больше боялись Иваныча. А меня боялся сам Иваныч! Кто меня кинет — долго не проживет. Вон, посмотри на Саныча. Где он? В земле!

— Что-то мне подсказывает, что после всего услышанного у меня нет другого выхода… — произнес матрос. — В общем, я согласен.

Я слушал все это, раскрыв рот! Вот здесь, прямо здесь и прямо сейчас бандиты завербовали в свою шайку еще одного человека! И кто его знает — возможно, последнего человека на корабле, кто еще не был на их стороне? Первым желанием было выскочить из холодильника, и пустить каждому по пуле в лоб двумя очередями, но, к сожалению, Стечкин остался лежать в сумке в моей каюте. Да и уверенности, что смогу справиться с коком, даже с пистолетом в руке, у меня не было. Оставалось только ждать. А становилось уже прохладно…

Некоторое время было тихо, но я понимал — раз не слышал шагов, то никто и не уходил.

— Скажи, Буш… — раздался голос Матвеева. — Долго мы еще будем терпеть этих господ? Не представляешь, с каким удовольствием я бы проветрил голову капитану!

— Мнда… — протянул кок. — Мнда… Макс, твоя башка поистине бесценна!

— Серьезно?

— Серьезно! Она ничего не стоит потому, как в ней нет мозгов! И никогда не было! Повеь — выживают не сильнейшие, а хитрейшие.

— Но ведь мы почти подошли к острову!

— Да, почти подошли… но ты знаешь, где они прячут карту? Или ты сможешь провести корабль до обитаемых мест? Если хочешь знать — я бы кончал наших нанимателей в последний момент. Как минимум — после того, как они выкопают сокровища. И погрузят на корабль. Что касается капитана — я бы и вовсе позволил ему довести судно хоть до Анголы, еще лучше — Либерии, прежде чем пускать ему клюкву.

— Да со «Скифом» даже ребенок справится!

— Ребенок-то справится, но сможет ли проложить курс? Ты знаешь, что такое — получать воду по чайной ложечке? А я знаю! И не хочу болтаться в океане неизвестно где! Поэтому мне очень грустно, когда я понимаю, что придется кончать капитана там же, где и всех — на острове.

— Я согласен с тем, что котелок у тебя варит, Буш, но тебе не кажется, что ты много на себя берешь? У Потапа, Саныча, да и у Бьянки соображаловка работала не хуже твоей, но никто из них не строил из себя большого начальника. Они и сами жили, и другим не мешали!

— Кто-кто? Бьянка не строила из себя начальника? Да она крутила Иванычем, как хотела! А на счет Потапа и Саныча… ты не хуже меня знаешь, где они.

— Ладно-ладно, твоя взяла. А что будем делать с ними, когда найдем сокровища?

— Это вопрос… Иваныч — добрейшей души человек, оставил бы их на острове. Потап или Саныч — отправили бы их в штаб к Духонину.

— Да-да, Саныч любил говорить — «мертвые не потеют».

— Но теперь он сам мертв, и может проверить свои слова. Вопрос даже не в том, кто что сделал бы. Вопрос в том, что этот тупой хрен Петрович полюбому разболтал всем, где этот остров. И их будут искать. Идеальный вариант — кончать их, и списать все на сомалийских пиратов.

— Думаешь, поверят? Ты же понимаешь, что Петрович занял кучу бабла у серьезных людей, которые будут копаться, искать… в пиратов они вряд ли поверят. А за такие бабки нас найдут хоть у черта в жопе!

В воздухе повисло напряжение. Чувствовалось, что этот разговор одноногому неприятен. Мне даже пришла в голову мысль, что инсценировать нападение пиратов он хочет, положив немало своих людей, если не всех. А что? Так и делиться меньше!

— Нас многие искали… нашли? — ответил после долгого молчания Серебряков.

— Но мы же нашли Саныча!

— Денис, дружище, что-то у меня в глотке пересохло. Посмотри в холодильнике — там водичка есть. Принеси сюда бутылочку.

Несмотря на мороз, меня бросило в жар! Сейчас меня обнаружат, и все — хана!

Но в этот момент загрохотали чьи-то сапоги, жалобно скрипнула рывком открытая дверь камбуза.

— Остров!

12. Дурацкий план

Корабль взорвался. Не в прямом, конечно, смысле, а фигурально выражаясь. Все забегали, засуетились. Только это и позволило мне незаметным улизнуть из холодильника, когда камбуз опустел. Я намеренно прошел по коридору и поднялся на палубу по другому трапу — подальше от вотчины кока, чтобы не быть заподозренным в чем-либо.

Здесь уже собралась вся команда. Крупная, полная луна освещала вдалеке вожделенный остров — два низких холма, а между ними, почти по центру — третий, повыше. Все три были правильной конической формы, лишь самый высокий заканчивался площадкой, словно срезанный гигантским ножом. Вероятно, это и была та самая высота 183, возле которой закопан клад.

Рядом стоял Листьев. Чуть поодаль — Торопов. Еще дальше — капитан, выкрикивавший приказания. Когда все утихомирились, Смольный спросил:

— Ну что, сыновья трески и камбалы, кто из вас видел этот остров ранее?

— Я знаю, — вызвался Серебряков. — Мы тут пару раз прятались от шторма, когда я плавал коком на канистре.

— Кажется, бросить якорь лучше всего с юга — за этим маленьким островком? — спросил капитан.

— Так точно. Этот островок называется Остров Десяти Покойников. Там, по преданиям, когда-то убили десятерых пиратов. А там, на большом острове, остался британский форт, еще времен колониальных войн. Поговаривали, что сперва здесь была военно-морская база Соединенного Королевства, которая защищала от пиратов почти половину Индийского океана. А потом, после Первой Мировой, этот остров облюбовали пираты, которые, соответственно, наоборот — грабили.

— Все? — осведомился Петрович.

— Ну… еще, наверно, насиловали и убивали — куда без этого? — закончил одноногий.

— У меня есть букварь, — сказал моряк. — Посмотри, тот ли это остров?

Глаза Евгения засверкали, только карта оказалась в его руках, но сразу потухли. Конечно, это была не та карта, что я нашел в планшетке Григорьева, а ее точная копия. Конечно, с названиями, промерами глубин и даже отмеченным на ней старым фортом, но без крестиков и пояснений, где, чего и сколько копать. Впрочем, коку удалось скрыть разочарование, и не выдать себя. Правда, не для меня. Я-то знал, что одноногий знает гораздо больше, чем хочет показать, а потому и следил за ним в оба. И не мог не заметить, как он погрустнел, разглядев карту.

— Да-да, это именно этот остров. Кстати, хорошо нарисован. Это явно не военная и не морская карта. Интересно, откуда она у вас?

И, сообразив, что никто не собирается отвечать, Буш продолжил:

— Вот здесь — довольно сильное течение к югу, а у западного берега оно сворачивает к северу. Нам лучше обогнуть островок, и зайти в пролив с южной стороны. Да тут и фарватер обозначен! В общем, лучшего места для стоянки не найти!

— Благодарю, — холодно ответил Смольный. — Если у меня возникнут сложности с навигацией, я лучше запишу на бумажке «спереди — нос, сзади — корма», чем обращусь за советом к коку. Можешь идти.

И, все же, я был удивлен тем, как хладнокровно одноногий обнаружил свое знакомство с островом. Видимо, был настолько уверен, что все задуманное удастся, и уже готовил панихиду по нам.

Пробурчав что-то невразумительное и явно неодобрительное, Серебряков подошел ко мне.

— Замечательный остров, дружище, — произнес он, похлопав меня по плечу. — Пальмы, пляжи. Если здесь поставить отельчик — будет просто золотое дно! Девочки в бикини… с хорошими, здоровыми буферами, и смачными задницами… захочешь прогуляться по острову — скажи мне, я дам тебе пару сухпаев.

— Обязательно, — ответил я.

Когда кок ушел, я оглянулся в поисках военврача. Он казался мне наиболее адекватным, и в сложившейся ситуации был единственным человеком, кто не наломает дров впопыхах. Листьев как раз о чем-то разговаривал с капитаном и замполитом. Однако вокруг было слишком много ли ушей, и мне совершенно не хотелось привлекать ненужное внимание. Вскоре все разрешил Торопов.

— О, Димыч! — воскликнул он. — Как на счет пропустить по граммульке за прибытие?

— Я всецело за! — согласился я.

— А нам? — загомонили матросы. — Две недели по сухому идем!

— Цыц мне тут, зелень подкильная! — прикрикнул Смольный. — Никакого газу, пока не бросим якоря!

— Думаю, стоит поощрить команду, — предложил я, подмигнув Палычу.

— Да с какого… а… — до военврача начало доходить. — Капитан, думаю, не стоит быть таким строгим. Мужики хорошо потрудились, заслужили отдых.

— Поддерживаю! — добавил Торопов.

— Да вы охренели? — рассвирепел моряк. — На море — я тут царь, не забыли?

— Так надо, — коротко пояснил доктор.

И было в его тоне нечто такое, что Смольный сразу согласился.

— Ну… надо — так надо, — кивнул он. — Значится так, товарищи без товарок, слушай приказ: коку достать два ящика газа, старпому назначить всенощную вахту, и всем включить машину времени до четырех ноль-ноль!

Ура! — завопила команда. — Ура капитану!

Мы же спустились в каюту замполита. Торопов сразу достал бутылку коньяка, четыре алюминиевые кружки и плитку шоколада.

— Раздавим по маленькой, — произнес он, потирая руки.

— Постой, — возразил Листьев. — Я так понимаю, у Димы есть разговор…

— Есть, — кивнул я.

И выложил все, что я услышал, сидя в холодильнике. Меня слушали, не перебивая. Лишь подполковник, примерно в средине рассказа, налил коньяка, почти до краев кружки, и осушил ее в один присест.

— Абордажный лом с хреном мне во все дыры триста тридцать три раза, черви гальюнные! — первым нарушил тишину капитан.

— Мнда… — протянул Петрович. — Мнда… похоже, я должен извиниться. Вы были правы, а я — нет. Бывает… теперь я согласен полностью вам подчиняться и жду распоряжений!

— Триста якорей тебе в зад! — взревел Смольный. — То есть теперь, когда хер к жопе подкрался, ты сваливаешь все на меня?

— Какой умный человек этот Серебряков, — задумчиво произнес доктор.

— Настолько умный, что не мешало бы проветрить ему голову, — добавил Торопов, доставая из ящика пистолет.

— Поздно открывать кингстоны, — заметил моряк. — Нужно действовать тоньше, тактичнее, три тысячи чертей мне на румпель.

— Ты здесь капитан, ты и командуй, — ответил замполит.

Мне пришло в голову, что если они минуют смерти от рук бандитов, то неминуемо сами друг друга кончают.

— Первое — поздно ложиться в дрейф, — заявил капитан. — Мы уже в чужих территориальных водах, шпигат мне в ухо. Выйдем на связь по радио — поймают в пеленг. И захапают нас тепленькими на корабле, полном приблуд. Я лучше пойду кормить морских черепах, чем окажусь в африканское тюрьме.

В этом месте все согласно закивали.

— Если я прикажу лечь на обратный курс — нас немедленно порвут на щупальца осьминога. Второе — у нас есть запас времени, хотя бы пока найдем сокровища. Третье — я надеюсь, что среди команды не все скурвились, что есть люди, которым можно доверять. Но, кошку мне в пятку, рано или поздно нам придется принять бой, и я предлагаю воспользоваться эффектом неожиданности. Будем делать вид, что ничего не знаем, а в подходящий момент рванем кольцо.

— Да, но сколько нас вообще? — поинтересовался я.

— Ну, во-первых, мы можем положиться на людей Петровича, — начал перечислять доктор. — Это Гена, Слава и Михалыч. Уже трое.

— Плюс — нас трое. И капитан. Уже семеро, — подсчитал я.

— Думаю, еще можем положиться на тех, кого Петрович нанимал без участия Серебрякова, — продолжил военврач.

— А вот тут хренушки, — возразил замполит. — Я и Матвеева сам нанимал. А что оказалось?

— Я и сам думал, что Максу можно доверять, — развел руками моряк.

— То есть, говоря объективно — нас семеро против девятнадцати, — подвел я итог. — Хреновастенький такой расклад получается!

— Если учесть, что из тех девятнадцати больше половины — бандерлоги, имеющие подготовку и реальный опыт ведения боевых действий в условиях тропических джунглей — расклад получается еще более хреновый, — добавил подполковник.

— А что, медузу мне в печень, может, открыть кингстоны и отправить всех кормить рыб? — предложил Смольный.

— А вот это — совсем хреновый вариант, — ответил Листьев.

— Тогда действуем согласно утвержденного плана, — заключил Торопов.

— Вы будете удивлены, но сейчас два наших главных козыря — Дима и Серебряков, — произнес военврач.

— Это еще почему? — удивился Петрович.

— Дима — потому что команда относится к нему с доверием, особенно — Серебряков. Могут сболтнуть что-нибудь лишнее, — пояснил Олег Павлович. — А сам Серебряков… ну тут вообще все понятно — он заинтересован в том, чтобы бунт начался как можно позже.

— Это да, — согласился замполит. — Димыч, не подкачаешь?

— План дурацкий, но я согласен. Не покачаю, — заверил я.

Но самому сделалось не по себе от груза ответственности, который свалился на меня. Фактически от меня сейчас зависели жизни всех нас. От меня! Полгода назад я бы посоветовал всем застрелиться, чтобы не мучиться, но теперь у меня было ощущение, что я оправдаю возложенное на меня доверие.

Часть третья. Остров

13. Как я оказался на суше

Утром я пожалел, что отказался от предложенного мне в порту Владика Макарова. Стечкин, даже без кобуры, спрятать под одеждой было совершенно нереально. Зимой или осенью — еще куда на шло, но здесь, в тропических широтах, когда из одежды — шорты да футболка — спрятать оружие просто невозможно.

Это капитан с момента выхода из Золотого Рога не снимал китель. Петрович с Палычем тоже постоянно ходили в куртках, чем вызывали здоровое недоумение экипажа. Но я, появись я сейчас в куртке на палубе — вызвал бы ненужное подозрение! В общем, пистолет пришлось оставить. Не без сожаления.

При свете солнца остров выглядел совсем другим, нежели вчера ночью. Не таким зловещим. Мы стояли примерно в километре от восточного берега острова. Большую часть острова покрывали ярко-зеленые леса, отделенные от воды полосой желтого песка. Да, одноногий был прав — из этого острова вышел бы отличный курорт, однако ему суждено было стать объектом дьявольских страстей.

Голыми были только верхушки холмов. Зеленые пояса заканчивались на всех трех высотках примерно на одном уровне. И где-то там, среди всей этой красоты был старый британский форт и были сокровища, заработанные торговлей оружием — предметами грабежа и убийств. Короче, кровью.

А еще я почувствовал, что соскучился по твердой земле. Нет, конечно, я не страдал от качки. Но сейчас, когда я видел конечную цель нашего путешествия, мне больше всего захотелось почувствовать под ногами землю. Побродить босиком по прибрежному песку. Наконец, искупаться в море. И плевать и на сокровища, и на бандитов, что хотят вывести нас всех в расход из-за этих сокровищ.

Ночью капитан не рискнул ввести «Скифа» в узкий пролив между двумя островами. Но теперь, при дневном свете, корабль самым малым ходом двигался по воде. Несмотря на то, что фарватер был обозначен на карте, на носу стоял лоцман.

Солнце отчаянно пекло, и моряк, видя, что на промерах глубина была гораздо больше отмеченной, нещадно матерился, проклиная бесполезную и никому не нужную работу.

— Этот пролив прорыт отливами, — пояснил Серебряков. — И углубляется с каждым отливом.

— Слава Богу, скоро все это закончится, — прошипел лоцман.

За что сразу получил тычок в бок от кока. Я все это заметил, и счел дурным знаком. Вообще, чувствовалось напряжение в воздухе. Затишье, которое бывает перед бурей. Члены команды кучковались в группы по два-три человека, и шептались о чем-то.

Мы остановились примерно в том месте, где на карте значился якорь. От большого острова до «Скифа» было около полукилометра, и примерно столько же до Острова Десяти Покойников. Вода была настолько прозрачная, что даже на такой глубине я мог пересчитать песчинки при большом желании. В пролив впадали две небольших, кристально чистых речушек. С обоих сторон зеленели густые леса, а на берегу острова торчал из песка хвост самолета. Не знаю, давно ли здесь было воздушное судно, и кто на нем прилетел, но тогда, по тому, насколько его успели закопать волны прибоя, мне показалось, что очень-очень давно.

Загрохотала якорная цепь, вспугнув сотни птиц. Со дна поднялось облако песка, замутив воду, но скоро успокоилось. Как и птицы, которые вернулись в кроны деревьев. Еще дальше возвышались холмы. Воздух был совершенно неподвижен. Стояла странная тишина, которую нарушал лишь шелест волн, больше похожий на тихий шепот.

Всех матросов поразила зараза неповиновения. Даже самые пустяковые распоряжения они выполняли неохотно, ворча при этом под нос. Удивительно, как команда терпела две недели, не высказывая никаких признаков недовольства, но теперь, когда остров был на расстоянии вытянутой руки, котел был готов взорваться, дойдя до точки кипения. Назревал бунт. Чувствовали это не только мы. Серебряков тоже понимал, что его головорезы готовы сорваться с цепи. А потому переходил от кучки к кучке, уговаривал людей, убеждал, где-то угрожал. И старался показать личный пример. Любое распоряжение он бросался исполнять первым со словами:

— Да! Есть! Так точно!

И в этом было нечто зловещее. Но самым сложным для нас было не замечать всего происходящего. Капитана чуть ли не матом посылали, а он продолжал делать вид, что все в порядке, все идет, как и надо.

Мы собрались на очередной совет.

— Хреново дело, медузу мне в печень, — произнес моряк. — Эта подкильная зелень ползает по палубе, как мандавошки и посылает меня через слово. Если я отвечу — нас порвут на щупальца осьминога. А если не отвечу — одноногий смекнет, что или морская болезнь высосала нам мозги, или мы все знаем. Итог будет один — мы будем лежать на песочки ровным рядочком, и чайки будут срать нам на грудь. Впутываясь во все это, я понимал, что не буду вертеть дырки, но и в пасть морскому дьяволу отправляться не собирался.

— И какие у нас варианты? — спросил Торопов, нервно барабаня пальцами по столу.

— Предлагаю дать им возможность проветрить мозги, — щелкнул пальцами доктор. — Наш самый верный союзник в этом деле — именно кок. Так отпустим их на берег, где он сможет спокойно переговорить со своими людьми, успокоить их, убедить. Разрядить обстановку.

— Если поедут все — мы захватим корабль, — продолжил замполит мысль хирурга. — Если поедет лишь часть — одноногий доставит их обратно шелковыми котятами.

— А если вообще не поедут? — предложил я третий вариант.

— Маловероятно, — отмахнулся Листьев. — Вопрос в другом — давать ли им оружие?

— Однозначно — нет! — ударил кулаком по столу подполковник. — Предлагаю наоборот, пока голубчики прохлаждаются — вооружиться самим, и дать бой!

— Однозначно — да, — возразил Смольный. — Эти рыбьи потроха далеко не идиоты. Они сами перетаскивали ящики, и понимают, что в них. Если не дать приблуды — то даже последний баклан поймет, что дело нечисто. И…

— Да-да, — кивнул я. — Я все помню. И про осьминога и про чаек.

На том и порешили. Первым делом — открыли карты перед Славой, Витей и Михалычем. Первые двое восприняли ситуацию на удивление спокойно, старик же поворчал, что так он и знал, но тоже вскоре успокоился. Затем Смольный вышел на палубу, собрал команду, и задвинул речь.

— Товарищи матросы и старшины! Мичманы и офицеры! — гаркнул во всю силу своего командирского голоса капитан. — В связи с успешным выполнением поставленной боевой задачи, мною было принято решение поощрить команду в виде схода сроком на одни сутки. Ура, товарищи!

Над «Скифом» прокатилось нестройное «Ура».

— Капитан, мы не дети малые, — вышел вперед одноногий. — Мы прекрасно знаем, что на корабле есть целая куча оружия. И мы понимаем, для чего оно… так ведь, ребята?

Со всех сторон послышался одобрительный гул. Хотя, на самом деле, думаю, почти никто на самом деле не понимал, что имеет в виду кок. Вернее, понимали по-своему.

— Воды здесь беспокойные, — продолжил Серебряков. — И, кто его знает, кто там — на острове? Может, там уже сомалийские пираты нам джихад готовят? Конечно, всем хочется почувствовать под ногами твердую землю. Но никому не хочется в этой земле оказаться! Так что я предлагаю перед высадкой вооружить ребят!

Гул перерос в восторженные вопли:

— Да! Так! Правильно Буш говорит!

— Согласен, — кивнул моряк. — Приблуды вы получите.

И все дружно двинулись к оружейке. Вернее — к каюте, где мы сложили ящики. Там уже орудовали Слава с Витей. Я, конечно, с некоторых пор тоже догадывался, что мы отправились не с пустыми руками, но такого арсенала увидеть не ожидал! Автоматы и винтовки, ружья и пистолеты, и даже пулемет, гранатомет и гранаты… складывалось ощущение, что замполит готовился не выкопать в земле небольшую ямку и достать из нее то, что покладено, а развязать войну в Индийском океане. У людей, которых нанял Торопов, лица и так были далеко не ангельские, а получив в руки автоматы, вчерашние матросы превращались в настоящих зверей с горящими глазами и дикими оскалами. Как все же оружие меняет человека… И, по злой иронии судьбы, то оружие, что должно было спасти нас, мы сами отдавали в руки людей, которые мечтают отправить нас на тот свет!

Но и выбора у нас не было. Если не отдадим — то порвут нас, как Тузик грелку, прямо сейчас. Если отдадим — будет шанс.

Вооружившись, команда собралась на палубе. Радостные, словно дети, дорвавшиеся до конфет. По обрывкам разговоров я понял, что эти дурни вообразили, что найдут сокровища, стоит им ступить на берег! Если среди них и оставались не перевербованные матросы — они были редкостными дебилами, что ничего не замечали и не понимали.

Начался спор. Все хотели сойти на берег, но одноногий настаивал на том, что кто-то должен остаться на судне. Или каждый боялся, что его облапошат соратники, захапав львиную долю сокровищ себе, или никто не хотел брать грех на душу, марать руки нашей кровью. Все же, я более склоняюсь к первому — не стоит забывать, что команда в большинстве своем состояла из бывших военных, бандерлогов, да еще и торговавших оружием в Африке после этого. Убивать им не впервой. Наконец, решили, что шестеро останутся на «Скифе», а тринадцать поедут на остров.

И тут встала другая дилемма. Ехать втринадцатиром тоже никто не хотел! Вот уж не думал, что эти злодеи настолько суеверны! Кок охрип, убеждая, что все это глупости, и, вдруг, заметил меня.

— Димыч! — воскликнул он. — Айда с нами!

Поразмыслив, что раз на судне осталось шестеро бандитов, то захватить его не удастся ни с моей помощью, ни без нее. То есть, что я, по большому счету, ничего не решаю! А на острове я, наоборот, смогу принести больше пользы! Ведь никто не будет сразу мочить меня, скорее — попытаются переманить на свою сторону. А я, конечно, соглашусь. Для виду. Поиграю, так сказать, в Штирлица.

Метнувшись в каюту, я выудил из сумки Стечкина и переложил его в рюкзак. Туда же отправился брикет армейского сухпая, берцы, куртка и еще несколько мелочей, после чего я снова выскочил на палубу. Один катер с бандитами, рыча мотором, уже несся к острову, я еле успел во второй. И сразу похолодел. В этом катере был и Серебряков!

— А, Димыч, вот и ты, — подмигнул он мне.

Я в ответ лишь слабо кивнул.

Расстояние до острова мощный катер проделал за считанные минуты. Люди из первой лодки уже достигли кромки леса. Мы тоже выгрузились на берег. Один из молодых матросов, кажется, Гена, помог одноногому выбраться из катера. Следом вышел я.

И только ступив на землю, твердую землю, я понял, как соскучился по суше. Как же мне опостылел этот корабль, качающаяся на волнах палуба и все остальное! Я присел на корточки, набрал в руку песка, и процедил его сквозь пальцы. Земля! Я понял, почему моряки древности так радовались, достигая берегов. Своих, чужих — без разницы. Главное, что был берег! Земля!

Правильно говорят, если бы Бог хотел, чтобы люди бороздили моря и океаны — дал бы ласты вместо рук и ног. Земля — вот стихия человека, ни никак не море.

— Каррегар! Каррегар! — прокричал где-то впереди Тимоха.

Убедившись, что в мою сторону никто не смотрит, я направился в заросли. Но по другую сторону от тех, куда ушел экипаж. Сначала — неторопливо, прогулочным шагом. Затем все быстрее и быстрее, наконец — перешел на бег.

— Димыч! — донес до меня ветер голос кока. — Димыч, ты где?

14. Первая клюква

Сперва я хотел затихариться в кустарнике, но вовремя сообразил, что меня вычислят по следам на песке. И, стараясь не шуметь, начал углубляться в чащу. Заблудиться я не боялся — остров не такой уж и большой. К тому же практически в самом его центре возвышался отличный ориентир — скала со срезанной вершиной.

Сначала я попал в болото, заросшее тростником. Промочив ноги, и немного поматерившись, я обошел топь, и оказался на песчаной равнине, поросшей пальмами. Довольный, что ушел от бандитов, я продолжил путь. Здесь и там пели птицы. Росли неведомые растения и цветы. И пальмы, пальмы, пальмы! Словно я и в самом деле был на курортном острове, а не на клочке земли, по которому, кроме меня, бродило еще полтора десятка людей, вполне возможно — желающих пустить мне кровь. Причем далеко не в медицинских целях.

Задумавшись, я чуть было не наступил на змею. Она мне не понравилась! Но, похоже, и я ей тоже. Зашипев, гадина уползла прочь.

Наконец, я нашел укромное местечко. Первым делом я снял промокшие кроссовки. Из рюкзака я достал камуфляж, надел его. Затем — берцы, тщательно затянул шнурки и перемотал скотчем. Нож, выпрошенный мною у кока, я повесил на пояс, и уже запихивал маслята в магазины пистолета, жалея, что запасной всего один, вдруг, щебеча и хлопая крыльями взлетела стая птиц. Я сразу догадался, что идет кто-то из нашего экипажа, и не ошибся. Вскоре я услышал голос, который, приближаясь, становился все громче. Ему ответил второй голос. И снова — первый. И теперь я узнал его! Это был Серебряков! Он говорил, не умолкая. Второй отвечал редко и резко. Похоже, они о чем-то спорили.

Загнав патрон в патронник Стечкина, я затаился. Голоса замолчали. Судя по тому, что птицы перестали кружить над чащей, и вернулись на свои насесты, спутники остановились. Еще пару секунд страх боролся с любопытством, но в итоге второе взяло вверх, и я по-пластунски пополз туда, где слышал разговор в последний раз.

Казалось, я ползу вечность. Каждый треск, каждый непроизвольный шорох казался мне громовым раскатом. Казалось, я ползу уже несколько километров. Хотя, на деле, не преодолел и тридцати метров.

Выглянув в просвет между листьями, я увидел Евгения Серебрякова и того самого парня, что помогал ему выбраться из катера. Они стояли на лужайке друг против друга и о чем-то разговаривали. Кок говорил много, медленно, вкрадчиво. Роман отвечал коротко, горячо и громко.

— Нет, я сказал!

— Дружище, дорогой ты мой человек! — мурлыкал одноногий. — Поздно пытаться что-то изменить, все уже сделано! Ты пойми — у тебя два выхода. Или ты с нами, или против нас! И ты не представляешь, как тебе повезло, что с тобой разговариваю я! Думаешь, стал бы с тобой разговаривать Макс? Или Рашпиль? Да они бы уже пустили тебе пулю в голову — и всех делов! Я тебе жизнь спасаю, дурак!

— Другое у меня воспитание, — ответил Гена. — Я Родиной не торгую.

Слава Богу! Есть еще, по крайней мере, хотя бы один человек, кто на нашей стороне!

— Какой Родиной, дебил? — взъярился Буш. — Ты за кого помирать собрался? За этого капитана, у которого мозоль от бескозырки? Или за Торопова, который наворовал столько, что не знает, куда девать? Или за доктора, который своими собственными руками на операционном столе приговорил народу столько, сколько ты и представить себе не можешь?

— Хватит!

Гена дернул с плеча автомат, передернул затвор, и наставил оружие на Серебрякова.

— Руки в гору, а то изрешечу в…

Матроса прервала автоматная очередь, донесшаяся издалека. Крик, и еще одна очередь. Вся армада птиц снова поднялась в вышину. Получается, был еще один честный человек среди экипажа! Да только в том-то и дело, что был…

Гена сделал одну ошибку — вздрогнув, обернулся на звуки выстрелов, чем и воспользовался кок. Одноногий сделал одно быстрое, неуловимое движение, и парень, захрипев, начал оседать на землю. Дышать ему мешал клинок, торчащий из горла. Одной рукой матрос пытался нащупать рукоять ножа, а второй — поднять ствол автомата. Но ему не удалось ни то, ни другое. Заливая траву кровью, матрос рухнул в изумрудную зелень.

У меня в груди похолодело. Впервые вот так хладнокровно на моих глазах убили человека! Много ли трупов я видел до сего момента? Лишь одного — Полковника. Но тот умер своей смертью. Без лужи крови.

Когда я пришел в себя, одноногий уже вытирал клинок об одежду убитого. Я поднял пистолет, намереваясь нажать на спуск. Пусть я стрелок аховый, но с такого расстояния, да еще и очередью — вряд ли промахнусь. И понял, что я не могу! Да, Серебряков только что замочил парня на моих глазах, и да — он собирается завалить всех нас. Даже просто из логики — убить кока, и обезглавить всю шайку — было бы как минимум разумно. Но я не мог! Тогда, когда я подслушал разговор в холодильнике, вот тогда я бы не раздумывая шлепнул бы Буша, но тот момент давно прошел. Я просто не мог вот так взять, и наделать дырок в человеке, даже в весьма поганом человечишке!

Пока все это проносилось в моей голове, одноногий уже убрал нож в ножны, подобрал автомат и подсумок с запасными магазинами, и захромал в чащу. Момент, в любом случае, был упущен!

Вернувшись к рюкзаку, я достал флягу, и только тут сообразил, что она пустая! Черт побери! У меня с собой была пушка, жратва и даже таблетки для обеззараживания воды в брикете сухпая, но не было самой воды! Это я здорово лоханулся!

Конечно, вода, скорее всего, была во фляге у Гены, но я вряд ли заставил бы себя вернуться на то место. Похоже, меня ждет медленная и мучительная смерть от жажды… а вот умирать-то как раз и не хотелось!

— Стоп!

Если на этом острове есть реки, то они откуда-то же вытекают! И в этом где-то должна быть чистая, пресная вода! И, трезво рассуждая, это где-то должно быть в скалах!

Нахлобучив кепи, я отправился на поиски воды.

15. Амазонка

Я медленно брел по джунглям, прислушиваясь к каждому шороху. Ведь гарантий, что я снова не наткнусь на кого-нибудь из шайки, не было. Стечкина, с пристегнутым прикладом, я сжимал в руке.

Оружие, конечно, добавляло уверенности, но ненамного. Я прекрасно понимал, что хорошо вооруженным, намного лучше меня, бандитам, да еще и прекрасно обученным, я вряд ли окажу достойное сопротивление. От той же змеи пистолет меня точно не защитит. И уж точно не спасет от жажды. Я уже раскаивался в том, что смалодушничал, и не забрал флягу с водой у Гены. А еще — в том, что не смог застрелить одноногого. Но больше всего — в том, что вообще покинул «Скиф». Сидел бы сейчас в своей каюте, да попивал водичку из холодильника.

Так, потихоньку, я вышел к скале. Черт, какой же я молодец! Я оказался прав, что хотя бы одна из двух рек берет начало в холмах, и так оно и было! Здесь с уступа высотой метров десять свергался водопад, вымывший за десятки, сотни, а то и тысячи лет приличную пойму, сверкающую волнами на солнце, и дающую начало реке.

Я упал на песок, у самой кромки воды, с секунду поколебался, а затем припал к водопою. Вода была теплая, как парное молоко, противная, но без посторонних привкусов, так что был хороший повод надеяться, что я не подхвачу дизентерию или еще чего похуже. Напившись, я понял, что жизнь не настолько плоха…

Вконец осмелев, я разделся, спрятав одежду под кустом, и, прихватив флягу, вошел в воду. Чем дальше к водопаду, тем становилось все глубже и прохладнее, правда, ни то, ни другое не беспокоило меня. Скорее — наоборот. Встав под потоки ледяной воды, вздрогнув, фыркнув, я, вроде, окончательно включил голову. Набрав флягу, я вернулся на берег…

И обомлел. Аккуратно свернутый кулек с одеждой кто-то основательно переворошил! Совершенно беспардонно разбросал одежду и вещи из рюкзака. Первой мыслью было, что бандерлоги нашли мое временное убежище, но они забрали бы и пистолет! А так — самой значимой потерей был брикет сухпая. Его бы я еще списал на зверей, но пропавшая пачка сигарет вызывала сомнения. Курящих животных я еще не видел!

Теряясь в догадках, я поднял Стечкина… и услышал шорох в кустах! Ступая босыми ногами по песку пляжа, выставив руку с пистолетом, я дошел до зарослей, раздвинул ветки и увидел человека! Даже больше — женщину!

Хотя она и сидела спиной ко мне, хрустя галетами, но длинные волосы и хрупкая фигура в какой-то выцветшей на солнце робе однозначно указывали на пол пришельца.

— Руки вверх! — тихо произнес я.

Никакой реакции!

— Руки! — повторил я громче. — Вверх!

Не прекращая грызть печеньки, девушка обернулась. На вид ей было слегка за тридцать, с приятными чертами лица, черными-черными волосами. Я даже смог идентифицировать ее одежду — поношенный летный комбинезон.

Окинув меня быстрым взглядом, амазонка вернулась к растерзанному брикету сухпая.

— М-м-м, — простонала она. — Полтора года! Полтора года без кусочка хлеба! Одни кокосы, устрицы, рябчики и перепелиные яйца. Господи, как вкусно, кто бы знал!

— Полтора года? — осторожно спросил я, обходя ее, не отпуская пистолета.

Зубами разорвав пакетик с солью, оно высыпала содержимое на язык.

— И без соли! За сигареты отдельное спасибо! Может, у тебя и выпить чего есть?

— Нет, — покачал я головой. — Чего нет, того нет.

— Это плохо…

Еще пару минут она хрустела остатками галет, после чего буквально проглотила шоколадку.

— Знал бы ты, как я соскучилась по нормальной, человеческой еде! — промурлыкала мадам. — А ты знаешь, чего мне еще не хватало на острове?

Я уже обратил внимание, что по мере насыщения, женщина все больше сверлила глазами то место, которого у них, у женщин — не бывает. Вернее, бывает, и помногу, но с собой — никогда! В принципе… я и сам с момента отплытия, то есть около двух недель, был вынужден воздерживаться. А фигура у нее была весьма… короче, я и сам был не против!

— Мужчины? — с надеждой спросил я.

Я бы даже сказал… с такой хорошей, крепкой надеждой!

— Бритвы! — возразила островитянка, задирая штанину, и обнажая голень, покрытую черными, длинными, вьющимися волосами.

— Да-да, — поспешно согласился я. — Бритва была бы в самый раз! А ты, собственно, кто?

— Вы! — резко отрезала она, подняв руку с моим ножом, пропажу которого я сразу и не заметил.

— Чего?

— К девушке с ножом следует обращаться на «вы»! Сам-то откуда?

Не видя особого повода таиться, я рассказал ей. Вкратце, зато — почти от начала и до конца.

— Серебряков, гнида! — воскликнула островитянка. — И он здесь! Выжил, сволочь! А остальные?

Она называла имена, а я — просто кивал — да или нет. Тех, что «да» было больше.

— Саныча, конечно, жалко, не такой плохой мужик был, как могло показаться вначале. А на счет этой черножопой сучки ты меня порадовал! Чтобы ей в аду тошно было!

— А вы — то вообще кто?

— Я? Эмбер. Эмбер Баррелз. Росла нормальной девочкой, а потом что-то случилось… нет, не что-то. Просто не захотела быть простой девочкой Эмбер из Канзаса. Я как раз и пилотировала вертолет, когда нас сбили в Намибии. И карту Иваныч передал Григорьеву на моих глазах! Серебряков… ему ногу в фарш раздробило — не думала, что он выкарабкается.

— Ты…

— Вы!

— Хорошо. Вы отлично говорите по-русски, — заметил я.

— У меня мама русская, — ответила американка.

— Здесь-то ты как оказались?

— Длинная история…

— Времени у меня полно!

— Хорошо. В общем, когда Иваныч испустил дух, мы все разбрелись кто куда. Я сама успела пожить и в Йоханнесбурге, и в Рио, и в Лос-Анджелесе. Но потом… с деньгами-то жить везде хорошо, но как-то они кончились, а заработать их можно, как говорили, только в России. И я поехала в страну предков. Открыла салон красоты, и, по большому счету, все бы хорошо, если бы я не взяла ипотеку. С ипотеки все и началось! Дима, слышишь, никогда не бери ипотеку, никогда! Когда я поняла, что меня грабят — было уже поздно. Мне самой, чтобы расплатиться с банком, надо было начать грабить! Но я решила проще! Ведь я знала, где этот остров, остров, где Иваныч спрятал камушки и золотишко, я сама отвозила его сюда несколько раз! Я купила путевку на Мадагаскар, там угнала «Выдру»…

— Кого? — удивился я.

— Гидроплан DHC-3 Otter, — пояснила Эмбер. — И прилетела сюда. Правда, я не учла одного — остров находился как раз на точке не возврата… Топлива на обратный путь не было. Но жажда денег лишила меня разума! Не из-за жадности — вовсе нет. Все из-за этой долбанной ипотеки! Нет ничего страшнее ипотеки, слышишь?

— Да слышу я, слышу, — отмахнулся я. — Так в проливе лежит твой… ваш самолет?

— Мой, — кивнула Баррелз. — Вот так я здесь и оказалась. И живу тут полтора года без хлебушка, соли и бритвы…

Летчица говорила все медленнее и медленнее, местами вообще бормотала еле разборчиво. Это все из-за галет и шоколадки. По себе знаю — стоит поесть, как кожа на животе натягивается, и глаза закрываются.

— И вот теперь я богата! Сказочно богата! Но разве могу я купить здесь пачку сигарет? Или, хотя бы, баночку лосьона для кожи? Нет! Зато в золоте и брюликах купаться могу!

Я уже начал думать, что девочка основательно повредилась головой за время, проведенное на острове в одиночестве. И все из-за ипотеки!

— Димочка, я тебе доверяю! Мы теперь крепко повязаны. Я никуда не денусь без вас, а вы — без меня. И я готова щедро заплатить за свое спасение! А этот твой… Торопов — сколько он даст за свое спасение?

Хотел бы я сказать, что подполковник — самый щедрый человек на всем свете, но не мог! А потому ответил просто:

— Достаточно.

— И я могу рассчитывать на долю?

— Всенепременно! — заверил я.

— И, конечно, вы заберете меня отсюда? Мне не обязательно в Штаты, хотя бы в Сингапур или Индонезию.

— Если нам повезет остаться в живых — не сомневайся.

— И даст мне бритву?

— Ну это в первую очередь, — усмехнулся я. — Но ты, похоже, упустила главное. Я и бандиты — здесь, на острове. А Петрович с Палычем и остальными — на корабле. Черт, да я даже не знаю, как теперь попасть на корабль!

— Нет ничего проще! — сверкнула глазами Эмбер. — У меня есть лодка! Хорошая, крепкая, я сама ее построила, вот этими руками, и спрятала под Красной скалой!

Я еще сдержал смех. Но, видимо, недостаточно сдержал — островитянка заметила это. Еще бы! Женщина — судостроитель! Так я скоро начну борщи варить!

— Не вижу ничего смешного! — отрезала она. — Я сделала катамаран из поплавков самолета. Когда стемнеет — мы сможем незаметно подплыть к кораблю…

В этот момент громыхнул выстрел. Эхо пронесло его по всему острову. Затем еще один. Но стреляли не здесь, не на самом острове, а на «Скифе»!

— Там пальба! — крикнул я. — Бежим!

И мы понеслись к берегу. Эмбер бежала впереди, и я невольно залюбовался ее формами, но, стоило вспомнить лохматые лодыжки, на которых косы можно было вить, я сосредоточился на дыхании. Бежали долго, перепрыгивая через поваленные деревья, продираясь через кустарник. И, конечно, опоздали. Когда мы прибыли к берегу, остановившись в тени деревьев, на волне качались лишь обломки, куски фанеры и пластика. А рядом плыл катер с головорезами.

— Кажется, мы остались одни… — растерянно сообщил я.

Но выстрелы возобновились. На этот раз — на самом острове. Работал уже не гранатомет, автоматы. Бандиты на лодке напряглись, выставив оружейные стволы, всматриваясь в зелень леса. Мы же с островитянкой сочли за лучшее залечь в кустранике.

Не знаю, долго ли мы лежали — глядя на ее хорошую, округлую грудь, вздымающуюся и опускающуюся при дыхании, я потерял счет времени.

Затем примерно в полукилометре от нас взвился красно-белый, со звездой, серпом и молотом, советский военно-морской гюйс, он же — крепостной флаг.

Часть четвертая. Крепость

16. Здесь и далее рассказывает военврач. Как был покинут «Скиф»

Оба катера отчалили от «Скифа» около часу дня. Капитан, замполит и я сидели в каюте и совещались по поводу нашего дальнейшего существования. Смольный мрачно пошутил, что так страшно ему было один раз в жизни — когда вез груз из десяти тысяч кукол, которые, когда судно накренилось на волне, одновременно сказали «Мама».

Конечно, первой мыслью было захватить судно и уйти в море. Но Витя, отправленный на разведку, заявил, что двое бандитов с пулеметом укрепились в машинном. Выбить их оттуда нереально. Торопов предложил запустить им туда пару гранат, но Смольный убедил его оставить эту мысль — взрыв мог бы повредить турбины, и судно стало бы бесполезным как нам, так и одноногому. Слава еще и заметил, что куда-то пропал Дима, скорее всего — уплыл с бунтовщиками.

Нет, мы ни на секунду не думали, что нас старинный друг — предатель, ни и увидеть его снова живым уже не надеялись. Мы поднялись на палубу. Жара стояла невыносимая. Два бандита с автоматами стояли на мостике, остальных не было видно. Катера блестели металлом на песке в устье речушки.

Мы прекрасно понимали, что на корабле, когда вернутся злодеи, нам не спастись. Они попросту задавят нас числом! Единственным вариантом была старая британская крепость, обозначенная на карте. Если, конечно, она еще жива. Посовещавшись, мы решили, что я с Виктором поедем на разведку.

Но вот незадача! Оба катера забрали бандиты, у нас остались лишь спасательные надувные лодки! Чтобы не привлекать внимания, мы спустили на воду одну из них через иллюминатор, и уже в воде дернули чеку, наполняя лодку воздухом из баллонов. Мы направились в то место, где на карте был форт. Из оружия у нас было только два пистолета, так что меня сильно беспокоила вероятность появление людей Серебрякова у катеров, но, к счастью, берег в этом месте выгибался, образуя нечто вроде мыса, который и заслонил нас от причала, где шайка оставила катера. Выскочив на берег, я понесся к форту, и метров через триста уже уперся в стену.

Время не пожалело крепость… непогода частично разрушила кладку, и в этом ей помогла буйная растительность — из нескольких трещин росли самые настоящие пальмы! Однако форт еще мог нам послужить! Постройка внутри была сложена из камня, и толщина ее стен позволяла не опасаться не только легкого стрелкового оружия, но даже и гранатомета, который на какой-то черт взял Петрович! Здесь могли разместиться не меньше полусотни человек. Окна изначально планировались как бойницы — узкие, но высокие. Или же это бойницы служили еще и окнами? Вокруг здания находилось широкое пространство, некогда вычищенное, но теперь поросшее травой, обнесенное стеной, тоже каменной, метра два высотой. Вот как раз стена и пострадала больше всего. Не знаю уж, что и когда здесь приключилось, но в некоторых местах зияли отверстия, явно от пушечных ядер.

Но больше всего меня обрадовал бьющий из земли ключ. В каюте «Скифа» тоже довольно неплохо — есть и оружие, и боеприпасы. Есть даже провиант и коньяк. Но вот чего там не было в достаточном количестве — это пресной воды! А здесь она была, причем в избытке!

Я уже развернулся обратно, когда раздалась автоматная очередь. Я — боевой офицер, смерть видел ни раз. Да еще и врач — многие умирали прямо у меня на столе. Отдельно хочу отметить, что это не означает, что я хреновый врач! Но от этих звуков мне стало по-настоящему больно… я решил, что погиб Дима Хо.

Не теряя больше ни минуты, я вернулся в лодку. Витя, на счастье, оказался отличным гребцом, и мы просто пролетели по воде.

Мои соратники были потрясены.

— Хочу у всех попросить прощения, — мрачно произнес подполковник. — Сложившейся ситуацией мы во многом обязаны моему раздолбайству. Все могло бы быть куда лучше, если бы не мои старания! Простите меня, мужики.

— Бог простит, — ответил Смольный. — И если мы и дальше будем распускать нюни, как медузы — мы с ним очень скоро встретимся, рынду мне в ухо.

Один из матросов, сидевших на баке, сам был белее бумаги. Положив автомат на колени, он нервно грыз ногти.

— Этот опарыш, — капитан кивнул в его сторону. — Уже почти раскаивается. Когда он услышал пальбу — чуть из карасей не выскочил. Чуть подтянуть болты — и он будет наш.

Я рассказал про крепость. Немного посовещавшись, мы выработали план. Конечно, далекий от идеала, но какой есть!

Михалыча мы поставили в коридоре. Старик ни за что не хотел расставаться со своей Арисакой. От автомата он тоже наотрез отказался, предпочтя дробовик с картечью. Витя подвел лодку к иллюминатору, и мы со Славой начали загружать ее оружием, патронами, провиантом и прочим, что может понадобиться на необитаемом острове.

Тем временем Торопов и Смольный вышли на палубу. Капитан вызвал Матвеева, который рулил ограниченным контингентом шайки на «Скифе».

— Слушай сюда внимательно, червь гальюнный, — сказал моряк. — Нас здесь двое. И у каждого по автомату. И тот из вас, кто подаст какой-нибудь сигнал тем, кто на берегу — отправится на корм рыбам, порезанный на ремни для бескозырок. Вопросы есть?

Разбойники растерялись. Видимо, такое раннее раскрытие из карт не входило в планы, так что и соответствующих распоряжений от кока не было. Кто-то кинулся к тамбуру, чтобы обойти нас с тыла, но там их ждал Михалыч с дробовиком. Чья-то голова высунулась из люка.

— Майнуй, недоумок палубный, — крикнул капитан.

И голова исчезла. Все четверо, кто не был занят охраной машинного отделения, забились в щели, кто куда, и не высовывал носа.

Мы со Славой нагрузили лодку доверху, и понеслись к берегу. Основы тактики подсказывали, что нужно вывести из строя катера, беспечно брошенные без охраны, но на это не было времени.

Мы причалили к тому же месту, что и в прошлый раз. Груженые, как вьючные животные, потащили груз в крепость. Оставили для охраны Славу, вручив ему автомат и пару гранат, и снова вернулись к лодке. Снова взвалили тюки на спину, и потащили их в форт. Так, работая без передышки, вымокнув, как лягушки, мы перетаскали все, что привезли. Витя со Славой остались в укреплении, а я поплыл обратно к «Скифу».

Конечно, это было рискованно — оставить в крепости двоих, но не настолько, как это могло показаться с первого взгляда. Витя, прежде чем поступить на охрану к Торопову, служил в ВДВ, прошел Чечню. Слава — тоже не пальцем делан, холуаевец. Вдвоем они могли оказать достойное сопротивление бандерлогам, тем более — под защитой стен.

Мы решили еще раз нагрузить лодку. Но теперь, уходя, мы выбросили за борт все, что пролезло в иллюминатор — автоматы, патроны, гранаты. Глубина в проливе была не больше десяти метров, и мы видели, как блестят на песчаном дне маслята. К сожалению, не пролез АГС-17, и это нам позже аукнулось.

Начался отлив. Ветер донес с берега голоса — оттуда, где остались катера бандитов. С одной стороны это был плюс — значит, шайка еще не обнаружила Витю со Славой, и вообще находится далеко от них. А, с другой стороны, нам следовало поторапливаться. Михалыч прыгнул в лодку, и мы зашли с другой стороны, чтобы забрать капитана.

— Эй, рвань подкильная, — громко крикнул Смольный. — Меня кто слышит?

Никто не ответил.

— Котов! Сергей! Я к вам обращаюсь!

Тишина.

— Котов, мы сходим с судна, медузу мне в печень, и я предлагаю тебе сойти с нами. Что тебя ждет с этими тупыми камбалами? Будешь, как картошка: зимой не съедят — весной посадят. Даю тебе тридцать секунд, после отчаливаю.

Снова молчание.

— Фок-грот-брамсель мне в левое ухо! Подумай, на что ты им? Пока мы живы — ты им нужен, как винт буксиру. А как порешат нас — захотят ли они с тобой делиться тем, что сами награбили? Не думаю, шпигат мне в печень! Будешь им нужен, как кнехт в море.

Послышался шум борьбы, звон металла. Наконец, на палубе показался Сергей. Из пореза на животе хлестала кровь, но я после осмотрел рану — она была поверхностной и не представляла опасности.

— Кэп, я с тобой!

Они оба спрыгнули в лодку, и мы отчалили.

17. Военврач продолжает рассказ. Последний рейс

Последний рейс вышел комом. Немудрено! Лодка в этот раз была сильно перегружена. Во-первых пятеро далеко не маленьких мужиков. А, во-вторых — груз провианта, оружия и снаряжение. Наша многострадальная лодочка жалобно скрипела резиной, а через борт постоянно захлестывало волной. Через десять секунд мы промокли насквозь!

— Мазуты береговые, — выругался капитан. — Одно слово — сапоги.

Он показал, как нужно рассредоточить груз, и заливать стало меньше. Но скрип резины говорил о том, что лодка уже на пределе.

Была еще одна проблема — наступило время отлива, и нас сильно сносило течением в тот проход, через который «Скиф» утром вошел в пролив, в открытое море. Причем сносило нас именно туда, где на песчаной косе оставались два катера, и где в любую минуту могли появиться бандерлоги. Из десятка стволов, из укрытия, они превратят такую удобную мишень в решето, а мы и пикнуть не успеем.

— Мы не выгребем на частокол, — сказал я моряку. — Течение слишком сильное. Нельзя ли приналечь на весла?

— Если приналяжем, румпель мне в компас, то эта посудина разойдется по швам, — мрачно ответил Смольный.

Нас относила все дальше к западу, пока Сергей и Торопов, которые сидели на веслах, не смогли выровнять нос на восток, то есть под прямым углом к той траектории, по которой мы должны были плыть.

— Так мы никогда не доберемся до берега, — вздохнул замполит. — Простите меня, мужики…

Он уже начинал раздражать тем, что в пятый… или в какой там раз? Снова собирался помирать.

— Если при всяком другом курсе нас сносит, то надо держать этот курс, — изрек морской волк. — Нам нужно идти вверх по течению. Если нас снесет в подветренную сторону от крепости — неизвестно, где мы сможем высадиться, бушприт твою налево. А если будем держать этот курс — то достигнем прибрежной полосы, где течение ослабнет, и мы сможем маневрировать.

— Течение уже ослабло, — заметил Михалыч, сидевший на носу в обнимку со своей Арисакой. — Вертай к берегу.

— Так точно, — отрапортовал Котов.

Несмотря на все произошедшее, несмотря на то, что матрос на время примкнул к стану врага, мы, по молчаливому джентльменскому соглашению, делали вид, что ничего не произошло, и Сергей был, есть и остается нашим лучшим другом, товарищем и братом.

Идиллию прервала одиночный выстрел, и последовавшие за ним несколько очередей. Я обернулся. Там, на «Скифе», двое бандитов, стороживших машинное отделение, наконец осмелились показаться на палубе, и теперь поливали нас огнем из автоматов.

— Дебилы, — заметил Петрович.

В самом деле, мы уже успели отплыть на приличное расстояние, и попасть в лодку, качающуюся на волнах, было бы маловероятно даже из винтаря, не говоря уже про китайские Калаши, которыми запасся Торопов.

— Румпель мне в компас, рыбьи потроха! — внезапно выругался капитан. — Гранатомет!

— Твою ж мать! — добавил я.

Двое бандитов, не занятых бесполезной стрельбой в нас, тащили треногу от АГС-17. Конечно, весила вся эта бандура неслабо, и собрать ее у них уйдет немало времени, но когда «Пламя» будет приведено в боевую готовность… тут нам не поздоровится!

— Нахрена ты его, вообще, взял? — обратился я к замполиту. — Мы же собрались всего лишь выкопать сокровища, а не аннексировать остров!

— Запас карман не тянет, — ответил, пыхтя на веслах, подполковник.

Кажется, я мог не только видеть, но и слышать, как гремит металлом тело гранатомета, которое все те же двое бандерлогов тащили к станку.

— Мужики, давайте подналяжем, — произнес я.

— Может, попробовать снят кого-нибудь из них? — предложил Сергей.

— Ха! — насмешливо ответил Смольный.

— Ха! — пренебрежительно усмехнулся Михалыч.

Встав во весь рост, отчего лодка опасно качнулась, старый егерь поднял Арисаку.

— Он что, якорь мне в печень, собирается… — изумленно прошептал капитан.

— Замерли все! — цыкнул Торопов.

И мы замерли! Боялись даже дышать! Михалыч, широко расставив ноги, выбирал момент. Как назло, у меня засвербило в носу и захотелось чихнуть. Не минутой позже или раньше, а именно сейчас! Время тянулось мучительно медленно. Хотя, на деле не прошло и десяти секунд. Егерь, облизнув губы, внезапно весь собрался, замер, и нажал на спуск. Пуля просвистела у меня над головой, и понеслась к сторожевику.

На таком расстоянии пуля летит до цели почти полторы секунды, так что я успел не только чихнуть, но и проморгаться до момента, когда ветер донес крик с корабля.

— Есть, — мрачно заметил Михалыч.

Вопль раненого подхватили не только те, кто оставался на «Скифе» — множество голосов ответило с берега. Взглянув туда, я увидел остальных членов шайки, бегущих из леса к катерам.

— Они снимаются с якоря! — воскликнул я.

— Раздери меня акула! Прибавьте ходу! Теперь не так важно, перевернем мы лодку или нет. Если не успеем добраться до берега — нам кранты!

— Отчаливает только один катер, — добавил я. — Остальные, похоже, хотят отрезать нас в лесу.

— Дофига делов, — возразил Петрович. — Вряд ли они успеют. Не их я боюсь, а гранатомета.

Катер тоже не вызывал опасений — мы уже скрылись за мысом. Кроме того отлив, который так сильно мешал нам, теперь мешал разбойникам.

Но те, кто остались на корабле, уже успели установить АГС и зарядить ленту. Громыхнула первая очередь. Короткая — всего три выстрела. И все три гранаты пролетели у нас над головой, взорвавшись на берегу. С баллистикой у них было хреновасто!

Но стоило мне это подумать, как прогремела вторая очередь, гораздо более успешная. Одна из гранат взорвалась прямо под бортом лодки, пробив резину. А ведь до берега оставалось каких-то несчастных тридцать-сорок метров! Вода забурлила, а воздух засвистел, выходя из лодки.

Глубина была небольшая — всего метра полтора. Мы с Михалычем вовсе встали на дно, причем егерь успел поднять над головой свою излюбленную винтовку. Остальные окунулись с головой, и вынырнули, отплевываясь.

По большому счету, мы легко отделались. Не только никто не погиб — даже раненных не было. Гораздо хуже было с провиантом — на дно ушло не менее половины запасов еды и значительная часть боеприпасов. Но и спасать все это времени у нас не было — из леса, совсем недалеко, уже доносились голоса бандитов. Бросив все, мы вброд добрались до берега и побежали к крепости.

18. Листьев продолжает рассказ. Конец первого дня

Мы бежали во весь дух. Так быстро, как это возможно в мокрой одежде, с водой, хлюпающей в ботинках. Но треск сучьев под ногами противника становился все ближе и ближе. Бандиты продирались через чащу, шли прямо на нас.

И я понял. Бой неизбежен. Сняв с плеча автомат, я передернул затвор, вколачивая патрон в патронник. Мои спутники тоже приготовили оружие. Только сейчас я заметил, что Сергей был безоружен и отдал ему свой пистолет. Было видно, что матрос впервые держит пушку в руках, но отсутствие опыта компенсировалось решительностью в глазах. Он будет стоять до последней капли крови.

Пробежав еще метров сто, мы оказались около стены крепости. Мы вышли в аккурат к центру южной стены, но одновременно с нами пятеро бандерлогов, громко крича, выскочили из джунглей у юго-западного угла. Но, увидев нас, замерли. Раздолбаи! Их автоматы висели на ремнях за спинами! Наши же были у нас в руках. Я дал очередь, не давая им опомниться. Петренко выпустил весь магазин пистолета, естественно, ни в кого не попав. Слава с Витей, высунув стволы через проломы в стене, тоже застрочили по неприятелю. Один из бандитов упал, брызгая кровью, просто изрешеченный пулями. Остальные же успели нырнуть за угол.

Я с капитаном и Михалычем подошли к поверженному врагу, чтобы собрать трофеи. Эта победа, пусть и маленькая, вдохновила нас, и мы забыли про осторожность. Из кустов раздался выстрел и старый егерь рухнул на землю. Мы со Смольным выпустили по магазину в заросли, но, скорее всего, никуда не попали.

Мне хватило одного взгляда на егеря, чтобы понять, что дело плохо. Так мы потеряли одного бойца, больше сотни патронов, а трофеями стал автомат с тремя рожками, китайская ТТшка с парой запасных магазинов и несколько гранат. Арифметика была не в нашу пользу…

Мы перетащили Михалыча через стену и сами ушли под защиту укрепления. Егерь умирал молча. Но в сознании. Он был самым старшим из нас, старше меня минимум лет на тридцать. Я с удивлением обнаружил, что не могу вспомнить его имени. Да и фамилии тоже. Торопов — тоже. И спросить в этот момент как-то неудобно было.

— Дружище, ты… — начал было я.

— Я знаю, доктор, — прервал меня егерь. — Я все знаю. У меня к вам одна небольшая просьба… не возите никуда мое тело, а закопайте прямо здесь, под пальмой. Всегда мечтал встретить старость на необитаемом острове под пальмой…

— Михалыч, я… я… — замполит крепко сжимал руку умирающего старика, а другой — тер глаза.

— Ничего не говори, Петрович… я жалею только о том, что не могу послать перед смертью еще одну пулю.

Вскоре после этого егерь умер… Подполковник отправил Славу с Витей выкопать могилу. Теми самыми лопатами, которые были припасены для сокровищ. Капитан тем временем распаковывал свой баул. Он извлек: гюйс, веревку, корабельный журнал, карту, набор цветных карандашей, готовальню, фонарь и пачку папирос. Покурив, он отыскал длинный шест, помнивший, наверно, еще короля Георга какого-то там, привязал к нему флаг и при помощи Сергея закрепил его на углу крепости. Это занятие, судя по всему, доставило морскому офицеру огромное удовольствие. Покончив с гюйсом, Смольный достал блокнот, и начал переписывать припасы, словно ничего важнее в этот момент не было.

После похорон Михалыча капитан отвел меня в сторону.

— Олег Палыч, я надеюсь, были сделаны соответствующие распоряжения на счет поиска наших бренных тел, если мы вдруг исчезнем с радара?

— Разумеется, — кивнул я.

— И когда же?

— Ну… дело небыстрое. Вы же понимаете, что мы понимали, что все понимают, что наше мероприятие… как бы так сказать… не вполне однозначное. Мы не на территории Российской Федерации, и даже не в нейтральных водах…

— Короче, медузу мне в печень!

— Если не выйдем на связь через две недели после начала радиомолчания.

— Кошку мне в пятку! Плюс пару недель на дорогу… итого месяц! Фок-грот-брамсель мне в левое ухо!

— Где-то так, — согласился я.

— В таком случае нам придется несладко. Даже если повезет! И мы еще будем рады, что избавились от лишнего рта…

— Это еще почему?

— Если сам считать не умеешь — воспользуйся моей головой, — ответил капитан. — Весь груз, что мы везли во второй раз пошел на корм рыбам. С прибдулами и маслятами дело у нас еще худо-бедно, но терпимо. А вот с провиантом совсем труба.

— Да ладно, — отмахнулся я. — Протянем как-нибудь. Должен же быть на острове хоть кто-то съедобный!

— Ну да! — с готовностью поддержал Смольный. — В первую очередь — мы!

В этот момент над нашими головами просвистела граната и взорвалась за оградой.

— Ого! — воскликнул моряк. — Артиллерийский обстрел!

— А ведь гранат у них немного… — заметил Торопов.

— Сколько? — поспешил уточнить капитан.

— Не больше двухсот, — ответил подполковник.

Вторая граната легла гораздо ближе, и мы поспешили укрыться в крепости. Ее стены и крыша, построенные во времена колониальных войн, были рассчитаны на пушечный обстрел. Осколки гранаты ВОГ-17 выдержит тем более.

— Крепость со «Скифа» не видно. Наверно, они целятся во флаг, — предположил я. — Может, спустить его?

— Во-первых, гордый морской обычай не позволяет спускать флаг во время боя, — ответил Смольный. — А, во-вторых, я бы предпочел, чтобы эта килевая плесень израсходовала боезапас сейчас, когда мы находимся за пределами прицельной дальности гранатомета, нежели вытащили его на берег и дали по крепости прямой наводкой, как торпедой под ватерлинию.

С такими доводами пришлось согласиться. К тому же это означало, что поблизости бандитов нет — не рискнули бы они вести такой интенсивный обстрел, если б кто-то шастал рядом. Как назло, только мы привыкли к канонаде — она прекратилась. Похоже, закончился боезапас.

— Отлив усилился, — заметил капитан, посмотрев на хронометр. — Наш паек, наверно, торчит из воды, как грот-мачта. Есть желающие сходить за ним?

Желающие были — Сергей с Витей, обвешанные оружием, покинули крепость, но скоро вернулись с пустыми руками. Припасы достались не им. Бандерлоги пригнали оба катера, и вылавливали наше снаряжение.

Смольный достал судовой журнал и записал:

«Капитан «Скифа» А. С. Смольный, судовой врач О.П. Листьев, старший матрос С.В. Котов, пассажир А.П. Торопов, его телохранители — В.А. Сорокин и В.Д. Бочкин высадились на острове, имея провианта не более, чем на две недели. Михалыч…»

Тут он задумался, как записать старого егеря.

«… Михалыч, снайпер-стрелок, погиб. Матрос, б/к Дмитрий Хо…»

Тут моряк снова задумался. Да и я призадумался над судьбой виновника всего нашего предприятия, как вдруг услышал крик:

— Палыч! Петрович! Капитан!

— Ого! — воскликнул замполит. — Да это же Димыч!

19. Снова рассказывает Дима Хо. Старая британская крепость

— Смотри! — воскликнула Эмбер, увидев флаг. — Там твои друзья!

— Да конечно, — усомнился я. — Скорее, твои бывшие соратники!

— Сомневаюсь… поверь, они не такие идиоты, чтобы поднимать крепостной флаг советского ВМФ, находясь в британской крепости!

С этим уже стоило согласиться… бунтовщики, скорее, вообще не подняли бы никакого флага. И, уж тем более — военно-морского.

— Ну… — развел я руками. — Раз там мои друзья, то надо идти туда!

— Давай-давай, — кивнула островитянка. — Ты иди. Но я не такая женщина! Меня шоколадкой не заманишь! Ты вот что… скажи этому своему честнейшему человеку, пусть приходит сам. Один. И пусть принесет булку хлеба… ну, хотя бы сухариков! А еще сигарет и винца, если есть.

— А бритву? — напомнил я.

— Да, конечно, и бритву! И пусть приходит один. Обязательно один! У меня на это есть свои причины…

— В этом не сомневаюсь, — улыбнулся я.

Попрощавшись, мы расстались. Я пошел к крепости, но не пошел и десяти шагов, как громыхнул взрыв. За ним — еще один. Последующие часа полтора весь остров сотрясался от взрывов. Злодеи не жалели гранат! Оставалось лишь радоваться, что гранатомет у них всего один. Я забился в расселину, и сидел там тихо, как мышь, пока продолжался обстрел.

Постепенно гранатометчик пристрелялся, и взрывы сосредоточились у форта. Так что к нему-то подойти я и опасался, но, двигаясь на восток, достиг берега.

Солнце садилось, окрасив и горизонт и море в багрянец. Легкий бриз рябью бежал по воде. Отлив обнажил широкую песчаную отмель, по которой сновали бандиты. Несколько человек рубили дрова, и стук топора гулким эхом разлетался по всему острову. А чуть поодаль горел костер.

«Скиф» так и стоял на якоре в проливе. От него до берега сновал катер. Бандиты, такие угрюмые утром, теперь веселились во весь голос. Не иначе хорошенько хапнули водочки.

На корабле сверкнула вспышка, и еще одна граната унеслась к форту. Я так понял — последняя. После этого обстрел закончился, и более не возобновлялся.

Уже собравшись уходить, я обнаружил на побережье скалу довольно странного красноватого цвета. Мне пришло в голову, что это и есть та скала, у которой летчица оставила катамаран. Я отметил в голове это место, на случай, если мне понадобится лодка.

К крепости я подошел уже при свете луны и звезд. Остатки нашей команды, те, что оставались верны слову, присяге, отчизне и так далее, встретили меня с большим радушием.

Я рассказал о своих приключениях и осмотрелся. Крепость была построена из отесанных камней, которые, вероятно, добывали здесь же, размалывая скалы. Сейчас уже сложно представить, как пришлось потрудиться неграм, или индусам, или еще кому-то там, кто под прицелом британских мушкетов строил этот форт. Крыша и пол были сложены из стволов деревьев. Ручеек стекал по холму в бассейн весьма живописного вида — огромный чугунный котел с выбитым дном. В доме было почти пусто — лишь в одном углу лежала каменная плита с выложенным на ней камнями очагом, а в другом — гора ржавых консервных банок и прочего мусора. Отдельно валялось пушечное ядро, бывшее, видимо, кому-то спортивным снарядом после того, как утратило свое основное предназначение.

Склоны холма, окруженного крепостной стеной, похоже, в свое время очистили от растительности, и после дожди и непогода смыли верхний, растительный слой почвы, обнажив песок. Только в нескольких местах виднелись жиденькие росточки, да небольшой кустарник у самого ручья.

Пространство за стенами когда-то, наверно, тоже было вычищено от растительности, но не настолько тщательно. За сотни лет вокруг вырос самый настоящий лес, сильно затруднявший оборону. Но о том, что в каком-то там веке с крепости отлично просматривалась бухта, а с бухты — крепость, красноречиво говорили выбоины от пушечных ядер в стенах. И каменные площадки перед между обрушившимися от времени зубцами стены, явно подготовленные для артиллерийских орудий.

Именно здесь, в стенах старой британской крепости, я ощутил себя частью истории. Сотни лет назад люди здесь, именно на этом месте, воевали, сражались, умирали. Кто и за что? Об этом история умалчивала. Кто-то за убеждения, кто-то по принуждению, а кто-то и за звонкую монету. Но, я готов поспорить, никто из них не думал сложить здесь голову, остаться на острове на веки вечные. Каждый надеялся вернуться домой, увидеть снова жен, детей, матерей. И, по возможности, дожить до глубокой старости. Надеялись и мы.

Однако, действительность была далека от романтики. Морской бриз сквозил крепость насквозь через бойницы в стенах. И песок. Песок был везде. Хрустел на зубах, попадал в еду и водил хоровод в роднике на дне котла. Вдобавок, если дымовая труба когда-то и была, то до наших дней она не дожила. Дым выходил через отверстие… да какое там отверстие! Через дыру в потолке. Но несколько маленьких дымовенков отказывались уходить на небеса, и бесились внутри дома, заставляя нас кашлять и лить слезы.

Положение наше было хреновое — и это мягко сказано! Мы остались без корабля, без связи с большой землей, со скудными запасами пищи и чуть большими запасами оружия и патронов. А где-то недалеко бродила шайка бывших военных, которых учили убивать, а после они совершенствовали это искусство, сперва по приказу Родины, а потом — по зову сердца. И вот у них был и корабль, и рация, и вдоволь еды и питья. Правда, с оружием — немногим лучше нашего.

Мы были близки к тому, чтобы пасть духом, уйти в депрессию и вообще облегчить задачу нашим оппонентам, добровольно затянув петлю. Естественно, спалив перед этим карту сокровищ.

Ситуацию спас капитан. Он построил нас и разделили на две вахты. В одну вошли Листьев, Сергей и я, в другую — замполит, Витя и Слава. Несмотря на то, что все набегались за день, Смольный отправил двоих в лес за дровами. Меня назначили поваром, и, не скрою, к моему сожалению ужин получался намного хуже, чем у Серебрякова. С другой стороны, он готовил не консервы из сухпая. Доктора капитан поставил часовым у двери, а сам с важным видом расхаживал вокруг, поучая нас и поругиваясь.

Кусок стали, боец, сжатый кулак, которым я сегодня увидел Смольного, постепенно уступал место тому бранящемуся моряку, кладези заковыристых словечек, которым я увидел его впервые на борту «Скифа». Каким он был настоящим — я, признаться, не вполне понял.

Время от времени я выходил покурить. Конечно, с таким уровнем дымоудаления можно было и не выходить. Так что можно было сказать, что выходил я подышать свежим воздухом — туда, где не чадил очаг.

— Этот капитан, — сказал как-то Листьев. — Мужик — что надо. У него… хм… получается лучше рулить, чем даже у меня!

В другой раз он долго молчал, блаженно втягивая носом прохладный, свежий и чистый ночной воздух. Затем повернул голову, и пристально посмотрел мне в глаза.

— На эту девушку… Эмбер… на нее можно положиться?

— Не знаю, — пожал я плечами. — Сдается мне, что у нее слегка поехала крыша.

— Это нормально, — ответил доктор. — Для человека, который прожил полтора года в одиночестве на этом острове… Дима, все люди — психи. В психушке лишь те, кто спалились.

Я не нашелся, что сказать на это. Видимо, военврач был прав.

— Во все времена человеку, чтобы стать нормальным, нужно повредиться головой, — неожиданно серьезно ответил Листьев. — Говоришь, она мечтает о хлебе, коньяке и бритве?

— Ага, — подтвердил я. — Не уверен, правда, что именно в этом порядка. Она же женщина.

— Значит, после бритвы она захочет мужчину, — заключил военврач. — У нас там никаких орешков нету?

Орешков не было. Зато остального — хлеба, коньяка и бритв островитянке должно было хватить. Не говоря уже о мужчинах.

За ужином проходило и совещание. Ничего особо хорошего в голову не приходило. С одной стороны — провианта после ужина больше не стало. А, с другой, летчица же как-то прожила на острове полтора года! Еще и будучи женщиной! Чем мы, мужики, хуже?

Еще одной проблемой была шайка профессиональных убийц, здесь же, на острове. Да, девушка прожила полтора года на острове, но на нее не охотились! Мы с такой завидной легкостью решили эту проблему. Теперь получить пулю в башку стало вопросом времени.

Мы не лелеяли тщетных надежд, что продержимся месяц до прибытия помощи. Нам оставалось одно — убивать врагов. Убивать как можно больше и чаще. Убивать их до тех пор, пока они не сдадутся, или не соберутся на «Скифе», и не свалят куда-нибудь на северо-запад. Там, у берегов Сомали, появление лишнего пиратского судна никто и не заметит.

Из девятнадцати противников осталось пятнадцать. Причем, двое ранены, один из которых, подстреленный Михалычем, если еще не двинул кони, то сделает это в обозримом будущем.

К тому же, у нас был надежный союзник — водка. И она уже начала действовать! До лагеря разбойников нас отделало около километра, но даже отсюда мы слышали их пьяные голоса и песни. И, должен заметить, самым горьким было то, что это были голоса наших соотечественников. Здесь, в полутора десятках тысяч километров от дома, на чужом острове, нам угрожали не размалеванные дикари, сомалийские пираты или местные власти, а наши земляки. И пели они песни, так хорошо знакомые с детства!

Я смертельно устал. Кое-как выстояв свою вахту, я свалился, и уснул, как убитый.

Проснулся поздно. Все уже успели позавтракать. Война войной, а еда по расписанию! Я как раз трапезничал, когда раздались крики:

— Белый флаг!

— Батюшки! Ты смотри, какие люди! Сам господин товарищ повар!

Оставив тарелку, я кинулся к бойнице в стене.

20. Парламентер

В самом деле, к крепости шли два человека. Один из команды, насколько я помню, его звали Паша-Рашпиль. Он размахивал белой тряпкой. Второй — сам Серебряков, собственной персоной!

Утро выдалось прохладным. И не удивительно — в тропиках днем жарко, а вот ночью бывает весьма морозно. В самой крепости было далеко не тепло, несмотря на горящий всю ночь и добрую половину дня костер, чего говорить о том, что было снаружи? Небо было необычайно ясным, без единого облачка. Восход окрасил верхушки пальм в золотисто-красноватый оттенок, но в низинах клубился туман. По колено в этом тумане, густом и белесом, и брели парламентеры. Ни единая веточка не хрустнула под их ногами, тишина стояла полнейшая. Отчего казалось, что это призраки плывут по молочному морю над землей, совершенно ее не касаясь.

— Полундра! Свистать всех наверх! — приказал капитан. — Чует моя задница, что-то затевается. — А затем крикнул бандитам: — Стой, сапоги! Стрелять буду!

Мы приготовились к бою. Защелкали предохранители, каждый встал у бойницы.

— Белый флаг! — прокричал кок. — Я пришел на переговоры!

В этот момент на одноногого было нацелено шесть стволов — все, кроме Смольного, взяли его на мушку. Сам моряк, с автоматом в руках, стоял у двери, под защитой массивной каменной стены. Оружие он держал стволом вниз, но в любой момент был готов вскинуть автомат и дать очередь по противнику.

— Какого хрена вам надо? — крикнул капитан разбойникам.

— Капитан Серебряков хочет заключить с вами договор, — ответил второй человек.

— Капитан? — воскликнул Смольный. — Ты когда, зелень подкильная, капитаном-то стать успел?

— Офицером я был еще при Брежневе, — обиженно заметил Буш. — И теперь, когда вы дезертировали, я был просто вынужден взять на себя груз ответственности и руководить этими несчастными людьми. Но мы готовы снова подчиниться вам. Конечно, на определенных условиях. Если вы не будете против, я бы подошел к вам поближе, чтобы эти условия обсудить.

— А не боишься, что здесь тебя нашпигуют свинцом, как морского ежа колючками? — поинтересовался моряк.

Ответом ему был смех.

— Капитан, поймите простую вещь. Я воюю, чтобы победить. А они, — одноногий сделал широкий жест рукой. — Они воюют, чтобы воевать. Поверьте, вам лучше иметь дело со мной, чем с ними.

— Хрен с тобой, — согласился капитан. — Можешь подойти. Но если это какая-то хитрость, то ты первым получишь прописку в аду. Слово морского офицера.

— Вашего слова мне более, чем достаточно.

Второй парламентарий пытался удержать кока от такого, казалось бы, неразумного шага. Понятное дело, что особой любви к Серебрякову никто из нас не испытывал. Но одноногий лишь рассмеялся, хлопнув по плечу своего спутника. Подойдя к стене, он выбрал наиболее низкое место, разрушенное войной пару-другую сотен лет назад, и со змеиной ловкостью и необычайной быстротой перемахнул через пробоину.

Черт, конечно, мне было интересно! Я забыл свои обязанности часового, покинув пост, и стоял за спиной капитана, который сидел на ступеньках крыльца, положив автомат на колени, и смолил свою папиросину, держа ее в левой руке. Правая лежала на предохранителе Калаша. Правильно — береженого Бог бережет.

Подъем одноногому давался мучительно. На крутом холме со своим костылем он был совершенно беспомощен. Тем не менее он мужественно преодолел весь путь, не проронив ни единого слова. На Серебрякове был камуфляж и военная тропическая шляпа. Из кобуры не плече торчала рукоять массивного хромированного револьвера, который я уже видел ранее. Встав перед капитаном, кок изящно, как на параде, взял под козырек.

— Долго вы, — вкрадчиво произнес моряк. — Садитесь, властелин картошки и тушенки.

— Пустите меня внутрь, — попросил Буш. — В такой холод мало желания сидеть на песке.

— Это дудки, — ответил Смольный. — Не подними ты бунт — сидел бы в теплом камбузе и трескал макароны с сыром. А так… Или ты мой кок — тогда вернемся на «Скиф», и продолжим начатое, словно ничего не было. Или ты — капитан Серебряков, бандит, грабитель и убийца. Тогда я могу пообещать лишь гауптвахту и питание три раза в день — это пока не вернемся во Владик, а там…

— Ладно, будет вам, — сказал повар, садясь на песок. — Только потом кому-то придется дать мне руку, чтобы я мог встать. Нормально вы тут устроились! О, и Дима здесь! — одноногий посмотрел на меня, как мне показалось слегка странно.

— Хорош мозги компостировать, — перебил капитан. — Чего хотел-то?

Серебряков некоторое время помолчал, сначала хлопая себя по карманам в поисках пачки сигарет, затем прикуривая. Старательно делая при этом вид, что его абсолютно не интересует, что происходит вокруг.

— Ну? — нетерпеливо произнес моряк.

— Во-первых, Дима… я тобой удивлен! Я думал, для тебя тиснуть пирожок — уже подвиг, а ты провернул такую штуку!

Подумав, что речь идет о том, как ловко я ушел от них давеча, когда мы прибыли на остров на катерах, я уже зарделся от гордости, но одноногий продолжил:

— Не только кое-кто, но и все были потрясены, как ты пробрался ночью в наш лагерь. Да что там! Я сам был потрясен, как ты чиркнул Чена ножичком по горлышку! Он даже пикнуть не успел! Признаться, во многом из-за этого я и пошел на мировую. Но не думай, что это у тебя пройдет во второй раз! Теперь мы будем трезвые, как стеклышко, и удвоим охрану! Я бы тебя поймал, когда я подбежал к Чену, он еще хрипел!

Теперь уже никто ничего абсолютно не понимал, в том числе и я!

— Хочу тебе вернуть, — кок извлек из-за пазухи окровавленную тряпицу. — Все же я тебе его подарил.

Развернув ее, я обнаружил тот самый нож с рукоятью из кожи, который мне подарил Серебряков, еще когда не успел нас предать. Тот самый нож, который я остался у Эмбер.

И вот теперь все встало на свои места. Похоже, это она ночью пробралась в лагерь изменников, и укокошила одного из них. А девочка оказалась далеко не так проста, как я подумал про нее! Остальные же по-прежнему ничего не понимали, но делали вид, что все идет как надо. И, конечно, все были рады, что теперь бандитов осталось всего четырнадцать.

— Дальше, — потребовал капитан.

— Нам чужого не надо, но и свое мы заберем, чье бы оно ни было! — продолжил Серебряков. — Мы проливали клюкву за эти бабки. И свою, и чужую. И готовы пролить снова. Вашу. Но, я так сильно подозреваю, что вы не настолько отчаянные психи, и предпочли бы остаться в живых?

— Не исключено.

— Так вот… лично я не желаю вам зла. Мне абсолютно все равно — живы вы или нет. До вас мне нет дела. Мне нужна всего лишь карта! И гуляйте себе подобру-поздорову!

— Якорь мне в глотку! Червь гальюнный, я не вчера родился, у меня вся жопа в ракушках! И я отлично понимаю, что букварь — это единственное, что вас держит от того, чтобы накрыть крепость из тяжелой артиллерии! Скажу больше — я сам думал, я не открыть ли кингстоны, и не пустить ли на дно «Скиф» вместе со всеми? Буду я жив или нет — никто, кроме меня не заметит! А вот без вас мир точно станет лучше!

— Короче, капитан! — повысил голос повар. — Вот наши условия. Вы отдаете карту, чтобы мы смогли откопать сокровища, перестаете подстреливать бедных ветеранов, которые, кстати, за вас воевали в Африке! И перестаете резать часовым глотки. Я же, со своей стороны, обещаю, что как только мы найдем золотишко — позволю вернуться вам на корабль. И высажу где-нибудь в целости и сохранности. Скажете… потерпели крушение! И вас доставят домой дипломатической почтой в лучшем виде! Есть и второй выход — просто оставим вас на острове. Поделив провиант поровну. Я лично обязуюсь кого-нибудь прислать за вами, как только мы будем в безопасности! Советую вам принять эти условия. Надеюсь, я достаточно громко говорю, и меня все слышат, чтобы не пришлось повторять дважды? Можете даже посовещаться, я дам вам время…

Капитан некоторое время молча смотрел на кончик потухшей папиросины. Затем поплевал на нее, гася основательно, и лишь после этого поднял глаза на парламентера.

— Ты все сказал?

— Все! — заверил Буш.

— Тогда послушай меня, мразь. Во-первых, не смей называть себя и свою шайку ветеранами. Вы — предатели. Вы предали присягу, кильватер мне в селезенку. А во-вторых вот вам мое слово, слово морского офицера. Если вы явитесь безоружными, то я обязуюсь обеспечить вам гуманное обхождение до Владика, а там уж как суд решит. Хрен когда вы откопаете сокровища. У вас нет букваря. Хрен когда вы уплывете отсюда. Никто из вас не умеет управляться с судном. И хрен когда вы нас победите. Против одного Котова ваших было трое, и он справился с ними без труда. Абма, кок. Вали отсюда, и передай мои слова другим. Можете даже посоветоваться. Но при следующей встрече держите руки повыше, не то раскатаю вас, как камбалу.

Такого расклада одноногий не ожидал. Он даже поперхнулся от злости, и закашлялся дымом.

— Дайте мне руку, чтобы я мог встать! — потребовал повар.

— Нет.

— Кто даст мне руку?

Никто не двинулся. Матерясь, проклиная нас, Серебряков дополз до крыльца, ухватился за него, и только после этого смог подняться. Обведя собравшихся звериным взглядом, он произнес:

— Сейчас говорил я, в следующий раз будут говорить Смит и Вессон, — кок хлопнул локтем по кобуре. — Через час те из вас, кто останутся в живых, будут завидовать мертвым!

Продолжая ругаться, Буш захромал по песку. Несколько раз он пытался вылезти через пролом в стене, но каждый раз падал. Наконец, ему помог человек с белым флагом. Через минуту оба скрылись в лесу.

21. Штурм

Как только Серебряков скрылся, капитан, не отводивший от него взгляда, обернулся, и увидел, что на посту остался один Сергей!

— Бакланы, — прорычал он. — По местам!

Мы кинулись к бойницам.

— Петров, были бы мы на службе — ты бы уже вертел дырку. Я готов понять Диму, даже Славу с Виктором, но вы-то, Олег Палыч и Андрей Петрович, вы же офицеры! Если тогда вы воевали также, то нет ничего удивительного, что Союз рухнул.

Моряк пару минут помолчал, наблюдая за нами, затем снова заговорил:

— Я нарочно вывел кока из себя. Подогрел его пятки на сковороде. И не пустил его внутрь. По его словам, они нападут через час. Без разведки, без реконгсценировки, как слепые моллюски… их четырнадцать против семерых! Минус те, кто несет вахту на «Скифе»…

— Боевой устав гласит, что при нападении численное превосходство должно быть минимум втрое больше! — вспомнил замполит.

— Вот именно! — подхватил Смольный. — Их меньше, чем по двое на одного из нас. На нашей стороне стены и букварь.

— Букварь? — удивился кто-то.

— Карта, — пояснил доктор. — Капитан хочет сказать, что пока карта у нас — они побоятся просто закидать нас гранатами. Побоятся повредить карту.

В двух меньших стенах сруба — восточной и западной, было лишь по две бойницы. В южной, где находилась дверь — тоже две. А в северной — целых пять! У нас было десять автоматов на семерых, два из которых с подствольниками, винтарь Михалыча, два дробовика, полтора десятка пистолетов и полсотни гранат. Арсенал, в целом, внушительный. С патронами дела обстояли тоже терпимо. Пока терпимо.

— Если они спрячутся за стеной, то штурм превратиться в затяжную дуэль, — рассуждал вслух Листьев. — На открытом пространстве шансов тоже мало. Значит, они пойдут врукопашную. Для них это единственный выход.

— Согласен, — кивнули одновременно капитан с замполитом.

Мы примкнули штыки к автоматам, а я еще успел немного подчистить кровь с ножа одноногого.

— Дима не успел позавтракать, — напомнил военврач. — Димыч, бери свой паек, доешь на посту.

— Палыч, ты берешь дверь, — приказал капитан. — Смотри в оба, и не высовывайся. Виктор, твоя восточная стена, Слава — западная. Дима, Петрович и Сергей, ваша стена — северная. Самая опасная. Если они добегут до нее, то через бойницы перебьют нас, как кроликов. Эх, нам бы пулеметчика на крышу… или гранатомет!

Меня била крупная дрожь. Похоже, из всех нас было только два человека, которым не приходилось воевать — я и Котов. Витя со Славой, телохранители, Торопова, и те служили когда-то в армии, и после проходили какую-никакую подготовку. Поди, каждый день тренировались стрелять по банкам.

— Не высовывайтесь, — инструктировал нас Смольный. — Стреляйте короткими очередями. По два-три патрона. Спрячьтесь за стеной, ствол в бойницу не выставляйте. Цели поражайте только справа налево. Как бы кто близко или далеко не был — только справа налево. Тогда всегда будете под защитой стены. Но не прижимайтесь! Может задеть рикошетом.

— Главное — помните, никакой злости, агрессии. Стреляйте с улыбкой, — добавил военврач.

Я слушал, но ничего не запоминал. Руки покрылись холодным потом. Спина тоже. В воздухе стояло какое-то напряжение. Звенящая тишина. Лишь тихонько потрескивали камни, поджариваемые солнцем.

За последние дни я ни раз ходил по краю, но угроза всегда приходила внезапно. Такого, чтобы стоять и ждать, что вот сейчас нас придут убивать, еще не было. И это ожидание было хуже всего.

В каждом движении листвы мне чудились фигуры бандитов, а в каждом дуновении ветра — их голоса. Так прошел час. Я бы уже предпочел, чтобы бандерлоги лезли изо всех щелей и поливали нас огнем из всех стволов, чем вот так стоять и ждать неизвестно чего.

— Становится скучновато, — заметил капитан.

— Если я кого-то увижу — стрелять в голову, или по ногам? — спросил Витя.

— Лучше в голову, — ответил Торопов.

И в этот момент стало ясно, что штурм вот-вот начнется. Сама природа замерла. Я не видел бунтовщиков, но знал, что они уже там, в лесу.

Ничего не происходило, но все насторожились. В воздухе витали неуловимые разряды. Мне захотелось нажать гашетку, заорать, выпустить весь магазин по деревьям…

Внезапно Витя дал короткую очередь. Эхо еще не успело замолкнуть, как нас начали обстреливать со всех сторон. Пули стучали по камню, выбивая крошку и пыль. Кто-то что-то кричал. Я даже не знаю, внутри крепости, или снаружи.

Я тоже стрелял. Не знаю куда. Не знаю в кого. Но это было и не важно. Трассеры улетали в лес, кроша листву вокруг. Кучность была так себе, но я не смог бы прицелиться лучше, даже если бы захотел. Руки била крупная дрожь. Сердце колотилось, словно бешенное, норовя выскочить из груди через горло, а виски пульсировали.

Внезапно все прекратилось. Только звенела одна из гильз в поисках упокоения, да поднималось зарево от автоматного ствола. И запах, кислый запах селитры. Больше ничего не напоминало о том граде пуль, что обрушился на форт. Ни единая веточка не шелохнулась, ни один ствол не блеснул в листве.

— Попал в кого-нибудь? — спросил у меня капитан.

— Не знаю, — пожал я плечами. — Сомневаюсь.

— Хорошо, что хоть не соврал, опарыш, — улыбнулся моряк. — Палыч, сколько точек было на твоей стороне?

— Три, — ответил военврач. — Две рядом, и одна чуть дальше.

— Три, — повторил Смольный. — Петрович, на твоей?

— Семь-восемь, — ответил подполковник.

— Восемь, — уточнил Сергей.

— А ты что скажешь? — снова спросил у меня командир.

— Не знаю, — честно признался я.

Стало… стыдно? Стыдно оттого, что мне даже в голову не пришло сосчитать, сколько людей в нас стреляло. А, если бы и пришло — я бы ни за что не смог этого сделать!

С востока и запада стреляли по одному человеку. Значит, основные силы пойдут с севера, а с остальных сторон стреляли для отвлечения внимания.

— Держимся, — сказал капитан. — Если они смогут захватить хотя бы одну бойницу — перебьют нас, как кроликов.

И тут начался штурм. С севера через стену полетело несколько дымовых гранат. Одновременно с этим со всех сторон по крепости открыли шквальный огонь. Но внутрь залетело лишь несколько пуль. Видимо, нас просто хотели прижать к земле, пока прибудет штурмовая группа.

Дым заволакивал низину. Торопов запустил в сгусток неизвестности гранату из подствольника. Грохнул взрыв, и сразу за ним — громкий вопль. Похоже, кого-то задело! В ответ в укрепление полетело две гранаты, которые, отрикошетив от стены, упали в песок, где и взорвались. От двух взрывов, последовавших один за одним, форт содрогнулся. С бревен наверху и со стен посыпалась пыль. Запах сгоревшего пороха становился уже просто непереносим!

В это время четверо бандитов вынырнули из дыма в каких-то двадцати метрах от дома, и, отчаянно вопя, побежали к зданию. Как назло, мы все в это время перезаряжались! А когда рожки заняли место в автоматах, нападающие были уже в мертвой зоне. Голова одного из них мелькнула в бойнице сбоку.

— Вали их! — прогремел бандерлог.

В этот момент второй бунтовщик просунув пистолет в другую бойницу, выстрелил несколько раз подряд, вколачивая в Виктора пулю за пулей. Истекая кровью, телохранитель Торопова рухнул на пол.

Третий же, обежав вокруг дома, неожиданно появился в дверях и кинулся на доктора, сжимая пистолет в одной руке, и нож в другой.

Ситуация разительно изменилась. Если вначале боя мы были в укрытии, а разбойники были вынуждены идти в атаку по открытой местности, теперь же мы оказались заперты в помещении, отрыты со всех сторон! Кто-то умудрился попасть в бойницу дымовой гранатой, и крепость быстро заволокло дымом. Скорее всего, благодаря этому мы и остались живы. В ушах гудело от криков, стонов и выстрелов. А легкие и глаза резало от дыма.

— Врукопашную! — закричал капитан.

Отбросив автомат, я схватил дробовик и побежал наружу — туда, где светился прямоугольник двери, залитый солнечным светом. Кто-то выскочил следом, я даже не знаю, кто. Рядом Листьев, этот интеллигентный человек, кажущийся таким хрупким и слабым, проткнув вопящего от боли бандита штыком, практически оторвал его от земли, держа на автомате, как на копье, почти на весу.

Обогнув дом, я встретился с Ли, вынырнувшим из-за противоположного угла. Припав на колено, я лихорадочно задергал цевьем, посылая заряд картечи за зарядом. Но где-то рядом грохнула граната, и я, оглушенный, покатился кубарем вниз по склону.

Все произошло быстро. Очень быстро. Когда я еще стоял на ногах, один из бандитов, в арафатке, повязанной на шее, с Узи в руке, только занес ногу, чтобы спрыгнуть со стены. А когда я скатился вниз, он все еще был в той же позе. Дробовик отлетел куда-то в сторону, Стечкина я вообще забыл в крепости. Я остался практически безоружен, если не считать ножа, отданного мне Серебряковым. Но к тому моменту, когда я успел вытащить его из ножен, исход боя был уже решен.

Сергей, выскочивший за мной следом, уложил китайца, встреченного мною, прежде, чем он успел метнуть еще одну гранату. Другой разбойник был застрелен в тот момент, когда сунулся в бойницу, чтобы выстрелить из автомата. Он так и лежал на песке, не выпустив оружия, и глядя в небо остекленевшими глазами, с диким оскалом, навеки застывшим на его лице. Третьего заколол военврач. Из четверых, перелезших стену, в живых остался лишь один, и он драпал изо всех сил, чтобы и дальше быть в живых. Еще одного снял подполковник в самом начале боя, бахнув в дымовую завесу из гранатомета.

— Стреляйте, стреляйте! — кричал капитан.

Но его слова пропали даром. Никто не выстрелил. Сам Смольный пытался поднять руку с пистолетом, с рукавом, покрасневшим от крови, но она его плохо слушалась. Единственный нападавший, оставшийся в живых, благополучно удрал.

Только теперь мы смогли оценить, как дорого нам встала победа. Виктор, в груди которого было не менее половины десятка отверстий, лежал у бойницы. Самое удивительное — он был еще жив! Но военврач, осмотрев раненого, лишь отрицательно покачал головой. Потерял слишком много крови. Слава, голова которого оказалась буквально снесена выстрелом, лежал там же. Торопов со Смольным стояли, поддерживая друг друга. Оба были бледны, и одежда обоих была черной от крови. Пока неизвестно, их, или чужой.

— Все свинтили? — поинтересовался капитан.

— Пятеро остывают, — ответил Сергей.

— Пятеро! — усмехнулся моряк. — Значит, теперь нас четверо против девяти! Двое с четвертью на брата… могло бы быть и хуже!

На самом деле бандит, подстреленный Михалычем на «Скифе» у гранатомета, помер тем же вечером, так что на одного из нас приходилось ровно двое бандерлогов. Но, конечно, мы узнали про это много позже.

Часть пятая. Как я угнал «Скифа»

22. Как я сбежал из крепости

Бандиты не возвращались. Даже не пытались обстреливать форт из леса. Видимо, на сегодня им хватило. Мы смогли перевязать раненых и приготовить обед. Я снова вызвался стряпать, но не из любви к кухне. Я вышел на улицу, и, не смотря на опасность обстрела, готовил там. Находиться внутри было нестерпимо из-за криков и стонов раненых.

Из всех, пострадавших в бою, выжили лишь трое: бунтовщик, накрытый Тороповым из гранатомета, Виктор и капитан. Причем положение двух первых было безнадежным. Разбойник умер во время операции, телохранитель замполита тоже вскоре скончался от потери крови.

Раны Смольного были не настолько опасны. Одна пуля пробила ему лопатку, вторая — голень. Доктор, обработав раны моряка, заверил, что если держать их в чистоте и не допускать нагноения, через месяц капитан будет, как новенький. Мои раны от взрыва гранаты Листьев вовсе назвал царапинами, и попросту намазал их йодом.

После обеда капитан, военврач и подполковник удалились на совещание. Они что-то долго и горячо обсуждали. Наконец Палыч сунул в карман карту, взял автомат и покинул крепость.

— Не подвинулся ли головой наш доктор? — удивленно произнес Сергей.

— Это вряд ли, — ответил я. — Из всех ненормальных он — самый нормальный.

— Тогда, наверно, двинулся я! Куда это он собрался?

— Думаю, к Эмбер.

Как потом оказалось, я был прав на все сто процентов.

Солнце припекало все больше. Камень и песок раскалились так, что при желании можно было приготовить яичницу, не разводя огня. Вокруг покойников, которых никто так и не удосужился закопать, вились тучи мух. Вдобавок, на жаре они очень скоро начали попахивать.

Признаться, я начал завидовать доктору, который шел по прохладному лесу в гордом одиночестве, где вокруг порхают бабочки и поют птички. Ему нет необходимости сидеть в этом пекле, где все перемазано кровью! Вдобавок, даже из бревен на полу выступила смола, к которой прилипали подошвы.

Поливая голову кружкой из родника, я все больше завидовал Олегу Павловичу. Но больше всего я мечтал оказаться в своем «Адмирале Казакевиче». И похрену, что он после того набега находится в плачевном состоянии. Я бы продал джип, еще что-нибудь, восстановил бы его. Взял бы кредит, наконец! Главное — там есть нормальная постель, нормальный душ и нормальный туалет. А не кустики в углу у стены.

Костеря про себя все на свете, я вдруг заметил свой рюкзак, с которым я сбежал со «Скифа». В голову закралась идея. Безрассудная, по большому счету, и безответственная. Но и находиться в крепости я больше не мог — еще чуть-чуть, и сам пустил бы себе пулю в голову. Как говорится, нет ничего невозможного, если охренел до нужной степени. Запихав в сумку несколько консервных банок, флягу с водой и бинокль, я засунул за пазуху свой пистолет, насыпал в карман горсть патронов, и начал ждать удобного случая.

И такой вскоре представился! Андрей Петрович с Сергеем занялись перевязкой капитана, а я перемахнул через ограду, и был таков. Повторюсь — я прекрасно осознавал, что поступаю бездумно и неправильно, ведь в крепости оставалось всего двое здоровых бойцов. Но я, ведь, не собирался делать ничего такого, ничего сверхъестественного или преступного. Просто я решил прогуляться до той красной скалы, что заприметил ранее, и проверить — не там ли девочка с небритыми ногами прячет свой катамаран. К тому же, если бы я остался в укреплении еще хоть на час, то точно шлепнул бы кого-нибудь, и не факт, что не себя.

К тому же, эта моя вторая выходка, как и первая, помогла нам спастись. Конечно, в тот момент я этого еще не знал.

Я просто шел к восточному берегу острова, придерживаясь деревьев, чтобы меня не заметили со сторожевика. Солнце перевалило через точку зенита, день клонился к вечеру. Идя по лесу, я слышал не только шум прибоя, но и шум ветвей и шелест листьев. Это означало, что сегодня бриз крепче, чем вчера. Вскоре стало холодать. Я как раз вышел на опушку. Впереди, до самого горизонта, на сколько хватало глаз, простиралось море, искрящееся в солнечном свете. Кричали чайки. И прибой бил пенящимися волнами по берегу.

А я шел по песку, и наслаждался морским ветром. Будто и не было крепости, где похоронен Михалыч и лежат еще несколько трупов. Не было бандитов, которые, не сомневаюсь, готовили очередную атаку на форт. Не было и этих проклятых сокровищ, заработанных на торговле оружием, на крови и убийствах невинных и не очень людей. Если бы не камуфляж, армейские ботинки и Стечкин, бьющийся за пазухой, вообще можно было бы подумать что я где-то на морском курорте. Гуляю, отдыхаю себе, и никого не трогаю.

Прикинув, что я достаточно далеко зашел на юг, я пополз под прикрытием кустов наверх. Ветер постепенно стихал, вместо бриза теперь текло легкое воздушное течение, несущее с собой густой туман. В проливе между двумя островами была точно такая спокойная, гладкая, как зеркало вода, какой я увидел ее в первый день пребывания на острове. В этой глади отражался стоящий на якоре «Скиф». Отражался так ясно, и так четко, что если перевернуть картинку вверх ногами, может почудиться, что настоящий корабль — именно тот, в воде, а в воздухе, над поверхностью воды — лишь его копия. Безупречно выполненная копия.

Я залег в кустарнике и достал бинокль. Я не боялся, что меня выдаст блик линзы — солнце находилось позади меня. Возле сторожевика я увидел катер, в котором сидел повар. Его я узнал бы и без бинокля. Он разговаривал с двумя бандерлогами, перегнувшимися через борт корабля. Один — Макс Матвеев, а второй — тот самый, с арафаткой на шее, что пытался перелезть через стену крепости. О чем они разговаривали я не мог услышать, нас отделяло километра полтора. Но внезапно до меня донесся нечеловеческий крик, и я даже дернулся за пистолетом, но вовремя сообразил, что это попугай одноногого. Я даже разглядел Тимоху на плече у Серебрякова.

Катер отчалил, и, разгоняя носом волны, урча мотором, пошел к берегу. Вода была настолько спокойная, что волна докатилась от катера до берега совершенно неизменной. Человек в арафатке вместе со своим товарищем скрылись в рубке.

Солнце садилось. Туман сгущался. Темнело быстро. Я понял, что если хочу найти катамаран сегодня, то должен поторопиться. У меня в рюкзаке был фонарь, но в такой кромешной тьме его свет будет приглашением для всех.

Красная скала находилась одновременно и близко, и далеко. С одной стороны, до нее было всего метров триста. А, с другой, на этих трех сотнях метров не было ни единого деревца, ни единого укрытия. Лишь кусты по колено. И песок. Светлый, почти белый. Я в своем камуфляже буде на нем, как бельмо на глазу. Так что я снова пополз.

Была уже почти ночь, когда я коснулся скалы. Под ней находилась ложбинка, поросшая мхом, скрытая от глаз зарослями со стороны острова, и песчаными дюнами со стороны моря. И в ней я увидел катамаран. Если это можно так назвать!

Из всех самоделок он был самым самодельным… женщины! Впрочем, если бы девушка, которая умеет водить самолет и вертолет, которая пересекла пешком половину Намибии, которая прожила полтора года на необитаемом острове, при этом выжила и не сильно тронулась головой, еще оказалась бы судостроителем — я бы начал борщи варить.

Катамаран представлял собой два поплавка от гидроплана, соединенных между собой бамбуковыми шестами, переплетенных лианами. Поскольку поплавки были достаточно громоздкими, то, дабы сохранить равновесие, пришлось разнести их на довольно большое расстояние. Вместо сиденья лежал кусок крыла, все от того же самолета. Алюминиевого крыла безо всяких поручней, ограничителей, или даже намека на них! Стоит ему намокнуть, и даже полном штиле удержаться на нем будет непросто. Чего уж говорить про легкий бриз? Завершали картину два весла, сделанных, как это несложно догадаться, из бамбука и снова частей самолета. Да уж, «Дональду Куку» этот крейсер проиграет и не начав бой… сказать, что я был разочарован — значит не сказать ничего.

По-хорошему было бы вернуться в крепость, признав свое поражение. Но мне пришло в голову, что Макс, и тот, второй, в арафатке, оставшись без контроля, и находясь в относительной безопасности, занимаются тем, чем обычно занимаются бандиты в свободное от грабежей и убийств время, а именно — бухают. Стало быть, я смогу без труда их обезвредить и угнать «Скифа». Нет, я не тешил себя фантазиями, что мне удастся запустить турбины, вывести корабль в нейтральные воды и вызвать помощь. Мой план был убийственно прост. Даже самоубийственно. Я задумал поднять якорь и предоставить судно отливу. А уже там… а там решать по ситуации.

Да и ночь для выполнения моего замысла выдалась на редкость удачной. Густой туман заволок все небо, превращая воздух в кисель, в котором мало что видно. Выжидая, когда окончательно стемнеет, я вскрыл банку перловой каши, достал пару сухарей, и основательно подкрепился. Наконец, когда тьма стала окончательной, я ухватился за буксировочный трос, и потащил катамаран к морю.

Он, зараза, оказался нифига не легким! Чертыхаясь, обливаясь потом, я дотащил его до пляжа. В темноте выделялись всего два огонька — костер в лагере бандитов, высотой метров в десять, и зарево сигнальных огней «Скифа» в тумане. Но самое сложно было впереди. Отлив гнал воду от берега, и я еще долго брел по колено утопая в мокром песке.

23. Безрассудство

Катамаран, как я и подозревал ранее, обладал посредственными ходовыми характеристиками. Капитан Смольный неоднократно поправлял меня, когда я говорил «плавать», замечая, что плавает — говно, а моряки — ходят. Так вот чудо инженерной мысли летчицы именно плыло. Причем совершенно не туда, куда хотел я. А туда, куда хотел он, и абсолютно непредсказуемо. Видимо, сказывался женский характер.

Не будь отлива, я бы вообще не достиг корабля. Но, на счастье, течение подхватило катамаран, и понесло его прямиком к «Скифу».

Сторожевик вначале вырос в тумане черным пятном, еще чернее, чем все окружающая его ночь. Потом я различил очертания корпуса, а через мгновение громада корабля нависла надо мной. Я еще успел схватиться за якорную цепь.

Она была натянута, как струна — с такой силой судно пыталось сорваться с якоря, словно живое, словно чувствовало, что этот остров проклят, и свалить куда подальше в открытое море. Отлив бурлил шумел и пенился, словно горный поток.

Ногами я уцепился за увлекаемый течением катамаран, а руками — за цепь. С каждой секундой я чувствовал, что становлюсь… не выше, нет! Длиннее! Я понимал, что медлить нельзя ни секунды, и, собравшись с духом, выпустил свое суденышко.

Как назло, в этот момент налетел порыв ветра, и якорная цепь ослабла, и я окунулся в воду с головой. Море оказалось на удивление холодным. Катамаран гулко ударился о корпус «Скифа», и поплыл прочь, скребя поплавком по обшивке корабля. Шум стоял, в моем представлении, невообразимый! Судорожно цепляясь руками за мокрую, скользкую цепь, я высунул из воды голову, стараясь набрать воздуха. И, одновременно, прислушиваясь.

Внезапно я понял, что Рубикон перейден, обратного пути нет! Если я отпущу цепь — то в мокрой одежде, ботинках, с рюкзаком и кучей железа я точно не дотяну до берега. Да, скорее всего, меня унесет отливом в открытое море, где мною пообедают акулы, чайки или еще кто.

Ощущение близкой смерти придало мне сил, и я начал карабкаться по цепи. Тем более — на корабле было тихо. Видимо, вахта надралась до такой степени, что ничего не слышала. Однако, забравшись на борт, я услышал громкие голоса, доносящиеся из каюты. Я узнал голос Макса и второго, что был в арафатке. Оба, судя по голосам, были изрядно пьяны. И ссорились. Я однозначно услышал крик «шулер!». И вот, когда ругательства сыпались, как из пулемета, когда ссора, казалось, достигла кульминации, голоса внезапно стихли.

Несмотря на всю опасность ситуации, и на то, что следовало бы поторапливаться, я не смог совладать с любопытством, и, прокравшись к иллюминатору, заглянул внутрь. Матвеев и его напарник, вцепившись друг другу в глотки, дрались не на жизнь, а на смерть. По столу были разбросаны игральные карты и клочки бумаги с записями. Ну конечно! Играли они не на деньги! Откуда бы им взяться? Бандиты играли на сокровища! Зря это они… не стоит делить шкуру неубитого медведя, особенно при самом медведе.

Убедившись, что еще некоторое время им будет не до меня, я вернулся на бак и привел в работу брашпиль. Зажужжал поворотный механизм, зазвенела цепь. Шум был такой, что его невозможно было не услышать! Не на шутку перепугавшись, я достал из-за пазухи пистолет, протер его рукавом, и загнал патрон в патронник. Затворная рама поддалась с трудом. Черт, я же обещал себе почистить Стечкина и смазать его, но так и не удосужился! Ничего, потом — обязательно.

Однако на палубу так никто и не поднялся! Никто не вышел даже тогда, когда брашпиль загудел от напруги, якорная цепь зазвенела, как струна, а нос начал погружаться под воду! Поняв, что сейчас произойдет, я побежал по трапу, уже совершенно не таясь… крен на нос был все больше и больше, пока, наконец, якорная цепь не лопнула с громким звоном. Один ее конец хлестнул по ограждениям, ломая и сметая их. Второй остался навеки на морском дне. Корма ухнула в воду. От удара я кубарем покатился по ступеням, и крепко приложился головой о палубу.

Видимо, я отключился на время, потому как следующее, что я увидел — звездное небо над головой и никакого тумана. За бортом, искрясь фосфорическим светом, пенились волны. Судя по всему, нас относило к югу.

И только тут я сообразил, что я до сих пор жив, не связан, и даже пистолет при мне! Признаться, это меня возмутило! Или меня просто не принимают всерьез, что, как минимум, унизительно. Или же, что более вероятно, охрана «Скифа» упилась настолько, что валяется где-то в невменяемом состоянии. На кой их вообще тогда брали?

Я встряхнул головой, пытаясь собраться с мыслями, на что затылок ответил гудящей кровью. Прикоснувшись, я обнаружил кровь. Ну, сотряс гарантирован.

Неуправляемый корабль крутило на волнах и швыряло ветром. Костер теперь горел позади, это означало, что течение резко повернуло вправо. Подняв оружие, я отправился на поиски бунтовщиков.

Вахту найти было не сложно — свет горел в единственной каюте. Сложнее было дойти туда по бушующей под ногами палубе. Еще сложнее было набраться мужества, чтобы сделать это. Но мне удалось и то, и другое!

В кубаре царил погром. Полный. Пол был засыпан битой посудой, объедками и игральными картами. Из угла в угол каталось несколько пустых бутылок. Стол оказался разнесен в щепки. Здесь же валялись оба головореза, и на первый взгляд могло показаться, что они оба пьяны. Но под тем, что в арафатке, краснела лужа клюквы. Сам же бандерлог, раскинув руки в стороны, смотрел невидящим взглядом в потолок.

Макс же, хотя и с распоротым бедром, был вполне живой. Только мертвецки пьяный. Не скрою, первой мыслью было пристрелить его, но как-то было это не совсем правильно. Так что, сняв ремни с обоих, я попросту связал Матвеева. Затем отравил все найденное оружие в иллюминатор, после чего, посчитав свой долг выполненным, я пошел в каюту Торопова.

Здесь я повесил мокрую одежду сушиться, достал бутылку коньяка из запасов замполита, и прямо из горла сделал несколько глотков. Ужин состоял все из тех же консервов с сухарями, но, я клянусь, он мне показался самым вкусным ужином за всю мою жизнь!

Наконец меня сморило. Мне было абсолютно начхать на то, что «Скиф» может налететь на скалы или сесть на мель, и на то, что Макс сможет развязаться и укокошить меня во сне. День выдался на редкость длинным и трудным. Утром — оборона крепости, затем — жара и вонь в самой крепости, потом — мое бегство и диверсионная операция на катамаране. Если не сказать — самоубийственная. Безумная. Спать хотелось гораздо больше, чем жить. И, забравшись под одеяло, я захрапел.

И снился мне остров Русский, и мой «Адмирал Казакевич», мои девочки. Вот все же было довольно неплохо! На кой черт я подписался на эту авантюру с сокровищами?

Когда я проснулся, солнце успело подняться довольно высоко. Пистолет, уже изрядно покрасневший от ржавчины, так и лежал под подушкой. А судно, судя по качке, продолжало плыть. Отлично! Корабль не разбился и меня никто не прирезал во сне! Одежда успела высохнуть, что тоже не могло не радовать.

Поднявшись на палубу, я обнаружил, что и этот треклятый остров никуда не делся! Его холмы возвышались на горизонте. Я абсолютно и совершенно исключил возможность, что это мог бы быть другой остров — силуэт Острова Сокровищ я не забуду никогда, до самой смерти.

Выругавшись, я пошел проверить охрану. Человек в арафатке был по-прежнему мертв. Не более, но и не менее мертвый, чем вчера. А вот Матвеев очухался, и смирно лежал на полу среди осколков посуды и прочего мусора.

— О, Димыч, какое счастье, что это ты! — прохрипел Макс. — Я-то думал, что этот одноногий черт вернулся на судно. Ну же, развяжи меня?

— Это еще с какого перепугу? — поинтересовался я.

— Ну как… я же всегда хорошо относился к тебе… мы же были корешами! Да, кореш, я чертовски рад тебя видеть!

— Это когда мы скорешиться-то успели? — усмехнулся я. — Когда вы на камбузе думали, как нас всех порешить?

— Ладно тебе, проехали. Много вас тут?

— Я один.

— Попить-то дай?

Отыскав целую кружку, я наполнил ее водой из бутылки. Надо сказать, при такой качке, это было нелегкое дело. Помог Максу сесть, и поднес кружку к его губам. Бандит, жадно глотая, осушил ее.

— Еще, — попросил он.

Мне пришлось наполнять еще две кружки, прежде чем Матвеев победил жажду.

— Так теперь ты тут босс? — произнес он.

— Я, — коротко ответил я.

— Ничего не имею против, — улыбнулся матрос. — Какие будут распоряжения?

Этот вопрос поставил меня в тупик. Так далеко я не заглядывал. Планирование — вообще моя слабая черта.

— Думаю… — протянул я. — Думаю, открыть кингстоны и пустить «Скифа» на дно вместе с тобой. А самому вернуться на остров на катере. Как тебе такое предложение?

По лицу бандерлога пробежала тень ужаса.

— Может, у меня есть вариант получше?

— Говори.

— Как на счет запустить турбины, и вернуться на остров на «Скифе»? Был бы я цел — я бы сам все сделал, но с такой ногой…

Это предложение мне понравилось гораздо больше, но и причин доверять Максу у меня не было.

— Да брось ты! Представь, как ты будешь выглядеть в глазах капитана и остальных, если захватишь судно! Ты будешь героем! Меня можешь не опасаться — какой из меня боец с такой ногой?

— Согласен, — кивнул я. — Но, во-первых, на старое место мы не вернемся…

— Кто спорит? Спрячем корабль на севере острова.

— И, во-вторых, как только мы причалим — я передам тебя капитану. И пусть он решает, что с тобой дальше делать.

— Как скажешь, босс!

Некоторое время мы молчали. Я — смоля сигарету, положив руку на рукоять Стечкина. Макс — связанный, сидя на полу, оперевшись на стену.

— Ну? — нетерпеливо спросил он.

— Что — ну?

— Развяжи меня! Да не ссы, солдат ребенка не обидит!

— Ты — не солдат, — заметил я. — Ты — моряк.

— Да какая, к черту разница? У тебя железка, а я пустой. К тому же раненый. Кормить меня тоже с ложечки будешь? А если мне посрать приспичит?

Последний довод решил дело. Я распутал ремни и Макс попытался подняться на ноги. Получилось это у него далеко не с первой попытки — ноги затекли за ночь, да и рана давала о себе знать. Руки болтались, как плети, и мне пришлось растирать их, восстанавливая кровообращение.

— Какие будут приказания, командир?

— Для начала — давай отправим этого за борт, — кивнул я на труп.

Помощи от предателя было мало. Он едва мог ступить на больную ногу, и больше опирался на погибшего товарища, чем тащил его. Когда мы свалили бандита в море, солнце уже жарило вовсю, а остров превратился в точку на горизонте.

Еще около часа потребовалось на то, чтобы запустить турбины, прогнать их на холостом ходу, а только затем малым ходом начали возвращение на остров. Я стоял у штурвала, как заправский моряк, подруливая то вправо, то влево. Хотя рулить необходимости не было. Море — это ведь не дорога, где то кочка, то выбоина. Море — оно ровное. С едва заметной рябью от легкого бриза.

Корабль просто летел над волнами. Мелькали берега, меняясь с каждой минутой. Высокая часть острова осталась позади, и мы шли вдоль песчаной косы, на которой то здесь, то там росли редкие пальмы. Но скоро кончилась и она, и мы обогнули скалистый холм — самую северную точку острова.

Кошки уже не скребли у меня на душе из-за того, что я ушел в самоволку. В конце концов я сделал такое дело! Я захватил корабль! Один!

Я! Один! Захватил «Скифа»!

24. Макс

Мы без помех прошли от северо-восточной оконечности острова до входа в бухту на севере и встали на якорь. Фарватера у нас не было, так что разумным было бы подождать прилива, чтобы не посадить «Скифа» на мель. Времени в запасе было много, и мы сели перекусить прямо на палубе.

— Командир, — с усмешкой произнес Матвеев. — А ты крещеный?

Казалось бы такой простой вопрос ввел меня в ступор. Во-первых, я его не ожидал. А, во-вторых… да, меня крестили когда-то. Бабушка не к ночи будет помянута, в тайне от родителей, свозила меня в церковь, где меня и крестили.

Но, признаться, это был единственный раз, когда я был в церкви, и сам, конечно, ничего из того не помню. Помню только, что крестик, который дали мне в тот день, лежит в шкатулке в ящике стола в моей комнате в «Адмирале Казакевиче»… если, конечно, его никто не тиснул в ту злополучную ночь.

— Ну да, — ответил я. — А что?

— А я, знаешь, не крещеный. В то время как-то не принято было… так ты мне скажи, командир, вот Артур, которого мы скинули в море, он сейчас смотрит на нас, или нет? Вообще, рай и ад — это бабушкины сказки, или оно есть на самом деле?

— Ну… э-э…

— Я к чему все это веду… вот я половину жизни грабил и убивал. А потом я понял, что мертвых грабить гораздо проще. И вторую половину я убивал и грабил. Нет, были в моей жизни светлые моменты, которые приятно вспомнить… как мы кутили, ты бы знал! Сколько бабла мы просадили! Можно было бы всю Африку… да какую Африку? Весь мир купить пару раз! Но я не про то. Я вот про что. Радости в жизни, если подумать, я видел немного. И, если ад есть, я непременно попаду в него. Буду и там мучиться. Так в чем смысл? И при жизни хренова было, и после нее так же будет. Так на кой черт меня мама с папой родили?

Вот тебе анекдот. Хоронят старика. Седого, сморщенного. Закопали, памятник поставили, а на нем написано: жил 1993–1997. Ну, один из гостей и спрашивает — как так, всего четыре года, старый же совсем! А другой отвечает — э, так остальное время он не жил, а мучился!

— Э, друг, — покачал я головой. — Ты мне мозга не полощи. Тебя что, кто-то заставлял убивать, грабить и насиловать? Да нифига! Расскажи, что были лихие девяностые? А то я там не был! Бабло даже поднимать не нужно было, само в карман прыгало! Тачки с Владика и Хабаровска эшелонами шли! Мне двадцать пять, я и то успел! А тебе? Сорок пять, плюс-минус? Офицер ГРУ! И ты хочешь сказать, что пролетел, как фанера над Парижем? Ой, не чеши мне! Захотел легкого бабла, захотел торговать пушками в мировом масштабе? Получите и распишитесь!

И дело даже не в том, торговал или нет. Какая кому, к черту, разница, что происходит в Африке? Там на законодательном уровне запрещено совершать государственные перевороты чаще одного раза в сутки! Сколько бы в Африке человек не кончали — Китайцы в два, а то и три раза больше сделают. Лично мне глубоко похрену, кто там рулит — Могамба Первый, Пятый или Десятый. Дело не в том, чтобы украсть. Дело в том, чтобы сохранить! Посмотри на того же одноногого черта. Неплохо вложился, неплохо живет. А у Григорьева целый мешок бабла был.

Думаешь, Серебрякову хренова жилось, думаешь, он за баблом сюда приплыл? Хрен там! Ему просто скучно стало, решил тряхнуть стариной, вспомнить молодость. И вас за собой потащил, как баранов на убой. Он-то хитрожопый, он выкарабкается. А вас, джентльмены удачи, как картошку: зимой не съедят — весной посадят.

Не знаю уж, что на меня нашло… накипело! Мне осточертел этот корабль, этот остров, эти тропики и эта компания. Захотелось высказаться. И я это сделал. Хотя… не знаю, осмелился бы я все это сказать, не будь у меня пистолета на боку. В данном случае оружие дало мне силу. Дало уверенность. Уверенность в том, что все, что я делаю — правильно. И что с моим мнением нужно считаться. И если бы Макс сейчас дернулся — я бы без колебаний разрядил бы в него весь магазин до железки.

Я переводил дыхание после своего монолога. Матвеев же на меня смотрел как-то странно. Не так заискивающе-преданно, как раньше, а иначе. В его взгляде появилась стальная серость. Похоже, до этого момента он видел во мне ребенка, восторженного дурачка, но теперь в его уверенности не осталось и следа.

Бандит попытался подняться, но, ступив на больную ногу, снова осел на палубу.

— Командир, пожалуйста, принеси воды попить.

— Воды навалом, — отрезал я, пододвигая бутылку.

— Она нагрелась, теплая, как моча. Такой не напьешься. Пожалуйста, принеси бутылку из холодильника. Я бы сам, да вот нога…

Вода в самом деле нагрелась, спору нет. Но почему-то у меня возникло ощущение, что Макс намеренно пытается меня спровадить с палубы. Возможно, оттого, что до этого он прикончил половину из этой самой бутылки?

— Я посмотрю, — пообещал я.

Стараясь топать ботинками как можно громче, я спустился по трапу. Затем тихо, крадучись, прошел по коридору, поднялся по другому трапу, и осторожно высунул голову. Мое чутье меня не обмануло! Макс прыгал на одной ноге, еле ступая на вторую. Было видно, что ему очень больно, каждый шаг причиняет мучения. Хоть в этом не обманул!

Но передвигался Матвеев довольно быстро. Он дополз до треноги с гранатометом, опрокинутой от скачки, упал. Я услышал сдавленный крик, сдобренный порцией ругательств. Перевернул пустой ящик от гранат, и достал из него штык-нож! Удовлетворенный находкой, бандит извлек его из ножен, полоснув солнечным бликом мне по глазам, попробовал пальцем лезвие, и спрятал за пазухой.

— Падла, — прошептал я.

Теперь я знал все. Макс может быть довольно шустрым. К тому же он вооружен! Учитывая, что кроме нас двоих на «Скифе» больше нет ни души, несложно догадаться, кого он готовится отправить на тот свет. Нож против пистолета, конечно слабовато. Но следует быть начеку. Сомневаюсь, чтобы бунтовщик бросился на меня, предупредив криком «Иду на Вы!». Он ударит исподтишка, постарается застать меня врасплох, когда у буду ожидать меньше всего!

Когда я вернулся с бутылкой воды, Макс лежал в той же позе. Он прикрыл глаза, словно солнечный свет доставлял ему боль, дышал часто и отрывисто. Взяв воду, он поблагодарил меня легким кивком головы, но, сделав всего пару глотков, отставил бутылку в сторону.

— Знаешь, босс, — произнес Матвеев. — Ты много чего сказал. И я тебе отвечу. Ты прав. Я — солдат. Я, кроме как воевать, больше ничего не умею, да и не хочу уметь. Какого хрена? Я не сам туда поехал. Меня Родина-Мать позвала. Дала в руки автомат и научила воевать. И, надо сказать, хорошо научила воевать. Научила убивать и выживать, что еще солдату надо? А потом плешивый с пятном слил Союз. А я уже не мог иначе. Я мог только воевать. Родина научила нас только этому, она на научила, не объяснила, как жить потом. Думаешь, это сказки, что они по ночам, во сне приходят? Еще как приходят! Только не те, кого я убил, а те мои товарищи, кого убили. Я пытался жить… хм… то, что многие называют «нормально». Но для меня и других, таких, как я, это нихрена не нормально! И тогда мы вернулись в Африку. Вот там мы были в своей тарелке.

А по поводу сейчас… думаешь, дело в деньгах? Да были у нас эти деньги. Кому они счастья принесли? На кусок хлеба я себе заработаю всегда — будь уверен. Дело в войне. Там, в мирной жизни, мы чужие. Нахрен никому не нужны. Какая женщина будет терпеть, как я по ночам в криках просыпаюсь? Я приехал сюда не за деньгами. Я приехал за войной. Только в войне я свой.

Не могу сказать, что после услышанного мне стало легче. Тем более, когда я знал, что у Макса за пазухой спрятан штык-нож. Я с трудом поборол в себе желание положить руку на рукоять пистолета, успокоив себя тем, что я нужен своему подельнику в угоне судна за тем, чтобы этот самый угон довести до конца.

— Ладно, шеф, хорош мозга полоскать, — усмехнулся Макс. — Прилив уже высоко. Пора нам пришвартовать эту ласточку.

Я с лотом отправился на нос, промерять глубину. Бунтовщик встал за штурвал. На самом малом ходу «Скиф» вошел в бухту.

Нам нужно было пройти километра три, но эти три километра были самыми сложными. Вход в бухту отличался малыми глубинами — в лучшем случае не больше семи метров. Кроме того, был узким и извилистым. Без Макса я бы точно не справился. Как и он без меня. Мы лавировали, обходя мели, как на парковке супермаркета в восемь вечера. Матвеев показывал высший пилотаж.

Как только мы миновали оба мыса, со всех сторон нас окружила земля. Бухта была отлично скрыта лесами от любопытных глаз как с моря, так и с острова. Не зная, где корабль, потребуется куча времени, чтобы найти его.

Глубина, увеличившись до пятнадцати метров, начала резко сокращаться. Двенадцать. Десять. Семь.

— Семь! — завопил я, что есть мочи. — Семь метров!

Но «Скиф» продолжал идти вперед, не меняя не скорости, не курса.

Пять!

— Пять! — заорал я, оборачиваясь.

Сделал я это вовремя. Макс был уже совсем близко от меня. Он полз на четвереньках, сжимая нож в зубах, волоча за собой раненную ногу, оставляя за ней кровавый след. Наши глаза встретились. Мы оба закричали. Я — от обиды за свое ротозейство, и испуга. Крик бандерлога больше походил на звериный, полный ярости.

Выдернув из кобуры Стечкина, я нажал на крючок. Грохнул выстрел. Конечно, я промахнулся — пуля вошла в палубу в полутора метрах от головы Матвеева. Но хуже всего было то, что мое раздолбайство сыграло со мной злую шутку. В принципе, это было весьма закономерно. С тех пор, как пистолет оказался у меня, я так и не удосужился разобрать его, почистить, смазать. Затворная рама остановилась на половине пути, прижав гильзу к казеннику и смяв ее. Я вцепился в затвор, но его намертво заклинило. Отбросив бесполезный пистолет, я достал из ножен нож, возвращенный мне Серебряковым — единственное оставшееся у меня оружие.

Макс уже успел встать на ноги. Усмехаясь, он перекинул нож из руки в руку, будучи уверенным, что теперь я никуда не денусь. Какого черта? Я из пистолета-то умудрился промахнуться! С одним ножом я и вовсе не противник закаленному в боях вояке. Да и управлялся я с ним хреновасто. Выставив руку вперед, на уровне груди, чуть подняв клинок, я ждал Матвеева. Ждал, по большому счету, уже похоронив себя.

Бандит не торопился. Упиваясь своей силой, оскалившись, он медленно наступал, подтаскивая раненую ногу, зажимая меня на носу. Еще пара шагов — и все…

И в этот момент «Скиф» ударился килем в песок. Заскрипел металл. Меня бросило на фальшборт, а мгновение спустя — придавило Матвеевым. Я успел лишь сжать крепче рукоять ножа и подумать, что это все. Сейчас он начнет меня кромсать. На ленточки от бескозырок. На шупальца осьминога.

Турбины сторожевика продолжали работать, и он, тараня отмель, пеня воду, с диким скрежетом продолжал двигаться вперед, заваливаясь на борт. Когда крен достиг градусов тридцати, мы оба прокатились по палубе, причем Макс — нелепо размахивая руками, и рухнули в воду.

Часть шестая. Одноногий

25. «Каррегар!»

Я нехило приложился об воду. Но больше всего я удивился тому, что почувствовал это. По моим прикидкам я должен был уже беседовать со Святым Петром.

Здесь было неглубоко. И тепло — солнце отлично прогревало отмель. Оттолкнувшись ногами от дна, нахлебавшись воды, я всплыл на поверхность. Каждую секунду ожидая удара ножом, я схватился за свисающий конец троса, и вскарабкался по нему на палубу. Только здесь я осмелился обернуться.

Матвеев лежал на дне, в тени судна. Вокруг метались песчаные вихри, поднятые водоворотами. Из-за ряби даже казалось, что он пытается встать. Но течение уносило струю, цвета клюквы, а из груди Макса торчал мой нож.

Я похлопал себя по карманам, в поисках сигарет, наткнулся на что-то, торчащее у меня из бедра, и в эту секунду меня пронзила такая дикая боль, что я едва снова не сорвался вниз. Я выдернул из ноги штык-нож, и отправил его к хозяину — на дно. Стайка рыбок, спугнутых упавшим клинком, пронеслась над Матвеевым. Рана была пустяковая, но кровяки лилось… ведро! К тому же порез жгло, еще и от соленой воды, попавшей в него.

Сигареты я в итоге нашел, но они, конечно, промокли насквозь. Ранение не доставляло особого дискомфорта, и я довольно быстро добрался до каюты Торопова, где продезинфицировал ее коньяком и немного принял внутрь, для согрева. После перетянул рану и обшарил все помещение в поисках хоть какого-нибудь оружия, но тщетно. Уходя, замполит не оставил даже перочинного ножа.

Зато нашлась початая пачка сигарет — легкого Парламента, которые курил подполковник. О здоровье, типа заботился. Скотина. Лучше бы тогда вообще не курил! Успокоился я лишь через три-четыре сигареты, и уже собирался покинуть судно, как вдруг сообразил, что турбины все еще работают.

К счастью, Макс успел мне показать что и как делать, и я заглушил машины. Когда я вернулся на палубу, бухту уже окутали сумерки. Вода, увлекаемая отливом, уходила, и «Скиф» все больше ложился на бок. Пробравшись на нос, я посмотрел вниз. Там было совсем мелко, и я просто спрыгнул в воду. Песок был плотный, изрытый волнами, и я, бредя по пояс в теплой, как парное молоко, воде, вскоре вышел на берег. Там я обернулся.

Да, Серебряков был кое в чем прав. Если бы не накренившийся сторожевик, и не труп там, на дне, то эта бухта была бы отличным местом для отдыха. Поставить бы здесь отель — можно было бы грести неплохие деньги.

Но любоваться на местные красоты времени не было. Меня ждут в крепости. Люлей, конечно, поначалу отвалят, но в итоге я вышел победителем. Два бандита мертвы, пусть один и без моей помощи, а второй случайно. «Скиф» в наших руках. Победителей не судят.

Размышляя таким образом, я отправился в форт. Речушка, впадающая в бухту, насколько я помнил, брала начало как раз из ключа в крепости. Хотя, какая речушка? В самом глубоком месте она едва доходила мне до бедра. Так, ручей. Вдоль него я и пошел.

Соблюдая, конечно, меры предосторожности. Я ни на секунду не забывал, что на острове еще остались головорезы, а у меня теперь нет даже ножа. Луна, к счастью, еще не взошла, и пока я был невидимкой в темноте. Просто ниндзя!

Скоро я дошел до водопада, где я встретил Эмбер. Ночью эта опушка выглядела не менее потрясающей. Интересно, о чем они с Листьевым договорились? Эх, была бы у меня позавчера бритва, я бы и сам с ней с удовольствием поговорил пару раз.

Я замер. Позавчера! Удивительно! Мы прибыли на остров только позавчера, но этот промежуток времени был настолько насыщен событиями, что, казалось, минуло дней десять, не меньше! После размеренной, неторопливой жизни в доме Торопова, а потом — на корабле, разница была очевидна.

Вдалеке я заметил отблеск костра. Должно быть, летчица готовит себе ужин. Я удивился ее безалаберности — если я вижу огонь, то люди Серебрякова — тем более.

Ночь становилась все темнее. Идти становилось все сложнее. Я без конца наталкивался на кусты, а то и падал в ямы. Ни о каком скрытном передвижении говорить уже не приходилось. Если бы кто и не услышал шум, который я поднял — услышал бы мою ругань.

Вдруг стало светлее. Подняв голову, я увидел диск бледно-голубой луны, просвечивающей сквозь листву. Идти стало намного легче, временами я даже бежал. Но у самого форта остановился, вспомнив об осторожности. Было бы нелепо получить пулю от кого-нибудь из своих друзей, если бы они приняли меня за бандерлога.

Но ярче, чем луна, сиял костер в крепости. Что это за чертовщина? Они там что, перепились все, или сошли с ума? А, может… а может, пока я отсутствовал, укрепление захватили бандиты, перебили всех, и просто подожгли ее? Да вряд ли… откуда там столько топлива, чтобы так горело?

Я подошел к стене и замер, прислушиваясь. Ни звука. Лишь трещали ветки в костре. Но капитан экономил топливо! С чего бы вдруг разводить такой огромный огонь? И ни души вокруг!

Перемахнув через стену, я прокрался к зданию, замирая каждый раз, когда песок шуршал под подошвой ботинка. Держась в тени, прошел вдоль дома к бойнице, прислушался…

И с облегчением вздохнул. Хотя я не переношу храпа, но сейчас он показался мне музыкой. Все хорошо, все в порядке, все живы. Озадачивало отсутствие часовых, но тогда я не придал этому значения. Обрадовавшись, я вошел в постройку, и, почти сразу споткнувшись о чью-то ногу, кубарем полетел на пол.

— Каррегар! Каррегар!

Этот крик я узнал бы из миллиона. Так кричал только попугай одноногого!

Свалить у меня уже не получилось бы, даже не будь я так шокирован. Я успел лишь встать на ноги, да так и замер, парализованный ужасом.

— Что за хрень? — раздался крик Серебрякова.

Его голос привел меня в чувство, я попытался было бежать, но снова споткнулся и врезался головой в каменную стену.

— Антоха, принеси фонарь, — приказал кок. — Посмотрим, кого к нам занесло.

Вместо фонаря чиркнула спичка.

Ее неровное пламя осветило помещение, и я понял, что случилось нечто ужасное. Бандиты захватили форт и наши припасы. Я видел стопку брикетов сухпая, сложенную мною, наши спальные мешки и даже Арисаку Михалыча.

Спичка через несколько секунд погасла, но вместо нее зажегся фонарь, подвешенный под потолком. Я видел только шестерых разбойников, и ни одного пленника. Похоже, пока я отсутствовал, головорезы пошли на второй штурм, захватили крепость и перебили всех ее защитников.

Но нет, позвольте! Я снова обвел взглядом помещение. Пять молодцов с опухшими спросонья лицами, и шестой, с перебинтованной головой, бледный, как смерть. Вероятно тот, что был ранен при штурме вчера. Неужто мои соратники сдали форт всухую, не отправив на тот свет ни одного мерзавца? Мне это показалось сомнительным. Я собрался с духом, и с усмешкой посмотрел на Серебрякова.

На нем была все та же форма, когда он приходил на переговоры, но теперь перепачканная землей и глиной и порванная в нескольких местах. Тимоха сидел на плече у кока и чистил клювом перья.

— Димыч! — воскликнул одноногий. — Ты посмотри, а! Пришел, чтобы еще кого-нибудь чикнуть ножичком по горлышку?

Начхав на технику безопасности, повар уселся на цинк с патронами и закурил сигарету. Некоторое время он молча изучал меня, затем заговорил:

— Я с самого начала понял, что ты не так прост, как кажешься. Хочешь, я скажу тебе все, что думаю? Я думаю, что капитан — нормальный, в принципе, мужик. Со своими тараканами в голове, как и полагается моряку. Порой он слегка перегибал палку. В плане дисциплины. Палыч с Петровичем — тоже ничего так. Доктор, правда, был немного в бешенстве… обозвал тебя дезертиром. Но ты, Димыч, ты молодец! Ты понял, что с ними тебе ловить нечего, и свалил. Погулял, посмотрел, кто выйдет победителем, и пришел сюда, к нам.

— Э-э… — протянул я, решительно ничего не понимая.

— Если ты в самом деле пришел, что влиться, так сказать, в наше акционерное общество, то я гарантирую тебе равную долю сокровищ, — продолжил Серебряков. — Если нет — то я не понимаю, зачем ты сюда пришел. В любом случае — говори прямо, не боясь.

— Прямо? — повторил я. — Хорошо, я скажу прямо. Во-первых, я нихрена не понимаю. А, во-вторых, где капитан и остальные?

— Я сам нихрена не понимаю, — буркнул кто-то из бандитов.

— А ну ша, Рашпиль! — цыкнул одноногий. — Вчера утром ко мне явился Палыч, размахивая белым флагом. Он и сказал, что «Скиф» ушел. Я здесь и не спорю, это всецело наш косяк. Пока мы пьянствовали, никто не смотрел за кораблем. Мы вышли на берег, и что ты думаешь? Корабля там в самом деле не было! Я чуть свою шляпу не съел! И тогда Палыч сказал, что мы в жопе. Будто я и сам этого не понимал! И предложил заключить сделку — мы получили ваши запасы и крепость, а они ушли. Куда — пес его знает.

— А я? — возмутился я.

— А тебя списали со счетов. Когда я спросил, где ты, доктор сказал, что ты дезертировал. А когда я спросил, что делать, если ты вдруг нам повстречаешься, Листьев ответил: «на свое усмотрение». Да, так и сказал. На свое усмотрение.

— Это все? — спросил я.

— Все, что тебе следует знать, — ответил Серебряков.

— И теперь я должен выбрать — с вами я, или не с вами, или сам по себе?

— Э, не, брат, — усмехнулся кок. — Так не покатит. Их — четверо. Нас — шес… пятеро. У Сани пробита голова, и его можно сбросить со счетов. И ты чертовски хорошо орудуешь ножом! Если ты будешь сам по себе, то где гарантии, что тебе вдруг снова не захочется подпрыгнуть и переобуться? Тогда нас будет пять на пять! Хреновый расклад, не правда ли? Я не помню, кто это сказал, но кто-то это точно сказал до меня: «если ты обнаружил себя, сражающимся в честном бою — значит ты где-то совершил ошибку». Я такой ошибки совершать не собираюсь. В нашем положении, Димыч, ты — козырь. Сказал бы мне кто это три дня назад! И, что еще более удивительно — неслабый такой козырь!

— Да как бы не туз, — рассмеялся я.

— Чего?

— Того! Господа-товарищи, ваше дело — труба! Вы настолько глубоко в жопе, что туда солнце никогда не заглядывало. Корабль просрали. Сокровища просрали. Людей просрали. Да вы просрали все, что можно! И знаете, кого стоит за это благодарить? Меня! Я сидел в холодильнике в ту ночь, когда мы подплывали к острову, и слышал все, до последнего слова, о чем говорили вы, Буш, и ты, Ромыч, и Макс, не к ночи будет помянут. И все, что я услышал, я донес уже через полчаса! Да, и еще… это я пробрался вчера ночью на «Скиф» и порешил вахту. Максу я воткнул нож в сердце по самую рукоять. Тот самый нож, что ты мне подарил, Евген. И корабль я спрятал так, что хрен вы его когда найдете. Можете пытать меня — я никогда не расскажу, где «Скиф»!

Эти слова, к моему удивлению, вызвали смех. Смеялись все. И повар в том числе. Но веселья в их смехе не было. Было что-то… как паук смеется над мухой, попавшей в паутину. Я вспомнил слова Смольного, про открыть кингстоны, и похоронить всех на дне. Но только сейчас я их понял. Была бы у меня граната — я подорвал бы эту крепость, со всем оружием, патронами и припасами, вместе с собой, но и этими бандитами. Но гранаты не было.

— Я сказал что-то смешное? — поинтересовался я.

— Про пытки — это ты перегнул палку. Видишь ли… у каждого человека болела голова, живот или зуб. У некоторых — даже аппендицит. И каждый думает, что знает, что такое боль. И ты думаешь, что знаешь. Так вот — нихрена ты не знаешь! Ты не представляешь, что это — когда прикладом автомата ломают палец за пальцем. Ты не представляешь, что это — когда ржавыми плоскогубцами вырывают зуб за зубом. И, уж тем более, не представляешь, что это — когда бьют резиновым шлангом по яйцам. Говорят все. Ты, извини меня, кина пересмотрел. Уж если менты, у которых закон, прокуратура и так далее, бьют так, что люди сознаются в том, как убили, расчленили и изнасиловали десяток человек, и отправляются в тюрьму навсегда, то неужели ты думаешь, что мы, полжизни воевавшие в Африке, где один закон — закон Смита-Вессона, не найдем здесь, на глухом, всеми забытом острове, способ разговорить тебя? Да ты через десять минут расскажешь, как в Ленина стрелял, причем в мельчайших подробностях.

Я вжался в стену, жалея, что у меня нет гранаты. Помереть — это еще куда ни шло, а вот к пыткам я был точно не готов. Остальные головорезы, слушая своего босса, одобрительно кивали.

— Не забудьте, это именно он узнал Дядю Степу в рыгаловке Буша, — добавил один из предателей, которого я раньше видел в «Мадагаскаре».

— Я даже скажу больше, — произнес Серебряков. — Это — тот самый человек, кто забрал карту у Григорьева. Если бы не Димыч — мы давно выкопали бы клад, и разбежались бы по белу свету кто куда.

— Вспороть ему брюхо! — крикнул Рашпиль.

Он стремительно вскочил на ноги, выхватывая нож. Но замер на полпути, остановленный щелчком взводимого курка.

— Стоять! — приказал кок, глядя на бандита поверх целика. — Я уже говорил ни раз, и повторю. Никому не сметь ничего делать без моей команды. Даже думать нельзя. У вас это хренова получается и плохо кончается.

Рашпиль молча стоял, глядя на черный провал дула. Но остальные продолжали ворчать.

— Паша дело говорит, — сказал один.

— Много вас было, командиров, — процедил второй. — Только я всех пережил. И тебя, Буш, переживу.

— Кто это там вякнул? — проревел кок. — Ты, Антоха? Думаешь, переживешь меня?

Он все так же сидел на патронном ящике, с сигаретой в одной руке, и револьвером в другой. Только теперь оружие смотрело в потолок.

— Признаться, я скучаю по старым добрым временам. Командиры, ха! Да, были командиры. Но была и дисциплина. Никто из вас, срань, даже думать не мог перечить. Бежали выполнять приказ поперед штанов. Тоже мне, офицеры… офицерье!

— Многое можно говорить, но задевать честь офицера… — возмутился кто-то.

— Честь? Офицера? У вас? Да вы ее пропили и продали давно! — вскричал повар. — Вот вам мое слово офицера. Рыпнетесь — положу всех. И даже пепел с сигареты не упадет. Ну?

Никто не шелохнулся.

— Что, офицеры, языки в жопу засунули? Испугались меня, одноногого калеку? Вот так-то! Дима, пацан, пороху не нюхал, и то — сказал всем нам прямо в лицо, что думает обо всех нас. А вы, офицеры, стоите, поджав хвосты, как псы шелудивые.

— Прошу прощения, товарищ генерал, — с издевкой произнес Рашпиль. — Нам нужно посовещаться.

Закрыв голову левой рукой, он козырнул правой, и вышел из здания. Остальные последовали за ним. Даже раненный, с перебинтованной головой, и тот, пошатываясь, пошел наружу.

— Димыч, мы с тобой на волосок от смерти, — произнес одноногий, когда мы остались наедине. — Меня-то просто шлепнут, а тебя, наверно, еще и попытают, прежде чем замочить. Нам с тобой нужно держаться вместе, иначе обоим хана. Они думают, что я — все еще тот Буш, что положит их быстрее, чем плевок долетит до пола. Эх, если бы оно было так! Дима, глазоньки-то уже не те… целик вижу, а мушку — нет. Знаю, что должна она быть где-то тут, но не вижу ее! Старость… когда кончаются патроны, поневоле приходится быть добрым…

— То есть твоя карта бита? — усмехнулся я.

— Как видишь, — развел руками кок. — Даже если мы найдем сокровища, на кой они нам сдались без корабля? Я не видел на этом острове ни банка, на ломбарда. А ты?

— Тоже нет, — вздохнул я.

— Но если я солью тебя, позволю выдернуть тебе ногти, или поджарить пятки на костре, чтобы ты сказал, где спрятал корабль, то, конечно, снова буду на коне. Хромом, правда, коне. С тобой дружить было бы гораздо интереснее.

— Я не вполне понимаю, куда ты клонишь…

— Я намекну: сегодня я помогу тебя, а потом, когда придет время, ты не забудешь этого. Согласен?

— Я? И в чем же это будет выражаться?

— Ну не знаю… — протянул Серебряков. — Свечку, например за меня поставишь. За здравие или за упокой — это уж как придется. По рукам?

— По рукам, — согласился я.

— Вот и чудненько.

Повар встал с ящика, подошел к очагу. Пошерудив веткой тлеющие головни, он снова закурил, а затем достал бутылку коньяка и вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул в ответ. Наполнив алюминиевую кружку почти до краев, он вручил ее мне, а сам, вернувшись на ящик, сделал несколько глотков прямо из горла.

— Ты ведь не думаешь, что я приплыл на этот проклятый остров за деньгами, Дима? — медленно произнес повар, отстраненно глядя на звезды за дверью. — Денег у меня хватает. Я старею, Дима. Старею не телом, это нормально. Старею душой. Я начал ржаветь во Владике. Я приехал за молодостью. Вернуть те времена, когда у меня были обе ноги, когда я был полон сил, и, казалось, горы могу свернуть. Мне не страшно стареть, Дима. Мне даже умереть не страшно, я многое повидал в жизни. Мне стало страшно, когда я, просыпаясь утром, начал думать, что можно еще полежать, а остальное успеется. Мне стало страшно, когда я перестал бегать по девочкам. Потому что за ними, черт побери, надо бегать, а жена-то вот, под боком! Мне стало лень, Дима! Для кого-то это жизнь, но для меня — нет. Думаешь, старому калеке, как я, надо радоваться, что под себя не хожу? Нет, Дима. В тот день, когда я начну ходить под себя и пускать слюни — я сам вышибу себе мозги. Я не смерти боюсь, я боюсь забыть, куда положил пистолет. Страшно, когда позволяешь себе стареть. Для меня все это — приключение. Последнее приключение, при любом раскладе. Кстати, на счет приключений. Ты не знаешь, зачем Олег Палыч отдал мне карту?

— Что? — едва не вскричал я.

— Понятно, не знаешь. Сдается мне, что это «жжжжж» неспроста, мой друг Дмитрий.

Отставив в сторону пустую бутылку, Серебряков достал новую, и хотел плеснуть мне, но обнаружил, что у меня в кружке поубавилось всего на пару глотков. Он лишь покачал головой, и продолжил потягивать коньяк, закуривая его сигаретой вместо закуски.

26. Карта

Мы долго сидели молча. Пили. Совещание затягивалось. Я уже прилично захмелел, и мне, признаться, становилось все больше и больше безразлично, что со мной будет. Хотелось спать. Вот пущай меня замочат, тогда я высплюсь. А когда высплюсь — сам буду являться во сне своим убийцам. Приложу максимум усилий. Но потом.

Я уже и вправду начал засыпать, когда с улицы донеслись шаги. Я успел тряхнуть головой, прогоняя дрему, и в помещение вошли пятеро бунтовщиков. Они столпились у порога, и нерешительно переминались с ноги на ногу, переглядываясь. Мне показалось забавным, что пятеро здоровых мужиков боятся одного старика, тем более — калеку.

— Жалуйтесь, — повелительно произнес Серебряков.

Несколько локтей ткнули в бока Романа, видимо, как самого молодого, да еще и самого свежего члена шайки, и он начал:

— Ну… мы… мы тут это…

— Мы больше не желаем тебе подчиняться, Буш! — выпалил Рашпиль, и бойко спрятался за спины своих товарищей.

— Чего? — спросил кок.

— Мы посовещались, и решили… — замямлил Роман.

— Ха! — воскликнул одноногий. — Вы посовещались и решили… вы себя кем возомнили, чтобы совещаться? Заднеприводными греками-македонцами? Тоже мне, демократию развели… нету у меня здесь никакой демократии! Тоталитаризм, абсолютизм, диктатура — это да, этого навалом. А вот демократии дефицит! Забыли, из какой помойки я вас достал? Бухали бы дальше в подворотнях — вот там вам и демократия, и плюрализм, и либерализм. А здесь — абсолютная власть! Моя безраздельная власть!

— Хватит с нас твоей власти! — решительно заявил Рашпиль. — Ты провалил все дело. Ты дал капитану и остальным слиться, и, более того — запретил нам шлепнуть их! А ведь здесь, в крепости, они были в ловушке! Без нашего ведома муха бы не вылетела! Я не знаю, зачем им нужно было свалить, но за всем этим что-то стоит. И ты не даешь поджарить этого щенка. Мне он в два счета расскажет, куда спрятал корабль!

— Иногда ты такой умный, что я не перестаю удивляться, отчего же ты такой бедный, Рашпиль, — ответил повар. — Смотрю вот на тебя и удивляюсь… вот без сердца, печени, почек — человек не может жить. А без мозгов — легко! Все же с возрастом человек не перестает быть мудаком… он становится лишь старым мудаком!

— Ты издеваться будешь, или скажет что-то по делу? — возмутился Паша.

— Ой, извини. Я не хотел тебя обидеть, случайно получилось. А по делу… Это я провалил дело? А не я ли уговаривал вас не пороть горячку, дождаться нужного момента? Хрен там! Это ты взбаламутил экипаж, это ты хотел перестрелять всех еще тогда, на подходе к острову. Ты и Макс. И что в итоге? Мы сидим в этой могиле и жрем консервы. Консервы, Рашпиль! Корабля у нас нету. Сокровищ нету. Макс мертв. А было бы по-моему — сейчас сидели бы на «Скифе», с сокровищами и хрустели бы картошкой, жаренной на сале. Не так?

Он обвел глазами собравшихся. Пока никто не осмеливался ничего возразить.

— Говоришь, муха бы не вылетела из крепости? А это кто стоит? — одноногий ткнул в меня пальцем. — Он не только ушел из крепости, но и смог угнать корабль, перебить охрану, и спрятать его. А после — вернулся, как ни в чем не бывало, и вполне мог перерезать нам, спящим, глотки, как сделал это с Ченом в первую ночь. Скажешь — нет?

В гробовой тишине Серебряков достал сигарету, размял ее, постучал по крышке ящика и закурил. Сделав несколько затяжек, он продолжил:

— Предлагаешь, попытать Димыча? Хорошо, я не против. Но! Твоей пробитой башке, Саша, разве не нужен доктор? У тебя, Роман, какая температура? Тридцать восемь и два? И не ты ли, Рашпиль, дристал два дня подряд? Мы — солдаты. Да, мы можем перевязать рану. Даже извлечь пулю. Но без квалифицированной помощи вы загнетесь. Это — к вопросу, почему я оставил им жизнь. И, скажи мне, Рашпиль, как думаешь, будет тебя лечить Олег Павлович, если ты попытаешь Диму? Или подсыплет тебе в лекарство какого-нибудь цианида, чтобы ты кони двинул? Нет, если хочешь двинуть кони — не вопрос, я дам тебе свой левольверт. Магнум три-пятьдесят семь. Из него гарантированно башку себе сразу снесешь, почувствовать не успеешь, калекой, пускающим слюни, точно не останешься. А я уж, так и быть, отмою твои мозги с него. Так дать тебе пушку, или еще пожить хочешь?

— Не надо, — буркнул бандит.

— Оказывается — хочешь, — вздохнул повар. — А что касается того, почему я пошел на сделку, почему позволил им уйти из крепости… а не вы ли, после того, как «Скиф» пропал, ползали на брюхе у меня в ногах, и жаловались, что теперь жрать нечего? Не вы ли умоляли принять условия доктора? Интересное кино получается! Вначале я хреновый начальник потому, что не иду у вас на поводу, а потом — хреновый, потому что иду? Вы уж там как-то определитесь… и, наконец, последнее. Ради чего, собственно, и был весь этот цирк…

Одноногий достал из-за пазухи сложенный вчетверо лист, и бросил его на пол. Я сразу узнал его. Это была та самая карта с тремя красными крестами, которую я нашел у нашего постояльца в «Адмирале Казакевиче». Та самая карта, которую когда-то нарисовал Баранов. Та самая карта, с которой все и началось.

Чего я никак не мог понять — с какой стати Палыч отдал ее Серебрякову?

Вид карты поразил головорезов гораздо больше, чем меня. Они развернули ее прямо на полу, в каком-то благоговейном ужасе не осмеливаясь взять ее в руки, кружили вокруг плана на четвереньках, истерически хохоча и ругаясь. Можно было подумать, что это не просто клочок бумаги, а те самые деньги, что были зарыты на острове, что они их уже откопали, причем не просто откопали, а уже плескаются в джакузи с длинноногими блондинками.

— Это она, — решительно заявил Саша. — Узнаю подчерк Иваныча.

— Это все, конечно, хорошо, — протянул Паша. — Но как мы увезем сокровища без корабля?

— Не знаю, — равнодушно пожал плечами кок.

— Но… ты же что-нибудь придумаешь? — вкрадчиво произнес бандит.

— Вот тебе раз! — усмехнулся одноногий. — Ты же только что кончать меня собирался. А теперь — «что-нибудь придумаешь»!

— Признаю свою неправоту, — ответил Рашпиль.

— Тоже мне, командир выискался, — с усмешкой заметил Рома. — Как барагозить — так первый. А как что не так…

Продолжить ему помешал гневный взгляд бандерлога. Споткнувшись на полуслове, моряк предпочел спрятаться за спины товарищей.

— Так уж и быть, — смилостивился одноногий. — Но, не дай Бог, ты еще хоть попытаешься поднять бунт — пристрелю, как собаку. Обещаю.

На этом все успокоилось. Все, кроме Рашпиля, улеглись спать — его повар поставил часовым, в наказание за неповиновение. Но уснули далеко не сразу. Ощущение близкой наживы будоражило умы и фантазию головорезов. Они перешептывались во тьме, делясь планами, кто на что потратит свою долю. Поскольку мечты были, в основном, одинаковые — тачки да девочки, я не особо слушал.

Я все ждал, что вот-вот придет Матвеев, и начнет корить, что я его убил. Но он не приходил. Так, в ожидании призрака, я и уснул.

Проснулся я от крика. Такого громкого, что даже часовой проснулся.

— Тра-та-та, тра-та-та, открывайте ворота!

Я выглянул в бойницу, и увидел Листьева. Он тоже увидел меня, и резко переменился в лице, отведя глаза в сторону.

Видимо, доктор встал еще до рассвета, чтобы прийти в крепость — солнце еще только поднималось над горизонтом, а внизу клубился туман. Олег Павлович был одет в свой камуфляж, однако, тщательно выстиранный, хотя и не выглаженный, даже с подшитым подворотничком, и, насколько я успел заметить — абсолютно безоружный.

— О, доброе утро! — воскликнул Серебряков, увидев врача. — Рано же вы поднялись! Ранняя пташка червячка клюет — так, вроде, говорится?

— Только червяку, чтобы его склевала пташка, — пришлось встать еще раньше, — с улыбкой ответил Листьев.

Общались они так, словно ничего не было. Будто еще позавчера никто не штурмовал форт, никто не пытался никого застрелить, прирезать или иным способом отправить на тот свет.

— Вижу, вы уже заметили нашего нового постояльца? — произнес кок.

— Сложно его не заметить, — ответил военврач. — Давайте сперва осмотрим больных, а потом уже все остальное. Все же, я давал клятву Гиппократа, и чувствую ответственность за то, чтобы вы все дожили до суда.

Разбойники переглянулись, но молча проглотили его шутку. Доктор занялся осмотром. При этом он общался с больными так, словно находился не в стане врага, а где-нибудь в провинциальном госпитале.

— Меня снова тошнило, — пожаловался тот, что с перевязанной головой.

— А ты как хотел? — развел руками Палыч. — Сотряс гарантирован. Тебе еще повезло, что в живых остался. Кость толстая. Другой бы на твоем месте давно окочурился. Рома, пил таблетки? А ну, ставь градусник.

— Доктор, а мне гораздо лучше, — радостно отметил Рашпиль.

— Я тебе удивляюсь, ей-богу! — проворчал Листьев. — Даже в детских поликлиниках весят плакаты «мойте руки перед едой». Был у меня на Кавказе один пациент… из него аскариду вытащили метра три длиной! Не будешь мыть руки, из тебя пятиметровую вытащат!

Закончив с пациентами, хирург обратился к Серебрякову:

— А теперь, не будете против, если я побеседую с молодым человеком с глазу на глаз?

— Хрен там! — вскричал Паша.

— Что я тебе про башку говорил? — процедил сквозь зубы повар.

— А я что… я ничего! Просто высказал свое мнение, — поспешно забормотал Рашпиль.

— Мне казалось, что вчера я рассказал тебе твое мнение.

Кок обвел взглядом остальных головорезов. Перечить желания больше ни у кого не было.

— Я был уверен, что вы захотите переговорить, — кивнул одноногий врачу. — Пойдемте, я вас провожу.

Махнув мне рукой, Буш захромал вниз с холма. Доктор пошел с ним, а я — следом. Дойдя по половины спуска, повар остановился.

— Разговаривайте здесь, а я отойду подальше, чтобы невольно не услышать что-нибудь. Да, и еще, Олег Павлович. Даже не пытайтесь бежать. Сейчас на нас нацелено, минимум — четыре ствола. Сперва они порешат вас, а потом меня.

— Вот так все хреново? — удивился Листьев.

— А вы как хотели? — усмехнулся Серебряков. — Наша служба и опасна, и трудна.

Отойдя на приличное расстояние, одноногий сел на пень, и принялся насвистывать, поглядывая то на нас с доктором, то на здание с бандитами.

— Черт, Димыч! Я даже не знаю, порадоваться, что ты жив, или дать тебе подзатыльник? Во-первых, ты оставил расположение части в военное время. Тем более, когда там оставалось лишь двое здоровых бойцов! А, во-вторых, мы все места не находили себе, гадая, где ты и что с тобой!

— Подзатыльника не надо, — вздохнул я. — Я за это время столько пережил… сам уже десять раз подумал, что не надо было никуда сбегать. Да и сейчас меня могут шлепнуть в любой момент. Даже шлепнули бы, если бы не Серебряков.

— Да что ты говоришь?

— Ага, — кивнул я. — Или того хуже. Все из-за «Скифа».

— А при чем тут «Скиф», — удивился Листьев.

— Это я его угнал, — ответил я.

И вкратце рассказал события предыдущего дня.

— Ну ты, Димыч, силен… — покачал головой врач.

— Я уже не боюсь смерти — так устал от всего. Единственное — если меня начнут пытать, то я не выдержу, и расскажу, где спрятан корабль.

— Тем более! Димыч, давай драпанем! Они там в таком состоянии, что вряд ли попадут. Нам главное добежать до стены, а там, в лесу, хрен кто нас найдет!

— Тогда они кончают Серебрякова, — возразил я. — А, после того, как он меня вчера спас, это было бы… в общем, я ему жизнью обязан.

— Да и хрен с ним, — отмахнулся хирург. — Бандитом больше, бандитом меньше, кому какая разница!

— Мне есть разница. И, кстати, Эмбер-то тоже из их шайки, но, я вижу, вам она тоже не безразлична, — усмехнулся я, показав на чистый камуфляж.

— Это другое…

— Ой, не надо, — покачал я головой. — Жизнь у каждого одна. Я ничуть не сомневаюсь, что Серебряков в итоге плохо кончит, но я не собираюсь быть причиной его смерти.

— Кстати, на счет Эмбер… Эй, Евгений, уважаемый, подойдите сюда!

— Да-да!

Прыгая на костыле, кок подошел к нам.

— Вот вам мой добрый совет, — произнес врач. — Не торопитесь искать сокровища.

— Не выйдет, — вздохнул Буш. — Только поисками сокровищ я смогу спасти и свою жизнь, и Димы. Если сегодня после завтрака мы не выдвинемся, то нас обоих кончают.

— Тогда вас тем более кончают, — ответил Листьев.

— Эй, да какого черта? — вскричал повар. — Вы уж или говорите до конца, или вообще ничего не говорите! Я вообще ничего не понимаю! Зачем вы оставили крепость? Зачем отдали карту? И что это за намеки?

— Я уже сказал слишком много. В жизни всегда есть место подвигу, но иногда лучше держаться от этого места подальше. Если вы понимаете, про что я говорю. Просто знайте — когда придет время, я постараюсь спасти жизнь. Вам. Обоим. Но если с Димой что-то случится…

— Не нужно больше слов, — улыбнулся Серебряков. — Я все понял.

27. На поиски сокровищ

— Димыч, я все видел, — произнес кок, когда мы с ним поднимались по холму. — Я же не дурак, я понимаю, что доктор уговаривал тебя свалить. Ты спас мою жизнь. Я этого не забуду.

Один из пиратов готовил завтрак. Это заключалось в том, что он открывал консервные банки и втыкал в каждую по вилке. Господи, что это за мужики-то такие? Я жил в полной уверенности, что девочки вешаются на меня из-за денег. Олигархом я, конечно, не был, но гостиница свою копеечку приносила. Все слова по поводу того, что мужики перевелись, я воспринимал как лесть и попытку залезть в свой карман. Но извините! Как минимум приготовить пожрать я всегда умел! И это «приготовить» заключалось не в том, чтобы закинуть в кипяток замороженные пельмени, или залить тем же кипятком бич-пакет. Я даже не говорю о примитивной яичнице. Поджарить картошку, мясо, если не лень — лазанью или жаркое с овощами. Это же элементарно! Нет же, жрут всякую гадость, а потом удивляются — откуда пузо. Пуговицу пришить, джинсы постирать — тоже элементарно! Вот чего я терпеть не могу — мыть сковороды и делать уборку. Ну, относительно пыли у меня своя философия — на ней удобно составлять список дел. Если строчка успела зарасти пылью, а дело не сделано — значит оно не важно.

Еще меня удивила расточительность бандитов. На костер ушел почти весь запас дров, хотя необходимости в таком пожарище не было. С едой обращались не лучше. Вскрыв брикет сухпая, то, что не собирались есть, что кому-то приходилось не по вкусу — отправляли в огонь. Сухую лапшу, шоколад, кабачковую икру — все туда.

Бережно относились лишь к алкоголю, оружию и патронам. Пролитая мимо стакана капля водки вызывала болезненные ахи и вздохи, а автоматы блестели от масла. Тут мне стало стыдно, как только я вспомнил свой заклинивший Стечкин.

— Повезло вам со мной, товарищи господа, — говорил Серебряков, пережевывая свинину. — Я многое узнал. Дима отвел корабль в заранее условленное место. Они полюбому перепрятали его, узнав, что парень у нас. Но дальше острова ему деться некуда! Откопаем денежки, и отыщем корабль!

Я лишь удивился, как нагло, не моргнув глазом, врал кок. Но в настоящий момент это была необходимость. Он врал, восстанавливая свой пошатнувшийся авторитет, громко смеясь, как мне показалось — слишком фальшиво. Остальные, к счастью, были слишком озабочены, куда бы еще потратить свою долю, чтобы это заметить. Одноногий понимал, что его игра уже проиграна, но, возможно, открывался в это поверить.

Вскоре нетерпение победило голод. Банки с остатками еды отправились в костер. Я успел заметить, что в доме были только наши припасы, сложенные так же, как и когда я убегал из крепости. Офицеры, тоже мне! Раздолбаи! Я уже не сомневался в том, что Буш вчера сказал правду, и, если бы не сделка с Палычем — им пришлось бы питаться подножным кормом.

Со стороны мы, наверно, смотрелись довольно странно. В разномастном камуфляже, Рома — вообще в матроской робе, вооруженные до зубов. Все, кроме меня — я плелся за Серебряковым со связанными руками, с веревкой, второй конец которой сжимал кок. Он тащил целых два автомата, свой хромированный Смит-Вессон в кобуре на плече, Стечкин, подаренный мною еще в начале плавания, торчал сзади за поясом. В довершении всего на плече повара сидел попугай и без конца кричал.

Каждый что-нибудь да и тащил. Одни — лопаты, заступы и ломы, которые бандиты выгрузили на берег в первую очередь. Другие — провиант для обеда. Единственный, кто шел пустой, всего с одним дробовиком и парой пистолетов — Саша, у которого была пробита голова.

Гуськом мы дошли до берега, где стоял катер, погрузились в него и отчалили. Сразу начались споры про карту. Конечно, красный крестик был слишком велик, и не мог означать точного места. Не при этом масштабе. Пояснение на обороте было слишком кратким и неясным. Единственное, что, казалось бы, не вызывало сомнения — это высокое дерево на склоне высоты 183. Но как раз тут и были разночтения. Мы еще не проплыли и половины пути, а каждый уже облюбовал свое дерево. И каждый пытался навязать свою точку зрения другим. Дошло едва не до драки, и она обязательно имела бы место быть, если бы Серебряков не пригрозил пристрелить первого, кто еще произнесет хоть слово. Дальнейший путь продолжался в гробовой тишине.

Мы прошли по устью реки до того места, где дальше плыть на катере было бы рисково — мы или сели бы на мель, или, еще хуже, разбили бы катер о камни. Спешившись, мы начали подъем. Поначалу идти было очень трудно — почва была болотистая, поросшая густой травой. Нога уходила в чавкающую жижу по щиколотку. Труднее всего приходилось одноногому с его костылем.

Но скоро подъем стал круче, а почва — каменистее. Идти под тенью пальм, среди благоухающих цветов и буйной тропической растительности было намного приятнее.

Мы шли, рассыпавшись веером. Повар со мной — по центру, значительно отстав от остальных. Ему было сложно карабкаться по сыпучему гравию, и, если бы я пару раз не поддержал его — он и вовсе скатился бы вниз.

Так мы прошли почти километр, как вдруг головорез с левого фланга удивленно воскликнул. Остальные, с криком «Сокровища!», устремились к нему.

— Дебилы, — процедил сквозь зубы одноногий. — Мы еще даже до дерева не добрались.

В самом деле, там были не сокровища. В толстом, не менее полутора охватов, и высоком дереве на уровне груди торчала бензопила. Было видно, что инструмент здесь уже очень давно — металлические части успели поржаветь, а пластик — выгореть на солнце. К тому же полотно успело намертво врасти в дерево, и вытащить ее не представлялось возможным.

— Что это за хренотня такая? — спросил Рашпиль.

— А ты не понимаешь? — усмехнулся кок. — Это указатель. А ну, поверьте по компасу.

Проверили. Полотно указывало точно на В.-Ю.-В. и В.

— Бензопила — это шутка вполне в духе Иваныча, — рассмеялся Саша.

К нему присоединились остальные, кроме меня с Романом. Увидев, что не все поняли шутку, он пояснил:

— Многие пытались убить командира. Таким он бензопилой отхреначивал руки, складывал в карманы, и отправлял обратно. Так заказчиков становилось все больше, а желающих отработать Иваныча — все меньше. В последний раз… по-моему сотку баксов давали за его голову?

— Да, сотку, — подтвердил Рашпиль. — Сумасшедшая для тех мест сумма. Писанулся тогда только Старый Али. Тощий, сморщенный, казалось — чихни, и развалится. Но порезал он тогда Иваныча знатно…

— Было дело, — протянул повар. — Вот уж на что я с ножом мастер, но против Али не попер бы, даже с обеими ногами… говорили, он льва-людоеда укокошил голыми руками, и, мне кажется, это не враки.

— Иваныч часто сюда летал, — вспомнил Саша. — Все чаще один. Но, даже если летал с кем-то — всегда один возвращался. Сколько же он перевезти сюда успел?

— Ты лучше подумай, где те, с кем он летал, — мрачно произнес бандит, чьего имени я так и не запомнил.

Все, не сговариваясь, оглянулись, положив руки на оружие.

— Сгнили они все до одного, — сказал одноногий. — Все, кроме этой американки… Эмбер, кажется? Ей лет тогда было, как тебе, Димка. Но летала, как ведьма.

— А какие там были ноги! — восхищенно покачал головой Рашпиль. — Какая задница!

— Да, что до ног и задницы Иваныч всегда слабоват был. Грудь, мордашка — все ровно. Но как хорошие ноги видел — голову терял. Наверно потому и не шлепнул ее… или не успел? — добавил Саша. — Буш, ты же там был…

— Бросила она его там, — вздохнул Серебряков. — Вместе со мной. Конечно, Иваныч ее потрахивал, но, сдается мне, Сан Саныч потрахивал ее почаще и получше. Ох, скверно Иваныч подыхал! Повезло еще, недолго мучился. Когда я очнулся — чуть не проблевался. И это я! А уж я повидал, как течет клюква… ему винтом пузо вспороло, почти надвое перерубило. А он еще живой был. Эмбер с Григорьевым ушли, и мы там лежим… он пить просит, а из пуза паук вылезает. Здоровый такой… ну я и…

— Что — и?

— Застрелил его.

— Паука?

— Дурак что ли? Иваныча. Все удивляюсь, как он с такой раной прожил столько?

— Да, железный был мужик. Кремень! Был бы он сейчас жив — не гулять бы нам по этим лесам…

Одновременно щелкнуло несколько предохранителей.

— Да не ссыте вы, — рассмеялся одноногий. — Помер он давно.

И вдруг из ближайшей рощи звонкий женский голос затянул песню на незнакомом мне языке. Лица всех шестерых моментально сделались бледно-зелеными. Все вскочили на ноги, схватив оружие. Кто-то даже успел нажать гашетку, пустив в лес короткую очередь, как песня оборвалась так же внезапно, как и началась.

— Бьянка пела эту песню Иванычу, — прошептал Рашпиль. — Она ему очень нравилась.

— Бьянка? Да ты с ума сошел! Она мертва!

— Вперед, — прорычал Серебряков, дернув меня за веревку. — Конечно, приятно вспомнить старое, но глюки — это нам ни к чему.

— Глюки? — неуверенно повторил Саша. — А разве глюки бывают у всех сразу?

— Если столько пить — все бывает.

Этот аргумент показался головорезам убедительным, к ним возвращалось самообладание. Некоторые даже повесили автоматы на плечи. Но тут раздался этот же голос. Теперь он не пел, а кричал, и этот крик эхом отдавался в расселинах скалы.

— Адонго! Адонго!

Затем — несколько слов на непонятном языке, с нова:

— Адонго!

Кладоискатели замерли, словно парализованные, а глаза их вылезли на лоб.

— Адонго… это же убиенная сестра-близнец Бьянки! — благоговейно прошептал Саша.

— Никто… никто, кроме нас на этом острове не может знать этого имени, — прохрипел кок, глядя в пустоту.

— Это Бьянка! — завопил Рашпиль. — Она пришла за своим наследством, за деньгами Иваныча!

— Он-на ж-же м-мертва, — выдавил из себя, заикаясь, Рома.

— У Бьянки и Адонго папик шаман, — прошипел Саша. — Это же магия вуду! Они и зомби из могил поднимают, я сам видел!

Я еле сдерживался, чтобы не засмеяться, что взрослые мужики верят в такую фигню, но скоро стало не до смеха. Кто-то, я не знаю, кто, начал шмалять без разбору во все стороны. Сейчас же к нему присоединились остальные. Я еле успел упасть, как над головой засвистели пули. Рядом упал кок, отчаянно матерясь и призывая не стрелять попусту. Бестолку. Его слова просто никто не слышал в поднявшейся канонаде.

На нас посыпались раскаленные гильзы, и хорошо еще, что только гильзы. Бандиты косили джунгли во все стороны, подстригая деревья и кустарник. В ответ, естественно, никто не стрелял. Бандерлоги успели сменить не по одному магазину, прежде чем пальба стихла.

— Дебилы, вашу мать! — прорычал, поднимаясь, повар. — Какие еще зомби?

— Африканские, — коротко пояснил Саша. — Которые мозги едят.

— Тебе-то что угрожает? Чтобы здесь была Бьянка-зомби, нужно, чтобы здесь было ее тело. Так? — спросил одноногий.

— Так, — согласился разбойник.

— Так откуда оно здесь возьмется, если она сиганула со скалы под Владиком? — язвительно поинтересовался Серебряков.

— Ну… так-то оно так, — кивнул Саша. — Но кто же это тогда?

— Это… это Эмбер! — просиял Серебряков. — Та девочка-летчик!

— Так, вроде и она мертва… — произнес кто-то.

— Не мертва, а пропала, — ответил Рашпиль. — А, даже мертва — кому какая разница? Кто ее боится? Это же не эта черномазая ведьма!

Островитянку, похоже, живую или мертвую, боялись гораздо меньше Бьянки. Лица головорезов моментально порозовели. Еще через минуту, пустив по кругу бутылки водки, мужики окончательно пришли в себя, и даже начали перешучиваться, подтрунивая друг над другом. Но, все же, периодически прислушивались и оглядывались. Перекурив и снова сверившись по компасу с указателем, шайка двинулась к кладу.

Впереди шел Рашпиль с компасом в руке, чтобы не сбиться с курса. За ним — два бандерлога. Дальше — Рома, который все еще температурил. Его, несмотря на жару, бил озноб. Дальше — Серебряков со мной на привязи, а замыкал колонну Саша. Обернувшись, я увидел, что по бинтам на его голове расплывается красное пятно. Но не подал виду.

Все торопились. Все чувствовали, что клад где-то рядом, осталось лишь сделать шаг. Несколько шагов. Кок шел так быстро, дергая веревку, что я едва поспевал за ним, спотыкаясь о камни. Тогда он оборачивался, выкрикивая ругательства. И сразу налетал на матроса, путавшегося под ногами. И снова ругался.

Никто уже не оглядывался и не вслушивался. На столь близком расстоянии от таких больших денег все страхи улетучиваются. Повар тоже уже не выглядел таким поникшим, загнанным в угол. Отнюдь! Я читал его, как открытую книгу. Я отчетливо понимал, что Серебряков уже позабыл обо всех обещаниях и договоренностях. Единственное, чего он сейчас хочет — выкопать сокровища, найти «Скифа», завалить всех и свалить в свою любимую Шотландию, где он купит замок, и будет ходить в нем хоть в юбке, хоть без юбки.

Впереди показались три одиноко стоящие пальмы, примерно одинаково удаленные друг от друга. Мы устремились к центральной, как вдруг Рашпиль остановился. Идущие за ним завопили, но эмоций в их вопле было не разобрать.

Одноногий ускорился, хотя, казалось, что больше некуда, оттолкнув Рому и потянув меня за собой…

И мы тоже остановились.

Перед нами была большая яма вырытая точно не вчера, потому как края ее давно обвалились, а на дне росла трава. Там, среди зелени, темнел черенок от лопаты и несколько досок. Даже совсем тупой, и тот понял бы, что денежки вырыли задолго до нас.

28. Амба, братцы!

Сдается мне, если бы сейчас разверзлись небеса, и оттуда посыпались инопланетяне, мои попутчики не были бы так удивлены. Все стояли у края ямы, отвесив челюсти. Первым пришел в себя Серебряков, и, стоит отдать ему должное, он успел просчитать ситуацию на несколько ходов вперед. Выдернув нож, он одним движением рассек спутывавшие меня веревки и вручил мне пистолет. И, в то же время, кок двигал меня и двигался сам так, чтобы яма оказалась между нами и остальной бандой. Бросив на меня мимолетный взгляд, одноногий покачал головой. Мол, плохо дело. И тут я был полностью согласен.

— Коньячку бы сейчас, — мечтательно пошептал я.

И сразу, словно волшебник извлекает из шляпы кролика, Буш достал флягу. Взяв ее одной рукой, не выпуская Стечкина, я одним движением большим пальцем отвернул крышку, и сделал несколько глотков. Вот теперь я был готов.

Головорезы, отчаянно матерясь, попрыгали в яму. Раскидав доски, они разгребали песок голыми руками. Рашпиль нашел золотой слиток. Небольшой, с шоколадный батончик. Плитка долго переходила из рук в руки.

— Десять унций? — проорал Рашпиль, протягивая слиток коку. — Десять унций? Это что, несметные богатства? Будем жить, как олигархи? Все еще считаешь себя самым умным?

— Копайте-копайте, — усмехнулся одноногий. — Может, нефть найдете…

— Чего-чего? — заверещал в бешенстве Паша, выдергивая из кобуры пистолет. — Нефть найдем? Ты, падла, еще и смеешься? Амба, братцы! Да я тебя голыми…

Выстрелили они одновременно. Пуля мощного револьвера буквально разорвала башку бандита на куски, забрызгав всех присутствующих клюквой и кусками мозгов. Маслина Рашпиля просвистела где-то совсем рядом. Даже очень рядом. Раздался резкий писк и полетели перья. Сперва я даже подумал, что головорез попал в кока, но нет. Жертвой пал попугай Тимоха.

— Я обещал, — холодно произнес Серебряков, смотря прищуренными глазами на своих соратников через целик Смит-Вессона.

Все, как по команде, начали карабкаться, пытаясь выбраться из ямы. Проблема была в том, что оружие они оставили наверху, спустившись лишь с жалкими пистолетиками. Одноногий молча стоял, выжидая. Его рука, вытянутая с револьвером, замерла, как влитая, не шелохнувшись ни на миллиметр. Выбравшись, головорезы нерешительно остановились. Пистолеты были в кобурах, а автоматы — на земле. Еще надо было успеть снять оружие с предохранителя, взвести затвор, а мы с поваром стояли в полной боевой готовности, держа их на мушке.

Повязка на Сашиной голове уже полностью окрасилась красным. Вот из под нее показалась капля крови и побежала по щеке. Моментально побледнев, разбойник, покачнувшись, повалился в яму. Мы с Серебряковым на мгновение отвлеклись, сместив прицел на него, чем не преминул воспользоваться один из головорезов, схватив автомат.

И тут из кустов грохнул дробовик. Тот, что потянулся за оружием, рухнул наземь, оставшиеся двое пустились в бегство. Из зарослей выскочили Котов, Палыч и Эмбер.

— Вперед! — крикнул Листьев. — Мы должны отрезать их от катера!

И мы помчались наперерез, продираясь через кусты, порой доходившие нам до груди. Серебряков скакал на своем костыле, как бешенный, чтобы не отстать от нас. Казалось, камуфляж не выдержит, и порвется на его бицепсе. Но, когда мы выбежали на открытое место, поняли, что торопиться было не куда. Двое выживших бандитов бежали в обратную сторону. Или они заблудились, или надеялись скрыться в скалах — этого мы так и не узнали.

— Олег Павлович, я вам весьма признателен, — произнес, отдышавшись, кок. — Вы поспели как раз вовремя. Эмбер, так это, все же, ты!

— Да, я, — смущенно улыбнулась девушка, спрятав глаза. — Прости, Женя, я бы не смогла вытащить двоих… ну… тогда…

— С тебя причитается, — подмигнул одноногий.

Отдышавшись, я с интересом разглядывал летчицу. Во-первых, с тех пор, как я видел ее в последний раз, женского внимания больше не стало. А, во-вторых, теперь-то я знал, что ноги у нее побриты. Но, когда Листьев подошел к ней, обнял и поцеловал в губы, я понял, что мой поезд ушел.

Пока мы неторопливо спускались к катеру, доктор рассказал, что произошло за эти два дня. Буш жадно вслушивался в каждое слово. По рассказу врача выходило, что Эмбер была просто героиней.

Скитаясь по острову, она нашла и указатель, и сокровища. Причем, совершенно случайно. А после перетаскала сокровища в свою пещеру. Для хрупкой девушки это был настоящий подвиг — я сам смог в этом убедиться позже, когда мы переносили ценный груз на «Скиф». У летчицы на это ушли не только дни и недели, но месяцы! Закончила она всего месяца за три до нашего прибытия.

Все это Палыч узнал у девушки уже после того, как… ну, в общем, после. Утром, увидев, что «Скиф» пропал, Листьев заключил сделку с Серебряковым, отдав ему и карту, и форт и провиант. В карте больше не было необходимости, а пещера, в которой жила амазонка, была и лучше защищена, да и с питанием проблем не было — девушка мастерски истребляла местную фауну, и готовила не хуже.

Доктор признал, что их переселение может создать мне некоторые проблемы, но то, что я свалил без предупреждения — исключительно моя вина, и с этим сложно было поспорить. Он надеялся, что обнаружив, что сокровища пропали, бандиты перебьют друг друга, облегчив нам задачу, но увидев меня в плену, понял, что я попаду под раздачу одним из первых, а потому, оставив замполита охранять капитана и сокровища, взял с Эмбер с Сергеем, и направился к яме. Поняв, что не успевают, хирург отправил вперед девушку, которая лучше знала местность, да и, питаясь здоровой пищей, была в лучшей форме.

Летчица же, зная, что бандерлогам за годы жизни в Африке хорошенько промыли мозги с культом Вуду, решила нагнать страху на своих бывших соратников. Уверенности, что сработает, у нее не было, но здесь, как и в моем случае со «Скифом», победителей не судят. Пока головорезы тряслись в страхе, Палыч с Сергеем опередили их, и устроили засаду.

— Не будь со мной Димы, вы бы вряд ли стали себя утруждать, — мрачно заметил повар. — И кончали бы меня там…

— Разумеется, — рассмеялся врач.

Мы погрузились на катер и направились в северную бухту. Горючки нам хватило в обрез. Повезло еще, что на море был штиль. «Скиф» все так же лежал на мели, но доктор меня заверил, что замполит его заверил, что капитан его заверил, что снять корабль с грунта, при должной сноровке, легче чем кажется. Мне оставалось только поверить. Оставаться на острове еще не пойми сколько в ожидании помощи мне ничуть не улыбалось. Оставив Котова охранять корабль, мы отбыли в пещеру.

Торопов, увидев меня, пожал мне руку и дружески похлопал по плечу. Про мое бегство он не сказал ни слова. Ни хорошего, ни плохого. А вот Серебрякову досталось.

— Я обещал, что оставлю тебе жизнь, если Димыч вернется живым, — сквозь зубы процедил он. — И я сдержу слово. Если бы не это — пристрелил бы, как бешеную собаку.

— И на том спасибо, — покорно кивнул одноногий.

Пещера оказалась намного комфортнее крепости. Только теперь я понял, почему Эмбер предпочла ее, а не форт. В первую очередь, это была не совсем пещера, а грот. Высоко вверху, через отверстие в своде, было видно и небо, и облака. Здесь была и пресная вода — из родника, бившего из камня. Было и чудесное прохладное озеро, куда этот родник впадал. Пол же был покрыт мелким, мягким песком. Сняв ботинки, и почувствовав под ногами не палубу корабля, и не бревенчатый пол форта, я понял, что такое кайф. Повар был прав в тот, самый первый день. Этот остров мог бы стать отличным курортом.

Здесь же, у костра, лежал капитан. Перед ним блестела кучка золотых слитков, и, подойдя, чтобы поздороваться, я догадался, как они с замполитом коротали время. Нацарапав изображение игральных карт прямо на слитках, они играли в подкидного дурака!

— Прощелыга подкильный, — улыбнулся Смольный, увидев меня. — Везучий, как морской еж! А это кто? Серебряков? Он-то что тут делает?

— Товарищ капитан, разрешите приступить к исполнению своих обязанностей! — отрапортовал одноногий.

— Якорь тебе в глотку… — поднявшись на локте, моряк уже хотел завернуть что-то этакое, но передумал, и просто махнул рукой.

В тот вечер я поужинал нормальной едой. Не консервами, которые уже поперек глотки стояли, и не сухарями, а нормальным жареным мясом и свежими фруктами, запивая все это дело коньячком, захваченным со «Скифа». Оказывается, Эмбер все это время недурно жила охотой, ставя силки, и собирательством. Можно понять, откуда у нее столь потрясающая фигура, при таком здоровом питании и образе жизни.

Кок держался в тени, стараясь не попадаться без нужды на глаза, но, если его вдруг замечали — вовсю нахваливал кулинарные способности летчицы.

29. Последняя глава

С утра пораньше мы принялись за работу. Перетащить такую кучу золота и драгоценных камней — задача была не из легких. Мы пригнали катер к ближайшему берегу, и уже на нем перевозили добычу на «Скиф», но даже при таком раскладе приходилось тащить сокровища на себе километра полтора.

Оставшиеся на острове бунтовщики нас мало беспокоили. Мы даже не знали, сколько их точно осталось — два или три человека. Выжил ли Саша, у которого была пробита голова или нет? Скорее, ради приличия, чем для охраны, мы оставили на высотке подполковника с трофейным пулеметом, а сами занимались делом.

Объемы предстоящей работы впечатляли. Видимо, Баранов свозил сокровища на остров не один год, прежде чем спрятал все… ну, почти все в одном месте. Здесь были самые разнообразные камни: турмалины, изумруды, но больше всего — бриллиантов. Еще бы! Ведь Африка — их родина. С камешками было проще всего — мы просто насыпали их во фляги и котелки, да так и складывали в трюме. Сложнее было со слитками. Обилие форм, размеров и клейм вызывало уважение. Казалось, по клеймам на слитках можно было изучать географию. Здесь были и китайские, и американские с печатью Федерального Резерва, и германские и французские, и всякие-разные. Трудно было и с мелкими — мешки, в которые чуть-чуть пересыпали, просто рвались. Не легче было и с крупными — их приходилось связывать по двое и вешать на плечи.

Мы работали день и ночь, но конца-края сокровищам не было видно. Лишь к исходу третьего дня стало заметно, что куча в пещере Эмбер поубавилась. В этот же день бандиты дали о себе знать. Ветер донес крик со стороны крепости.

— Перепились, сволочи, — произнес одноногий.

Он пользовался полной свободой. Хотя бы потому, что бежать ему было некуда. Один с кораблем он вряд ли управился бы в море, не говоря о том, что единственный, кто мог проложить курс — это капитан, а уж его запугать вряд ли удалось бы. Тем более — теперь. К своим соратникам он уже тоже не мог вернуться. Лучшее, что его там ждало — это пуля в лоб. А могли еще и попытать…

— А, может, у них лихорадка и бред? — заметил доктор.

— Тоже очень даже может быть, — согласился Серебряков. — Но, в таком случае, разве не ваш долг — оказать им медицинскую помощь?

— Я — врач, но не идиот, — ответил Листьев. — Даже если они лежат при смерти, у них хватит дурости застрелить меня.

В самом деле остатки банды представляли серьезную проблему, если подумать. Что с ними делать? Застрелить? Никому не хотелось получить шальную пулю, когда сокровища не только найдены, но и погружены на «Скиф». Взять с собой? Тоже глупо. Чего и сколько они наговорят на суде — одному Богу известно. Гарантировать можно лишь то, что клад, нажитый непосильным трудом, у нас точно отожмут. А может и того хуже… к тому же, никто не исключал возможности, что на корабле они снова могут попытаться поднять бунт. Оставался третий вариант — самый разумный и самый гуманный — оставить их на острове. На том и порешили. Что произошло на острове, пущай и останется на острове. Кроме денег.

Мы оставили им достаточно оружия, провианта, одежду, кое-какие инструменты и прочую дребедень, без которой прожить было бы сложно. После чего подняли якорь и покинули остров.

Вскоре оказалось, что бандиты наблюдали за нами гораздо пристальнее, чем нам казалось. Проходя вдоль широкого песчаного пляжа мы увидели двоих — они стояли на коленях, подняв руки. Ветер доносил их мольбы, но мы уже все решили. Скажу честно, Романа, который купился на сладкие речи Серебрякова мне еще было немного жаль, но второй снисхождения не заслуживал. На мой взгляд.

Я уже было хотел попросить капитана о милости, и взять матроса на борт, но тут он схватил автомат, и дал очередь по «Скифу». Мы были уже слишком далеко, чтобы он попал, но жалось к нему сразу исчезла.

Плыли мы не домой. Кораблю требовался мелкий ремонт, ничего серьезного, но прежде чем пересечь половину земного шара, лучше подготовиться. Плюс, заканчивался провиант, большую часть которого мы оставили на острове. Да и вообще хотелось нормально выспаться в нормальной постели. Принять нормальный душ. Мы шли на Мадагаскар.

На второй день пути мы были в Туамасине. Перед входом в территориальные воды Мадагаскара то оружие, что у нас оставалось, отправилось за борт. Капитан колдовал над корабельным журналом, нивелируя поводы для нежелательных вопросов.

У меня, прожившего около месяца в полной изоляции, такое количество людей вызывало не совсем здоровый шок. Чего уж говорить про амазонку, бывшую на острове в одиночестве полтора года? Она заперлась в каюте и наотрез отказалась выходить в город. Смольный был еще слишком слаб, а Сергея мы оставили охранять кока.

В общем, благами цивилизации наслаждались лишь мы с Тороповым и Листьевым. Хотя… какие там блага? В первый день мы их и не успели почувствовать. Наевшись… нет, даже не наевшись! Нажравшись до отвала, мы уснули прямо за столом ресторана в гостинице. Никогда бы не подумал, что еда, простая еда, может доставлять такое удовольствие человеку! Ни консервы, ни однообразная стряпня кока, ни то, что готовила Эмбер (не скрою, вкусно, но с весьма однообразным набором продуктов) — все ни шло ни в какое сравнение с запеченным в углях поросенком со специями и пресными лепешками. Мы ели в гробовой тишине. Рвали мясо зубами, так, словно сбежали с голодного края. В принципе, так оно и было. И пили. Пили много. Хорошо было так, что потом до вечера было плохо.

А еще было чувство какого-то умиротворения, безопасности. Чувство, что все осталось позади.

На «Скиф» мы вернулись после обеда. Довольные, с округлившимися животиками, все еще слегка пьяненькие. На палубе нас встретила одна Эмбер, и выглядела она очень виноватой.

— Я отпустила Женю, — заявила она.

Девушка пыталась что-то объяснить про должок, что с нее причиталось за потерянную ногу повара. Но мы были настолько довольны жизнь, что на побег Серебрякова было глубоко перпендикулярно. Ушел он не с пустыми руками, умыкнув флягу с камешками и кулечек золота. Нам и на это было начхать. Наоборот, мы посчитали, что легко отделались.

Единственном примечательным событием по пути во Владик было то, что капитан, пользуясь своей властью, поженил Палыча с Эмбер. Никто не был удивлен, все к этому и шло. Забегая вперед, скажу, что развелись они уже через пару лет.

Из всех, кто отправился на поиски сокровищ, домой вернулись пятеро. Остальные так и остались на острове. Кто-то на веки вечные, кто-то может и не совсем. Каждый получил свою долю. Как я и предполагал, некоторую часть пришлось отдать в счет долгов на экспедицию, но эта часть была вовсе незначительной. Немалого труда стоило еще реализовать клад, даже с помощью Марка Абрамовича. Еще большего — потратить его с умом.

Молодожены купили себе остров в Средиземном море. Как я уже говорил, прожили они там года два, после — еще долго судились, отстаивая права на сына. Листьева я видел относительно недавно, приезжал в гости, где Эмбер — никто не знает. Возможно, отправилась на поиски новых приключений.

Смольный купил несколько кораблей, и занялся грузоперевозками, уже не как капитан, а как судовладелец. Дела, вроде как, у него идут в гору. Ругаться он стал гораздо меньше, но губы, по привычке, бесшумно произносят что-то этакое между фразами.

Торопов ушел в большую политику, достиг больших высот. Нередко он хвастает, что на строительство дорог в регионе ушла куча его личных денег. Что же… или дороги были настолько хреновые, или денег он пожалел…

Котов удивил меня больше всех. Всего через месяц он пришел с пустыми карманами и попросил взаймы. Ума не приложу, куда можно угрохать такую кучу бабла! Капитан решил проблему, взяв его к себе на службу.

Что касается меня, то я не только восстановил «Адмирала Казакевича», но и открыл сеть отелей. Был женат два раза, оба раза неудачно: первая жена ушла от меня, вторая — нет. Кстати, недавно был в Шотландии, и там мне рассказали про сумасшедшего одноногого русского, который вместе с чернокожей женой купил замок, где бегает совершенно нагишом.

(с) 2015 Костин К.А

Content

Константин Александрович Костин
Остров сокровищ

Часть первая. Старый солдат

1. «Адмирал Казакевич»

2. Дядя Степа

3. Черная детка

4. Армейский баул

5. Конец чернявенькой

6. Планшетка Полковника

Часть вторая. Кок

7. Я еду во Владик

8. Бар «Мадагаскар»

9. Пушки и пули

10. Путешествие

11. В холодильнике

12. Дурацкий план

Часть третья. Остров

13. Как я оказался на суше

14. Первая клюква

15. Амазонка

Часть четвертая. Крепость

16. Здесь и далее рассказывает военврач. Как был покинут «Скиф»

17. Военврач продолжает рассказ. Последний рейс

18. Листьев продолжает рассказ. Конец первого дня

19. Снова рассказывает Дима Хо. Старая британская крепость

20. Парламентер

21. Штурм

Часть пятая. Как я угнал «Скифа»

22. Как я сбежал из крепости

23. Безрассудство

24. Макс

Часть шестая. Одноногий

25. «Каррегар!»

26. Карта

27. На поиски сокровищ

28. Амба, братцы!

29. Последняя глава