Без четвертой стены

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Около трех часов ночи в дверь кто-то с силой ударил. Олег Борисович Красновидов встал с постели, накинул халат и вышел в переднюю.

— Кто там?

Никто не откликнулся. Приоткрыл дверь. Никого. «Должно быть, пьяный дурак». И снова лег. А сон прошел. Ныла поясница. Мысли были невеселые.

В театре вчера состоялся повторный просмотр нового спектакля. Опять ругали. И больше всего попало ему, исполнителю главной роли. Спектакль снова не приняли, режиссеру Стругацкому определили дополнительно две недели на доработки и реализацию замечаний художественного совета. А с Красновидовым был еще разговор наедине в кабинете главного режиссера. Главный, изредка взглядывая на Олега Борисовича, чиновничьи бездушно цедил:

— Не ожидал. Вы опытный актер и не нашли себя в такой роли! Непростительно…

— Конкретно, — остановил его Красновидов, — что вы предлагаете?

— Я бы чуть облегчил образ. Роль сложная. Снимите излишнюю философию, будет доходчивей. Зритель хочет отдохнуть, рассеяться. — Главный режиссер сердито взглянул на Красновидова и увидел на его лице безучастие и скуку. — Со Стругацким у вас распри?

— С чего вы взяли?

— Бросьте это, слышите? Мы запорем спектакль.

— Который по счету? — спросил Красновидов.

— Вы член художественного совета и знаете не хуже меня, который. Меня это волнует.

— Меня тоже. — Красновидов заметил: главный режиссер говорил не то, что думал, и это выводило Красновидова из себя. В конце-то концов, должен наконец руководитель театра узнать, в чем, в сущности, дело. — Я не снимаю с себя ответственности, — сказал Красновидов, — но виновник провала не я. — Тут он увидел, как главный внутренне напрягся.

— А кто? — настороженно спросил.

Красновидов хотел уж было ответить «вы», но сдержался и сказал:

— Произвол и деспотизм постановщика.

Этот ответ устраивал главного режиссера, он миролюбиво попросил:

— Уточните, пожалуйста, Олег Борисович.

Красновидов чутко уловил истинную причину беспокойства руководителя: театру нужен был спектакль, который поднял бы сборы, стал кассовым, ему нужно добиться и аншлагов, поправить пошатнувшиеся в последнее время финансовые дела пусть даже ценой потери качества и вкуса. Ответ Красновидова по поводу деспотизма и произвола постановщика (это уж очевидно) интересовал руководителя театра теперь постольку поскольку, как малозначащая частность. Красновидов знал и другое: все, что будет сказано сейчас о режиссере Стругацком, не позже чем через час станет ему, Стругацкому, известно, только и всего. Но уклоняться от ответа не хотелось.

— Постановочная манера Стругацкого универсальна, — сухо продолжал Красновидов. — Он шахматист, актеры — шахматные фигуры. Все это никакого отношения к искусству не имеет. Стругацкий обезличивает и угнетает актеров. Нам надоело быть шахматными фигурками.

Главный почесал ноготком мизинца уголок рта, с затаенным любопытством спросил:

— Вы могли бы ему сказать это в глаза?

— При случае.

Сейчас, лежа в постели, бессонно коротая время, Красновидов вспомнил, как однажды на репетиции он сказал Стругацкому:

— С вами работать, Семен Макарыч, можно и с кляпом во рту: все равно говорить не даете.

Стругацкий пропустил это мимо ушей. А через несколько дней на репетиции, словно невзначай, бросил во всеуслышанье:

— Олег Борисович, выньте кляп и скажите, что вам мешает?

— Вы, — ответил Красновидов.

Наступила томительная напряженная тишина, только хрустальные висюльки на огромной люстре под потолком тихо позвякивали. Актеры ожидали ссоры, срыва репетиции. Ничего подобного. Выигрывает тот кто может себя сдержать. И Стругацкий сдержал себя.

— Гм. Интересно, — спокойно сказал Стругацкий. — Чем же, позвольте спросить, я вам мешаю?

— Вы связываете мне руки всевозможными «сделай так», «поди сюда», «встань там», «нагнись», «повернись». Нельзя так. Я хочу роль выстрадать сам, переболеть ею, я трачу на нее дни и ночи, а прихожу на репетицию и попадаю в строй солдат, где все по команде, все уже найдено и установлено, за тебя и обдумали и решили: «стой там», «иди сюда» — и вся недолга!

Стругацкий выслушал монолог Красновидова с завидным терпением, дымя папиросой и вороша спичкой окурки в пепельнице. И как ни в чем не бывало сказал:

— А теперь прошу репетировать и не тратить время на демагогию. У нас план, я за него отвечаю.

«И так всегда, — ругал себя Красновидов и сознавался: — Человек, конечно, я не легкий, ладить со мной трудно. Критику воспринимаю болезненно, одно слово — и я уже взрываюсь».

Беспощадный к себе и другим в работе, Олег Красновидов теряет порой чувство элементарной житейской дипломатичности, доходит до резкостей и обидных эпитетов. Это приводит к ссорам. Потом, остыв, одумавшись, начинает извиняться, каяться. И хотя покаянием вина вроде бы снимается, ему от этого легче не становится. Выбивается из творческой колеи, замыкается. Олег Борисович лежал с открытыми глазами, подложив руки под голову. В чуть приоткрытую форточку врывался морозный воздух и щекотал в ноздрях.

Мысли упрямо возвращались к разговору с главным режиссером, вспомнилось предостереженье:

— Что ж, ваше право идти на конфликт с режиссером. Но мой совет — подумайте над ролью, от вас зависит успех спектакля.

Подумать над ролью Красновидов ему не обещал, но в нем зрело желание без оглядки, пока горячо, махнуть в министерство, в райком, в горком профсоюзов, выплеснуться, раскрыть махинации руководства… Только вот какие махинации? Он еще толком не знал. Одних предчувствий и догадок недостаточно. Но позиция главного режиссера была ему ясна вполне.

Сон прошел. Впору встать, одеться и выйти из дому, подышать свежим воздухом. До театра и обратно. Это не далеко — перейти через улицу, потом проходным двором старинного трехэтажного дома, огороженного таким же старинным чугунного литья забором, и вот он, красавец, дорогой его сердцу. Любимый и такой ненавистный. За муки, за нервы. И душевные силы, отданные ему, окаянному.

Надо встать, мысли все равно не отвяжутся, они отступят лишь завтра, на репетиции. За делом все проходит: и думы, и боль, и усталость. Но вставать было лень, и ныла поясница.

Вспомнил жену и тут же почувствовал холодное одиночество. Линка сейчас пичкала бы его снотворным, массировала больное место, а между делом пилила бы и корила: «Упрям и несдержан, связался с каким-то Стругацким. Помни, что ты Красновидов. А он?.. Выскочка, фокусник. Большой, умный, а театра не знаешь ни настолечко. Театр — пасть, голодная и хищная. Корми ее и не дразни».

Странно, Красновидов улыбнулся: когда она бывает дома — хоть беги, а как нет ее — на каждом шагу чувствуешь, что не хватает того, сего, десятого, а в общем не хватает всей Линки: ее практицизма, ее истерик, разговоров о тряпках, сплетен. Олег Борисович привык на многие ее причуды смотреть сквозь пальцы, объяснял это чисто женским началом, с которым не сладишь. Вот и теперь, извольте полюбоваться: средь горячего сезона сколотила бригаду артистов и отпочковалась. Уехала на целый месяц к пограничникам с шефскими концертами. За все время — одно письмо.

«Мальчики-пограничники прелесть, выступать одно удовольствие. После концертов обязательно ужин с комсоставом и женами. Береги свою поясницу, натирай тигровой мазью, она в буфете на второй полке. Не цапайся со Стругацким, пей молоко только по утрам. Не встречай, я приеду экспромтом. Ключи оставляй у соседей (лучше у Серафимы). Целую. Л.».

Думы о Лине отвлекли, рассеяли.

Красновидов хотел было уже накрыться одеялом, повернуться на бок, сон вот-вот придет. Но вдруг он увидел, как сквозь тюлевые занавески в спальню ворвался яркий пучок света. Показалось, что это от уличного фонаря, раскачиваемого ветром. Еще пучок, еще. Замелькало, озаряя всю комнату. Потом взвыла сирена. Промчались машины, несколько, много.

Красновидов подошел к окну и обмер. Через улицу, за старинным трехэтажным домом, небо окрасилось огромным заревом пожара.

«Театр!» Страшная догадка на миг оглушила его. В растерянности он машинально на халат набросил шубу, вбежал в кабинет, зачем-то схватил со стола роль и сунул в карман. Сирены выли, звали спящих граждан на помощь.

Проходной двор был забит пожарными. Красновидов побежал по улице, свернул в переулок, миновал бензоколонку, выскочил на площадь, протиснулся сквозь толпу зевак и остановился…

В окаянстве огня, в разнузданности стихии была жестокая, кощунственная несправедливость. Пошлость какая-то, скверность. Горел храм! Святотатственно истреблялось что-то высшее. Это не укладывалось в сознании, не находило объяснения. А зеваки смотрели, нет — любовались. И он стоял среди них беспомощным посторонним свидетелем, совсем забыв, что это его, его родной театр, без которого нет бытия. На его глазах, по бесчеловечному закону, беспощадно сгорала вся его жизнь. Какой-то мужик в синем дырявом ватнике воззрился полусонными глазами на Красновидова и вдруг участливо спросил:

— Ты чего? Спрыгнул, парень?

Что было с «парнем»? Что это? Сдвиг, граничащий с умопомрачением? Восприятие стало неуправляемым, потусторонним. Иссякла боль в пояснице. Как тогда на фронте. Пулей ранило в спину, а боли не было. В широко раскрытых глазах ужас и жалость, отчаяние и ярость, кротость и протест. В остановившихся зрачках то мелькали отблеск огня, крупа искр, то вдруг чернильная темнота заставляла зажмуриваться, у него начиналось головокружение, и он безвольно искал руками, за что бы ухватиться и не упасть. «Кто разрешил творить над театром богохульство, того я низвергну, низвергну… Боже! Боже!»

— …презира-аю!! — во всеуслышание вырвалось у него из груди с хрипом и бульканьем. На него обратили внимание, кто-то пытался заговорить с ним, дотронулся до плеча, но он никого не видел, не слышал слов, не чувствовал прикосновения, глаза его вперились в разнузданную свистопляску огня, нещадно пожиравшего вместе с театром и его, Красновидова. Замирая от страха, оглохнув от пронзительного свиста и грохота, он мысленно несся туда, во чрево театра. Невесомый, в необжигающем пламени опустился на пологую, раскаленную добела крышу, проник в чердачное окно, прозвенел каблуками по железным ступенькам до верхних мужских гримировочных, вошел в распахнутые двери фойе, потом бежал по узкому коридору и в глубине его увидел окованную жестью дверку, над которой висело световое табло: «ТИШЕ! СЦЕНА!!» Трепетной рукой дотронулся до дверки, она подалась, приоткрылась — и оттуда навстречу ему, свистя и треща, метнулось пламя. Оно ярко, ослепительно ярко, как на королевском балу, сияло, облизывая декорации, кулисы, занавес. Занавес шевелился и зябко трепетал, его строгий шелест горьким укором отозвался в сердце Красновидова, словно он был виновником пожара. Скорбным взглядом смотрел он на занавес, а губы, как старому другу, шептали пришедшие на память строки из «Фауста»:

Начнись же, драма, как монарх велит;

Стена, раздвинься: дай на сцену вид!

Препятствий нет: здесь все послушно чарам!

И вот ковер, как скрученный пожаром,

Взвивается; раздвинулась стена,

И сцена нам глубокая открылась;

Волшебным светом зала озарилась;

На авансцену я всхожу. Должна

Здесь роль моя удаться, нет сомненья…

Показалось, что где-то далеко-далеко прозвучали три звонка, занавес начал медленно раздвигаться, волшебная четвертая стена из пурпурно-алой превратилась в пепельно-бурую. Безумными глазами Красновидов посмотрел в партер, на галерку, увидел переполненный зрительный зал. Ярко, до рези в глазах, горела люстра с хрустальными висюльками. На люстре сидел Стругацкий, вызванивал висюльками и дразнил, показывал Красновидову язык и щурился. Красновидов смотрел на зал и видел, как люди таяли, как их сдувало с ярусов, с амфитеатра, а из партера они протягивали к нему руки, кричали, трескуче аплодировали, требуя исполнить монолог из какой-то неведомой ему пьесы.

Он долго стоял в растерянности, потом громко птичьим голосом сказал: «Я забыл текст» — и сложил на груди руки. Занавес пылал, корчился, желая сохранить себя, свивался в тугой и плотный рулон. Сохранить? Для чего? Какая цель? Разве это не последнее представление? Театр сейчас сгорит, и больше ничего не будет. Неужели сгорит?! И никакая сила не способна отвратить беду?

Кто-то грубо толкнул Красновидова:

— Чего уставился, пожара не видал?

Режущая боль прошила насквозь позвоночник. Он упал. Руки ощутили холод снега. Совсем рядом пожарные облились из шланга водой, потом вскочили на машину, распластались по лестнице. Лестница стала подниматься все выше и выше, дотянулась до окон пятого этажа; пожарные, как кошки, карабкались, подтягивая за собой шланги; парны́е струи ударились в окна, выбили стекла; пожарные, нырнув в проемы, скрылись в черном чаду. Красновидов, следя за ними, подумал: «Батюшки, ведь моя артуборная закрыта на ключ! Там у меня сложены картины художника Братова для выставки, он просил меня отобрать лучшие». На гримировочном столике горел численник, раскрытый на листке «10 февраля 1955» с пометой «Братов».

Вспомнил, что на стенах висит коллекция фотографий. А роли! Целая библиотека красновидовских ролей, восемьдесят пухлых тетрадок, исчерканных, исписанных, мятых и драненьких. Он интуитивно дотронулся до бокового кармана, там лежала его восемьдесят первая роль.

Шапка с головы Красновидова слетела, мокрые пряди волос лезли на лоб, в глаза, он не чувствовал, что на снегу сидеть холодно. Сквозь треск пожарища до его ушей донеслась вырвавшаяся из чьей-то форточки джазовая музыка. Где-то веселились, где-то, забыв про сон, отплясывали буги-вуги. Потом звуки джаза перекрыл звон разбиваемых стекол. Лопнул и разлетелся вдребезги огромный фасадный витраж. Со звоном стекол смешалось едва слышное, но такое знакомое погудывание. Церковная звонница! Она подвешена над сценой у колосников и, видимо, жаром раскаленная, ропща и сердясь, молила снять ее с верхотуры. Дядя Яша — милый Квазимодо, где ты? Неужто под колосниками, рядом со своей дюжиной? Первейший мастер управлять этими непокорными чугунными существами, старый горбатенький фанатик, ты часами простаивал на узких дощатых перилах и, словно мифический возничий, захватив в кулак всю дюжину поводов, управлял этой колокольной стаей, заставляя ее волшебным голосом петь. Пели они упокойное, пели заздравное, били тревогу, славили Русь…

Цельноствольная смолистая балка, на которой эта стайка висела, занялась огнем, сопротивлялась, трещала, охваченная пламенем, и вдруг сдалась. Тяжела была стайка, неистов огонь, сломалась вековая дубовая крепь, рухнула звонница, исполнив последний реквием по храму своему, упала, проломив половицы сцены, исковеркав шестерни, полозья поворотного круга, и там, в глубине, отгудев до последнего вздоха, скончалась.

— Олег Борисович, вам плохо? Вставайте, вы же простудитесь. Вот ваша шапка. Пойдемте в сторонку.

Главный режиссер, поддерживая Красновидова, отвел его в сквер, скинул перчаткой снег со скамейки, усадил. Сел рядом. Лицо в саже, белые бороздки слез просыхали, невытертые. Обреченно спросил:

— Как вы думаете? Кто мог? Какая причина?

Красновидов долго не мог понять, к кому обращены эти вопросы.

— Вы меня? — он всматривался в постороннее, незнакомое лицо. — А, это вы…

— Вам плохо? Пойдемте, я провожу вас до дома.

— Я здесь… — ответил Красновидов. Его мутило, тупо болела голова.

— Пойдемте.

— Нет. Я здесь…

— Тогда простите меня. Пойду в милицию, там, видимо, уже приступили. Мужайтесь. — И ушел.

Красновидов не понял и этих слов главрежа. Не понял, кто к чему приступил и за что главрежа надо прощать. Он долго сидел, с трудом выходя из какого-то дремотного оцепенения, заметил, что, невзирая на мороз, идет дождь. Пожарные постепенно притушили огонь, дым смешался с паром и отвратительно вонял.

Ротозеи начали понемногу расходиться.

Красновидов попробовал подняться со скамейки и не смог. Поясница не слушалась.

Светало. Приехала милиция и оцепила пожарище. Громко сигналя, врезалась в толпу «скорая помощь» и увезла Красновидова.

Аккуратно, к десяти часам утра актеры и сотрудники театра явились на репетицию… Стояли группками, поодиночке, смотрели на остовы стен, на груды кирпича и горелых бревен, переговаривались между собой, как на панихиде. Плакали.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Состояние Красновидова внушало тревогу. Неделю метался в горячечном бреду, кричал, что ему выжигают глаза. Он лежал в одиночной палате. К нему никого не пускали.

Узнав о бедствии, постигшем театр, и о болезни мужа, Ангелина Потаповна спешно возвратилась из гастролей. Несколько дней подряд она осаждала кабинет главного врача, но безрезультатно. Отчаявшись, позвонила ему вечером домой:

— Мы не виделись месяц, вы должны понять. Я ничего не буду говорить ни о делах, ни о пожаре, только войду на две минуты. Профессор, это принесет ему облегчение, мы всегда так тяжело расстаемся…

Профессор почувствовал, что остановить ее нет возможности, и сдался:

— Хорошо, на две минуты. Приходите.

Появление Лины в палате не подействовало на Красновидова никак. Когда она села на койку и поцеловала его в лоб — «ох, какой он горячий», — Олег Борисович, уставившись неподвижными глазами в потолок, спросил:

— Ты уже знаешь?

Ангелина Потаповна бросила украдкой взгляд на профессора и быстро проговорила:

— Нет, дорогой, я ничего не знаю, а тебе нужен покой, ты скоро поправишься и будешь молодцом. Я принесла тебе фрукты. Доктор, ему можно фрукты?

Наступила пауза. Тяжелая и напряженная. В уголке правого глаза мужа Ангелина Потаповна увидела слезу.

— Театра нет, — сказал он, мучительно заставляя себя улыбнуться. — Я все видел. Выдающийся спектакль. О-ча-ро-вательное зрелище: огонь, мороз и дождь одновременно. Так не бывает.

Врач осуждающе смотрел на Ангелину Потаповну.

— Олег, я привезла тебе дивные подтяжки. Такие есть только у Валдаева. Ты мне говорил, что тебе тоже хотелось такие.

— Но Валдаева уже нет, — безразличным тоном процедил муж. — Ничего нет. Никого нет, одна ты есть, чудом сохранилась, — он сложил губы трубочкой и по-детски чмокнул, точно поцеловал воздух. — А теперь иди. Иди, меня полечат, и тогда мы увидимся. Мне надо побыть одному.

— Олег, милый, я…

— Иди, Лина.

Врач тронул ее локоть. Визит окончился.

Первое, что Красновидов увидел, придя в сознание, были стакан с термометром и сидящая возле койки на табурете девушка-санитарка. Санитарка с некоторым удивлением, как ему показалось, смотрела на него, потом дрогнувшим голосом спросила:

— Больной, как вы себя чувствуете? — И покраснела.

Красновидов ответил:

— Лучше, чем вчера. — И спросил, почему она покраснела.

— Потому. Целую неделю была жуть сплошная. Бредили. Жар.

— Бредил?

— Ага. Все Веру Тимофеевну поминали.

— А вас как звать? — спросил Красновидов.

— А меня Стрелкой, — помедлив, ответила санитарка и зарделась. — Смешное имя, правда?

— А по паспорту? Есть паспорт?

— Есть, месяц назад получила. Тоже Стрелкой.

— Ну что ж, красивое имя.

— Ага.

— И что, так все время около меня и дежурила?

— Посменно, конечно. С Олей. Та в институт готовится, в медицинский.

— А ты?

— А я подрабатываю. Семья у нас. Бабка старая и три братика. Отца на войне, под Кенигсбергом… это… в обе ноги и в руку. Три года почти в госпитале, в люльке. А умер от туберку…

«Пожар!» Сознание его снова начало тонуть в мутной пелене. Он уже не слышал, как в палате рокотал его голос: «А пожарные-то опоздали! Яшу спасите, Яшу!»

— Больной! — звала растерянная санитарка. — Очнитесь! — Привела его в чувство. — Ну вот, вы опять. Прямо хоть плачь.

— Нет, нет, Стрелка… в порядке, — он отогнал от себя серую липкую паутину видения. — Я больше не поддамся.

— Ну, смотрите. Думайте о чем-нибудь хорошем, и вам будет лучше. Пойду за обедом. — Она в войлочных тапочках, и шагов ее в палате не слышно. От дверей показала кулачком: «Держаться!»

Красновидов заставил себя думать о хорошем. Голова кружилась, как после тяжелого похмелья, грудь теснило, в ушах стоял неумолчный шум. И все время поташнивало. Стоило только на секунду закрыть глаза — и его опять уносило в сумасшедшую явь пожара. Надо лежать с открытыми глазами, решил он. Не поднимая головы с подушки, огляделся. Увидел на стене акварель в белой рамке. Лесной пейзаж. И речушка. Заливчик такой, и на берегу заливчика кто-то сидит. Один или двое, он не мог разобрать. Верхушки леса светлые, прозрачные, облитые предзакатным солнцем. Подумал: «Хорошо там, у речушки. Туда бы». В окно, застревая в тюлевой занавеске, лился ровный, спокойный свет. В палате было мирно, нежарко. И одиночество казалось приятным. Ничто не напоминало больницу, разве только термометр в стакане. И обрадовался тому, что жив. Слышит. Ощущает. Но глаза еще очень хотелось закрыть, они устали уже, утомилась, увидев сразу так много. Олег закрыл их на миг, и сразу все исчезло. Потянуло опять, потяну-уло в непроглядную темень, в носу терпко, гадко запершило от дыма, затрещало в ушах, и возник вдруг плачущий главный режиссер, медведем навалился на Красновидова.

— Больной! Больной! — проступило сквозь треск и грохот. — Ну вот, вы опять…

Стрелка принесла обед. Поила его из маленького белого чайничка бульоном, отщипывала ломтики хлеба и совала ему в рот, потом с ложки кормила рисовой кашей и давала запивать компотом. Приговаривала:

— Вот та-ак… Вот та-ак… Умничек.

— Вы меня как ребеночка, — жуя, выговорил Красновидов.

— А больной и есть ребеночек. — Санитарка поскребла в тарелке остатки. — Беспомощный и слабенький. А поправитесь — и ого! Эвон, какой вы большой, в койке не умещаетесь.

Она собрала посуду, поправила больному подушку.

— А теперь тихий час. — И ушла.

Теперь-то уж я глаз не сомкну, уговаривал он себя. Дудки. Глядел опять в окно, по сторонам, но все чаще останавливал внимание на картине в белой рамке. Лес, речушка. И вспомнилась Вера Тимофеевна. Стрелке небось подумалось: любовная история. Не было любовной истории. У него была Лина. Жена. И больше он никаких любовных историй не припомнит. И припоминать нечего. Не было их. С Верой Тимофеевной история совсем иная. Когда это было? В сорок третьем. Да, одиннадцать лет назад. Как время-то летит, ему уж за сорок перевалило. Сейчас он не мог сразу и вспомнить-то, где это было в сорок третьем. На Украине, это уж точно. И лес и речушка были. Как на этой картинке. Там они и встретились. Верней, она его встретила. Раненого. Уберегла. Спасла жизнь. Она была красивая, Вера Тимофеевна, молодая. Постарше, конечно, чем он. Лет на пять-шесть, а может и больше, трудно сказать. В войну старели женщины до срока. И звали тогда ее не Верой Тимофеевной, а Искрой. Такая у нее была подпольная кличка. Не может он всего этого забыть даже в бреду. Но и вспоминать невесело. У него дома в столе несколько тетрадей с надписями на обложках: «Рейд лейтенанта… в тыл к немцам». Там и история встречи с разведчицей Искрой. Диалоги, сцены, зарисовки образов солдат, офицеров, немцев. Самой Искры. Документы, вырезки из фронтовых газет. Потом как-нибудь, не сейчас. Он найдет время, достанет эти тетради, перечитает, вспомнит подробности. Больно уж часто что-то возвращается память его к тем дням. И забвения нет и покоя. И странная вещь: чем дальше уходят в прошлое эти дни сорок третьего, тем настойчивее вторгаются они в настоящее, в сегодняшнее.

Вот поправлюсь, наказывал он себе, вернусь к этим тетрадкам. И подумаю. Всерьез. Надо только найти время. У больничной койки есть одно положительное качество: только она смогла отвлечь меня от дел. Первый раз могу себе позволить такую роскошь. Живешь, как путешественник без компаса. Упрешься в дело и — стена! Ничего больше не видишь. Здесь можно хоть подумать, кто ты, что ты, чего добился. У тебя, Олег, между прочим, и жена есть. Как у тебя с ней? И тут же хватился: почему она ни разу не зашла меня проведать? Неужели все гастролирует? (Краткий визит жены, оказывается, в памяти не зафиксировался.) Должна бы зайти, поинтересоваться. И огорчился. Именно сейчас, когда нужно, — ее нет! И почувствовал острое, старческое какое-то одиночество. Уставился в потолок.

И вспомнился день первой встречи. В ноябре сорок третьего в госпиталь для тяжелораненых, где-то под Новосибирском, залетела бригада артистов. Измученные, голодные и продрогшие, артисты приютились в этом госпитале чуть ли не на неделю. Давали концерт для «ходячих». А в одной из палат лежал пластом с поврежденным позвоночником лейтенант Красновидов. Концерт кончился, но группу артистов попросили выступить в «тяжелой» палате. Вошли они — певец-куплетист, чтица, аккордеонист и худой, в очках на узком носу, конферансье. Красновидов помнит, как забилось у него сердце, внутри все задрожало. И ком в горле: он ушел на войну из театра. Двадцативосьмилетним. Из коих пять лет отдано работе в Государственном драматическом. Переиграл множество ролей. В войну, когда театр эвакуировался, у Олега были возможности уехать в тыл и служить себе актером и дальше. Руководство театра даже настаивало: ты нужен. Но Красновидов подчинился зову сердца и пошел в военкомат. В самые трудные годы командовал взводом пехоты, хлебнул окопной жизни по макушку. Ранен, контужен, награжден орденом Красной Звезды, повышен в звании. Позже, когда освобождали уже Украину, лейтенанта Красновидова вызвали в штаб дивизии. Где-то дознались, что он владеет немецким языком, и перевели в разведку. А в августе сорок третьего при выполнении боевого задания его и… Который месяц теперь отлеживается в лазаретах. Наблюдая, как они готовятся к выступлению, Красновидов увидел знакомого актера из Драматического театра, красавца с томными глазами, при бакенбардах, элегантно одетого даже в этих, нецивильных, условиях. Бантик в крапинку и уголок белого платочка в боковом кармане. В первый момент Олегу захотелось отвернуться, не обнаруживать себя. Бросило в жар, какое-то стыдливое чувство болезненно уязвило самолюбие, но неодолимое желание узнать, что с театром, кто жив, кто погиб, пересилило смущение, и он крикнул:

— Томский!

Томский подлетел, глазам своим не веря:

— Олег?! Ты ли? Вот так встреча!

Красновидов почувствовал, что коллега перед концертом хватил уже спиртику. Говорил Томский много: как проходят на солдатской аудитории его куплеты, как научился ладить с интендантами, и потому бригада его всегда сыта. Нет, о Драматическом театре он ничего не знал, они отпочковались: малым коллективом легче прожить, и в их группе пока что никто не погиб. На фронте? На передовых? Нет, они не были, повезло, слава богу. Говорил обо всем, но почему Красновидов лежит здесь недвижный, и спросить позабыл. Потом крикнул:

— Лина, подойди.

Одетая в концертное платье из синего бархата, чуть подгримированная, Лина подошла к койке.

— Познакомься, мой друг по театру Олег Красновидов.

Последовали эпитеты, комплименты, которые Олега коробили и раздражали: талантлив, одержим, первый герой, гордость театра.

— А это моя жена. Лина. Ангелина Потаповна, — произнес Томский так, будто объявлял актрису на выход.

Сейчас Красновидову вспомнилось, что Лина показалась ему сердитой. С Томским общалась нехотя, надув губы, смотрела мимо него, но с Красновидовым была трогательно заботлива и, порасспросив: «Что у вас? Давно? Болит?» — проявила нескрываемое участие. И когда выступала с чтением отрывка, получилось так, что обращалась она только к нему, будто в палате лежал он один. Читала она средне, это почему-то запомнилось. Лина еще не раз посетила его, уже без Томского, одна. Поделилась (так, между прочим) своей заветной мечтой попасть в хороший театр, а Красновидов, не ведая еще, что с ним в ближайшем будущем стрясется и как определится его дальнейшая судьба, простодушно пообещал Лине в случае чего помочь. Лина погладила его ладонью по вискам и поцеловала в лоб. Она обещала писать и не терять связи. Бригада снялась с места и уехала, а Красновидов долгое время пребывал в приятных воспоминаниях. Потом эта женщина как-то поистерлась в памяти, растушевались и внешность ее, и голос, и ласковая ладонь. Запомнился только ядовитый цвет концертного платья. Приходили от нее письма, длинные, сентиментальные, непременно оканчивающиеся словами: «Жду встречи, нежно целую. Ваша Лина». И в одном письме мелькнула строчка: «А с Томским мы разошлись».

Прошел год.

Красновидов, подлечившись, демобилизовался и опять работал в театре. Ангелина Томская его разыскала, начались свидания. А дальше? Дальше Лина упросила Красновидова помочь ей показаться в сцене из «Укрощения строптивой». Беатриче она играла бесстрастно, излишнее волнение ей мешало, но внешне понравилась, и на какие-то другие роли она могла подойти, так решило руководство. Ее приняли в театр. Произошло все так стремительно и, в общем-то, красиво и увлекательно, что Красновидов и сейчас, после стольких лет, не мог бы вразумительно объяснить, как они оказались вместе, что их сблизило и что сближает до сих пор? Лине это, пожалуй, лучше знать. Она не встречала в жизни людей, похожих на Красновидова, и одно это уже покоряло. Что она видела? Моталась с бригадой по тылам, месяцами гоняли ее по железным дорогам от пункта к пункту, из одного воинского хозяйства в другое. Вагон — многосемейный дом, купе — отдельная квартира. Границы нравственности определялись условиями войны. Томский, человек вообще-то по натуре добрый, бескорыстный, общительный, сулил усеять путь розами, любить и лелеять. Голодное военное время, девичья бесхарактерность и легкомыслие… Лина сопротивлялась недолго. В передышке между концертами в одном из купе состоялась свадьба. И тут же начались будни. Нудные, утомительные. Томский, оказалось, глубиной чувств к ней не обладал, так же, как и к своему делу, театр был для него лишь средством к существованию, высокие проблемы его мало беспокоили — куда-де нам до Красновидова, он весь пропитан Станиславским. Парит, из кожи вон лезет. А Лине, может, и не хватало как раз именно этого — быть рядом с тем, кто парит? Бездомная жизнь, ночные бдения, утомительные, выматывающие душу стоянки на разъездах, в железнодорожных тупиках узловых станций, вечные мытарства в поисках кипятка, соли, полешка дров. Разве это жизнь актрисы? И ей уже думалось, что так, как она, живут все, кто служит Мельпомене. А оказалось, есть что-то выше, значительней. В атмосфере той актерской среды она задыхалась; душевная опустошенность, жизнь вслепую, незнание завтрашнего дня надломили ее, она перестала быть самою собой.

Брак с Красновидовым поднял ее в собственных глазах, жизнь стала ярче, значительней, казалось, ей хватало уже того, что она могла преклоняться перед талантом мужа, гордилась им, довольствовалась даже тем, что была лишь его отражением. Однако личный и духовный мир ее почти не изменился, она замкнулась в рамках семейной жизни и не заметила, как отгородилась и от театра и от самого Красновидова. Она по-своему любила театр, но и безотчетно предавала его, а Красновидов был слишком далек от семейных и душевных дел, отдавал театру все свое время, силы, мысли. Театр был его домом, его семьей. Этого главного Ангелина воспринять не смогла. И ей стало трудно. А с Томским, оказывается, было легко и беспечно. Жить с таким, как Красновидов, — недостаточно быть только женщиной: он сложный, нетерпеливый, его бросает в разные стороны. Ищет, находит, теряет. Что сегодня кажется верным, завтра никуда не годится. Он вечно неспокоен, вечно чем-то недоволен: ночь напролет может обсуждать какую-то безделицу, а утром кричит: «Нашел! Так вот где собака зарыта». Но Лине не понять ни того, что он нашел, ни того, где зарыта собака. Это ее нервировало, сбивало с толку. И отчуждало. Вот тогда вспоминался Томский со своим «куда нам до Красновидова, парит, из кожи вон лезет». Так и жила. Преклоняясь, глубоко не вникала — перед чем преклоняется.

Дверь распахнулась. В палату вошла Стрелка.

— Как себя чувствуете, больной? Лучше?

— Гораздо лучше. Ваш совет думать о хорошем совсем привел меня в чувство.

— Вот видите! Хорошие мысли поднимают тонус. А к вам гости. Врач разрешил ненадолго. Мужчина и женщина.

— Вот как? Что ж, встретим, — Красновидов оживился и попросил санитарку причесать его.

Пришли Ангелина Потаповна и артист Валдаев.

— Профессор сказал, что организм у тебя богатырский, а сердце титана, — Ангелина Потаповна присела на кровать и положила ладонь ему на лоб.

Красновидов смекнул, что Лина приврала, профессор таких слов не говорил, это факт, слова были совсем другие и не такие оптимистичные.

— Почему ты не приходила?

— Я… — начала было Лина. — Ты разве-е… — но спохватилась, сказала что-то несуразное и запнулась. — Я привела Виктора Ивановича, видишь?

— Вижу. Здравствуй, Виктор.

Валдаев принес Олегу пакет с яблоками и, конечно, рассказал, как просил продавца положить самых лучших, что они предназначены больному, да еще известному артисту.

— Ты бы, Виктор, еще доложил продавцу, что у меня сердце титана и что дед мой был бурлаком, двух метров высоты, дожил до ста девяти лет, кочергу свертывал петлей и имел семнадцать детей.

Лина всплеснула руками:

— Этих подробностей не знаю даже я. Вот ты, оказывается, в кого.

— А ты не суй носа в мужские разговоры. — Красновидов усадил Лину на койку, слабой еще рукой обнял. — Ты похудела, можно нащупать ребрышки. И стала еще стройней, это хорошо. Что нового?

— Привет тебе от Лежнева, от Могилевской, ну и вообще от всех.

— Спасибо всем. Какие еще новости? — Он неохотно, почти насильно заставил себя спросить о делах театра.

Валдаев рассказал ему подробности расследования причин пожара, которые он узнал от начальника отдела кадров. Все трое погоревали, посокрушались. Потом вошел врач и объявил, что визит закончен, больному нужен покой.

Прошел месяц, а разбирательство причин пожара еще не закончилось. Почти полное отсутствие документации усложняло дело.

Актеров допрашивать очень трудно. Они словоохотливы, откровенны, но путаники страшные. Подозрения на принадлежность к преступлению высказывались самые несусветные. И хотя все старались помочь найти виновника пожара, получалось так, что в ворохе следственных процедур этот главный вопрос растворился во всевозможных побочных причинах.

А может быть, они-то и были основными?

Расследование установило, что руководство в последнее время фактически потеряло над театром управление; вся цеховая работа шла самотеком. Какое это имеет отношение к пожару? Считали, что прямое. Халатность в целом приводит к халатности в частностях. Слабый инструктаж пожарных. Коменданта часто встречали в нетрезвом виде. Начальник производственных цехов не следил за исполнением правил безопасности труда. Рубильник на общий свет, который после часу ночи выключался дежурными по театру, находился под личным контролем заместителя директора по хозяйственной части… Длинная цепь из многих звеньев, и во всех звеньях можно найти изъян.

Установлено, что во время пожара были жертвы: посторонний гражданин, приехавший из Кургана, слесарь-тепловик, дежуривший в котельной, уборщица, не имевшая городской прописки и нашедшая себе пристанище в кладовке при прачечной, и художник-декоратор, работавший по срочному заказу над тюлевым задником в чердачной части театра. Подозрение, естественно, пало на них, четверых. Но все четверо погибли.

Актеры слонялись без дела. Некоторые из них ради хлеба насущного подались на киностудию вымаливать себе эпизоды или место в массовках, другие взяли драматические кружки при заводах, в институтах, на транспорте. Филармонии было дано указание погорельцев почаще занимать в концертах.

Страдали, но терпели, ожидая обнадеживающего решения Министерства культуры.

Было проведено собрание коллектива театра, оно состоялось в актовом зале школы-десятилетки. От споров дрожали стены. Казалось, колокольчик в руках бывшего председателя бывшего месткома театра от беспрерывного звона охрип.

— Добейтесь нового помещения для театра!

— Легко сказать — добейтесь!

— Мы хотим играть…

Кто-то предложил поставить на ноги каких-нибудь три-четыре транспортабельных спектакля, обуть, одеть их, сделать облегченные декорации и выехать на гастроли.

— Хватит дурака валять, за дело надо взяться, актеры готовы работать хоть круглые сутки, а пока будем на гастролях, глядишь, подыщут и помещение.

Не договорились ни до чего конкретного, разошлись.

В довершение ко всему пришло известие, что на длительный срок за ветхостью закрывается еще один театр — «Музкомедия». Сначала были заперты двери для зрителей на второй ярус — он грозил обвалом, потом обнаружили непрочность перекрытия, и театр встал на ремонт. Крышу разобрали, завезли стройматериалы. А совсем недавно специальная комиссия обнаружила, что перекрытие не самый главный дефект: отслужили свой век стены, дал осадку фундамент. Здание было признано аварийным и подлежало сносу. Одна беда тянет за собой другую, остались без крова два коллектива.

И тогда наконец состоялось расширенное заседание в республиканском Министерстве культуры.

После четырехчасовых дебатов приняли решение. По «Музкомедии»: театру сдается в аренду зрительный зал гостиницы «Глобус». Таким образом, «Музкомедия» до постройки нового здания будет иметь возможность работать спокойно.

Иными были дела у Драматического. Расследование установило множество серьезных ошибок и упущений в деятельности руководителей театра. И если прямая причина пожара до сих пор не всплыла — только улики и подозрения, то косвенными виновниками оказались многие, включая и директора, и коменданта, и главного администратора.

Факты, выявленные при расследовании, с полной очевидностью утверждали, что творческая сторона жизни театра за последние годы резко пошатнулась. Спектакли выпускались идейно слабые, художественно несовершенные, хотя в коллективе трудится немало замечательных артистов. Театр, которым совсем недавно гордились, потерял силу, не говоря уже о сборах. Пожар, бесспорно, событие непредвиденное, но за развал театра придется, так или иначе, отвечать всему коллективу. Хотя бы потому, что слишком робкие и нечастые поступали в министерство сигналы о недостатках в жизни этого театра. Решение, составленное авторитетной комиссией, возможно, кого-то и огорчит (так было оговорено), но на сегодняшний день оно остается единственно приемлемым: министерство тоже считает целесообразным Драматический театр расформировать.

Далее сообщалось, что Управлению театров поручено оказать содействие в трудоустройстве работников театра и подойти, по возможности, к каждому индивидуально.

В гардеробной министерства, где толпились в нетерпеливом ожидании приговора актеры и руководители обоих театров, сделалось шумно. Текст решения распространился в мгновение ока, комиссия еще не успела разойтись, а в гардеробной уже шло его обсуждение. Все были взволнованы до предела. За четыре часа ожидания чего только не приходило в голову. Всего ожидали. Но только не этого. Кто-то вскрикнул, кто-то зарыдал; толковали, спорили, говорили резкие слова, неизвестно куда и кому апеллируя. Актеры «Музкомедии» ликовали. Столпившись вокруг своего директора (а он присутствовал на заседании), благодарили, поздравляли, обнимались, что-то горячо предлагали. Советовали «это дело» обмыть, острили, смеялись и в пылу радости позабыли совсем, что рядом стоят погорельцы, которым было не до смеха.

Егор Егорович Лежнев, народный артист республики, профессор и режиссер, маленький, сухой, бритоголовый, надевая шубу, с постной улыбкой на губах сказал:

— Ну что, коллеги? Теперь мы не просто погорельцы, но еще и расформированные. Как будем? Войдем в распахнутые двери других театров? А? Выпьем посошок на дорогу и разбежимся? Ну, вы, маститые?! Кто «за»?

Лидия Николаевна Ермолина, в свои шестьдесят лет еще молодая и ликом и духом, всплеснула руками, едва сдерживая слезы, на всю гардеробную закричала:

— Это же надо?! Такое предложить! Как товар на потребителя. С поклоном в чужой театр?

Лежнев хотел ее успокоить, но она отстранилась.

— И вы туда же, Егор, с вашим посошком! Нашли где острить.

— Ну и шуметь, Лидия Николаевна, лучше где-нибудь в другом месте.

Она его не слушала и так же в голос сказала:

— Умру, а не стукнусь ни в одну дверь, слышите? Умру…

— Хватит нам смертей, Лидуша, — буркнул флегматичный, страдающий одышкой Павел Савельевич Уфиркин, помогая актрисе одеться, — живи на здоровье и вспомни, как говорят: спасение горящих есть дело рук самих горящих.

Лидия Николаевна куталась в шубу — ее трясло — и не переставая причитала:

— Я большего горя не знала в жизни своей. Все, все дотла… вся жизнь прахом… Чем мы-то виноваты? Я, что ли, должна была этого дурака директора ревизовать? — (Директор стоял рядом.) — Что ж, мало я сделала, чтоб театр жил? Дни и ночи — ему, горе и радости — ему, всю до кровинки, до слезинки.

Директор, а за ним и главреж, наспех накинув пальто и стараясь быть незамеченными, удалились.

— Ну, будет, будет, — успокаивал Лежнев. — Что делать-то теперь? — обратился он к артисту Валдаеву.

Валдаев внешне держался крепко, казался спокойным. Зубами зажал потухшую трубку. И только по тому, как он пытался ее раскурить, видно было, что спокойствие его наигранное.

— Что теперь — не знаю, — сказал он, блуждая глазами по потолку. — Надо, вероятно, привести себя в порядок. Это раз. Что теперь — обдумывать поздно.

— А что потом?

— Потом? — Валдаев покусал трубку, неторопливо перевел взгляд с потолка на Лежнева. — Потом… приходите-ка ко мне в гости, потолкуем по душам. Скликайте всех, кого разыщете. Ум хорошо, а с вами лучше. Устроим эдакий совет в Филях.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Пришел апрель и принес с собой весну. Бурную, звонкую, неожиданную. Неожиданную потому, что в конце марта были еще злые морозы и снегопады. Цыган не торопился продавать шубу, и, казалось, зиме не будет конца. Но как-то враз солнце стало ярким, теплым; зажурчали ручьи, в водосточных трубах загрохотали обвалившиеся льдины, дворники дружно сбрасывали с крыш утрамбовавшийся, отяжелевший от долгого лежания снег, и теперь он, сброшенный, дотлевал кое-где на тротуарах и во дворах грязными изветренными комками. В сквере, у сгоревшего театра, разноголосье птиц. Оглушительное щебетание, чириканье, посвист перекрывали шум улицы, радовали мам, выкативших детские коляски с младенцами на свежий воздух, под ласковые струи солнечных лучей.

Олег Борисович Красновидов вернулся после болезни бодрым, обновленным. Он отлежался, отоспался. В санатории, после больницы, прибавил в весе, надышался свежего воздуха, а тут еще такая весна! Шагом шагал он твердым, расправив плечи, вскинув голову. На щеках здоровый румянец, глаза, чуть прищуренные, смотрели зорко. Ангелина Потаповна заметила перемены и в его характере. Он перестал реагировать на мелочи, всегда его так раздражавшие. Забрасывал ее вопросами — черта, совсем не свойственная прежнему Олегу. Тут, конечно, она ошибалась: это пришло с годами. Он привык к тому, что и без вопросов получал от Лины всю информацию с избытком; ему приходилось выслушивать пересказ производственных собраний, слухи об изменах и разводах, дословные, выученные наизусть тексты приказов дирекции, о стилягах и прогнозах погоды, о цене на товары и много еще разной всячины. Он выслушивал ее, пытаясь уяснить, зачем она отнимала у него столько времени на пустяки. Сейчас он не давал ей говорить и без конца прерывал:

— Не о том ты, совсем не о том. Скажи мне, кто уже определенно порвал с театром?

— Многие. Человек восемнадцать.

— Где они?

— Ушли на эстраду. Концертируют. А что делать? Берзин уехал в Одессу. Пиляева в Казань. Да, ты знаешь, Кленова вышла замуж за посла и теперь за границей. Кажется, в Люксембурге. Нет, путаю. В Тунисе. В общем, устроилась хорошо.

Красновидов улыбнулся. «Ах эта Линка!»

— Хорошо, значит? Ей бы лучше на Таити.

— Почему? — не поняла Ангелина Потаповна.

— Там теплее.

— Ну зачем ты так?! Говорят, она по любви.

Красновидов ее прервал:

— Валдаев здоров?

— Держится. Был как тень. Ты напугал меня тогда, в больнице.

— Чем?

— Ты сказал, что он… Ну, что его нет.

— Чепуха. Откуда ты взяла?! Ничего я такого не говорил. Впрочем, тогда мне казалось, что вообще никого нет. Мне Валдаев очень нужен. Как ты думаешь, он настоящий?

— Я не знаю, что ты под этим подразумеваешь. Для меня он хороший актер и строгий заведующий труппой, а какой он с других сторон, мне трудно сказать.

— Дико! — Красновидов словно спорил с самим собой. — Мы работаем бок о бок с людьми и не знаем их. Так же нельзя! Ты по инерции все еще величаешь его заведующим труппой?

— Ну бывший, бывший… Мне кажется, дорогой, чем меньше мы знаем людей, тем лучше к ним относимся.

— Что ты говоришь, Лина? Тогда надо бросать театр.

— А не твои ли слова: в театре служат, а не дружат?

— Я преклоняюсь перед твоей памятью, Лина.

Красновидов поежился от неприятного чувства. Да, это было правилом — не доходить в отношениях до панибратства, до собутыльничества. Такой дружбы он не признавал.

— Это мои слова, Лина. Но знание людей и дружба, основанная на преферансе, бегах и бильярде, — не одно и то же.

Он задумался.

— Стоп! А не получилось ли так, что это мое правило отсекло от меня людей вообще? Ведь, в сущности, я знал только партнеров. Люди интересовали меня вскользь, простая житейская чуткость казалась мне излишней лирикой, на которую грех тратить драгоценное время.

Лина тогда возразила:

— Ты всегда был и остался ребенком. Живешь одними впечатлениями. Два месяца не видел людей, теперь тебя к ним потянуло. Возьмешься за работу, и вдохновение это уйдет.

Олег Борисович теплым взглядом посмотрел на Лину и раздумчиво произнес:

— Впечатления и вдохновение для актера — форма энергии. Не будет ее — не будет актера. К сожалению, актеры часто превращаются в дельцов, а не в творцов. В актерскую лексику все активней врываются слова «скомпоновать», «построить», «сработать», творческие находки называют запчастями, спектакли — продукцией, а труппа теперь называется актерским цехом. Ты чуешь? Сплошная механизация.

Он помолчал, потом с надеждой и наивным простодушием спросил:

— Лина, я могу перестать быть механизмом?

Лина с умилением смотрела на него и улыбалась: «Он действительно стал каким-то другим, новым». И почувствовала, что очень любит его сейчас, такого нескладного, трудного, вечно сомневающегося.

— Нет, — сказала она с лукавством, — не можешь, милый ты мой, в этом нет надобности. Ты самоед, все, что ты наговорил, не имеет к тебе никакого отношения. Он попытался возразить, Лина не дала ему раскрыть рта: — Не спорь, мне лучше знать. У тебя только не бывает времени оглянуться и посмотреть на себя. Ты вспомни, сколько за все годы, что мы вместе, было у тебя выходных дней? Ни одного. Два месяца, которые ты провел там, в клинике и в санатории, позволили тебе, быть может, в первый раз подумать о здоровье, о людях, о жизни вообще. Не терзай ты себя попусту.

Она права, признался в душе Красновидов и заходил по комнате.

— Я задумал нечто, Лина. Не перебивай! Все пока очень сумбурно, это витает передо мной. Мне нужен толчок, малюсенькая зацепка. Не могу ее найти, но чувствую, если я ее найду… — Он ходил по комнате, говорил тихим, ровным голосом, и говорил против обыкновения очень много. — Мы остались без театра. И что теперь? Сложить крылья? Дело, как видишь, не в здании. Пожар съел труп. Но не труппу, хотя, как оказалось, сгорел-то театр задолго до пожара?! И никто из нас, к сожалению, не задавался по-настоящему вопросом, почему Стругацкий — пошляк, главный режиссер — фигляр и недоучка, а директор — дерьмо и кисель. Знали мы об этом или нет?

— Знали, Олег. Но думали, что это так и надо. А если думали, что так не надо, то терпели, кривлялись перед ними, давали возможность жить, а сами страдали. Страдали, а все же кривлялись.

— И этим помогали театру гибнуть. По-мо-гали, Ангелина! Теперь его надо возродить. Нас новые стены не спасут, это уж точно. Играть можно и в сарае, но играть надо так, чтобы публика валом валила в этот сарай. Значит, дело в качественной перестройке театра. Давай посмотрим правде в глаза. Что делалось последние годы? Все шло самотеком. Мы подчинялись инструкциям и тащили телегу, без разбора нагруженную всяким хламом. Жизнь шла далеко впереди нас, она шла сама по себе, а мы сами по себе. И это страшнее пожара.

Он сел на тахту и обнял Лину за плечи, она почувствовала, что руки у него ледяные.

За ужином Ангелина Потаповна положила на стол пачку нераспечатанных писем: просьба помочь устроиться в театральную школу, благодарные отзывы об исполненной роли, приглашение на творческую встречу… Некоторые письма приводили Красновидова в умиление: «Одолжите денег…», «Где достать пособие для желающих заниматься мотоспортом?», «Правда ли, что Жан Габен имеет стадо коров и сам пасет его?»

Пришло письмо от старого друга — актера, Петра Андреевича Рогова. Выведенный на пенсию, актер со званием, отдавший тридцать лет жизни Драматическому театру, полный сил и желания работать, Петр Андреевич не мог смириться с почти насильственным уходом на покой, уехал подальше от родного театра, к своим землякам, поселился у сестры в далеком зауральском городке с суровым названием Крутогорск и скоро стал там нужным человеком. Привел в порядок заброшенный, бедствующий театрик. Сколотил из любителей-энтузиастов труппу. Фактически на одном энтузиазме обзавелся театральными костюмами, реквизитом, столярами и плотниками и всей необходимой машинерией. За малым количеством жителей Крутогорска спектакли делались быстро, шли недолго. Жители городка покровительствовали этому театру и охотно посещали его, сборы покрывали расходы, отзывы были самые добрые. Казалось, зрители пользовались любой возможностью, чтобы поддержать актеров, сами того не ведая, что для театра это было главным: актеры постоянно чувствовали, что они нужны тем, для кого они творят.

Узнав о горе, постигшем его прежних коллег, Петр Андреевич Рогов чуть ли не всей труппе Драматического театра написал соболезнующие письма, а Красновидова — с ним они были особенно близки и во многом обязаны друг другу в делах актерских — он звал в постскриптуме к себе в гости: «…если с работой будет совсем швах, соберись с духом да прикати. Украсишь скромные подмостки. Поживешь в тиши. Тайга, охота, рыбалка успокаивают нервы, возвышают душу». Красновидов отложил это письмо в сторону.

Лина фыркнула:

— А он не боится, что ты своим темпераментом эти подмостки разрушишь, а всех его подопечных сомнешь?

Нет, положительно Линина трезвость может привести иногда человека в уныние. Ну, что ей ответить? Красновидов смолчал и принялся за остывший ужин.

Ночью, когда Лина уже погасила свет, Олег Борисович спросил:

— Ты не знаешь, в котором часу завтра собираются у Валдаева?

— Не знаю точно, милый. Позвони ему утром пораньше, спроси.

— Я позвоню сейчас.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Судьба Драматического театра оказалась воистину драматичной. У актеров начался период безработицы. Устроить на работу можно любого специалиста, а вот актера… В театрах труппы, как правило, укомплектованы до отказа, с лишком, который некуда девать. Так, за некрасивые глаза, актера не уволишь, нет такого закона. Но и принять, если он безработный, тоже никто ни по какому закону не обязан. А что делать актерам, у которых театр сгорел, а их шестьдесят человек! Они не уволены, работать способны, они остались на улице по не зависящим от них обстоятельствам, безвинно, внезапно. И бесповоротно. Куда теперь? Врассыпную? Ну хорошо, рассуждали погорельцы, маститых, именитых возьмут в любой театр: они маститые. А рядовых? А молодежь? Неужто переквалифицироваться в управдомы? Актер-то — это общеизвестно — горд и от театра никуда.

А оказалось, что все гораздо сложнее, чем думалось. Маститые и именитые тоже люди гордые и на предложения, которые они получили от театров, отвечали категорическим отказом. Одних не устраивало лицо театра, других оклады, третьих репертуар, в котором они себя не видели. А в целом все сохраняли трогательную верность своему, родному театру. Рядовые частью ушли в концертные организации, другие пристроились в киностудии на массовках; третьи уехали на периферию в надежде, что там посмотрят на них пристальнее, разглядят — и… перспектива роста утолит их ущемленную профессиональную гордость. Как бы там ни было, факт оставался фактом: коллектив распался. Выходит, решение подписано, ему дан ход и дело с концом? Однако не тут-то было. В среде расформированного уже коллектива оказались дотошные, у которых появилось намерение — прежде, чем разойтись навсегда, попытаться ответить на один сакраментальный для них вопрос: почему так получилось, что их расформировали? Распустили веник по прутикам. Какими средствами был разрушен художественный организм? Ведь совсем недавно он был и деятельным и творчески боеспособным. Дотошных волновал уже не факт, а предпосылки, они переступили через уязвленную гордость, через свои личные обиды. Ч т о  послужило причиной распада театра, да еще в такой короткий срок? Обнажить, вскрыть причину означало — охранить от беды другие театры, не дать им разрушаться. Театр — достояние государства, народная ценность. Если случай с Драматическим — явление частное, единичное, тогда большой заботы нет. А если…

Поглубже разобраться, так формулировки «театр катился под уклон», «установлен ряд серьезных ошибок и упущений в деятельности» и прочие другие мало что говорят. А может быть, в решении комиссии скрыт намек: мол, подобные явления стали своего рода системой и на примере Драматического театра неплохо бы дать урок и другим? Мол, и тех ожидает «расформировать, если…». И это «если» волновало погорельцев.

— А что, если взять все эти «если», — предложил кто-то из них, — да под микроскоп?

— Правильно, — поддержали его. — И рассмотреть, поискать ту вредную бациллу, которая как ни мала, а способна и гиганта с ног свалить.

Волновал, к примеру, вопрос: почему не упомянули, хотя бы вскользь, о том, что в театре была активная, сплоченная комсомольская организация.

— И если сигналы о неблагополучном положении в театре не поступали в апартаменты Министерства культуры, — вспомнил один из погорельцев, — то в райкоме и горкоме комсомола их, этих сигналов, в письменном и устном виде, предостаточно.

— То-то и оно! Из этого вывод: межведомственная связь оперативностью похвастаться не может. Письменные сигналы остались под сукном, устные — чьи-то уши не расслышали, а комиссия по этой причине многими фактами не располагала. И хочешь не хочешь — объективность дела в какой-то степени искажена.

Среди погорельцев были люди, умудренные и опытом и стажем, отмеченные высокими званиями. Мамонты, как их величали за глаза, с широким кругозором, умеющие держать нервы в руках, знали законы жизни не только по книгам. Но и они, как ни бились, выхода не находили.

Комсомольскую организацию возглавляла молодая актриса Ксения Шинкарева. Активная, хороший товарищ, в любом деле — огонь. Инициативная, за молодежь — горой. Ее творческие успехи отмечены прессой, актрису полюбил зритель, но почему-то невзлюбил директор. Да и главный режиссер. Почему? Частность или тенденция? Шинкарева в открытую высказывала колючие, но правильные замечания, комсомольцы ее поддерживали, и общественность театра тоже. Куда уж как приятно слушать горькую правду, тем более от молодых. И вот результат: Шинкареву стали тихонько эдак, деликатно отодвигать на второй план. Человек она восприимчивый, легкоранимый, несправедливость переносит тяжело. Поделиться ни с кем не отважится, хлопотать за себя не станет — не любит проявлять заботу о своей персоне. А рана есть, она болит. От этого снижается качество труда актрисы, а значит, слабеет и качество спектакля.

Ксения Шинкарева окончила Институт театральных искусств года три назад. Экзаменационная комиссия отметила профессиональную зрелость актрисы, хорошую эмоциональность, умение владеть образом. Ксения Шинкарева оказалась одной из немногих студенток, за которую ухватились и столичные и периферийные театры, киностудия предложила роль в новом фильме.

Но Егор Егорович Лежнев, ее педагог и наставник, отмел все предложения:

— Как член экзаменационной комиссии и руководитель курса я предлагаю ей театр, в котором и сам имею честь служить. Государственный Драматический. — Он уколол Шинкареву строгим, лукавым взглядом и добавил: — Хочу надеяться, что она мое предложение не отклонит.

А в кулуарах по-отечески пробрюзжал ей почти шепотом:

— Тебе ангажементы вскружат голову — и обязательно промахнешься. Доверься старику. Вот тебе моя рука, и пошли.

Лежнев в полном смысле слова за ручку, будто боялся, что она раздумает и сбежит, привел ее в театр:

— Вот какую я вам Жанну д’Арк взрастил!

Директор отводил глаза от округлых форм молодой дебютантки. Он прямо при актрисе поблагодарил Лежнева за ценную находку, а Лежнев, сухой, с бескровным худым лицом, голым поблескивающим черепом, умиленно раскланивался, будто это его принимают в театр, а не Ксению. Главный режиссер, напротив, изучающе оглядывал ее с ног до головы. Директор спросил:

— Вы беспартийная?

— Я коммунистка, — ответила Шинкарева.

Главреж, понизив голос до профунды, вкрадчиво осведомился:

— Извините меня, Ксения… э-э… Анатольевна, вопрос нескромный. Вы выглядите много моложе своего возраста. Чем объяснить, что институт вы закончили с таким опозданием?

— Мне двадцать шесть лет, — прямо ответила Ксюша. — После войны я работала, — она чуть запнулась, — в оперетте. Подрабатывала. А перед институтом еще и училась. В вечерней школе.

— Спасибо, — главреж приложился к большой и мягкой Ксениной руке, — и еще раз извините.

Ксюше эта церемония показалась излишней и слащавой. Она спросила:

— А что, мой возраст может стать препятствием для…

— Что вы, что вы-ы-ы! — прервал ее главреж, расщедрившийся на комплименты. — Ваш возраст прекрасен. А непосредственность… Это такой плюс. Что вы, что вы, все решено, и двух мнений быть не может.

И все началось прекрасно. Весь мир, казалось Ксюше, улыбался. Шагая по улице, она сдерживала себя, чтобы не похвастаться каждому встречному, что она принята в Драматический театр. Она акт-ри-са! Понимаете, люди, что означает это слово, хотелось ей крикнуть на всю улицу. Это все! Вся жизнь. Нет ничего прекраснее, чем быть актрисой.

В первый же сезон ей надавали ролей, не знала за какую взяться. Репетировала, захлебываясь от удовольствия. Характер у нее добрый, покладистый. Она, как нездешняя, в свои двадцать шесть лет не знала еще, что такое плохой или злой человек. Нет таких, это неправда. Всегда улыбчивая, приветливая, скромно, некричаще, как многие ее подруги, одета, копна волос схвачена ленточкой. Лицо открытое, на щеках легкий румянец, ни пудры, ни губной помады, ни ретуши. Высокого роста, плавна в движениях, без тени позы, самолюбования. Подарок театру, как ее кто-то однажды окрестил.

Режиссерам было в полное удовольствие с ней репетировать. Что ни скажи — на все готова. Повторить сцену? Пожалуйста! Хоть двадцать раз. Без устали. Без капризов. Наивна, доверчива, глаза жадные, неподдельно восхищенные. И случалось, роль явно не ее плана, не роль — гроб. Не выговорить, не то что сыграть. Нет, посидит, помучается, все губы искусает, от бессонных ночей придет на репетицию с синими кругами, с воспаленными глазами. «Я нашла! Придумала. Можно попробовать?» Начнет — и все правда, все выговаривает, так и сияет изнутри. А потом, без тени кокетства, спросит еще:

— Нравится?

Ксюша жила театром. Дышала им и задыхалась без него. Без театра она тускнела, пыл души угасал, блекло лицо, глаза становились сумрачными. Ей становилось одиноко, она, как деревце на отшибе в лесу в осеннюю пору, жухла, и это видно было издалека. Если нет репетиции, нет спектакля, пусть это случалось редко, если приходит день отгула за переработку, она бежала в театр и торчала там целый день просто так. Запиралась у себя в гримуборной, читала, вела дневник. Могла бродить по мастерским, кому-то помогать, подшить чего-то, подклеить, раскроить лоскутки для искусственных цветов. В костюмерной подолгу рылась в женском гардеробе. Что-то примеряла, приглядывалась к платьям разных фасонов, стилей, эпох, напяливала на себя шляпки, ушанки, чепчики. Сидела на репетициях, смотрела, как работают другие. И становилась вновь сама собой, естественной. Живой Ксюшей.

На третий год работы в театре комсомольская молодежь избрала ее комсоргом. Шинкарева, таким образом, как бы приблизилась к руководству.

И неожиданно окунулась в неприглядную прозу жизни.

Началось с мелочи. Подшефный колхоз обратился в комитет комсомола: мобилизуйте, если можно, молодежь на уборку картофеля. Осень дождливая, копать приходится вручную, нужна дополнительная рабочая сила. Шинкаревой позвонили из райкома комсомола: ходатайство надо поддержать. Комитет комсомола в спешном порядке обсудил. Поддержали. Ксюша загорелась. С каждым, кто был включен в список, поговорила в отдельности. Все — за. Колхоз обещал каждому оплатить на трудодни картошкой, пусть только захватят, мол, мешки. И лопаты. Но лопат ни у кого не оказалось.

Шинкарева пошла к начхозу театра.

— Михаил Александрович, лопаты есть?

— Есть, но без черенков.

— Надо заготовить.

— Сколько?

— Тридцать штук.

— Пиши заявку.

Ксюша написала.

— Теперь к Шворину на подпись.

Шворин, заместитель директора по хозяйству, уехал на фабрику. Ксюша ждала его до полудня, он не вернулся. Зашла к директору.

— Петр Степанович, подпишите.

Петр Степанович подписал. Начхоз потребовал печать. Побежала к делопроизводителю. Делопроизводитель болен, ключи от сейфа у кассирши. Кассирша в банке. Дождалась. Было уже пять часов вечера.

Начхоз положил бумагу в стол.

— Теперь ступай к начальнику производственных цехов — пусть дает распоряжение столярному цеху изготовить черенки.

Пошла к начпроизводства, тот сделал большие глаза.

— Сколько? Тридцать? Так это ж делов на целый день, а у нас запарка.

— Что же делать?

— Иди к Шворину, пусть дает распоряжение.

Шворин обворожительно улыбнулся.

— Нам с вами за эти черенки, уважаемая Шинкарева, набьют по шее. Не выполним план — вспомнят нам такие черенки! И пойдет писать губерния.

— Так купите, — сказала она, — у нас есть фонды на молодежные мероприятия. Возьмите из этих фондов деньги и купите. Ведь так просто.

Он посмотрел на часы.

— Конец рабочего дня, машина ушла в гараж.

— Напишите отношение, я сама достану машину. Шворин снова начал морщиться. «Эта пава, оказывается, с характером». Снял трубку местного телефона.

— Второй склад… Степан? Шворин говорит. У нас стояки, пять на пять, остались? Понятно… К тебе сейчас зайдут, выпиши. — Трубка мягко легла на рычаг. — Ну вот, моя ненаглядная, вам повезло. Идите на склад, это в подвале. За рабочей курилкой дверка, не стукнитесь о притолоку, там темновато. И желаю творческих успехов.

Ксения спустилась по гулкой железной лестнице в склад. Степан, как Плюшкин, сидел на куче каких-то кожаных обрезков и сортировал их.

Он воззрился, сморщившись, на вошедшую, снял с носа очки и спросил тоном часового на проходной:

— Вы от Шворина?

— Да.

— А зачем вам штакетник понадобился? Садик огородить? — и засмеялся хриплым, ехидным смехом. — Репку-морковку сажать?

— Мне штакетник не нужен, мне нужны черенки для лопат.

Степан накинул очки на нос.

— Черенки? А Шворин звонил про штакетник. Опять что-то крутит. Какой же из стояков штакетник? Сколько же вам этих штакетин нужно?

— Мне нужно тридцать че-рен-ков, — сдержанно и веско сказала Ксюша.

— Строгать будете? Он ведь квадратный.

Шинкарева стояла в совершенной растерянности. Из-за ерунды она потратила без толку целый день. Завтра репетиция, ее сцена, тяжелая, потребует полной отдачи. Добро бы сделала дело, но так, проболтаться впустую…

Степан разглядывал Ксюшу поверх очков и ждал, что она скажет.

— Строгать я не умею, — сказала Ксюша.

— Да это я сразу понял. Но об нестроганые-то ручки попортите, занозите, пузырьки натрете.

— Позвоните Шворину и спросите. — Ксюша чувствовала, что терпение ее подходит к концу.

Медленно, словно проверяя, действительно ли к концу подходит Ксенино терпение, Степан немытым пальцем поводил по настольному стеклу, под которым лежал список служебных телефонов, нехотя подвинул к себе телефонный аппарат, снял трубку.

— Что ж, позвоним, — набрал номер. — Алло, Иван Сергеевич, это Степан… Тут вот барышня хорошая не возьмет в толк, что с этими стояками делать. Ей черенки надо… К столярам?.. Так ведь рабочий день кончился, все разошлись. А потом, я без бухгалтерии не выдам. Надо переприходовать и вашу визу.

Шинкарева слышала, как Шворин раскричался, указывая Степану на волокиту, и потом сказал что-то такое, отчего Степан вскипел.

— Вы, Иван Сергеевич, поосторожней, а то я вам фрамуги да сотню шифера припомню… Вот, вот!.. Вам дача, а мне недостача? Дамочку зазря гоняете, она неопытная, вы и слова не нашли, чтобы разъяснить… Не кричите на меня, а то я и сам крикну.

В трубке послышались короткие гудки. Степан снял очки, протер их о край драной пятнистой скатерти, снова надел на нос и буркнул:

— Нет у меня штакетника. А вы не впутывайтесь, а то попадете в историю. Принесите бумагу — тогда пожалуйста. Идите. Мне склад закрывать.

Прошел еще один день, наступила суббота, завтра ехать, а Ксюша, подняв на ноги и местком, и партком, и дирекцию, так ничего и не добилась. Все куда-то звонили, кого-то просили, внушали. Все соглашались, обещали, давали распоряжения, а несчастных черенков так и не заготовили. Ксюша ходила по знакомым, раздобыла пять лопат. С тем и уехали.

Ребята вытаскивали кусты картошки руками, шел дождь, грязь лепилась до колен, но настроение у всех было бодрое, пели песни, острили, хохотали. Дождь не в дождь, грязь не в грязь. В обед разожгли жаркий костер, сварили борщ, пекли картошку, кто-то широким жестом вытащил из портфеля связку сушеной таранки.

Вернулись в город поздно ночью усталые, чумазые, но довольные, надышавшиеся свежего воздуха, пахнущие костром.

И в этот раз, хотя глаза слипались, а от шершавой картофельной ботвы болели пальцы, Ксюша потянулась к тетрадке, раскрыла ее.

Милое детское увлечение! Полистала. Первые строчки признаний двенадцатилетней девочки, которые доверялись только дневнику. «Неуд» за контрольную работу. Ссора с подружкой. Слезы по залитому чернилами новому платьицу.

Ксюша взрослела. И в дневнике стали появляться записи душещипательные. Мама сказала: доченька, ты становишься девушкой. Ты красива, тебе скоро мальчики будут признаваться в любви. Будь разумной и осторожной. Мама, мама! Доченьке давно уже признаются в любви. И она тоже. Она всех любит, всех и все. Девочек, мальчиков, кошек и белых крыс, цветы и дождик. И почему в любви надо быть осторожной? Недавно, позавчера, ее поцеловал мальчик. Поцеловал и очень испугался, он думал, что Ксюша его ударит, и потому, спеша оправдаться, выпалил: «Можно мне тебя любить?» Ксюша разрешила. Мальчик еще раз поцеловал ее в щеку и осмелел: «А ты меня можешь полюбить?» Она ответила, что может, но с условием, если он станет круглым отличником. Он стал отличником. И Ксюша сказала ему: «Вот теперь я, кажется, тебя люблю». И они стали вместе ходить в кино, в дождик она бегала с ним босиком по лужам, и мальчик ласково и робко дотрагивался до Ксюшиной спины, а платье было насквозь мокрым.

Когда на фронте погиб отец и маме стало очень трудно, Ксюша устроилась санитаркой в одном из лазаретов. Утром — школа, из школы бежала ухаживать за ранеными, к ночи возвращалась домой, делила с мамой скудный паек, положенный ей по карточке «служащая», садилась за уроки. Ксюша Шинкарева была еще бойцом в отряде ПВО. И если вдруг воздушная тревога, стремглав бежала на пост.

Но никогда, как бы ни было плохо, Ксюша не ощущала того, что ощутила она сегодня. Впервые ей отказали в помощи и поддержке. Почему? Она раскрыла дневник на чистой странице и долго думала, как же назвать то, что она ощутила? Бюрократизм!

«14.9.53 года.

Какой же я комсорг, если не хватило пороху пробить пустяковое дело? Если черенки для лопат — целая проблема, то сколько же сил надо потратить, чтобы решить более серьезный вопрос? И почему такое безразличие? Почему у Шворина в глазах равнодушие? Почему начхоз похож на замоскворецкого купца, а кладовщик Степан во всех видит заведомых воров? Почему я вела себя как в чем то провинившаяся? И почему появилась эта уничижительная просительность в голосе? Каждый рассыпался передо мной бисером, а в конце — отказывал. Это что, такой стиль работы? И мне тоже надо стать бюрократкой? Разве я смогу теперь просто, по-деловому войти в кабинет Шворина? Надо надевать маску? Подлаживаться? Не буду».

Ксения считала, что в жизни слишком много хорошего, чтобы обращать внимание на плохое. Но что делать с досадными мелочами? Ведь от них, как от печки, можно угореть. Актеры опаздывают на репетиции. По распорядку театра опоздание — это нарушение дисциплины. Но администрация почему-то оставляет его безнаказанным. Мелочь?! А если она превратится в систему?

Вот теперь вспомнилось Ксюше и то знаменитое производственное собрание. У нее словно глаза открылись от сна. Пробудилась и увидела жизнь по-новому. Объявили день, час, повестку. В назначенный срок явилось руководство, а в зале никого еще не было. Звонками оповестили весь театр, председатель месткома Татьяна Леонидовна Могилевская сама обошла цехи, артистические уборные, бухгалтерию, буфет: «Товарищи, мы вас ждем!» Слышала вслед: «Воду в ступе толочь?» До кворума не дотянули, но собрание начали.

Она смотрела на сидящих за столом президиума.

Шворин приткнулся с краю на трехногой табуретке, и так это ему все скучно. Кажется, еще секунда — и он не выдержит, побежит, бросится к телефонам, начнет пушить и распекать… а ничего этого ему не нужно. Рядом в кресле директор Петр Степанович. Несвежий воротничок, мятые брюки. Он что-то записывает, делает пометки, поблескивая стеклами очков. Сиди, Ксения, спокойно. Сиди и слушай. И смотри. Шворин взял слово, подскочил к трибуне. Дежурная, но обворожительная улыбка, самоуверенность, голос твердый, поставленный, как у радиодиктора. Шворин сыплет цифрами, выкладками, сравнительными данными, количеством сэкономленных средств; дотация снижена, но общий, баланс стабилен. У него все стабильно, все «осмечено», везде знаки равенства, везде плюсы и приумножение. Театр, думалось Ксюше, приравнен к фабрике, музы спят летаргическим сном.

Трибуну занял главреж. Изысканно одет. На пальце перстень с драгоценным камнем. Камень лучился и сверкал. И говорил главреж изысканно и тоже, как камень в перстне, сверкал и лучился.

Оказалось, что и в творческом цехе все было ладно и гладко, а отдельные упущения относятся не к недостаткам, а к сложной, не учитываемой никакими арифмометрами, специфике актерского труда. Как все оказалось просто и хорошо!

Главреж сел и промокнул губы платочком. Его распирало довольство собой, он расстегнул пиджак и откинулся на спинку стула, распластав по ней руки.

Могилевская объявила:

— Товарищи, в президиум поступают вопросы, мы ответим на них в конце. Может быть, кто-то хочет высказаться по поводу выступлений ораторов, внести предложения, коррективы? Какие будут замечания по вопросу труда и зарплаты, по перечню пьес на предстоящий сезон? Пожалуйста, товарищи!

Несколько человек вышли из зала.

— Подождите, товарищи, выходить, собрание не окончено.

Еще двое встали и вышли.

Петр Степанович с места бросил в зал реплику:

— Друзья мои, ваше молчание могут запротоколировать как полное согласие с деятельностью руководства на данном этапе. Так? Либо оно означает ваше безразличие к насущным вопросам? Призываю, друзья, правдиво, искренне высказаться.

И Шинкарева взяла слово, чтобы «искренне высказаться».

— Мне кажется, да и судя по сегодняшнему собранию, жизнеспособность наша чем-то нарушена. — Ксюша помолчала, в тишине услыхала, как кто-то сказал: «Ого!» — У меня на фронте погиб отец, — продолжала она, — однополчане прислали его обмундирование, в кармане гимнастерки лежала записка, он писал ее мне и маме перед смертью. — Голос ее дрогнул. Она поборола волнение. В зале напряженная тишина. — Простые слова, я их навеки запомнила: «За себя не страшно. Когда знаешь, за что — никогда не страшно. А я знаю. Не плачьте по мне, будьте сильными и веселыми. А ты, дочка, помни: жизнь трудна, только когда неправильно живешь». Нас сегодня закидали разными цифровыми данными; сверстан план, все вроде хорошо. А о главном, о людях, делающих театр, — ни звука. Разве так можно? В кулуарах слышим: в театре стало трудно жить. Значит, мы живем неправильно? Сегодня вечером спектакль. Актеры выйдут на сцену. Если они неправильно живут, что же они скажут зрителю?

Она посмотрела на главного режиссера, тот осуждающе покачал головой, но Шинкарева не смутилась и продолжала:

— О молодежи говорилось сегодня вскользь. Почему? Вопрос очень важный. Ведь от нее, от молодежи, зависит долгожитие театра. Мы планируем не дальше следующего сезона. А кому отвечать за будущее театра? Молодежи. Сейчас молодые актеры почти все на положении статистов. Это же приведет к профессиональному малокровию. Кто за это ответит? Как комсорг, ходатайствую перед руководством о пересмотре графика творческой загрузки молодежи.

Кто-то с места крикнул:

— Графика такого вообще нет.

Шинкарева подхватила реплику:

— Значит, надо его немедленно составить! Молодежи необходим особый присмотр. Зоркий, повседневный. Поэтому вношу предложение назначить нам режиссера-педагога, который будет следить за ростом молодых актеров в целом и за каждым в отдельности. Предлагаю создать в театре внеурочные занятия по танцу, голосу, художественному слову, а также организовать спортивные секции по фехтованию, сценической гимнастике и туризму. Это не роскошь, а профессиональная потребность.

Только потом Ксения Шинкарева поймет, что в театре существовала некая тактика, которой все под каким-то необъяснимым нажимом придерживались. Она зиждилась на ложной и зловредной деликатности, позволявшей говорить о делах театральных лишь тонким намеком, с обязательным прибавлением «может быть, целесообразно принять к сведению…». Тогда, выступая, Ксения Шинкарева никакой тактики не придерживалась и не знала, что значит в театре так, запросто, с размаху кинуть камень в пруд, где вода застоялась.

Ксения возвратилась на свое место.

И тут же, через секунду, над самым ухом услыхала:

— Шинкарева, против ветра не плюют. — Обернулась. Это шептал Стругацкий. — В театре делают спектакли, а не занимаются воспитанием чувств. — Ксения отвернулась, а Стругацкий все шипел: — Вы не знаете правил уличного движения, перешли дорогу на красный свет и этим подвергаете свою жизнь опасности.

Она закрыла уши руками.

Могилевская спросила, кто еще хочет высказаться.

Павел Савельевич Уфиркин, рыжеволосый, полный, с апоплексическим лицом, на котором так и написано: актер на роли добрых папаш, — поднял руку:

— Я хочу высказаться. Только позвольте с места. Не люблю я трибуны этой, спрячешься — и не видать. Я с места. Что могу сказать? Тронула меня Ксения, вот, Шинкарева. Почувствовали? Бьет она тревогу. Прислушаться надо, к самой тревоге прислушаться. А что народу мало? Не ходит народ на собрания. Раньше-то как бывало? Все дела бросают, а бегут. Переругаемся, чуть не поколотим друг друга, а воз с места столкнем. А теперь? Тревога, значит, есть. Где-то мы забурели. Как страусы, голову под крыло заложили и думаем, что неуязвимы. И про личности Шинкарева правильно подсказала. А мы прислушиваемся? Нет. — Он обратился прямо к Шинкаревой: — Оглохли мы, Ксюша, милая. Ты знаешь, что главное в театре? Роль. За нею актер пойдет хоть на край света. Нужду, голод, обиды, даже унижение — все стерпит, но будет за нею идти. Роль — хлеб, жизнь, все тут. Если тебя, милая, не покормить день, два, три? Проголодаешься? А если месяц? Богу душу отдашь. Видишь, какая штука? А актера не кормят порой годами. Так это ведь смерть, это убийство? Актер, видишь ли, как ребенок, он сам не возьмет, ему дать надо. А дает кто? Кто наши папы-мамы? Вон они, в президиуме сидят, сидят и удивляются, что это Уфиркин несет, склероз, что ли, его замучил. Нет, не склероз, а обида. Вот почему к вам народ на собрания не ходит, не тем кормите. И сидят-то они все, — обратился он к зрительному залу, — заметили? Отдельно. Это что, случайность или задумано так? Они наверху, а мы внизу. А нет чтобы спуститься вот к нам, сесть рядышком, снять с себя все ранги: а ну-ка, ребята, давайте подумаем, как делу помочь, как сдвинуть камень с дороги, подсобите. И подсобим, и сдвинем. Во-от как надо бы. Раздельщина в театре, упаси бог, как делу вредит. Я на днях роль-то с ходу сыграл?! Ночь на заучивание текста, а там страниц пятнадцать! Утром поводили по сцене, партнеры, спасибо им, кое-что подсказали. Чужой паричок на плешку накинули, и — душа в пятки — пошел играть. И говорят, вполне… Да и театр, можно сказать, я выручил. Так можно было бы зайти к старику в уборную, поздравить, похлопать по плечу, спасибо, мол, премируем какой-нибудь десяточкой или выходным днем. Нет, так и прошло. А след на душе остался. Так что о личности, об актерах, Шинкарева, считаю, правильно… намекнула. Дорогу актеру! Дирекция приходит и уходит, актеры остаются. Их, директоров, эвон сколько за мою жизнь перебывало, а Уфиркин бессменно сидит — трудится. И ждет, когда же наконец поймут, что без актера в театре ни тпру ни ну. Посмотрю вот, посмотрю — и, ей-богу, никогда по ведомствам не ходил, а тут надену все регалии да отправлюсь. И выложу как на духу. Прямо говорю, чтоб потом на Уфиркина не обижались.

Наступила пауза, никому не хотелось нарушать наплывшей на зал тишины. Собрание остановилось. Зашло в тупик и остановилось. Было желание подумать, поразмышлять, а не говорить, не высказываться, хотя у каждого, пожалуй, было что сказать, и, может быть, что-то важное, дельное. Пауза становилась затяжной, того и гляди все встанут и тихо покинут зал. Тогда на трибуну взошел директор. Постоял. У него тоже не было большого желания нарушать молчание. Но надо! Иначе что же записать в протокол? На него смотрели из зала с неприязненным равнодушием. Петр Степанович взял себя в руки и очень лестно сказал несколько слов о выступлении Шинкаревой; потом монотонно, все как-то поверху, заговорил о предстоящих задачах театра, призвал всех «Вперед!», а в конце, повысив голос, вдруг снова вернулся к выступлению Шинкаревой:

— И все же, уважаемая Ксения Анатольевна, красок сгущать не надо. Подкупающее обаяние — это хорошо. Но убедительно говорить, знаете, не всегда означает — говорить правильно. Это касается и товарища Уфиркина. Не надо сгущать красок. Подумаем, конечно… Хотя существует реальная почва. У нас строгие лимиты. Надо глубже знать сложную структуру театра и те приводные ремни, которые двигают все его составные части.

Могилевская передала директору записки, поступившие в президиум. Петр Степанович разложил их на трибуне, бегло прочитал.

— Вот, к примеру. — Петр Степанович взял одну наобум. — «У нас в репертуаре девять названий. Два из них делают сборы, а на семь спектаклей билеты продают в нагрузку. То эстрадная певица нас выручает, то цирк. Разве не стыдно?» Что же, товарищи, упрек серьезный, но дирекция вынуждена идти на такие меры. Вы должны создавать такой репертуар, чтобы он делал полные сборы. — Петр Степанович взял еще одну записку, прочел: — «Главному режиссеру. Почему, как только вы пришли в театр, отменилась должность заведующего труппой? Испугались, что завтруппой окажется авторитетнее главрежа?»

Главный режиссер помертвел. Казалось, и перстень на его пальце утратил эффектный блеск. Придя в себя, главный режиссер тоном вежливого официанта ответил:

— Должность заведующего труппой не положена по штату. Эту должность придумали в Художественном театре.

Послышались реплики: «И очень хорошо придумали», «Виктор Иванович Валдаев прекрасно с нею справлялся».

— Не спорю. Но у каждого руководителя свой метод, свои взгляды. На мой взгляд, двуначалие в труппе приводит к размежеванию самой труппы.

И снова из зала:

— Это при вас произошло размежевание, раньше был сплоченный коллектив.

Прошло совсем немного времени, и Ксения Шинкарева стала чувствовать последствия своего выступления. Не раз всплывал в памяти шепот Стругацкого: «Вы перешли дорогу на красный свет».

Шинкареву начали давить. Незаметно, потихоньку, мягко, но со всех сторон. В новом распределении она получила роль во втором составе и далеко не ведущую, в списке членов художественного совета перестала числиться ее фамилия, хотя, как комсорг, она автоматически считалась членом совета. В вывешенном приказе на прибавку актерам оклада за творческий рост Шинкарева в этот раз могла порадоваться только за других. Петр Степанович, встретив ее в коридоре, ласково, дружелюбно так, сказал:

— Ксюша, пусть эта прибавка вас не волнует. Вы-то сможете понять, что она преследует чисто поощрительную цель, а вас поощряют и без того довольно щедро. Вы меня понимаете?

Ксюша его не поняла, но своей милой, неподдельной улыбкой, бодрым и неунывающим видом показала Петру Степановичу, что он зря старается вроде бы ее успокоить, подбодрить. Ксюша не чувствовала себя ущемленной, она занималась любимым делом, и тут ее ущемить никто на свете не мог.

Но всплывали мелочи предшествующих пожару дней, и напрашивался вывод: решение министерской комиссии, выходит, составлялось не на голом песке. И она, Шинкарева, как комсорг, коммунист, член коллектива, мало сделала для спасения театра. Выявить недостатки — только полдела, их надо искоренять! Громче бить тревогу. В набат, во все колокола. Словами пожара не затушить. А театр горел, на их глазах горел. Все видели, все волновались, тужили. И тужили, наблюдая, как он горит, а рук не приложили. Никто как следует рук не приложил во спасение театра. Уфиркин правильно сказал: директора приходят и уходят — актеры остаются.

Им теперь и горе горевать.

КАРТИНА ПЯТАЯ

Старинный, серого тесаного камня дом выходил фасадом на широкую шумную улицу. Фасад был кричаще оформлен барельефными украшениями. Человеческие фигуры затейливо переплетались с птицами и экзотическим зверьем. Буйная фантазия архитектора не поскупилась добавить сюда еще виноградные листья с гроздьями, обвившими подоконники, карниз и парадные двери. Архитектурное перенасыщение не делало дом красивым, но на фоне остальных, более поздних построек он приметно выделялся. Ко всему этому можно добавить, что сие замысловатое сооружение спокон веку называлось домом Валдаева. Некогда здесь поселился дед Виктора. Всю жизнь прожил отец — актер Иван Валдаев. С детства живет в этом доме и Витька-фат, как величал его покойный батюшка. Известный дом. Даже почтовые конверты, на которых иногда написано лишь: «Дом Валдаева, заслуженному артисту Валдаеву», доставляются безошибочно.

Квартира Валдаевых — сущий музей: мебель, люстры, антиквариат, мейсенские сервизы, красного дерева рояль, ковры и драпри — все говорило о временах и вкусах давно прошедших. А Виктор Иванович, как наследник, лишь бережно хранил, но не приумножал родительского достояния. Комфорт, царящий в каждой мелочи порядок накладывали отпечаток и на хозяина. Виктор Иванович — сравнительно молодой человек, однако по многим приметам выглядел если не старомодным, то уж во всяком случае не современным. Но отец Иван Валдаев ошибся: его Витька не был фатом. Впрочем, если и был, то в жизни, в быту. На сцене он типичный бытовой герой для классического репертуара. Ушедший мир, былые нравы, созданные в большой драматургии, воскресали в исполнении Валдаева правдиво, выпукло и живо, и здесь, как говорят на театре, его фактура не имела соперников. За стенами театра Виктор Иванович был чуток, некорыстолюбив, хлебосолен. Друзья его любили, коллеги ценили, начальство им дорожило, считалось с ним.

Скликать актеров на встречу у Валдаева взялась Татьяна Леонидовна Могилевская. Женщина энергичная, наделенная даром страстной общественницы, она со временем стала бессменной месткомовской дамой, нашла в этом свое призвание и, навсегда оставив сцену, полностью отдалась заботам о людях сцены. Она явилась к Валдаеву загодя, возбужденная, без дальних слов сообщила, кого она сумела пригласить. Вскользь рассказала, кто как к этому приглашению отнесся, и в конце конфиденциально, с некоторой осторожностью сказала:

— И еще придет Олег Борисович.

— Я знаю, — ответил Валдаев, раскуривая трубку. По квартире распространился тончайший запах «Руна». — Он звонил мне сегодня ночью.

С той же осторожностью Могилевская спросила:

— Эта встреча не принесет ему некоторых… ну как бы сказать, излишних волнений? После болезни ему нужен длительный покой. А сегодня могут разгореться страсти — и не дай бог…

— Думаю, — остановил ее Валдаев, — думаю, что ему лучше быть среди нас, чем томиться в одиночестве. А страсти мы постараемся остудить.

Могилевской не терпелось сообщить еще какую-то новость, но она смятенно раздумывала: говорить или промолчать. Валдаев ей помог:

— Ваши глаза не умеют скрывать. Говорите, вам станет легче.

И она, будто подстегнутая, на одном дыхании выпалила:

— Критик Апанасов, помните, который разгромил наш спектакль «К светлому берегу», был членом комиссии, это он протащил идею о расформировании нашего театра. Его поддержал кто-то из управления и ссылался на письмо, пришедшее в комиссию от Стругацкого. Стругацкого вызывали… — Тут она на секунду остановилась, перевела дух и спросила: — Что делать?

Валдаев, не проявив волнения, дружески посоветовал:

— Вам как бывшему председателю месткома, мне как бывшему заведующему труппой надо сохранять бодрость духа и воспринимать такие вещи философски.

Точно в назначенный срок Виктор Иванович с гостеприимством радушного хозяина встречал пришедших актеров, помогал дамам раздеться, каждому находил добрые слова привета. Было в этой церемонии больше похожего на прием гостей по случаю какого-нибудь семейного торжества или революционного праздника, а не на весьма безрадостную сходку, где встанет один-единственный вопрос: как дальше жить.

Общество собиралось преимущественно солидное, возраста уже не молодого: Лежнев, Ермолина, Уфиркин, Могилевская. Молодежь почти отсутствовала. Пришли Шинкарева и Томский. Святая актерская непосредственность помогала и в трудную минуту находить отдушину, давала место и шутке и анекдоту, отводила от скучного делового тона, расправляла строгие морщины на лбах.

Супруга Валдаева, Элла Ивановна, хрупкая, с серьгами в ушах и густо напудренными щеками, поставила в столовой поднос с напитками. Виктор Иванович предложил сигареты.

— Располагайтесь, друзья, поудобней. И без церемоний. Кто хочет кофе? Может быть, голодны? Не стесняйтесь. Мы торопиться не будем, тем более что сегодня спектакля нет.

Лежнев шепнул Уфиркину:

— И завтра не будет. И послезавтра тоже.

— Ладно уж, — Уфиркин поводил пальцем перед носом Лежнева, — не лей яд на раны.

— Ирочка! — крикнул Валдаев. — Сыграй нам что-нибудь, гостям будет приятно.

— Хорошо, папа.

Из другой комнаты послышались звуки рояля.

— Учится? — спросил Лежнев.

— Вовсю. Целится в консерваторию.

Элла Ивановна крикнула из передней:

— Витя, к нам Олег Борисович с Ангелиной Потаповной, встречай.

Лежнев, добряк в душе, колючка снаружи, любитель поерничать, с ехидцей бросил реплику:

— Тсс, братцы! Явленье вещего Олега. Живой свидетель сожженья храма. — И стал покряхтывая выбираться из глубокого кресла, пошел встречать Красновидова. Из передней послышалось: — О, я вижу, пожар способствовал во многом к украшению…

— Не поминайте нам, уж мало ли кряхтят! — Это Красновидов подыграл Лежневу.

— Как самочувствие, о вещий?

— Отменное. Руки зудят, а приложить некуда.

— Тогда я от тебя подальше. Не приведи господь, приложишь.

Прошли в гостиную, поздоровались без рукопожатий. Валдаев предложил чете Красновидовых кресла, мимоходом спросил у Олега Борисовича:

— Решение комиссии знаешь?

— Что за вопрос? — Красновидов преувеличенно удивился. — У меня же Ли-ина — семейное информбюро.

— Как думаешь?

— Все правильно. Что посеешь, то и пожнешь. Строго, но справедливо.

— Тебя у нас что-то смущает?

— Нет, Виктор. Просто за время болезни несколько отвык от вас. Дай ухо…

Ангелина Потаповна насторожилась: на больничные темы было наложено табу. Валдаев дотронулся до плеча Красновидова:

— Потом, Олег, потом.

В передней зазвонил звонок. Шумно, громко, словно пьяный на тризну, явился Стругацкий.

Ксения Шинкарева, сидевшая за журнальным столиком, при появлении Стругацкого встала. Его она меньше всего желала здесь встретить. Стругацкий бесцеремонно кивнул в ее сторону:

— О! Молодежь представлена самым ярким цветком. Похвально.

Лежнев и тут не смог сдержаться. Балаганя, перефразировал реплику Фамусова:

— Семен Макарыч, запоздали, а мы вас ждали, ждали, ждали… Позволите начать?

Стругацкий, будто не понял намека, развел широко руками:

— По-моему, здесь без старшинства? Я думаю, слово за хозяином дома. — Налил в фужер вина, отпил глоток. — О, какой букет! Мадьяры — боги по части виноградных вин. М-м… Олег Борисович! Рад вас видеть. Как здоровье? Все прошло?

— Все прошло, — сказал Красновидов.

Он заметил, что излишней развязностью Стругацкий скрывал свое истинное состояние, но откуда это идет, догадаться не мог. О письме Стругацкого в комиссию даже всезнающая Лина ничего еще не слыхала. Поведение, как и само появление здесь, в доме Валдаева, с которым отношения у Стругацкого были всегда натянутыми, показались странными не одному Красновидову. Лежнев, скосив хитрый глаз на Стругацкого, подумал: «Уж не директор ли или главреж этого гения сюда подослали? Одна бражка».

— Что ж, — Валдаев уперся руками в стол, — как сказал городничий: я пригласил вас, господа, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятное известие. Нас упразднили. Как будем жить? Лидия Николаевна, вам, могиканше, первое слово.

— Нет у меня слов.

Ермолина была одета в траур, только кольца да брошь, которые известны даже зрителям — она их почти никогда не снимала, — беспечно сверкали на ее руках и груди. Она за все время не проронила ни звука, заботясь только о том, чтобы не разрыдаться.

— Нет слов. Я каждый день как на кладбище хожу к нашему театру, смотрю на эти страшные обломки, на угли. До сих пор нахожу там знакомые мне вещи: то запонку, то подсвечник… Мою чернильницу из «Мачехи» нашла. Стою, роли вспоминаю, мысленно гримируюсь. Слезы меня точат, и, кроме горя, ничего нет на душе. Посижу вот с вами чуточку и пойду туда, — она вздохнула и опустила голову, — играть спектакль.

Достала платок и уткнулась в него. Могилевская заботливо наклонилась над ней, поднесла флакончик.

— Успокойтесь, голубушка, не надо так.

Взволнованная горестным видом Лидии Николаевны, она не сдержалась и дрожащим, срывающимся голосом исторгла:

— Товарищи, да что же это такое? А? Давайте, в конце концов, обратимся с письмом в ВЦСПС, в Театральное общество. Ходить надо, просить, доказывать. Под лежачий камень вода не побежит.

— Прежде, чем просить, — встал Лежнев, — надо, во-первых, знать, о чем просить, а во-вторых, не надо истерик.

Валдаеву стало ясно: страсти хочешь не хочешь, а разгорятся. «Совет в Филях» только начался, а уже слезы. И у мамонтов нервы сдают. Красновидов сидел на диво спокойный, чуть прищуренные глаза были сосредоточены и внимательны. Взглядывал он на Валдаева и, словно улавливая его мысли, еле заметно кивал головой: не волнуйся, мол, за меня, старик, все путем, и я в ажуре. И все же Валдаев чувствовал, как дорого ему давался этот «ажур».

Зато Ангелина Потаповна сидела крайне беспокойно. Глаза ее выражали энергичное желание что-то сказать. Валдаев и это заметил.

— Ангелина Потаповна, — спросил он, — не хотите ли поделиться своими мыслями?

— Нет, Виктор Иванович. — Она даже вздрогнула от неожиданности. — Нет, я не буду. Здесь Олег Борисович, он скажет лучше. — Она вопросительно посмотрела на мужа: — Ты будешь говорить?

— Не знаю. И не тревожь себя понапрасну, не опекай меня.

Красновидов сказал это резко, как он вообще умел говорить. В его голосе никогда не звучали половинчатые, неопределенные ноты. Валдаев знал это качество Красновидова-актера, но сейчас? Что-то его выбивает из колеи, неспроста Валдаев спросил у своего друга, не смущает ли его что-либо. Смущало! В гостях у Валдаева был Томский, первый муж Ангелины. Еще одна непредвиденность, подумал Валдаев. Томский сидел и потягивал со Стругацким мадьярское. Красавец с баками и руками эпикурейца. Дела давно минувших дней, но до сих пор общества с Томским Красновидов избегал. Почему, Валдаев этого не знал, но причина тому — не ревность: Красновидов горд, бескорыстен. И слишком суров к самому себе. Возможно, Томский ему несимпатичен как человек? Да нет, пожалуй, и не это, размышлял Валдаев, Томский просто-напросто ему безразличен, а безразличие для Красновидова — чувство острое, его достаточно, чтобы не идти на контакт с тем, к кому не лежит сердце. Валдаев украдкой разглядывал их и думал: они очень разные. Томский практичен, у него завидное умение приспособиться к любой обстановке. Но он не приспособленец, он мало заботится о выгоде, о накопительстве, он, в сущности, вечный бессребреник, все накопленное моментально транжирит на себя, на друзей, на первых попавшихся знакомых. Ни одной из этих черт не найти у Красновидова. И Томский ревнив. Он до сих пор ревнует Лину, и все об этом в театре знают. Кроме, может быть, одного Красновидова. Да-а, непредвиденность, подумал опять Валдаев.

Желая снять возникшую неловкость, он спросил Шинкареву:

— Ксюша, а не спеть ли нам что-нибудь? Иринка саккомпанирует.

Ксюше было не до песен. Предчувствовало ее сердце, что встреча эта не будет отличаться от тех, которые устраивались молодежью театра. Потрясение от пожара, весть о роспуске труппы не давали ребятам возможности взять себя в руки, встать на объективные позиции. Долгие часы стоял крик, споры доходили до перебранок. Потом, уставшие, приходили в себя, брались за ум и… вновь начинались разноголосица и базар.

Только Ксюшиного, только ее горя никто не замечал. Потому что она его не показывала, словно окна ее души были прикрыты ставенками. Воле и выдержке ее можно было поражаться. Каждому, кто попросит, бросалась помочь. Кто-то слег? Она туда. Кому-то собрать вещи, купить билет на поезд, помочь отвезти багаж на вокзал, она — без звука. Остаться с чьей-то заболевшей матерью на ночь, достать ей лекарства, вызвать врача, «скорую помощь» — и тут Ксюша. У нее своих забот хоть отбавляй. То горевала по театру. Когда его расформировали — горевала по людям. Все ей стали за три года друзьями, она привыкла к ним и жизни без них не знала.

И сейчас вот. Чем же помочь им, этим взрослым, умным, растерявшимся? Лежнев Егор Егорович — уж на что изобретателен и находчив. Всегда все у него с лету, с жару, но, будто давно готовые, рождаются такие неожиданные идеи, от которых, помнит она, студенты приходили, бывало, в изумление: рядом лежит, а вот поди догадайся. А сейчас вон упрятал худое свое сухонькое тело в глубокое кресло, одна голова торчит, поблескивая голым черепом, надулся и молчит.

Стругацкого она старалась не замечать и ничего от него не ждала.

Но Красновидов! Горячий, безудержный. Чего он-то выжидает? И Валдаев сник. Как тамада на поминках, а ведь тоже из тех, что за идеями далеко не ходят. Разве им сейчас до песен? Она, извинившись, отказалась.

И тут Лежнев, встрепенувшись, завозился в кресле. Чтобы собрать внимание, хлопнул в ладоши Три раза — его педагогический прием. На студентах проходит магически: хлопнет три раза — и тишина. И собранность.

— У меня к вам, друзья, вопрос, — заговорил он бодро. — Вроде шарады. Так вот… — Он сел на краешек кресла. — По военным законам, если не ошибаюсь, войсковая часть существует до тех пор, пока не погибнет знамя. Командир может быть заменен, но если знамя сохранено, часть остается в реестре вооруженных сил как действующая. Вопрос: мы потеряли знамя или нет? Я спрашиваю — потеряли или нет? Молчите? Не знаете?.. И я не знаю. Тогда еще один вопрос: если мы его потеряли, то что нужно, чтобы потерянное знамя вернуть? Не знаете?.. И я не знаю. То, что мы остались без места, — еще полбеды. Вопрос о театре мы должны решать с позиций государственных. Я задаю себе третий вопрос: аннулирование нашего театра — потеря ли оно для искусства? Или искусство может безболезненно пережить эту утрату?

Стругацкий сказал:

— На театре символ — не знамя, а мы с вами. Вот вам, Егор Егорович, по аналогии встречный пример. Если нефтяная скважина дает нефть, много нефти, а вышка сгорела. Что делать? Закрывают скважину? Нет, строят новую вышку.

Павел Савельевич Уфиркин покачал головой и горестно сказал:

— Знамена, вышки… Все это аллегории. Хотя прямо могу сказать, что мы сейчас скважина такая, которая нефти может дать не очень-то много. — Он неопределенно помахал перед собой руками, лицо налилось кровью. — Третий месяц заседаем! А ведь у нас семьи, дети… Сбережениями, видите ли, не продержишься… не велики они… — Павел Савельевич говорил, ни к кому не обращаясь, глядя в пол. Голос срывался и куда-то пропадал. — Обещало нас министерство трудоустроить? Обещало. Вот и надо устраиваться. А не табунить.

— Павел Савельевич, — остановил Уфиркина Валдаев, — мне хочется подсказать вам одну вещь. Мы собрались лишь только потому, что целый ряд актеров выразил желание не разлучаться и хоть малым составом сохранить то, что в нашем театре было ценно.

— А сколько мы еще будем воду в ступе толочь? — совсем раскипятился Уфиркин. — Толчем, толчем, а толку что? Артист — профессия стадная. И Уфиркин — какой бы он ни был Уфиркин — еще не театр, ему надлежит при труппе состоять.

— Ради этого и собрались, — бросил реплику Томский, ставя бокал на поднос. — Вы-то, корифей, чего предлагаете?

— Ничего я не предлагаю. — Уфиркин повернулся к Томскому. — Я не министр.

— А мы министры?

— Ну и сиди! — огрызнулся Уфиркин.

Семен Макарович Стругацкий достаточно уже сориентировался в обстановке, чтобы понять: людьми владеет паника. Он не обращал внимания на то, что его здесь приняли не очень приветливо. Он знал причины, но не хотел в них сейчас вдаваться. Во всяком случае, по звонку Могилевской «приходите, обсудим, как быть дальше» он сюда не явился бы. Но после этого звонка был еще один — звонил некий Иван Иваныч из Управления театров: «Сходи, Семен Макарыч, поприсутствуй». И вот он здесь. Бравый, бодрый, с небрежно торчащим хохолком светло-рыжих волос на макушке, с сытым, довольным лицом. Но он нервничал: давно созревшую мечту, ставшую уже неотвязно тягостной, появилась надежда реализовать. Баста. Он вдоволь насиделся в рядовых режиссерах. Годы идут, опыт накоплен, творческих планов, открытий целый сундук. И сколько можно стоять в очереди на главного? Вот случай, и другого не представится. Нет, выкладывать всю программу сейчас, сразу, конечно, бессмысленно. Среди этих он не в фаворе, надо вести себя умно. Только зондировать, вместе с ними «ломать голову» и преподнести так, словно здесь, сию минуту, все и родилось. А потом…

Он заговорил не торопясь, сдержанно, ровно, может быть, только длиннопалые, чуть суховатые руки с тщательно ухоженными ногтями выдавали его нервозное состояние. Он старательно сцепил пальцы на обозначившемся уже животике, и ему стоило труда не разъединять их; подбородок умышленно прижал к груди, чтобы не видеть, как воспринимают его слова окружающие: их взгляд мог сбить с мысли, сорвать со спокойного тона. Как и все, утомленный никчемными перебранками, слезами и охами, говорил доверительно, взвешивая свои слова, примериваясь к каждому в отдельности, каждому держа расчет потрафить и заполучить соучастие, поддержку; речь свою сдабривал «братцами», «друзьями», «милыми». Говорил много всего, но красной нитью протаскивал мысль: мы без главного, нужен главный — энергичный, опытный режиссер, способный взвалить на себя груз целого театра.

— …На базе таких патриархов сцены, как… — и ни одного из «патриархов» не забыл поименовать. Не забыл, так, между прочим, прозрачно намекнуть, что он, если ему доверят бразды, всегда будет поддержан («уж в этом не сомневайтесь!») рукой сверху.

— Карт-бланш, друзья, карт-бланш.

И когда закончил свою речь, подошел, уважительно склонившись, к Ермолиной и поцеловал могиканше руку.

И наступило молчание. Все задумались.

Стругацкого все знали. Знали его как человека неуравновешенного; с актерами бывал деспотичен, резок, унижал их, чтобы только самому держать верх; актрис доводил до слез. И часто все кончалось скандалом, шумным разбирательством в кабинете директора. Стругацкого прорабатывали, он каялся: «Когда горю — забываю сам себя, простите». Прощали. Но проходило время — и все оставалось по-прежнему. Да, сейчас Семен Макарыч был неузнаваем: мягок, говорил просто, по-деловому, нет этой трескучести в голосе, этих оскорбляющих самовитых словечек, язвительных эпитетов. Пересмотрел себя? Одумался, пережил? Обстоятельства человека меняют, беда объединяет. А вдруг?..

Ермолина отрешенно, без особой заинтересованности спросила:

— Где вы, голубчик, найдете помещение-то?

— А это пусть вас даже и не волнует, дорогая Лидия Николаевна.

Стругацкий почувствовал под собой почву. Мелькнул лучик надежды. Поддержать его, этот лучик, не дать угаснуть!

— Помещение нам дадут без звука. — И твердо, веско добавил: — Труппу, труппу собрать! Вот о чем сейчас надо заботиться.

— В этом и я берусь помочь! — бравым голосом сказала Могилевская. — Ног не пожалею, оборву телефон. Местком не подведет, тут уж положитесь на меня.

И опять наступило молчание. Валдаев, встав за прозрачную сетчатую занавеску, раскуривал трубку и задумчиво смотрел в окно. По улице шла рота солдат, солдаты нестройно пели, мотив не улавливался. Валдаев, пожалуй, и мотив Стругацкого не до конца уловил: скоропалительность всегда настораживает, в ней, как правило, присутствует недоработка, недодуманность. И уж очень хорошо Виктор Иванович знает эту быструю актерскую зажигательность! Она как бумага. Сгорит в минуту — и черный пепел. Выступление Стругацкого хотя и выглядело деловым и, в общем, убедительным, Валдаева как-то не зацепило. Наверное, потому что не мог он, не мог так сразу поверить в столь быструю перестройку самого Стругацкого. Вспомнилось и сообщение Могилевской о письме в комиссию. «Не верю, не верю», хотя верить хотелось. Смотрел Валдаев в окно, потягивал трубку, пуская дым за занавеской. И не чувствовал, что в спину ему уставился Красновидов, пронзил насквозь взглядом и ясно увидел, что взволнован Виктор тем же, чем и Красновидов. Липа! Дешевый прием: сыграть на сумятице и неразберихе, заарканить сбившихся с пути и потянуть за собой. Куда? Волнует это Стругацкого? Нисколько. Ему нужно выйти в номенклатуру, сесть в кресло главрежа, а там пусть его пересаживают, как хотят. Театров много, кресло ему всегда найдется.

Томский, первым нарушив тишину, обратил на себя внимательные взгляды.

— Я считаю, — сказал он, чуть смутившись от этих взглядов, — выступление Семена Макаровича деловым, он предлагает реальные вещи. Я, значит, поддерживаю. — И замолк.

Лежнев вкрадчиво бросил реплику:

— А на мой вопросик-то не ответили. Пови-ис вопросик-то.

Встала с места Ксюша Шинкарева. Заговорила не сразу, будто не хватало решимости. Посмотрела на Лежнева, тот ей незаметно подморгнул: мол, не робей. Нет, она не робела. И решимости у нее не занимать стать, это все знают. При всей своей природной мягкости она могла быть волевой, даже жесткой, по-мужски смелой, хотя никто не знал, что при виде паука или таракана может завизжать, выскочить из комнаты. Заговорила не сразу потому, что не очень была уверена, о чем говорить. Что есть дело и что пустые слова, она уже не различала. По-ложась на интуицию, сказала:

— У нас в труппе было шестьдесят человек, а собрались мы? Малой группкой. О каком театре может сейчас идти речь? Егор Егорыч задал нам вопрос. Я хочу ответить. Да, Егор Егорыч, искусство не понесло большой потери оттого, что наш Драматический закрыли. Потерю понесли актеры. Теперь мы ждем чуда, а его нет. И все-таки, как бы мы этого чуда ни желали, так, с миру по нитке, труппы не создашь. Это несерьезно.

Стругацкий вскочил с места и готов был уже одним взглядом уничтожить Шинкареву. Валдаев отошел от окна и придавил большим пальцем пепел в трубке. Ангелина Потаповна бросила:

— Отвергнуть можно все, предложить труднее.

Могилевская привычно, как это она всегда делала на собраниях, постучала ложечкой по чашке — колокольчика не было:

— Лина! Дай человеку высказаться.

— Для нового театра, — не слыша возражений, продолжала Ксюша, — нужна и новая платформа. Семен Макарыч ничего такого не предложил, а претендующему на главного режиссера надо было начать именно с этого. Мы получили хороший урок. Обожглись. Теперь дуем и на воду. Лидия Николаевна, Егор Егорыч, Олег Борисович, Павел Савельич, Виктор Иваныч! Вы — ядро театра. Обращаюсь к вам: вы можете перейти от слов к делу? Дать хотя бы шанс, надежду? Ведь больше мы уже не соберемся. Плавать вокруг да около стало просто невмоготу.

В этом с Шинкаревой все молча согласились.

— Виктор Иваныч, — обратился к Валдаеву Красновидов, — позвольте мне слово. — Он попросил слова у Валдаева с явным умыслом: и чтобы подчеркнуть его приоритет в этом обществе как хозяина дома, и чтобы привлечь внимание к тому, что он будет сейчас говорить. В Валдаеве он видел единомышленника, который поймет его и впрямую и в намеке. Виктор Иванович догадливо, с особой проникновенностью ответил:

— Пожалуйста, Олег. Жду твоего слова.

— Вы знаете, — начал Олег, — я все это время после пожара находился, как бы сказать, на особом положении. Бездельничал. Поэтому было о чем подумать на досуге. Признаюсь, до сего дня положение казалось мне не таким уж безвыходным. Сейчас понял: вопрос нашего бытия запутался в клубке пересудов. Это прямая дорога к панике. А в панике решительных поступков не совершить. Ищем виновников, перекладываем наши проблемы на плечи других. Виним кого угодно, только не себя. О важном говорим как-то поверху, вообще. — Он сделал небольшую паузу, подумал и продолжал: — Мне лично больше жалко театр-здание, которое сгорело, а не театр-труппу, которую расформировали. И, прямо скажу, не такое уж это редкое событие, как многие считают, — расформирование труппы. Театры прогорали и раньше, прогорают и теперь. Прогорают в основном по двум причинам: либо из-за нерадивого, бездарного руководителя, либо от плохо сработавшегося, творчески угасшего актерского состава. Нашу беду мы не имеем оснований валить только на нерадивое руководство. Беду мы несли в самих себе. — Голос его густел, видно было, что и волнуясь, мыслью он владеет крепко. — Нас за-да-вил господин Штамп! Штамп, если его не пресечь в зародыше, насмерть отравит любой, самый могучий организм. Это предсказывали и великие — радивые! — руководители. Немирович-Данченко предостерегал от возникших штампов даже МХАТ в пору, когда театр находился в пышном расцвете. Над нами штамп начал властвовать уже с послевоенных лет. За планом, за прибылью и штурмовщиной, в погоне за эффектом и яркостью мы потеряли бдительность к самим себе. Стали ма-сте-рить спектакли, а не творить их. Наше художественное чутье незримо беспощадно притуплялось. И даже самые требовательные актеры больше отдавались инерции «поточности производства», чем заботе о глубоком проникновении в художественную сущность искусства. И вот вам результат. Иного и быть не могло. — Он снова сделал паузу, оценил, как воспринимают сказанное, и вдруг обратился к Шинкаревой: — Да, Ксения Анатольевна, вы правы, потерю понесли актеры. Но они и вины с себя слагать не имеют права. И замечу: чем больше провинность, тем выше, по законам юстиции, и наказание. И если мы собрались сюда на откровенный разговор, то откровенно и надо заявить: это наказание мы должны принять. С тем чтобы должным образом себя оправдать. И окажется, что провиниться легче, чем реабилитироваться. Готовы ли мы пойти на искупление или нет? Это первый вопрос, на который мы ответим сегодня же. А потом можно ставить вопрос о консолидации энтузиастов, решивших не расставаться. Так готовы мы на искупление или нет?

— Попахивает судом, — пустил Стругацкий, невесело ухмыльнувшись.

Ермолина сидела, будто ее исцелили от слепоты.

— Батюшки, да ведь он прав, прав, — трагическим шепотом, поворотясь к Уфиркину, причитала она. — Го-о-споди, подельщица! На театр молилась, а греха не чуяла. Ведь прав. Дурела от успеха, а в себя, в себя не заглянула. Не-ет, актера стегать положено, стегать. А я как лыска без узды. И вот на тебе, хнычу. — Она повернулась к Красновидову: — Что же делать? Делать-то что, Оле-ег? — глаза ее увлажнились. — Сами, выходит, из храма бога вытащили, а теперь…

Красновидова эти причитания угнетали. Именно Ермолину, одну ее, он бы поставил отдельно. Эта актриса никогда не шла на сделку, не давала себе послаблений. Ее труду, жестокой требовательности он поклонялся, она всегда была примером для него, эталоном истинного художника.

«Подействует ли ее покаяние на других?» — думал он сейчас и ждал, что скажут остальные. Вот Валдаев дважды утвердительно кивнул ему головой. Ангелина Потаповна, потеряв терпение, выкрикнула:

— Ну что же вы молчите? Вас спрашивают!

Ох уж эта Линка, поморщился Красновидов, везде способна базар сотворить.

— Ты, Олег, продолжай, — скрестив на затылке руки, непробиваемо-равнодушно сказал Лежнев, — продолжай, не теряй нити. Два месяца думал, так уж и выскажись.

— Теперь я только одно прошу понять, — продолжал Красновидов. — Как сказала сейчас Ксения Анатольевна, речь должна пойти по линии: тенденция, шанс, суть. Глубоко убежден, что театр, скомпрометировавший себя не только в глазах министерских инстанций, но и перед общественностью, перед зрителем, должен, хотя бы на время, исчезнуть, покинуть город и создаваться заново. Все начинать с азов! И, сколько хватит сил, создавать его по категории высочайшей. И организационной и художественной. Таким образом, встает вопрос: где?

Немая сцена длилась минуты три. Потом Лежнев присвистнул, а Ермолина воскликнула:

— Из Керчи в Вологду, что ли?!

Стругацкий опять хмыкнул и продекламировал:

— Пойду искать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок…

Валдаев воздержался что-либо говорить, но был явно смущен. Уфиркин негодующе посмотрел на Красновидова:

— Думаешь, здесь все заплачут? Умолять станут: не уезжайте, на кого вы нас покидаете? Хорош план, нечего сказать.

Лежнев спросил у Олега:

— Ты, поди, уже придумал где?

Красновидов вынул из бокового кармана конверт, достал оттуда письмо, спокойно, не торопясь прошелся глазами по строчкам.

— У меня письмо из города Крутогорска, от Петра Андреевича Рогова. Вы его, надеюсь, помните. Бывший актер нашего театра, ныне пенсионер. Рогов создал в Крутогорске, в своем родном городе, самодеятельный театр. Есть сцена, зрительный зал и прочее. Я предлагаю примкнуть к этому театру. Все остальное подскажет жизнь.

Лидия Николаевна Ермолина нервически захохотала.

— Час от часу не легче. Милейший Олег Борисович, нет, вы уморили. Покинуть город, где все тебе родное, уехать в тмутаракань, в мои-то годы… Вы мне льстите, уж не владеете ли вы секретом, как век продлить?

Уфиркин добавил:

— А что же прикажете мне с моей гипертонией да малым внуком поделывать? Лидуша, уж не взять ли нам с тобой суму с сухарями, внуков на шею да и, действительно, из Керчи в Вологду пешком, по шпалам? Доигрались, нечего сказать. Задурили мозги окончательно — и себя, и других баламутите. Увольте, я пойду.

Уфиркин встал и направился в прихожую.

Лежнев его остановил:

— Паша, уйти успеешь. Доругаемся уж до конца — на сердце легче станет. Сядь.

Подошла жена Валдаева:

— Павел Савельевич, останьтесь, скоро обедать будем.

— Увольте, Элла Ивановна, ну их…

И Павел Савельевич ушел.

Валдаев был совершенно расстроен. Все ожидал, но этой крайности… Хотя, конечно, есть резон. Но так, с маху, без подготовки.

Стругацкий встал в позу тореро и поддразнивал:

— Экстравагантно, нет слов. Олег Борисович склонен к этаким экскурсам. Богатая фантазия и прочее. Но базис… Это и есть цена искупления? Смею вас заверить, любой настоящий мастер в контакте с любителями обескровит себя за сезон. Амортизируется. В этой идее, конечно, есть доля подвижничества, эдакий благородный порыв миссионерства, но реальная почва? Почва должна быть! Вношу контрпредложение. — Он цеплялся, утопая, за соломинку. — Чем в Крутогорск, давайте уж лучше в Тюмень. Там областной театр, пункт более населенный. — Запнулся, раздумывая. — И на главрежа — вакансия.

Томский вставил:

— Там своих актеров пруд пруди, а еще мы туда привалим. Я в Тюмени был. Дыра.

Красновидов сохранял каменное спокойствие. Прищурившись, незаметно оглядывал всех. Он понимал, что взрыва не могло не быть, но он и необходим — первые страсти улягутся. От Стругацкого при всех случаях нельзя было ожидать единомыслия, и Стругацкий не в счет. Этот сизарь из чужой голубятни. А старики поймут! На холодный рассудок все поймут, он был уверен. Жаль, что ушел Уфиркин — честная, прямая душа. Ермолина слишком взволнована, ее надо было подготовить заранее, не учли… Шинкарева, — он посмотрел на нее, как смотрит стрелок на дальнюю мишень, — по всем приметам, она готовит себя к большому прыжку. У нее, пожалуй, самый широкий выбор. Валдаев? Ему, конечно, трудно. Он сибарит. Музей-квартира, как магнит, притягивает. Валдаев привык к роскоши. Ирочке поступать в консерваторию. Жена — клуша, вся в заботах о пончиках, деволяях, карских шашлыках. Там деволяев не будет. А Валдаев очень нужен. Очень. Томский просит слова. Интересно, что этот-то хочет? Как актер давно угас, пять штампов, и те чужие. Когда-то Паратова играл. Он как рассохшаяся скрипка. Но склеить, натянуть новые струны, настроить — что-нибудь еще исполнит. Внешность отменная. Одутловат несколько, это от пива.

— Все как-то запутано. — У Томского голос надтреснутый, но густой и сладкий. — Не понимаю, с какой стати? — Глаза его рассеянно блуждали. — Если уезжать из города, так зачем в такую глушь? Давайте лучше примкнем, значит, этой группой к филармонии — и на длительные гастроли по хорошим городам. И творческий рост, и деньги. Я могу посодействовать, есть каналы.

— Этого еще не хватало, — вспылила Ермолина. — Какие такие еще каналы? В эстрадницу меня превратить! Скетчи, интермедии? Потом куплет предложите, плясать заставите.

— Лидия Николаевна, — Томский заюлил, — я за высокую, значит, эстраду. При чем тут скетчи? Можно создать свое что-нибудь, броское.

— Бросовое, — пренебрежительно вставила Ермолина.

— Ну зачем так. А то, что Красновидов придумал…

— Замолчи! — Ангелина Потаповна стукнула ладонью по столу. — Ты даже имени Красновидова не произноси, эстрадник! Исхалтурился в пух…

— Лина, Лина, — остановил Валдаев, — это уже через… Не надо, несолидно. Вы перешли на личности и забыли про существо дела.

— А существо такое, — Егор Егорович Лежнев выкарабкался из кресла, встал и даже прошелся по комнате. — Я вот подумал, взвесил. Сначала, честно признаюсь, ошарашило меня предложение Олега Борисовича, просто ошарашило. Потом, чувствую, нет, не ошарашило, а испугало. А это уже совсем другое дело. Перед смелым всегда, знаете, испуг берет. Олег Борисович призывает на рискованный, но пер-спек-тивный шаг. Хлебнуть жизни, мозги прочистить нам ох как нужно. Прокисли мы на стационаре-то. Ей-ей, Олег метит в цель. Лида, к тебе вопрос… — Он повернулся к Ермолиной. — Выходит, роли играть, репетировать без устали, с главрежем до одури спорить — ты не старуха, а выехать по железной дороге в мягком купе в город, где тебя на руках будут носить, — старуха? Так? Мы что же, на луну собираемся, что ли? Своя страна, там люди, может, краше наших. Так вот: я — пока еще интуитивно — чувствую, что в идее Красновидова скрыта большая мудрость. Рискованно, черт возьми, аж дрожь берет. — Он все больше оживлялся, глаза молодецки посверкивали. — А нам что сейчас ни предложи, все рискованно. Вот ведь как, — он снова обратился к Ермолиной, — вот ведь как, Лидуша, бывает: в самом сложном затаено самое простое. Я ведь тоже не мальчишка, и у меня еще ГИТИС. И квартира есть, и комфорт. Брошу, ей-богу, брошу. Простите за резкость, но если будем все время держаться за собственные ягодицы, с места не стронемся.

Ермолина передернула плечами.

— Место, место… Что ты мне, Егор, рацеи-то читаешь? Я даже на карте не сыщу это место. Крутогорск — это что, Сибирь?

— Да, — сказал Красновидов, — Сибирь, манящая, как Эльдорадо. Тюменщина.

— Боже! И звучит, как Тмутаракань. И что, вы уверены, Рогов так вот, с распростертыми объятиями, нас примет и облагодетельствует?

— Он будет нам рад, — ответил Красновидов. — А блага придется создавать собственными руками.

— Стара я, — сокрушенно сказала Лидия Николаевна. — Блага создавать надо молодыми руками, а не моими. Вот, — она прижала к груди Ксюшу, — вот кому книги в руки. Скоро все лавры упадут к ее ногам, поверьте моему чутью. Мы, старики, страдаем одним недугом: не можем вовремя остановиться и уступить дорогу молодым. Нам кажется, никто нас не заменит.

Красновидов чувствовал, какая борьба сомнений и решимости происходит сейчас в душе этой сильной, но потрясенной несчастьем женщины. И видно было, что сдерживал ее от решительного шага не домашний уют. И не опасение так вот, сразу, сняться с места и махнуть в далекие края. Профессиональная ответственность, безупречная взыскательность к делу, которое ей не по плечу, останавливали ее. И казалось, ей доводов вовсе не нужно. Она сейчас сама себя проверяла: сможет или не сможет?

Опершись о подлокотники, Ермолина тяжело поднялась с кресла, достала из сумки перчатки и стала их натягивать, давая понять, что пора по домам. Все встали со своих мест.

Элла Ивановна, взволнованная и растерянная, предложила пообедать. А было уже начало десятого.

Лидия Николаевна отказалась.

— Пощусь, да и настроение постное. Пойду.

Вслед за могиканшей робко отказались от обеда и остальные.

— Так что же, друзья, — Ермолина стояла уже в пальто, — мое слово — не указ! Я, право, слишком тяжелая пушка, чтоб тащить меня в Сибирь. А вы подумайте, возможно, Олег Борисович нашел вам ход из лабиринта. Дай я тебя обниму за смелые слова твои, за правду горькую.

Она подошла к Красновидову и трижды поцеловала. На «ты» она переходила, уж если очень проникалась к человеку.

— Веди их, Сусанин. А с Петей Роговым списаться, что ли, раскрыть ему все карты. Как полагаешь?

Красновидов сказал:

— Я завтра вылетаю в Крутогорск.

Самолет летел на Тюмень. Красновидов собрался по-походному: смена белья, несессер, пачка писчей бумаги и мазь для растирания. Обмотав полоской шинельного сукна поясницу, он облачился в верблюжьей шерсти фуфайку, надел чудом сохранившиеся отцовские фетровые бурки; Лина намотала ему на шею широченный синий с красным шарф. На аэродром его никто не провожал, не нужно ему было сейчас никаких церемоний. Он был собран. Внутренне собран. Весь сконцентрирован на одной мысли, на одном пункте: он летит в Крутогорск. Ему казалось, что в самоотверженности такого поступка сама собой заключена победа. Она лежала у него, готовенькая, на ладони.

Но когда в самолете, раздумывая о предстоящих делах, коснулся мелочей, конкретно каждой невзрачной пустяковины, почувствовал, что не справиться ему с такой задачей. Он вспомнил, как отец его, умная голова, инженер-строитель, говаривал: любое дело кажется простым и легким, пока за него не возьмешься. А возьмешься — каждая мелочь становится перед тобой стеной неодолимой.

От бодрости и решимости не осталось и следа. Он почувствовал себя разбитым, опустошенным. И одиноким, как никогда. «Идиот, упек бы я их, прохвост, в Сибирь, а потом?.. Немедленно из Тюмени телеграфирую: приношу извинения, сидите на местах, не рыпайтесь». Вот сейчас Красновидов поймал себя, поймал на маленькой, низменной мыслишке. Он вспомнил, какая потаенная идейка вселяла уверенность и руководила им там, у Валдаева, и ужаснулся: как могло такое в нем угнездиться? Тщеславная до наивности, поганенькая идейка, позволившая вознадеяться на успех замысла. Там, у Валдаева, он нарисовал себе: прилетает Красновидов в Тмутаракань, как обозвала Крутогорск Ермолина, его встречают Рогов и, естественно, власти города. Событие: народный артист республики в Крутогорске! Еще ни одна нога ни одного народного артиста не ступала на эту землю. Магическое звание «народный» откроет любые двери, только валяй твори, играй, режиссируй.

Вот теперь он отрезвел. А отрезвев, почувствовал, что совершенно неспособен выполнить дело, на которое пошел. Хотя бы уже потому, что всегда считал себя плохим администратором, коммерческие вопросы выше его понимания, а руководителем… Ему это меньше всего пристало. Да, собственно, и не рвался он вовсе в руководители. У него была совсем другая задумка: поехать к Рогову (близок конец — в Сибирь!), уговорить его принять, приютить бывших коллег, выяснить разные «за» и «против», вернуться, доложить — и миссия окончена. А руководить… о-о, это скорее подойдет Валдаеву. Или Лежневу. Рогову, в конце концов, но уж во всяком случае не ему. И все же чувствовал он, чувствовал, что взвалится весь груз теперь на него: мол, надоумил, взялся, ну и тащи. Уныние охватило его душу. Но вступал с Красновидовым в спор какой-то другой Красновидов и убедительно внушал: ты не кипятись. Руководителем не рождаются, в твоем деле важнее не уменье, а знанье. Чего ты в кусты-то полез? Испугался? Замахнулся — и на попятную? Ты театр знаешь, каждая пора пропитана им; все эти «за» и «против» прожил и обдумал глубже всякого другого. У м е т ь  руководить тебе помогут, научат. И сам — не дурак.

«Чему я только не учился. Ужли и этому учиться предстоит?» Думал Красновидов и не понимал, то ли подбадривал, то ли корил себя. А самолет уже шел на снижение. В ощущении роковой непоправимости он сейчас ничего путного придумать не мог. Сидел, закрыв глаза.

…Возникли зигзаги, короткие линии, потом они превратились в черных маленьких червячков; давило в ушах, и ему показалось, что запахло липким обволакивающим дымом, ярко зарделось, разрослось в большой огонь, в огне карандашными штрихами вырисовалось здание театра. На крыше стоял, тоже нарисованный, отец; вот он пошел, спрыгнул с крыши, приблизился к нему, и, помахивая возле его носа указательным пальцем, наставлял: любое дело кажется простым и легким, пока за него не возьмешься. И тукнул перстом ему в лоб…

Самолет тронул колесами поверхность посадочной полосы и загрохотал по ней. Олег очнулся. «Возьми себя, Красновидов, в руки. Ты в Тюмени. Подумай, с чего начать, разведчик. Начинать все равно с чего-то надо».

В Тюменском аэропорту его встречал Петр Андреевич Рогов и артисты из его труппы. Три пионера держали в руках букеты бумажных маков.

Конец первого действия

АНТРАКТ

Телеграмма

КРУТОГОРСК ПОЛИТКАТОРЖАН 6 РОГОВУ

БЕСПОКОЮСЬ МОЛЧАНИЕМ ОЛЕГА ТРИ ПИСЬМА БЕЗОТВЕТНЫ ИЗВЕЛАСЬ СООБЩИТЕ ЕГО ЗДОРОВЬЕ = ЛИНА

Телеграмма

КРАСНОВИДОВОЙ

ЗДОРОВ ТРУЖУСЬ ПОДРОБНОСТИ ПИСЬМОМ ЦЕЛУЮ = ОЛЕГ

Телеграмма

КРУТОГОРСК ПОЛИТКАТОРЖАН 6 РОГОВУ — КРАСНОВИДОВУ

ВЫЛЕТАЮ 27 АПРЕЛЯ РЕЙСОМ 153 ТЮМЕНЬ ДАЛЕЕ НИ МАРШРУТА НИ ТРАНСПОРТА НЕ ЗНАЮ ВСТРЕЧАЙТЕ АЭРОДРОМЕ ВЕЗУ СЮРПРИЗ ШИНКАРЕВУ БРОНИРУЙТЕ НОМЕРА ГОСТИНИЦЕ = ЕГОР ЛЕЖНЕВ

Телеграмма

ЛЕЖНЕВУ ЕГОРУ ЕГОРОВИЧУ

ОЧЕНЬ РАДЫ СЮРПРИЗАМ ВСТРЕТИМ ДЛЯ СВЕДЕНИЯ ТЮМЕНЬ КРУТОГОРСК САМОЛЕТ ЕЖЕДНЕВНО ТРИ РЕЙСА ЖДЕМ ОБНИМАЕМ = КРУТОГОРЦЫ

«Авиа

В Главное управление театров Министерства культуры РСФСР

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА

Чрезвычайные события, происшедшие с Государственным драматическим театром, не сломили воли и энергии основной группы коллектива.

Полные непреклонной решимости, мы хотим изыскать пути не только к спасению, но и к расцвету нашего театра. Ставя эту цель выше всех благ, мы приняли решение на неопределенно долгое время покинуть город и слиться с коллективом самодеятельного театра в городе Крутогорске, которым руководит заслуженный артист РСФСР П. А. Рогов. Группа, намеревающаяся выехать в Крутогорск, насчитывает до пятнадцати человек актеров старшего, среднего и младшего поколения. Список актеров сообщим дополнительно.

Театр предполагается реорганизовать в профессиональный. Экономическое местоположение Крутогорска особое, поэтому репертуар, цели и задачи театра будут строиться с учетом специфики, культурного и эстетического уровня населения.

В целях пополнения труппы свежими актерскими силами при театре будет создана студия (пока на общественных началах).

Проект структуры художественного и административного руководства театра будет в сжатые сроки представлен на рассмотрение в Главное управление.

Народный артист РСФСР Красновидов О. Б.

Заслуженный артист РСФСР Рогов П. А.»

Телеграмма

КРУТОГОРСК ПОЛИТКАТОРЖАН 6 КРАСНОВИДОВУ

ВЫЕЗЖАЮ ТРЕТЬЕГО МАЯ ПОЕЗДОМ САМОЛЕТА БОЮСЬ ТЕЛЕГРАФЬТЕ ЧТО ЗАХВАТИТЬ ЛЕКАРСТВА ПРОДУКТЫ ОДЕЖДУ РЫБОЛОВНЫЕ СНАСТИ = ТАТЬЯНА МОГИЛЕВСКАЯ

Телеграмма

ВАЛДАЕВУ ВИКТОРУ ИВАНОВИЧУ

КРУТОГОРСКОМУ ТЕАТРУ НЕОБХОДИМ ТАЛАНТЛИВЫЙ ЗАВТРУППОЙ ДРУГОЙ КАНДИДАТУРЫ НЕ ХОЧУ ТЕЛЕГРАФИРУЙ СОГЛАСИЕ СПРАВКИ У АНГЕЛИНЫ = ТВОЙ ОЛЕГ КРАСНОВИДОВ

«Авиа

О. Б. Красновидов — Ангелине Потаповне.

Дорогая Лина!

Можешь мне поверить — первый свободный вечер, когда я смог сесть за письмо. Написать мне его тебе совершенно необходимо, чтобы хоть поверхностно ввести в курс дела. Чуточку лирического отступления.

Я ведь думал: Крутогорск — это что-то вроде Можайска, Клинцов или Лопасни. А Крутогорск по множеству примет город с великой перспективой. Выглядит он необыкновенно. Рядом со старым срубовым городом с единственной булыжной мостовой (это и есть улица Политкаторжан) растет город модерн. Крутогорск — это завтра Сибири. Заводы, промтехникум, музыкальная школа, вертолетный транспорт (представляешь?) местами заменяет такси.

Старый Крутогорск не прячется за спину нового, сегодняшнего, обладает своей притягательностью. Срубы, поставленные век назад, стоят на диво прочно, крытые тесовые подворья, ворота, наличники, карнизы расписаны узорами. Удивляешься былым ювелирам деревянных кружев. За спиной у Старика таежный лес, за молодым Крутогорском в нескольких километрах от города просторный, обманно неторопливый Иртыш. Вот куда занесла меня судьба, и, кто знает, может быть, в этом краю суждено куковать мне всю жизнь. Крутогорск, я догадываюсь, скрывает некую тайну, он, по-моему, накануне какого-то важного открытия. Слышал, что где-то недалеко на топях-болотах обнаружили ржавые сальные пятна. Предполагают — нефть. Ходит поговорка, что самое интересное в Тюмени — не в Тюмени.

Петр живет почти на окраине города в одноэтажном срубе-пятистенке, построенном его и Натальи Андреевны дедом. Наталья Андреевна беззаветно любит своего брата и все, чем он занимается. И Петр того стоит — красивая, трогательная душа. Заботлив, обязателен, сдержан. И я беру с него пример. Живу пока у них, но скоро перейду в гостиницу. Знаешь, иногда устаю от излишнего внимания и повсечасной опеки. Мне нужен строгий рабочий режим, пусть без комфорта, но и без докучливых вопросов: хорошо ли мне и не надо ли мне чего-нибудь такого, чтобы было еще лучше. Так что съеду. Да и вы все, надеюсь, скоро начнете слетаться. Будем жить в гостинице, а там… Может быть, горисполком с жильем поможет? Театр здесь сносный (я имею в виду здание). На 600 мест, с амфитеатром и балконом. Театр старый, но каменный. Подсобки, карманы, колосники, раковина для оркестра, суфлерская будка (ты же без нее не можешь!). Артистические уборные малюсенькие, и нет репетиционного зала. Петр Андреевич — подвижник. Он со своими пестунами в театре носится дни и ночи. Они его слушаются, у них хорошая, деловая атмосфера. Но профессионального умения, само собой понятно, у них нет. Я попробовал у них в «Любови Яровой» поиграть с ними Кошкина — и ничего не получилось… у меня. Швандя, Яровая, Чир, все смотрели мне в рот, пожирали меня глазами — и напрочь забывали текст. Наступала пауза, пауза превращалась в дыру, а тогда и я забывал свой текст. Задача практически свелась к тому, чтобы скорее уйти со сцены, дать им спокойно доиграть спектакль. С неумелыми играть очень трудно, невозможно.

Настроение у меня, Линка, бодрое, я не притворяюсь, не бодрячествую. Сил и энергии много, решимости еще больше. Уверенности? Поменьше. Но, главное, всем сердцем чувствую: мы здесь нужны, очень нужны, нужнее, чем где-либо.

Я очень жду всех вас, выискиваю минимальные финансовые возможности, чтобы сделать ваше житье-бытье терпимым. А то ведь я знаю вас, закапризничаете, домой запроситесь.

Думаю по-настоящему над репертуаром. А еще (по секрету) хочу поставить «Разведчицу Искру». Ведь пьеса-то, в общем, готова. Я понимаю, здесь, в Крутогорске, в районе новостроек, к вопросу «Что ставить?» надо отнестись особенно ответственно. И все же, если обстоятельства сложатся благополучно, попробую.

А на дворе рассвет уже брезжит, вставать мне рано: у Петра завтрак в 7.30. Наташе уходить на работу. Пенсионеры здесь самый непоседливый и беспокойный народ.

Как ты живешь? Я уже не спрашиваю — чем, знаю тебя, транжирку, небось без копейки? Я по тебе скучаю. Видишь, какое письмо размахал? Удивлена? Ску-ча-ю!..

Ну, пока. Передай привет всем, всем. Позвони Валдаеву, узнай, какое у него настроение? Скажи, что я любой ценой прошу его принять приглашение.

Большого багажа не берите. Лучше старое продать, а в Крутогорске купить новое. Меньше хлопот.

Гостиница для нас — за полцены, скажи всем.

Могилевской передай, что лекарства и продукты здесь есть. Рыболовные снасти пусть захватит только на свою долю (о, если бы у нее на рыбную ловлю осталось времени!). А вот пишущая машинка, та, к которой она привыкла, нужна. По всем прогнозам быть ей заведующей режиссерским управлением. А раз так, то печатать ей достанется вволю, даже будет с собой домой брать.

Сговоритесь с ней и приезжайте-ка вместе, вам будет веселее в пути.

Ложусь спать, осталось три часа до подъема.

Целую тебя. Олег».

«Авиа

Л. Н. Ермолина — О. Б. Красновидову.

Дорогой мой, милый Олег Борисович.

Сердце мое переполняется теплой лаской, когда я думаю о Вас, о Вашей страсти и неутомимом порыве спасти театр. Какой одержимостью, какой удалью надо обладать, чтобы пойти на это спасение через самые непреодолимые препятствия да и, пожалуй, никем не хоженным путем. Что греха таить, сначала я отнеслась к Вашему поступку как к безрассудной авантюре да еще и с признаками карьеризма. Теперь я внимательно слежу за ходом Ваших дел и постепенно начинаю понимать, что Вы стараетесь, во-первых, не для самого себя, во-вторых, Вы глубоко все обдумали и прежде, чем решиться на этот смелый шаг, ясно увидели впереди победу, победу реальную и, пожалуй (я теперь не могу в этом не сознаться), единственно спасительную для нашего театра.

Поверьте мне, даже в том, что Вы уже сделали, я усматриваю признаки талантливого организатора, вдохновенного и мужественного гражданина, с которым — отними у меня хотя бы десяток лет — я пошла бы в огонь и в воду. Я и теперь бы пошла, но, увы, на что я годна? Вам нужны люди смелые, выносливые, молодые.

Примите мой завет на память: театр — это вечный поиск и находки. Повторенное на театре — уже неживое. Вот та золотая птица, за которой актер всю жизнь гоняется. И ловит, седлает ее и взлетает с нею в небеса. Это и отличает актера от смертного. Я теперь уже не гоняюсь за птицей своей. И искренне Вам завидую.

Но, если хоть в чем-нибудь потребуется мой опыт, помощь или совет, лишь намекните — и я буду с вами. Извелась, тоска по сцене гложет меня и делает жизнь мою невыносимой. С каждым днем все больше убеждаюсь, что лучше быть в обозе, чем в навозе, извините за такую деревенскую поговорку.

Желаю Вам воли и выдержки, титанических сил и упорства.

Обнимаю Вас, моего дорогого, и дай нам бог вынести все испытания с честью.

Ваша Лидия Ермолина».

Телеграмма

ТЮМЕНЬ НАЧАЛЬНИКУ ОБЛАСТНОГО УПРАВЛЕНИЯ КУЛЬТУРЫ

КОМПЛЕКТУЮЩЕМУСЯ КОЛЛЕКТИВУ КРУТОГОРСКОГО ТЕАТРА ТРЕБУЕТСЯ ОПЫТНЫЙ РЕЖИССЕР ПОСТОЯННУЮ РАБОТУ ХОДАТАЙСТВУЙТЕ МИНИСТЕРСТВЕ = КРАСНОВИДОВ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Только первые дни по прибытии в Крутогорск Олег Борисович позволил себе побездельничать и оглядеться. Ходил по городу, присматривался к жителям, прислушивался к их речи: «пошто», «чё», «лыва» забавляли и нравились. Любопытствовал, как люди живут, как проводят досуг, и отметил, что досуга у них нет вовсе; смотрел, чем торгуют в магазинах, какие цены на товары, как одеты; дивился изобилию пушнины и разнообразию всяких таежных лакомств. Город замирал рано и рано просыпался; много детей, и на диво крепкие, сухие, жилистые старики, неразговорчивые, замкнутые. Новоселы здесь быстро перестают себя чувствовать гостями, легко акклиматизируются, в работу включаются без скрипа. Но вносят все же в полупатриархальную тишину некий диссонанс: темпераментом, модами, громкой суетливой речью, запросами. В Крутогорске, правда, новоселы оседают ненадолго, что называется, не успевают развязать вещмешки. Их распределяют по районам и кустам, где они проходят крещение тайгой и болотами, по горло хлебают горькие преподношения кочевой жизни и, уж если возвращаются в Крутогорск (он тогда кажется им землей обетованной), накрепко сживаются с аборигенами.

После долгих раздумий и колебаний Олег Борисович нанес визит секретарю горкома партии. Секретарь протянул артисту руку:

— Буров, Сергей Кузьмич. Прошу прощения, одну минутку, — и углубился в бумаги.

В паузе Красновидов имел возможность присмотреться к нему. Лет ему тридцать шесть — тридцать семь. Скуластое, открытое лицо, упрямый, жесткий с синеватым оттенком, подбородок. Курносый нос делает лицо легкомысленным. Лукавые, с прищуром глаза смотрят пристально, оценивающе. Стального цвета шевиотовый пиджак, на лацкане орденские планки. И еще Красновидов обратил внимание на его руки. Левая — мягкая, ненатруженная, холеная, правая — грубая, по кисть изуродована жестоким ожогом.

Буров отложил бумаги, крикнул секретарше:

— Наташа, у меня гость, ясно? — и вышел из-за стола к Красновидову.

Буров оказался человеком простодушным и даже словоохотливым. Сибиряки большей частью молчуны, на длинные разговоры не мастера. А Буров как раз охотно и запросто рассказал о себе, о делах. Коренной крутогорец. Лишь война и оторвала его от насиженного места. Танкист. Незадолго перед тем как порушилась война, танк подбили. Спасли его одного, паленого. Уволен нестроевым. Вернулся в Крутогорск и с тех пор на партийной работе.

О Крутогорске говорил уважительно и заботливо, как о родителе, не скрыл, что до последних лет городишко был никакой. Глушь, сонное царство.

— Промышляли рыбой, мягкой рухлядью. Рухлядью, — пояснил, — у нас называют пушнину. Лес сплавляли, вот и все заботы.

И поведал Красновидову тайну недр Тюменщины:

— Березовский газ, без бахвальства скажу, распечатал нам кладовую, теперь это самая перспективная область в стране. Новая эра Сибири, вот как громко. Ну и Крутогорск зашевелился. И народонаселение выросло. — Он звучно потянул носом воздух. — И секретарю забот — невпроворот. Все постигалось в процессе да на лету: технология, специализация… Взгляните.

Он водил указкой по карте и, останавливаясь на чернильных кружочках, как-то по-особому выговаривал похожие на иностранные и ничего не говорящие Красновидову слова: репер на Мулымье, репер на Урае, Три Канды, Леуши… Оказалось, что «репер» — это всего-навсего треугольный кедровый или сосновый столбик, обозначающий, что там, где его поставили, когда-нибудь вырастет поселок. Все — в мечте, все — в будущем. И тут мечта, подумал Красновидов, и это вдруг жарко сомкнулось с его размышлениями о будущем театре. И тогда он объяснил Бурову цель своего визита. Собственно, ничего он и не объяснил, мечты объясняются трудно. Секретарь, видя его смущение, понял, что оно возникло у Красновидова от желания сказать о многом кратко, а в этой краткости как раз досадно упускались частности. А без них не улавливалась и суть целого. Волнение и активное желание артиста откровенно высказаться о чем-то очень уж наболевшем вызвали у Бурова и участие и симпатию к Олегу Борисовичу, поэтому, прощаясь, секретарь сказал:

— О делах театра докладывайте регулярно и подробно. Мне лично.

И хотя Красновидов уходил из горкома растерянный, недовольный собой, ощущение некоей приятности он все же унес. Симпатии оказались взаимными, он не жалел, что пошел на эту встречу, обостренное чутье подсказывало: поняли друг друга!

Затем на улице Политкаторжан в доме под номером шесть две недели длилась жаркая беседа с Петром Андреевичем Роговым о создании в Крутогорске профессионального драматического театра.

Самовар не убирался со стола, сипел не умолкая; бедная Наталья Андреевна не могла дождаться по ночам, когда они утихомирятся и можно будет хоть пару часов вздремнуть.

Терпеливо, пункт за пунктом продвигались они по дебрям вопросов и задач. Ссорились, спорили. Бесспорным оказалось одно: организовать такой театр в Крутогорске средствами уже упорядоченными, зафиксированными в специальных инструкциях и уложениях — задача трудная и почти неразрешимая.

Красновидов злился, терял самообладание.

Рогов спокойствия не терял.

— Не кипятись, Олег, попытайся понять. Областные театры вопят из-за недоборов. На премьерах тридцать — сорок человек. Детективы, боевики снимаются с репертуара после восьмого — десятого спектакля. А тут — район! А в районе вообще не положен профессиональный театр, по инструкции, по закону не по-ло-жен. Я не говорю об исключениях.

— Но исключения, значит, существуют? — цеплялся Олег.

— Бывают. На Свердловщине, например, два таких театра есть. А вообще по пальцам сосчитать можно.

— Так давай загнем еще один палец. Ведь это надежда! Значит, можно думать, искать.

— Ищи, думай, — усмехался Рогов, — и я тебе помогу. Ты пойми, Олег, — он не изменял своему обычному мягкому тону, — ты пойми: мы — отшибленный от мира городишко. Нас от областного центра отделяют сотни километров топи, неподступная тайга. До последних лет Крутогорск считался самым что ни на есть захолустным. Как в «Ревизоре», три года скачи — ни до какого государства не доскачешь. Я приехал — ахнул: каким покинул его сорок лет назад, таким и встретил. Это вот лишь за последние три года началось тут шевеление. Объявлен перспективным, даже особого значения. Газ нашли, нефть нащупывают. Разумеешь? Слышал, такое количество, что разуму фантаста и то непостижимо. Аэродром построили, крупномасштабные десанты — вертолетом по профилям. Спецтранзитные грузы по Иртышу. Стадион сооружают на двадцать пять тысяч человек, хотя тут еще и населения столько нет. Школы, больницы, пятиэтажные жилые дома. Вот и толкнуло меня на мысль сколотить хоть самодеятельный театр. Слышишь? Са-мо-дея-тельный.

— Если город растет, — не отступал Красновидов, — самодеятельный театр устраивать его скоро не будет, ему подай профессиональный. Так?

— Так.

— А мы тут как тут!

— Деньги, Олег, понимаешь? Деньги нужны! Я не лирик, законы производства и потребления изучал по Марксу. Хочешь не хочешь, а от этого пункта нам не уйти.

— Иными словами, — мрачно заключил Красновидов, — тут замкнутый круг: мы не можем открыть театр, потому что у нас нет денег, а государство даст деньги, когда мы театр откроем? Так?

— В общем, да.

— Из этого вытекает, что театра мы не откроем вообще.

Красновидов чувствовал, как из-под ног уходит почва, и он снова и снова вспоминал раздумья, которые одолевали его в самолете, когда он летел в Тюмень: «Тщетная затея. Отбей мамонтам телеграмму и возвращайся назад».

— Что же нам, в конце концов, — метался он по комнате, — частную антрепризу открыть?

— С антрепризой в два счета прогоришь. — Рогов наливал из самовара кипяток, закрашивал его из чайника заваркой, смаковал земляничное варенье, прихлебывал из большой, расписанной цветами чашки. — Давай-ка, брат, обоснуемся, пока суд да дело, на базе самодеятельного театра. Потом постепенно, когда заявим о себе в полный голос, будем преобразовываться в профессиональный.

Красновидова такое предложение не вдохновляло. Трудно ему было сейчас так прямо выложить Рогову, что у него к самодеятельности особое отношение, он не считает это развивающееся явление искусством, в лучшем случае это, по его мнению, форма массовой культуры. Количественность в искусстве прямо или косвенно оказывает дурное воздействие на качество. У самодеятельности другие цели, иные функции, иная эстетическая направленность. Если искусство и самодеятельность воспринимать слитно, то само понятие «искусство» скоро потеряет не только свои признаки, но и смысл. Он убежден, что и Лежнев и Ермолина, да и молодая актриса Шинкарева, разделят такую позицию.

Красновидов видел иные, чем Рогов, цели. Они были сложнее и потому, возможно, менее конкретны. Им обуревало желание делать Театр. Рождать произведения искусства, которые оставались бы в душах и памяти зрителя не на день-два, а на годы, может быть на всю жизнь.

Все, пока что решительно все, чего бы он ни коснулся, заводило в тупик. Издергавшийся от дум, он хватался за пальто и шапку и уходил на воздух. Вот и сейчас, буркнув: «Пойду освежусь», вышел из избы. Рогов тоже оделся и поплелся за ним. Красновидов, сложа за спиной руки, шагал энергично, словно задался целью измерить метровыми шажищами длину улицы, Рогов семенил шажками частыми, у него начиналась одышка, но темпа он не сбавлял, шел с Красновидовым вровень, только подшучивал:

— С тобой гулять надо на велосипеде, мчишь как наскипидаренный.

Красновидов резко остановился. Теперь вот засела ему в голову эта самодеятельность. Чем больше он думал о предложении Рогова слиться с его ребятами, тем больше понимал, что компромисса ему не избежать. Надо отступить. Положение безвыходное. Слиться, а тем временем искать, искать.

Отдышавшись, Рогов подтолкнул Красновидова плечом, и тот, сразу умолкнув, зашагал дальше. Они пересекли площадь, где стоял театр, остановились. Небольшое каменное здание с колоннами и пятью-шестью щербатыми, тоже каменными ступеньками, справа и слева украшенными какими-то подобиями львов, служило при царе местному купечеству клубом. Рогов стал рассказывать, как некогда жил в Крутогорске богатый купец Тюнин — мужик широкого размаха. Торговал зерном, пушниной и богат был непомерно. Маленький, хлипкий, ходил — пометом от него разило, а имел любовниц. Каждой построил отдельный дом. Отгрохал церковь, школу, а сам неверующий и безграмотный.

— В этом вот здании — поверишь? — играла некогда итальянская труппа. А теперь мы! — Петр Андреевич самодовольно потер руки, посмотрел на здание, будто впервые увидел. — Хорош театр, а? Подремонтировать, покрасить — цены не будет.

Оглядывали они невзрачный театрик, и каждый думал свою, потаенную думу.

Рогов снова тронул Олега плечом, и тот послушно зашагал, уткнув подбородок в поднятый воротник пальто. Они добрались до противоположной окраины города, остановились у обрыва, с которого видна была овальная котловина строящегося стадиона. Вокруг, обхватом, естественной стеной высился таежный лес. Тайга будто инстинктивно задержала свое продвижение перед этим обрывом, чтобы не упасть с него, не изломаться, окружила это место со всех сторон, задумалась… и подсказала умному строителю: построй-ка здесь стадион, лучшего уголка не найдешь.

Закатное солнце освещало лес малиново-красным светом, и казалось, стволы деревьев охвачены пламенем. День доживал последние минуты. Миг — и пламень на стволах могучих кедров и пихт остыл, деревья стали темнеть почти до черноты, небо подернулось густеющей синевой, и только островерхие шпили пихт, громоздясь густым гребешком над лесом, продолжали еще удерживать остатки тускнеющих красок; словно рассердившись на рано уходящий день, они настороженно ждали, когда солнце осядет пониже, чтобы проткнуть его иглистыми пиками своими, и оно упадет, рассыпаясь и окрашивая густые ветви неяркой кровью своей.

Красновидов представил, как впечатляюще будет выглядеть среди этой дремучей лесной чащобы светло-зеленая гладь спортивной арены, накрытой огромным куполом голубого неба, с ярусами трибун, заполненных тысячами зрителей. Какая убедительная примета, подумал он, маленький городишко, затерянный в непроходимой тайге, строит комфортабельный стадион, рассчитанный на двадцать пять тысяч человек. Будущих двадцать пять тысяч. Значит, он на что-то рассчитывает, этот городишко? Глазом не моргнешь — пойдут троллейбусы, улицы покроются асфальтом, придет телевидение… А театр? Все будет самодеятельный? В бывшем купеческом клубе с печкой-буржуйкой?

Стоял Красновидов над обрывом, смотрел на тайгу, на котлован, где громоздились один на один бетонные блоки, виднелись остовы кирпичной кладки, торчала из земли толстая проволочная арматура и по-жирафьи тянули вверх длинные шеи замершие до утра подъемные краны. Смотрел, и так ему захотелось, чтобы рядом с ним сейчас вот, сию минуту стояли Ангелина, Валдаев, Ермолина, Уфиркин. И Лежнев Егор Егорыч. Олег вспомнил очень правильные его слова, сказанные тогда, у Валдаева: «Прокисли мы на стационаре-то. Хлебнуть жизни, мозги прочистить нам ох как нужно». Приезжай, Егор Егорыч, здесь не прокиснешь. И жизни хлебнешь.

— Кто у тебя сейчас, в театральном твоем коллективе? — спросил Красновидов на следующее утро у Рогова, начиная издалека. «Теперь я зайду с другого боку, — решал он, лукаво, но добро поглядывая на Петра Андреевича. — Кто знает, может быть, компромисс, на который тянет Петр, даст неожиданный выигрыш».

— Производственники, — ответил Рогов. — Есть учителя, инженеры, химик, геолог, школьники, продавцы. А что?

— Сколько их всего? — Он не торопился с ответом.

— Тридцать, Олег. Тридцать влюбленных в театр.

— Если на базе самодеятельного мы создадим профессиональный театр, они должны будут с производства уйти? Отвечай, отвечай! — подгонял его Красновидов.

— Не знаю. Ты куда клонишь-то?

— Они способные ребята? — Красновидов знал, куда клонит.

Рогов развел руками:

— Ты играл с ними «Любовь Яровую», видел, способные или нет. — Подумав, признался: — Они ведь без театрального образования, теории не знают, о системе Станиславского я им рассказывал вскользь, самое элементарное. Суди. Способности у них, с твоей точки зрения, невелики, но, повторяю, влюбленность…

Влюбленность — это хорошо, подумал Красновидов. Он мог поручиться, что влюбленные в театр никогда еще театру вреда не делали. Равнодушные специалисты куда вреднее. Лежнев — профессор ГИТИСа — как-то сказал: в театральных институтах студентов надо учить  л ю б и т ь  театр, а не технике выжимания слез или возбуждения Отелловых страстей.

Красновидов в упор смотрел Рогову в глаза.

— А если мы организуем театральную студию?

Он подождал, посмотрел, какое это произведет на Рогова впечатление. Тот молчал. Насторожился.

— Объявим твоих артистов абитуриентами, — продолжал Красновидов. — Проведем конкурс. Они будут сдавать экзамены: прозу, басню, стих, этюды на воображение. Способные станут студийцами. А? Пока театр не перейдет на самоокупаемость, если мы его вообще создадим, они будут заниматься в студии без отрыва от производства и жить на свою зарплату. А там посмотрим. Пойдут на это твои ребята? Как, Петр?

Рогов не возражал. За две эти недели он, кажется, первый раз не возражал. Красновидов стал развивать идею.

— Свой, постоянный источник молодых кадров. Сперва на базе твоих ребят, а дальше сможем объявлять наборы для профессионалов. Избавимся от биржи, залетающих невесть откуда беспризорных актеров, которые через сезон-два все равно сбегают.

Рогов откинулся на спинку стула, хрустнул пальцами.

— О-хо-хо, разма-ах… Наташа! — крикнул он в другую комнату. — Подогрей-ка нам самоварчик.

Встал, сел, опять встал, заходил по комнате.

— Маневр твой, Олег, прямо скажу, государственного масштаба. Я даже думаю, что при таких обстоятельствах можно будет заводить разговор и о театре. Кадровый-то вопрос встанет в первую очередь. От этого зависит и фондовая смета. Школа при театре. Это уже, между прочим, сфера и Министерства образования. Программа, учебный план, всякое другое. Какую ты, брат, мыслишку-то подкинул! Только вот… — Рогов, как школяр у доски, почесал затылок. — Ты считаешь, что мамонты действительно рискнут махнуть сюда? Не погнушаются?

— Считаю, Петр. Они народ капризный, но на подъем легки.

Красновидов не хотел огорчать Рогова, но этот вопрос висел и над ним: только надежды и никаких гарантий. Рогов все не мог успокоиться:

— Тогда они составят и преподавательский костяк. И я, если доверите, тоже мог бы на первых порах…

— Доверим, доверим, — теперь Красновидов сел на своего конька. — Нам бы продержаться полгода без займа у государства, хотя бы полгода. Любыми средствами. Милости нам ждать неоткуда, так я тебя понял?

— Да, Олег. Надо, как говорят, заявиться.

— Понятно. Вот теперь мы составим с тобой докладную записку. Риск и страх беру на себя. Мы отошлем ее в министерство, а копию я отнесу в горком Бурову. Ты как относишься к Бурову?

— К Бурову? — Рогов ответил не сразу. — Буров человек слова, это я знаю. Сказал — сделает, пообещал — не забудет. Ты расспроси мою Наталью, они одно время были тесно связаны по работе. С горкомом у меня, Олег, больше по части просьб, а там к просьбам отношение знаешь какое: ну вот, опять пришел…

Вечером, укладываясь спать, Олег неожиданно спросил:

— Стадион… Его что, давно уже строят?

— С прошлого года. Зимой-то у нас не очень… Морозы.

— Ты не видел проекта?

— Видел. — Рогов отвечал уже из-под одеяла. — На Первое мая стенд на площади стоял.

— И как?

— Красавец вообще-то. Последнее слово техники. Прожекторные щиты, электрообогрев трибун с учетом климата. А что он тебе дался?

— Так, — Красновидов ушел от ответа. — Спортом хочу заняться.

И хотя воз двигался со скрипом почти во всех колесах, Красновидов отмечал, что малая малость ему уже удалась. К удивлению своему, он незаметно, потихоньку включался во все сферы дела. Тут и хозяйственные и финансовые вопросы, проблемы быта и много, много всякого такого, к чему он раньше не прикасался. И оказалось, вроде бы не так уж это трудно, если относишься ко всему с жаром, без оглядки, каждую минуту ощущая, что любая мелочь идет в актив огромного хозяйства по имени Театр. А мелочей уйма — голова кругом. Без Рогова, конечно, ни на шаг. Петр Андреевич был ему и советчиком и контролером. Дотошен, сведущ, расторопен. И добродушен. Прям, тактичен. И бескорыстен.

Закончив долгие переговоры, Красновидов от Роговых съехал. Неловко ему было целых две недели пользоваться их гостеприимством, столоваться за чужой счет. Денег от него не брали, об этом, упаси бог, и разговора не поднимай, обидятся кровно. А так он не мог. Поблагодарил за все и съехал. Снял в гостинице номер без удобств с видом на складской сарай во дворе, жил теперь бобылем и забыл о себе думать совершенно. Ел от случая к случаю, спал изредка. Только брился регулярно. Небритых артистов не выносил, а пуще — себя самого.

Визит к Бурову был и полезный и в какой-то степени утешительный. Секретарь в присутствии заведующего отделом культуры санкционировал — с некоторыми поправками — докладную в Главное управление театров.

— Подпись Рогова под докладной тоже поставьте.

Разговор о финансах Буров дипломатично уводил в сторону. Но когда Красновидов предложил культурное шефство артистов над предприятиями, в которых театр впоследствии будет, как он выразился, заинтересован (Красновидов не мог подобрать другого слова и потом об этом жалел и ругал себя: торгашеское слово), секретарь улыбнулся, отчеркнул что-то в календаре и сказал, что в этом мероприятии будет, в первую очередь, заинтересован отдел культуры, так как крутогорцы забросали его просьбами и нареканиями.

— Люди напрочь лишены зрелищ, развлечений, творческих встреч с писателями, артистами, — пояснил он. — Так что заинтересованность в шефстве работников искусств, уважаемый Олег Борисович, мы рассматриваем в более широком смысле и к этому вопросу подойдем внимательно и всерьез. Нам за культуру и быт уже и обком шею намыливает.

Рогов просил Красновидова позондировать почву насчет ремонта театра, но только он заикнулся, Буров остановил его.

— Этим занимается горисполком, — секретарь опять потянулся с карандашом к календарю: — Ремонт театра, помнится, в плане будущего года. Рогов должен знать.

Вечером Рогов зашел к Красновидову в номер. Олег рассказал ему про все, и когда радостно сообщил, что ремонт театра включен в план будущего года, Рогов только рукой махнул.

— Этот будущий год тянется уже три года, — и перевел разговор на другую тему.

Ему не терпелось сказать Красновидову, что завтра к нему прибудет делегация от его ребят-артистов.

— Хотят встретиться. Тебя послушать, себя показать. Надобно встретиться, Олег.

Рогову почему-то показалось, что Олег сейчас начнет возражать.

— Театр мой пока бездействует, репетиции новой пьесы приостановили.

Но Красновидов, напротив, обрадовался.

— С удовольствием. И по-моему, сделать это надо не у меня, а в театре при полном составе. О студии говорить?

— Пока не надо, денька через три.

— Проведу-ка я с ними показательную репетицию. В деле я как-то разговорчивей, за язык себя тянуть не придется. И, чур, без твоего присутствия. Договорились?

— Ладно. Только учти, Олег, у нас ведь методика своя. Не профессорствуй. Образом, характером они пока еще владеть не могут, а если пытаются, то такой наигрыш идет, хоть святых выноси.

— А как же… — Красновидов хотел спросить, на каком же языке с ними разговаривать?

— А так: вхождение в предлагаемые обстоятельства, логический разбор. По мысли. Заставь подумать, что за человек, которого он или она играют, черты его характера, профессия. И повыразительней, почетче пусть текст говорят. Не больше.

Красновидов пришел в театр. Внутри он оказался нарядней и не таким уж ветхим, как снаружи. Может быть, потому, что до этого видел только закулисную часть? Посреди раздевалки — массивная круглая печь, схваченная листовым железом, покрашенным в черный цвет. Такие печи в Сибири называют почему-то контрамарками. Несколько ступеней вверх — полуовал фойе с фотографиями и эскизами в самодельных рамках. Лепка на фризах под потолком изображала мчащихся в санной упряжке оленей. Олени больше напоминали борзых собак. Стены оклеены зелено-желтыми обоями, на окнах цветы и белые занавесочки. Это выглядело очень по-домашнему. Не хватало еще круглого стола с плюшевой скатертью в центре фойе да самовара и чайника под бабой-грелкой. Не успел Красновидов об этом подумать, как возник стол, внесли поднос со стаканами и ведерный медный чайник.

Молоденькая актриса, пунцовая от волнения, разливала чай, предлагала сибирские коржи, брусничное варенье.

— Угощайтесь, пожалуйста. Чай вприкуску.

Началось чаепитие. Красновидов тихонько дул в стакан и поглядывал. Юноши приоделись, галстуки их явно стесняли и мешали им чувствовать себя свободно (если бы только галстуки). Девушки и женщины, почти все, завили волосы, напомадились, от них пахло не очень дорогими духами и тональной пудрой. За столом воцарилась какая-то необычная торжественность, от которой и Красновидову тоже стало несвободно, и он распустил галстук. Юноши увидели — и тоже распустили. И все рассмеялись.

— А теперь, — Олег Борисович вышел из-за стола, — мне хотелось бы прямо здесь, в фойе посмотреть одну-две сцены из готового уже спектакля, в котором и я, если помните, на равных правах, имел удовольствие играть вместе с вами. Сегодня я буду зрителем, а вы приготовьте сценическую площадку и сыграйте мне сцену встречи Любови с поручиком Яровым. Вторую их встречу. После этого — сцену побега Шванди. Соберитесь и будьте добры…

Чтобы им не мешать, не смущать их, он отошел к стене и стал рассматривать фотографии. Услышал за спиной суетню, шушуканье. Ребята задвигали стульями, что-то уронили, затеяли спор. Потом все стихло и кто-то дрожащим голосом протянул:

— Олег Борисович, мы-ы гото-о-овы.

Посмотрел Красновидов обе сцены, растерянно оглядел всех. Затем собрал их в кружок, спросил, гася улыбку:

— Как себя чувствовали?

Ответили:

— Зажато, скованно.

— Что мешало?

— Вы, — признался Герасим Герасимов, игравший Швандю, высокий, худой, но плечистый, с рябоватым от оспы лицом парень. — Как тогда, на спектакле. Дрожишь, что под током, а поделать ничего не можешь.

— Почему? — спросил Красновидов.

Молчание.

— Потому что, — ответил он за Герасимова, — вы думали обо мне, а не о роли.

— Правильно! — заговорила молоденькая манси Эльга Алиташова, бойкая, с азиатским лицом, с пухлыми щеками и ямочками на них. — Правильно, — повторила Эльга, — я, Олег Борисович, когда играла Дуньку в «Яровой», все лупилась на вас, а про роль даже думать забыла. И слова тоже забыла.

Стараясь изъясняться тем сходным полупрофессиональным языком, каким с успехом владел Рогов, Красновидов предложил:

— Чтобы снять напряжение, собрать и направить ваше внимание на сценическое действие, давайте попробуем сделать такое упражнение: пусть каждый из вас воскресит в памяти какое-нибудь событие. Оно хотя бы приблизительно должно напомнить событие, происходящее в сцене, которую вы мне сейчас показали. Это понятно?

Молчание.

— Чем ярче будет воспоминание, — пояснил он, — тем лучше: где произошло, ночь это или день, зима или лето. И детали. Самые мелкие.

Мало-помалу ребята сосредоточились. Красновидов внимательно следил за ними, его присутствие уже их не отвлекало: была забота. Забота вспомнить, и чем напряженней была забота, тем выразительней становились их лица, взгляд осмысливался, от переменчивости эмоций делался то грустным, то жизнерадостным, растерянным или убежденным.

— Вот, вот, вы уже занимаетесь конкретным делом, а не наигрываете, не делаете вид, что думаете о чем-то. — Теперь Олег Борисович чуть-чуть усложнил задачу, — Представьте, что событие, которое вам вспомнилось, происходит сейчас, сию минуту. Так. Теперь осторожно, без нажима, подведите событие, которое вы пережили, под событие побега Шванди или объяснения Любови с Яровым. Не выключайтесь!.. Та-ак… Любовь и поручик — идите опять на сцену… Не думайте о постороннем. В этом состоянии повторите вашу встречу сначала.

Сцена Яровой с поручиком началась тихо, пока еще без должного ритма. Красновидов вел их осторожно по внутренней линии, конкретизируя задачу:

— Люба должна спасти поручика, она уверена: он не предаст революцию. А Яровому надо тянуть время. Он любит жену, но в революцию не верит, он не скинет мундира белогвардейца, с Любой ему не быть.

Робко, неумело, то и дело срываясь, потом все более слитно, еще неосмысленно, вслепую, но они начали  д е й с т в о в а т ь  правдоподобно, не по-театральному. В задачу входило: перетянуть партнера на свою сторону. Любыми средствами: взглядом, жестом, словом. Красновидов, улавливая их состояние, подсказывал:

— Не теряйте, не уходите от воспоминаний, возвращайтесь к ним. Не размагничивайтесь!

Конфликт созревал, Любовь и поручик Яровой, каждый по-своему, утверждались в своей правоте, и она, эта правота, в результате читалась уже как расхождение их взглядов, идей, родства.

Когда сцена закончилась, Красновидов спросил:

— Что скажут товарищи артисты?

— Можно мне? — Встала исполнительница Любови Яровой. Эта женщина показалась Красновидову старше всех остальных. И, скорее, не возрастом, а поведением. Собранностью, заметной молчаливостью, неторопливыми ответами.

Пребывая еще в мыслях о только что сыгранной сцене, она сказала:

— Мне кажется, в этот раз я и поняла и почувствовала, как мне трудно: тут и любовь к мужу, и желание его спасти, и ненависть как к врагу, и решение убить его.

— В этот раз вы жили верно, — подтвердил Красновидов, — верно выстраивали отношения с Яровым. Сложность в том, что каждый раз, сколько бы вы эту сцену ни играли, вам придется пользоваться все новыми ассоциациями, непрестанно взрывать свое воображение все новым рядом воспоминаний, похожих, но не тех же самых. Это трудно, но полезно. — И в заключение сказал: — Сегодняшняя репетиция ценна тем, что нам удалось добиться атмосферы творческой. Ваше воображение исходило от реального жизненного события. Событие подсознательно уже легло в подтекст вашей роли. В результате вы показали мне кусочек правды. А правда — всегда жизнь.

Кто знает, может быть, эта репетиция еще больше приблизила Красновидова к мысли о студии? Они могут. Простые, чуть диковатые, но любознательные ребята оказались не такими уж неотесанными.

Минуло двадцать седьмое, наступил вечер следующего дня, погода была летная, рейсы не отменялись, а Лежнев и Шинкарева не прилетели. Он достал телеграмму Егора Егоровича, — может быть, числом ошибся? Нет: «Вылетаю двадцать седьмого апреля». Все правильно. Где же они? Прошло еще два дня — ни слуху ни духу. Красновидов не знал, что и думать. Ни о каком сборе роговской труппы, конечно, не могло быть и речи. Напроектировал! Студия, театр! Отправил в главк докладную, шефство предложил над предприятиями. Насулил с три короба, а людей нет. Из шестидесяти человек — ни одного. Страх, что ли, их обуял? Спохватились и на попятную? Одумались? А ему позор! Куда деваться? Приходила мысль: бросить свою профессию, устроиться на завод плотником, шофером. В свободное время ходить к Рогову в самодеятельность. Сменить фамилию и играть с его ребятами в спектаклях.

Целыми днями сидел в номере, не выходя. Стыдно было даже Рогову на глаза показываться.

Неожиданно постучала в дверь горничная:

— Вам телеграмма. И газеты, вы просили. Вот сдача. — Она положила ему на ладонь два рубля с копейками.

ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ЗАДЕРЖИВАЮТ ЖЕНЫ ИНФАРКТ ЖДЕМ СЕРЕДИНЫ МАЯ СЛУЧАЕ ОБЛЕГЧЕНИЯ ВОПРОС ВОЗОБНОВИМ = ВАЛДАЕВ.

Час от часу не легче! Он лег не раздеваясь на постель и пролежал до вечера. Ни думать, ни делать что-либо не мог. Опять постучали, он не отозвался. Еще раз постучали, настойчивей. Красновидов пошел открывать. Рогов.

— Заболел? — взволнованно спросил Петр Андреевич. — Суме-ерничаешь? Зажги свет-то. — И сам повернул выключатель.

На Красновидове лица не было. Седеющая прядь волос свисла на лоб, на глаза. Щеки впали, от ноздрей, обогнув рот, к подбородку тянулись линии морщин, он зябко поеживался. Рогов почти вскрикнул:

— Что с тобой?

Красновидов показал телеграмму. Рогов накинул на нос очки.

— Да-а, — произнес он, — на Эллу Ивановну это непохоже. Такая крепкая… Сколько ей?

— Не знаю, — потусторонним голосом ответил Красновидов, — лет тридцать пять.

— Молода-ая.

Но Петр Андреевич, чуткая душа, догадывался, что мрак на Красновидова исходит не только от телеграммы. Тут что-то такое еще.

— А ну выкладывай, — встряхнул он Олега, взяв за руки повыше локтей, — говори как на духу, что там еще у тебя.

Красновидов сел на кровать, закрыл глаза и холодно, беспощадно резко процедил сквозь зубы:

— Ты пока уйди. Уйди пока.

На следующее утро пришла сестра Рогова, Наталья Андреевна, принесла еду, пачку чая и записку от брата. Олег прочитал:

«Тебе плохо, значит, нам обоим плохо. Тебе хорошо — обоим хорошо. Или все пополам, или дружба врозь. Рогов».

Красновидов, ничего не говоря, выдвинул ящик стола, извлек оттуда папку, на которой его рукой было написано: «Разведчица Искра».

— Вам, может быть, врача, Олег Борисович? — спросила Наталья Андреевна.

— Нет, спасибо. Передайте, пожалуйста, это, — он вручил ей папку, — Петру Андреевичу. Пусть прочтет.

Когда Наталья Андреевна ушла, он долго слонялся по номеру, подходил к столу, брал в руки телеграмму от Валдаева и много раз ее перечитывал, будто ожидал, что каким-то образом это страшное слово «инфаркт» исчезнет, лег на кровать, листал газеты, рассеянно пробегал глазами по статьям. Содержание почти не схватывалось, и он перечитывал одно и то же дважды. «Горняки Кемерова досрочно…» «Бомбардировщик с опознавательными знаками США… катастрофу… атомный груз в районе… Расследованием установлено…» Сведениями о целинных и залежных землях переполнены все газеты: «Первая целинная весна в Казахстане… горячая пора… К севу готовы». «Тысячи целинников… разных городов осваивают бескрайние просторы алтайских степей… юноши и девушки из Крыма, демобилизованные воины… с танка на комбайн».

Прочитал слово «Тюменщина» — заинтересовался. «Березовское месторождение газа… промышленная мощность достигла… Геологи ищут нефть… непроходимые топи… Недра Западной Сибири буду распечатаны». На последней странице «Правды» махнул сердитый фельетон о стилягах. А мысли все об одном, все об одном. Сложил газеты, встал, подошел к окну. Подумал: он здесь уже без малого месяц. Приехал — была зима, а теперь, гляди, отгудели колючие ветры, не дымят так дружно печные трубы над Крутогорском, сбежали с холмов в овраги талые воды. Скоро, поди, Иртыш вздрогнет, сбросит лед и двинет в поймы большой водой. Кустарники закучерявились мелкими листочками. А из окна был виден всего лишь гостиничный двор, фанерные коробки, бочки; ржавые, отжившие свой вес, койки; он словно глядел сквозь все это, сквозь двор и складской сарай и кому-то шепотом диктовал: «В воздухе еще носились запахи подснежной прели, на зорях оконные стекла заметывало легким узором морозца, но належавшаяся до устали под тяжелым снегом земля расправлялась, взбухала, подставляя бока свои щедрому, но недолгому жару батюшки-солнца».

Подумал о Лине, и сразу будто еще один камень лег ему на грудь, стало тяжелее дышать. Кому, как не ей, надлежало быть сейчас рядом? Ну почему пачку чая должна приносить Наталья Андреевна, а не жена? Почему тяжесть, которая так гнетет его эти дни, охотно берется разделить Рогов, а не жена? Олег Борисович чувствовал, как у него пересохло в горле, точно там ваты комок застрял и не давал возможности ни глотать, ни дышать. Он то и дело порывисто оборачивался, прислушиваясь к шагам в коридоре, и все ждал, что вот-вот опять постучат в дверь и преподнесут ему еще какой-нибудь сюрприз.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Ангелина Потаповна приехала после майских праздников. И телеграмма от нее пришла утром в день приезда. Рогов тут же послал на аэродром машину с сопровождающим. Как назло, еще с ночи ударил мороз и повалил снег, явление странное и неожиданное — обычно в этих местах весна берется дружно. Все кругом стало белым-бело.

В номере у Красновидова было холодно, сквозь щелки в окнах дуло, паровое отопление — чертов закон мерзопакости! — отказало. Красновидов кутался в шубу, надел бурки. Времени уже второй час. Красновидов измерзся, на электроплитке который уже раз закипал чайник. Ни машины, ни сопровождающего, ни Ангелины.

За дверью послышался говор, стук в дверь — и на пороге наконец-то показались трое: Ангелина, сопровождающий и Могилевская. Могилевская была одета по-спортивному, с явным расчетом на весенне-летний сезон. Вид у Могилевской плачевный, она держала у носа платок. Из носу текло. Ангелина Потаповна, не отличающаяся выдержкой, подливала масла в огонь:

— Ничего себе встречка! Мы промерзли до костей, ты что же, не знал?

Олег Борисович стоял посреди номера, и та малая радость, которую он приберег к ее приезду, враз исчезла.

— О чем я должен был знать? — спросил он.

— Что такие морозы.

— Они ударили специально к твоему приезду и меня об этом не оповестили.

— Так мог бы послать такси, а не этот брезентовый «козел». Помогите, пожалуйста, принести вещи, — обратилась она к сопровождающему.

— Я сам, — сказал Красновидов и вышел из номера, сопровождающий зачем-то извинился и тоже вышел.

— Батюшки, — Ангелина Потаповна всплеснула руками, — этот несчастный живет в холодильнике и обогревается кипятком. Хорошенькие дела, ты чувствуешь, Тата?

Тата ничего не чувствовала. Окоченевшие руки она держала над электроплиткой и печально смотрела на Лину.

— Что будем делать? — спросила Лина.

— По-по-живем, увидим. Только бы не расхвораться.

— Этого еще недоставало! Надо выпить водки с чаем, и ты согреешься. Иди в свой номер, может быть, у тебя теплее, чем здесь.

Принесли чемоданы, сумки, узлы, в которых что-то гремело и звякало.

Лина обняла Красновидова.

— Ты даже не поцеловал меня. Ты не рад, что я приехала? Поцелуй меня, и давай сейчас все приводить в порядок. Я едва уговорила Тату лететь, у нее уши… Ты небрит? Первый раз вижу. У тебя нет температуры? Как твоя спина? Ты получил бандероль? Этот номер мне не нравится. Ты не мог себе выбрать что-нибудь получше? И потом он одиночный, и окно выходит в какой-то темный двор. И труба! Она будет сипеть, пыхтеть, вонять и отравит нам жизнь.

Олег Борисович не сдержался. Поток вопросов, путаница мыслей, претензии привели его в тихое, слепое бешенство. Он процедил:

— Отравляешь жизнь ты, Лина, а не труба.

Лина не заметила ни бешенства, ни колкости слов мужа, ей нужно было выговориться, выплеснуться:

— На мне все шерстяное и теплое, я будто предвидела этот трескучий мороз, а Тату нужно спасти. Она, глупая, собралась на рыбалку, под зеленые кущи на крутой бережок, а тут настоящий Северный полюс. Привыкай, Тата, и терпи. Мы, как приговоренные каторжники, должны отсидеть здесь свой срок и вымолить перед богом прощение за свои грехи.

— Перестань, Лина! — вскричал Олег Борисович. — Еще хоть одно слово — и ты на этом же «козле» ближайшим рейсом отправишься назад. — Он взялся за сердце.

— У тебя болит сердце? Дать валидолу?

Могилевская спросила:

— А почему — Крутогорск, а ни одной горы не видели? Сровняли?

— Крутогорск, — довольно сухо ответил ей Олег Борисович, он был по-настоящему взвинчен никчемной болтовней жены, — Крутогорск происходит не от крутых гор, а от крутого горя. Здесь проходил когда-то ссыльный тракт.

— Ну вот, конечно, — вставила Лина, — и нас сюда же.

Могилевская ушла в свой номер.

Ангелина Потаповна начала рассовывать узлы и свертки. Она заполнила собой весь номер, и в нем стало бесповоротно тесно. Объяснять ей, что двойной номер стоит дороже одинарного, что Олег Борисович не признает привилегий и что труба, торчащая во дворе, не сипит и не воняет — эта труба вентиляционная, — все это объяснять ей не надо было: поразмыслив чуть-чуть, она прекрасно поймет сама, что к чему, и станет каждому с жаром расписывать жизненную хватку своего мужа, который во имя равенства и демократии отказался от люкса, от прислуги и персональной машины, от роскошной сибирской перспективы — она могла бы открыться прямо из окна, а труба, торчащая во дворе, неизменно вдохновляет его на творческие думы о производстве, о городе будущего, о людях фабрик и заводов. Все это она, конечно, перемаслит, перехвалит и в конце концов добьется обратного результата.

Лина сходила в баню, где изведала все прелести сибирской парилки с двухэтажным бревенчатым полком, березовым веником и добела раскаленными кирпичами. Она вернулась из бани распаренная, полная неги и ласки. Олег Борисович сказал:

— Предчувствую твой вопрос. Да, да, я скучал но тебе. Мне всегда тебя не хватает, когда тебя нет. — Лина мягко шлепнула его по щеке: нахал! — Еще хочу тебе сказать, что никогда не считал себя способным руководителем, и это теперь отражается на моих делах.

Лина закрыла ему рот ладошкой.

— Погоди о делах, я очень хочу тебя поцеловать. — Но не поцеловала: колючий. Села к нему на колени. — Милый, нам будет тесно спать на этой кровати. Это не кровать, а солдатская койка.

— Я раздобуду тебе раскладушку.

— Спи на ней сам. И где я буду работать, учить роли, читать конспекты твоих лекций и режиссерских разборов? За одним столом с тобой, да?

— Ты будешь уходить в лес, располагаться на пне и учить роли. Причем не вслух, как мы зубрили стихи на уроках литературы, а про себя, вдумчиво, с осмыслением, кропотливо.

— По-моему, — сказала Лина, вставая с его колен, — я у себя в театре сыграла достаточно ролей, не таких уж второстепенных, и ни одной не загробила.

— Да. Но и ни одной роли… не довела до шедевра.

— В такой дыре, как Крутогорск, они прозвучат шедевром.

Красновидов сжал губы.

— Во-первых, — начал он тихо, значит, сейчас распалится, Лине это знакомо, — ты не видела еще Крутогорска и поэтому не можешь называть его дырой. Во-вторых, — и это я тебе говорю совершенно серьезно, — если ты будешь готовить и играть роли так, как ты это делала в  с в о е м  театре, ты выйдешь за штат. Чтобы этого не случилось, тебе надо изменить свои взгляды.

— Поздно! — припечатала она и готова была сказать еще что-то резкое, но Красновидов упредил:

— Нет, не поздно. Как раз вовремя. Ты только что приехала. Заруби себе на носу: Крутогорск и все, что с ним связано, должно для тебя стать твоим — климат, люди, труд, быт, фольклор. Решительно все! Без этого ты не сможешь стать артисткой этого театра. Засим, это уже к слову, перестань панибратствовать и заводить салон. Забудь эти «Олег Борисович этого делать не будет», «Олег Борисович вас не примет», «Олега Борисовича нет дома», когда он дома. Здесь Олег Борисович будет делать все, примет с радостью любого, а дом его будет в театре, а в театре Олег Борисович будет всегда. И последнее: снег, который выпал сегодня, скоро стает, будет хорошая погода, и тогда все члены нового театрального коллектива под твоим руководством выйдут на заготовленный клочок земли, который вам придется перекопать, чтобы посадить картошку. Взращивать картошку в Сибири — искусство, собрать урожай — тоже искусство. Урожай пойдет к нам на обеденный стол. Загорись этим мероприятием, вопросы питания — задача немаловажная.

Лина сумрачно смотрела на него сквозь полусомкнутые веки. Лицо ее стало непроницаемо холодным. Вспомнилось, Томский, первый ее муж, узнав, что она собирается в Крутогорск, забеспокоился: ты с ума сошла? Зачем тебе это? Неужели так нравится прислуживать господину Красновидову? Брось ты эту фантазию. Поедем с нами на целину. Я сколотил мировую бригаду. Алтай, Барнаул, Кулунда. Развертываются великие дела. Там все: почет, успех, деньги.

Она глухо произнесла:

— Олег, ты меня не любишь.

Олег отрицать не стал. Но уточнил:

— Именно потому, что я к тебе отношусь с теплым чувством и искренней заботой, я высказал тебе все, что может повредить нам хорошо жить друг с другом. Может, Лина. И еще. Странно мне, что ты с ходу обратила внимание на мое бытовое неустройство, заглянула в кастрюли и не проявила ни малейшего интереса, чем я тут занимаюсь и какие проблемы не дают мне спать ни одной ночи.

Она готова была расплакаться и уже не слушала его:

— Я пережила прощание с нашей квартирой, ты был здесь и не видел ее пустой.

Ее звенящий голос раздражал Красновидова, отдельные слова звучали так громко, что проникали в коридор, ему хотелось заткнуть уши. А она свое:

— …снимать со стен картины, задаром отдавать соседям письменный стол, лампу с абажуром. В квартиру въедут чужие люди, они ее переклеят, перекрасят, переоборудуют всю. — Выдавила слезу, вздохнула. — Это тяжело, Олег. И не будем больше, не будем. Поцелуй меня, и давай спать. Слышишь? Я хочу спать.

Олег Борисович смотрел на Лину и думал: а не переехать ли ему опять к Рогову? Она же не даст ему в этой комнатухе ни жить, ни работать. А совсем еще недавно он стоял над обрывом, где строят стадион, смотрел на закатное солнце, любовался природой, думал о Лине и хотел, чтобы она была здесь, рядом с ним, и тоже любовалась бы красотой тайги, проникалась величием дел, которые здесь разворачиваются. Наивный ты человек, Красновидов, думал он, какая тайга! Ка-акое величие дел, когда для нее важнее не продешевить на мебели. Свет лампы под абажуром вполне заменяет ей солнечный закат.

Скверно ему было.

Через неделю театр встречал Егора Лежнева и Ксению Шинкареву. Ксюша радостно всплескивала руками: «Какая природа! Какой воздух! Какое солнце!» А Лежнев брюзжал: «Комарье меня заест, печень разнылась. Природа? Та же самая, что и в среднерусской полосе, только березы потолще, а сосны повыше. И почему-то все сибиряки курносые».

Теперь их было пятеро. Пятеро прибывших плюс Петр Андреевич Рогов. Настроение у Красновидова приподнялось. Но могут ли они считаться уже труппой? Нет. Этого еще слишком мало, слишком. Не играть же им одноактные водевили! Вшестером репертуара не склепать. Да и об открытии студии рано еще думать. Кто ею будет руководить? Впрочем, одно дерзкое решение у Красновидова уже зрело, но он держал его в таком секрете, что порой даже с самим собой остерегался советоваться — слишком оно было заманчивым, рвалось наружу.

Труппа! Элементарный список актеров числом в двадцать пять — тридцать человек, чтобы распределиться по пьесам, по ролям, чтобы начать репетиции, составить план работы хотя бы на ближайший сезон. Нет труппы.

Валдаев отмалчивался, но это простительно: у него жена в больнице, не решен вопрос с дочерью, мечтающей поступить в консерваторию. Ермолина изредка пишет подбадривающие письма, и только. Да нет, о приезде Ермолиной в Крутогорск нечего было и думать. Ожидалась целая группа молодежи, но и от них пока ни гугу. Безработица крутогорской шестерки настораживала. Порой, в минуты трудные, его преследовала тень краха. Сбережения, прихваченные с собой, подходили к концу; он понимал, пройдет еще месяц-два — и они должны будут наниматься на любую черную работу. Красновидов чувствовал, видел, как на него, инициатора, глядят с надеждой и упованием, а он? Бодрячествует и обещает. Егор Егорович Лежнев ходит злой, на козе не подъедешь, брюзжит: «Ну вот, заразили идейкой, приперся и сел, как сом на мель». Он, бедный, весь как-то уменьшился в размерах, голый череп его перестал даже поблескивать, стал матовым, очки сползли на кончик носа. Пожалуй, одна Шинкарева не унывала. Объятая жаждой деятельности, она готова была отдать себя в жертву, чтобы хоть чуточку приносить пользу. Не есть ли постоянная, неутомимая жажда деятельности причина того, что она не раздумывая, не взвешивая все «за» и «против», пустилась в это беспрецедентное путешествие? У женщин редко поймешь, какие внутренние силы руководят их поступками. А Красновидова по-человечески волновало: приехала хорошая актриса, а делать-то ей тут нечего, могла бы ведь и быстро и без дальних концов сделать себе карьеру, поступить в другой театр, в кино сниматься. Послала бы всех нас к чертям и зажила бы полнокровной творческой жизнью.

Нет, Ксюша была не такой. Одна мысль, что ее товарищи мыкаются где-то, отказавшись от уюта, удобств, имея за душой лишь веру в истинное воскресение своего театра, — одной лишь этой мысли достаточно было, чтобы иного выбора не знать. И видимо, те же необъяснимые женские импульсы владели ею, когда она поверила в высокие помыслы Красновидова и безоглядно бросилась во все тяжкие за ним, как никто, может быть, убежденная в успехе дела.

Петр Андреевич — тот страдал за всех. Видел он, как угрюмо смотрит из-под припухших век совсем переставший улыбаться Красновидов, как морщится все время, ровно щавеля наелся, Лежнев. Ангелина Потаповна не раз подходила к Рогову с жалобами на неустройство:

— До каких пор я буду варить Олегу еду на его письменном столе? Сколько нам еще бить баклуши? Мне уже не на что купить к обеду мяса. Что же нам тут, помирать с голоду?

Олег Борисович обложился книгами, целыми днями писал, скомканные листы черновиков валялись всюду на полу. Ангелина поссорилась с мужем, спала без просыпа.

В номер Красновидовых постучалась Шинкарева. Вызвала Олега Борисовича в коридор: не хотелось будить Ангелину Потаповну. Он вышел в шлепанцах на босу ногу, взъерошенный, злой. Посмотрел на Ксюшу, а она дышит как после долгого бега, глаза смотрят жарко и переменчиво: то искристо и светло, то вдруг притухают, затуманиваются. На голове легкая косынка, а из-под нее текут волной на плечи русые пряди волос.

Посмотрел Красновидов на Шинкареву — и слетели с него и хмурь и одурь. Спросил негромко:

— Откуда это вы, Ксюша?

— Больше не могу…

— Да вы пройдите, что же так, в коридоре.

— Нет, нет, только на два слова. Ну, что же мы все сиднем-то сидим?! Нет, что ли, в Крутогорске советской власти? Давайте соберемся все и пойдем… ну, в горком, в отдел культуры. Пока остальные подъедут, мы тут хоть чего-то добьемся. Хватит играть в ожиданки. Можно, я поговорю с Петром Андреевичем? Он здесь всех знает.

Ксюша взяла его за руку.

— Ну хотя бы посоветоваться, поставить их в известность, что у нас затруднения, организационные, хозяйственные.

— Верно, Ксюша, верно. Но об этом все знают. Есть, видите ли, такие вопросы, что… Завтра у нас какой день-то?

— Вторник.

— Вот завтра, пожалуй, после обеда и отправимся. Возьмем Лежнева, Рогова.

— И Могилевскую.

— Да, да. И вас.

— И Эльгу Алиташову. Из роговского театра. Она очень активная.

— И Алиташову.

— Ну и хорошо. И взбодритесь! Посмотрите, сколько солнца на улице, а вы… До свиданья.

И она пустилась вниз по лестнице. Красновидов вернулся в номер. Сел за стол. Смотрел на спящую Лину, а перед глазами струились, меняя цвет и спадая на плечи, пряди Ксюшиных волос.

День был погожий, солнечный. От выпавшего так неожиданно снега не осталось и следа. Рогов и Красновидов шли в театр на беседу с труппой. В пальто было жарко, Красновидов снял его, перекинул через плечо. И Рогов расстегнулся, шагал, мурлыча что-то себе под нос, наслаждался весной. За три-четыре года после того, как он вышел на пенсию, оставил театр и приехал сюда, окруженный природой и своими земляками, Петр Андреевич стал истым сибирским аборигеном. Речь его упростилась, перестала быть подчеркнуто выговариваемой и круглой, появилась в ней медлительная плавность, в говоре встречались чисто сибирские слова и пословицы. Глаза подобрели. Лицо, отвыкшее уже от грима и наклеек, исстеганное ветрами, искусанное морозами, побронзовело и освободилось от профессиональных морщин около носа и меж бровями. Ни волоса седого, ни взлиза на лбу, ни сутулости. А Петру Андреевичу уже на седьмой десяток перевалило.

Сколько ни внушал Петр Андреевич Красновидову, что встреча с коллективом будет выглядеть ни больше ни меньше чем беседа любителей с мастером, Олег Борисович интуитивно чувствовал, что все получится куда сложнее. Он рассуждал так: фактически, да и юридически, встреча эта — не что иное, как своего рода агрессия.

— Петр, — Красновидов остановился, разговаривать на ходу он не мог, — ты прости меня, но я вот сейчас иду и думаю: а ведь от всей этой затеи самолюбие твое, должно быть, ущемлено.

— Чем? — удивился Рогов.

— Идем мы на встречу с труппой… — Красновидов подыскивал слова. — Объявим ей приговор, и фактически это перечеркивание всех твоих заслуг. Так я говорю?

— Нет, не так. Ты эту свою щепетильность брось, а то осержусь. И чем ты меня ущемляешь? Тем, что создаешь в городе профессиональный театр? Этим?

— Нет, тем, что разрушаю твой театр.

Рогов развел руками.

— Мой, твой! Нашел собственника. Прекрати ты свои реверансы.

Они вошли в театр.

Собрались в зрительном зале. Занавес распахнут, он словно демонстрировал, что спектакля сегодня не будет, — все настежь. Зажгли большую люстру, и неосвещенная сцена отодвинулась куда-то вглубь и сейчас была похожа на темную, дышащую прохладой пещеру, манила таинственностью и смесью тоже манящих запахов, каких нет нигде в мире, кроме как на театральных подмостках; на сцене что-то тенькало, шуршало, потрескивало. И казалось, кто-то невидимый протяжно, с хрипом вздыхал, тоскуя. А в зале было светло. Партер, чудилось, хранил еще на своих креслах тепло зрителей и в предожидании звонка, первого звонка, приглашающего почтенную публику войти и рассаживаться, затих в торжественном безмолвии. Ни шороха. Ни звука. Полная тишина, строгая, храмовая, необъяснимо магически действующая на актера всегда, когда он готовится к выходу перед спектаклем.

На беседу явились не только артисты. Через кресло от Красновидова сидел преподаватель литературы, он же исполняющий обязанности заведующего литературной частью театра, с бородкой и в кителе. В бельэтаже с альбомом и карандашом присел на пуфик, поджав под себя ногу, местный Репин — декоратор театра. Пришли рабочие сцены, гример, кассир, администратор. С труппой, в большинстве, Красновидов так или иначе успел уже познакомиться, а этих он видел впервые.

Нарушил тишину Петр Андреевич Рогов. Он объяснил цель сегодняшнего сбора, с нескрываемым удовольствием поведал об идее создания театральной студии, о предстоящем по этому случаю конкурсном экзамене, с еще большим удовольствием представил проект преобразования («нашего дорогого») театра в профессиональный.

— Мы хорошо поработали, — заканчивал он свое выступление, — но мы были лю-би-те-ля-ми.

Кто-то в зале полез за платком.

— Теперь нам предстоит учиться, познать премудрости актерской игры, стать настоящими артистами. Но вот один вопрос, который нужно решить.

Тут пафос значительно поубавился, Рогову надо было сообщить деликатную вещь.

— В дальнейшем, друзья, вы совмещать свою основную работу с работой в театре не сможете. Вам предстоит сделать выбор.

Кто-то из женщин выкрикнул: «Я так и знала!» Петр Андреевич услыхал, чуть смутился.

— Занятия в студии будут начинаться в девять утра. До четырех. Возможно, и по вечерам.

С места:

— Стипендия будет? — Это выскочил Герасим Герасимов, актер и баянист театра.

— Со временем, друзья. На первых порах придется… на общественных началах.

Кто-то хохотнул. Встала преподавательница физики в средней школе, исполнявшая в театре роль Любови Яровой.

— Мы ждали этой встречи с тревогой, — начала она, волнуясь. — Теперь наконец все прояснилось. Ну что ж, каждому понятно, что в профессионалы мы не годимся, да и не претендуем. Я, конечно, своей профессии не брошу, я ее люблю. Но три года, отданные сцене, пристрастили меня к театру, я бежала на репетиции и там забывала про все. Ваше решение, товарищ Красновидов, перспективное, многообещающее, но мы хорошо понимаем, что новый театр будет создаваться уже без нас.

— Неправильно, Галина Прохоровна! Вы поняли неправильно. — Это заговорила Эльга Алиташова. — По-моему, нам предлагают очень хорошую вещь. Предлагают учиться, стать настоящими артистами. Я первая знаю, что по конкурсу не пройду. А участвовать все равно буду. Ну и что, у меня тоже есть профессия, и очень хорошая. — И обратилась к Олегу Борисовичу: — Я продавщица в молочном отделе, Олег Борисович, гастроном на углу Политкаторжан и Мамина-Сибиряка, заходите, у нас творог вкусный. — И продолжала: — Не пройду, организую у себя на работе драмкружок, а в театр буду ходить как зритель и гордиться, что я работала с Петром Андреевичем. Правильно?

— И не только это, — поднялся человек с бородкой и в кителе. — Я помогал Петру Андреевичу, — пояснил он Олегу Борисовичу, — по репертуарной части, мои привязанности иного рода, чисто, я бы сказал, литературно-просветительские. Мнение мое такое: все же мы предприятие дилетантское, любительское. Конечно, в глуши и это хорошо, полезно. Мы убивали, как говорится, скуку. Но ведь растет город, населения становится все больше. Да и уровень требований все повышается. Любительские спектакли не удовлетворят возросшие интересы. Я приветствую подвижнические старания Олега Борисовича и Петра Андреевича создать у нас настоящий театр. Понимаю, что и сам получу отставку, но готов помогать всем, чем могу.

— Олег Борисович! Дайте мне слово. — Красновидов обернулся, над ним стояла крупная женщина с высокой, подхваченной большим роговым гребнем, прической, с мужскими чертами лица, на котором по-оперному ярко были накрашены брови и губы. — Я в этом театре, — она волновалась, теребя в руках платочек, — с приезда сюда Петра Андреевича Рогова, он не даст соврать. До этого работала в Игарке, потом в Нижнем Тагиле, затем в Магадане, — говорила она тоже по-оперному, с чувством, но фальшиво. — Я профессионалка, в моем послужном списке более двадцати ролей. И комедийные, и бытовые, играла комиссара бронепоезда, ведьму в «Макбете». Теперь объявляется конкурс, и что же? Мне, опытной актрисе, выходит, заново держать экзамен? Объясните.

Она села, все теребя платочек, и трудно было определить, то ли платочек очень мал, то ли руки ее так велики, что платочка почти не видать.

Рогову снова пришлось взять слово.

— Друзья, ущемить мы никого не хотим. Понимаем ваше волнение, тревоги. Скверно, если бы вы оказались равнодушными. Дело мы делаем трудное. Сами не справимся, не хватит сил, чтобы театр создать, нужны единомыслящие и самоотверженные люди. С вами я начинал, с вами собираемся и продолжать. Не смеем заверять, что из всех выйдут профессиональные артисты, это определяет время и труд. Мой совет — идти на конкурс. Смена профессии, конечно, дело серьезное, а в театре успех зависит от многих причин, всего не предугадаешь. Здесь риск.

Он посмотрел на Олега Борисовича, тот отвел глаза. Интуиция и на этот раз не подвела Красновидова, знал: все окажется труднее, потому так и удивляло благодушие Рогова. Но за то, что Петр Андреевич взял на себя труд сообщить обо всем коллективу, Красновидов был искренне благодарен. Рогов сделал это лучше, чем сделал бы он. Не успел Красновидов так подумать, как случилось совсем непредвиденное.

Будто спичку бросили в порох, зал взорвался шумом и разговорами, долго сдерживаемое волнение вырвалось наружу. Все закричали, заспорили между собой, кто-то взвизгнул. Похоже, визжала актриса из Магадана. Последних слов Рогова «всех вас люблю и в обиду не дам» никто уже не слышал.

Ксюша пос к носу столкнулась с Красновидовым в булочной.

— Вы обманщик, — сказала она. — Ваше «завтра» длится уже неделю.

Красновидов оправдываться не стал. Сказал только: «Извините». Он не предупредил Шинкареву, что поход к руководству города откладывается, так как перед этим ему необходимо было обратиться в областное управление культуры.

— Надо было вооружиться: инструкции, положения-уложения, законы. Я ведь в делах административных, Ксюша, не очень… Прождал ответа целую неделю, зато теперь знаю, что к чему.

— Ответ уже пришел? — Ксюша слегка ткнула указательным пальцем Красновидову в грудь.

— Лежит у меня в боковом кармане, пальчик ваш уперся прямо в документ.

— Когда пойдем? — палец замер, уткнувшись в грудь.

— Теперь уж бесповоротно завтра. Лежнев, Рогов и я — в отдел культуры, а вас хочу попросить войти в контакт с комсомольскими вождями города, я верю в силу молодежного задора. Познакомьтесь, расскажите о себе, о театре, договоритесь о творческой встрече.

— Сейчас, — с готовностью ответила Шинкарева, — занесу в гостиницу авоську и побегу. — Вытянулась, как солдат, в струнку: — О сделанном доложу.

В тот же час она сидела в кабинете секретаря горкома комсомола. Секретарь, худой вихрастый парень, видно из работяг, держал двумя руками телефонную трубку и кричал в нее:

— Сводки где?.. Не бухти! Где сводки? Чё? Да нет… Не бухти, говорю А фургон?! Не прибыл? Вот дела-а. Утоп, что ль?.. — Увидев Ксюшу, запнулся, потом крикнул: — Даю отбой, буду наводить справки. — И, положив трубку, спросил, привстав: — Вы из обкома?

— Нет, я из театра. Здравствуйте. Шинкарева. Понимаете…

И жаркий монолог: да, она знает, большой приток в Крутогорск молодежных отрядов строителей, геологов-разведчиков, да, у горкомовцев запарка — размещение, продовольствие, политико-воспитательные задачи. А досуг? Неужели только песни у костра? Неужели только автофургоны с брошюрами и газетами? А театр? Концерты в тайге у геологов?! Агитпрограммы на злобу дня: «Молодежь театра — в гостях у строителей». Человек без духовной жизни — робот. Все пороки у людей из-за отсутствия культуры… И чего-чего только еще не приходило ей на ум!

Секретарь — вихор на лбу взмок — пялил на Ксюшу непорочные, затуманенные глаза.

— Из какого театра?

— Крутогорского.

— А есть такой? Его ж закрыли.

— Есть! Скоро будет. А шефство над вами можем взять уже теперь.

Секретарь почему-то покраснел. Откинул назад непослушный вихор и, не в силах взглянуть еще раз на откровенно вызывающую красоту Ксюши — и откуда такая свалилась? — как-то боком вылез из-за стола.

— Пойдемте в отдел пропаганды и агитации.

В отделе сидел народ. Заседали. Человек пятнадцать.

— Володя, — секретарь боднул головой в сторону Шинкаревой, — тут вот артистка…

В этот же день Рогов, Лежнев и Красновидов прогуливались в ожидании приема у двухэтажного особняка, где помещались горком партии и горисполком. Особняк этот был старой архитектуры, высокое каменное крыльцо с барьером из колонок завершалось парадным въездом. Окна в живописных резных наличниках, проемы глубокие, обнажающие внушительную толщину стен. По рассказам, это был тот самый дом, в котором прежде жил купец Тюнин, соорудивший в городе на свои щедрые пожертвования церковь, школу и купеческий клуб. Артисты, ожидая вызова, настраивались на беседу, уславливались, как и о чем будут говорить, на каких пунктах остановятся особо, каких коснутся мимоходом.

Лежнев подтрунивал:

— Если председатель исполкома не курносый, удачи не ждите.

— Курносый, я с ним знаком, — успокоил его Рогов.

— А-а, значит, быка за рога берем.

С Лежневым, если его не знать, бывает трудновато. Брюзга, поднатчик, все время чем-то недоволен. В задушевном разговоре может все обратить в шутку, опустить с облаков на землю, а известная лежневская прямота выглядит порой и нагловатой. Но все это он на себя, если попристальней вглядеться, напускает, словно стыдится быть откровенно радушным, веселым или, упаси бог, сентиментальным. А ведь и сам не прочь старик (да какой уж старик — пятьдесят с хвостиком) повитать в облаках, воззвать к задушевности, а наглость считает пороком отвратительнейшим. И жизнелюбив Лежнев, жизнелюбив, хотя бы потому, что слишком много повидал на веку. Родился и рос в деревне, отец и мать гнули горб, пахали-сеяли, холили домашнюю живность, воспитывали детей. Егор был восьмым или девятым. Жили небогато, но концы с концами сводили. Мальчуганом Егорка пас деревенское стадо, ловил окуньков под корчами развесистых ветел, играл с ребятишками в чижика, а как подрос, лет с десяти бегал в соседнее село в школу, где в четырех рядах просторной избы обучалась вся первая ступень совместно.

Знать, оказался Егорка бойчей других, коль за короткий срок обскакал всех и в чтении и в чистописании, а таблицу умножения заучил, как «Отче наш», живо прошел все ряды парт, дойдя до последнего — там восседал четвертый класс. Первым быть всегда трудно, но Егор любил быть первым, начало для него всегда было порой вдохновения, какое бы это начало ни было. Никогда не премьерствовал, не задирал носа, но любил поучать. Это любил. Две черты: стараться быть первым и поучать — сохранились у Лежнева и по сей день.

«И подвернулась мне в те поры, — частенько рассказывал профессор Лежнев своим студентам, — книжка, ни дать ни взять, господина Островского. Раскрыл: пьесы!.. И так, друзья, пристрастился к этим пьесам, что хоть бери и ставь, играй кого хочешь: хоть Берендея, хоть Шмыгу, а то и саму Кручинину. И играл, клянусь. «Снегурочку» — наизусть, «Не все коту масленица» — наизусть. Штук шесть — от корки до корки. Островский меня сделал артистом, вот так! С Островского все и началось». Вспоминает Лежнев, как повез однажды Егор-отец своего восьмого или девятого отпрыска в Нижний на ярмарку, а там — театр антрепренера Синельникова. Драмы играл, комедии, а среди них и Островского. Артисты один к одному, сущие сливки. И сводил Егор-старший Егора-младшего в этот театр. Сидел малец на верхотуре, а отец у театра на ступеньках ждал-пождал: самому идти-то совестно было, что мать скажет? Кончилось представление — и кончился для мальца покой. Годы, пока повзрослел, шли мучительно. Ему уже шел восемнадцатый, когда по деревне прошла революция. И улетел Егор Лежнев из родительского гнезда, от пирогов с капустой, от бочажка, где ловил окуньков под корчами, улетел в Питер, только его и видели. В кармане ни гроша, ни шиша. Потом Красная Армия, гражданская. Где только его не мотало! В такие сети попадал, что, казалось, уже и не выкрутишься. Нет, верткий он, Егор Лежнев, расторопный. Башка никогда не подводила, правильную линию умела выбирать. И всегда — на цель. Хорошая башка. И глаз зоркий. С виду незрячий, полусонный, отсутствующий, а посмотрит — и чувствуешь: не глядит, а прицеливается, еще миг — и прострелит насквозь тебя взглядом.

Не прошло и часа, как на крыльцо вышел, докуривая папиросу, секретарь-машинистка, мужчина пенсионного возраста с постным желтушным лицом. Увидел Рогова — он его знал, — махнул рукой, приглашая:

— Товарищи артисты, Валентин Сергеевич счас вас примет, заходите.

— Ну, Олег, — сказал Лежнев, уловив состояние Красновидова, — не забудь слова, роль у тебя сегодня трудная.

— А ваша…

Красновидов по-разному обращался к Егору Егоровичу, тот это знал: на репетиции если чуть что не так, он на «вы», когда все хорошо, гладко, Олег по-приятельски величает профессора Егором, переходит на «ты».

— Ваша роль разве проще? — спросил он, скрывая волнение.

— Ку-уда уж, того и гляди медвежья болезнь разразит. Пошли! Вишь, секретарь докурил свою папироску, значит, пора.

Они чинно и принужденно сидели за столом. Мэр Крутогорска, которого величали Валентином Сергеевичем, задал тон беседе полуофициальный, даже шутливый:

— Приезд артистов всегда радость, тем более таких артистов.

Секретарь горкома партии по пропаганде и заведующий отделом культуры, приглашенные на это собеседование, приветливо и согласно улыбнулись.

Красновидов повернул разговор на тон официальный, сжато изложил суть дела, слов не забыл, но прежде чем выходить с предложениями и задавать вопросы, он хотел услышать, что скажет руководство.

— Самая сложная процедура будет, конечно, с юридическим признанием вновь создаваемого театра, — вслух размышлял предисполкома. — Никого сейчас за «будьте добры» не сагитируешь санкционировать театр в районном центре, а то каждый малый город начал бы собирать профессиональный коллектив. Пока мы знаем исключительные случаи: Ирбит, Березники, Бийск, ну еще два-три. Вот, пожалуй, и все примеры. Горят!

— Необходимо создать новый порядок формирования театральных коллективов, — вставил заведующий отделом культуры, пригожий толстячок в очках с серебряной оправой. — Это раз. И второе: ограниченный бюджет, материальная база не дают возможности театрам малых городов развиваться в полную меру.

— Все это так, Василь Васильич, — прервал его Валентин Сергеевич, — новых порядков мы пока вводить не будем. А вот за исключительный случай можно зацепиться. В данной ситуации мы должны не упустить некоторую, я бы сказал, деликатность факта. Шесть, а впоследствии, вероятно, и больше, первоклассных артистов прописываются в малом Крутогорске. Это, знаете ли, может чашу перевесить в нашу пользу. Уверен: ни один хороший хозяин любого калибра города не упустил бы этой возможности. Мы этим обстоятельством воспользуемся. Думаю, что с таким составом хребет театра будет крепким. Как вы считаете, товарищи?

Лежнев погладил себя ладонью по голой голове.

— К нюансу, который вы, уважаемый Валентин Сергеевич, изволили подметить, — сказал он, и глаза его нацелились в председателя горисполкома, — можно присовокупить еще один… ню-анс. Мы, видите ли, волею судеб прибыли сюда все из одного театра. В дальнейшем наша группа будет увеличиваться за счет этого же театра. — Он перевел прицел на Красновидова, взглядом призывая к поддержке. — Драматический театр расформирован, но марка его, или как там, шапка, титул, из списка номенклатуры государственных театров не снят. Местом его реформации может оказаться Крутогорск, ведь так?

— А если титул снят? — спросил секретарь по пропаганде.

Лежнева этот вопрос раззадорил.

— Восстановить! — безапелляционно ответил он. — Нас не сняли. Мы живы, нам этот титул и возвернуть и сохранять.

Лежнев входил в раж, слова его стали утрированно растягиваться.

— Я пре-едлага-аю наш крутогорский коллекти-ив объявить фи-ли-а-алом. Филиалом Драматического театра. А?! И кому-то, — он энергично указал пальцем куда-то за окно, лицо его напряглось до синевы, глаза омертвело уставились в одну точку, — ко-ому-то намекнем: а не худо бы со временем восстановить и основную сцену на пе-пели-ще сгоревшего. Так вот, если этот ню-анс, уважаемый Валентин Сергеевич, примут во внимание, тогда правомерно будет поднять вопрос и о студии. Как источнике пополнения нашего театра без займа со стороны, раз мы так удалены отовсюду.

Наступило короткое молчание. Заведующий отделом культуры осторожно спросил:

— А фонды?

— А фонды? — переспросил Красновидов и вспомнил о разъяснительной справке, которую он получил из области. — Фонды при поддержке Управления культуры изыскиваются на законном основании по каналу: республиканское Министерство культуры — Госплан. В отношении студии — докладная записка в отдел высших и средних специальных учебных заведений Министерства культуры, копия в Министерство высшего образования. — Доложил он четко, нарочито по-деловому и спокойно. — Аргументация есть. И есть основания хлопотать об утверждении финансовой статьи.

Только Лежнев и Рогов, молчаливо сидевший в сторонке, знали, каких усилий стоит Олегу бюрократически чинное спокойствие. А Красновидов продолжал:

— Средства закладываются под такое количество студентов и актеров, которое нам определят. Ориентировочное число мы можем сообщить.

— Какое это число? — спросил секретарь по пропаганде.

— Двадцать пять на театр и двенадцать — пятнадцать на студию, — ответил Красновидов.

Боржом, принесенный секретарем-машинисткой, был выпит, в дыму от выкуренных папирос в кабинете лица, помертвевшие и бесформенные, казались плавающими в мутной воде, но артисты не расходились до тех пор, пока не был составлен проект письма в областное Управление культуры, в котором, после преамбулы «ввиду того-то и того-то», утверждалось долгожданное: создать в городе Крутогорске театр на правах филиала Государственного драматического с укомплектованием коллектива в 25 человек, ввиду территориальной отдаленности Крутогорска от крупных городов создать на месте драматическую студию.

Артисты вышли на улицу, направились в гостиницу. Красновидов резким движением всей пятерней протер глаза и снял пиджак. Рогов, взглянув на спину Олега, увидел, что рубаха на нем мокрая от пота.

У гостиницы их поджидала Шинкарева.

— Разрешите доложить? — подошла она к Красновидову. — Задание выполнено!

Красновидов, накинув на плечи пиджак, приосанился, встал по стойке «смирно» и, не сдерживая улыбки, по-строевому отчеканил:

— Докладывайте.

— Приняли решение держать контакт. Наметили мероприятия. В пятницу состоится выезд артистов совместно с комсомольским активом на строительный участок. Творческая встреча, лекция-концерт, в ответ на это комсомольцы-строители отдадут свой выходной день…

Ксюша зарапортовалась, дыхания не хватало, она умолкла на секунду, а Красновидов воспользовался этой секундой и спросил:

— Кому отдадут выходной день?

— Нам! — выпалила Ксюша.

— Зачем? — не мог понять Красновидов.

— На ремонт театра. — И скосила глаза на Рогова.

Петр Андреевич покачал головой:

— Упредили? Я лишь обмолвился, а она — пожалуйста.

— От лица театра выражаю вам благодарность, — объявил Красновидов.

— Служу Советскому Союзу!

— На пятницу выезд разрешаю. Во-ольно!

Олег Борисович предложил провести первый тур конкурса в домашней обстановке, один на один.

Лежнев, Красновидов и Рогов поступили так, чтобы снять с испытуемых конкурсный шок, снизить этот злосчастный барьер. Список подавших заявления (их было двадцать один человек) поделили на троих.

Ребята чувствовали себя, будто они и не экзаменовались вовсе, будто это не тот злой конкурс, на котором могут зарезать и навсегда закрыть для них двери театра, а обыкновенное собеседование. Поздно вечером на квартире у Рогова состоялось обсуждение.

Лежнев был хмур и сидел закрыв глаза, насупившись. Красновидову показалось это недобрым признаком.

— Начнем, пожалуй? — сказал Рогов и поглядел из-под очков на Лежнева и Красновидова. — Сначала хотелось бы услышать общее мнение в целом, а потом уже о каждом в отдельности.

Красновидову не терпелось узнать мнение профессора, но хмурь на лице Лежнева настораживала.

— Петр Андреевич, — попросил Олег Борисович, — будь добр, огласи, пожалуйста, оценки, которые проставил Егор Егорович.

— А что их Петру Андреевичу оглашать? — пробурчал Лежнев. — Что я, немой?

— Какой-то ты, Егор, сумрачный, — огорченно вставил Рогов, — туча не сотворила бы грозы.

— Какой еще грозы? Печень ноет, вот и сумрачный, дай-ка мне, если есть, грелку с кипятком.

Дали ему грелку. Он вздохнул, выдохнул, потом еще раз вздохнул.

— Наелся блинов, а жарили-то их небось на тавоте. Черт знает, как болит. Так вы насчет общего мнения? Скажу. Не ожидал, вот что. Ко мне в ГИТИС приходили на первый курс, не совру, слабее. Тут все сырое и безграмотное, но живое, а там — наоборот.

Лежнев навалился боком на грелку.

— Ты, Петр, видно, учил их не мастерству, а любви к театру. И правильно делал. И учил, чувствую, не прописями, а прививкой. Эльга… как ее? Никогда не запоминаю фамилий.

— Алиташова, — подсказал Рогов.

— Она самая, Алиташова. Мансийка. Симпатушка такая. Спрашиваю: что исполните? А она мне: хотите, говорит, я расскажу вам, как отец меня в тайгу с собой взял на охоту? Я было плечами пожал, потом говорю: что с тобой делать, рассказывай. И рассказала. Я, дорогие мои коллеги, только Лидию Орлову знаю, которая могла бы так образно, скупо, без жестов и всяких актерских выдумок рассказать. Не только запомнил все до слова — воочию увидел: поля иван-чая и ее в юбчонке выше колен, с поцарапанными босыми ногами, отца с ружьем, собачонку в репьях, покусанную. Смотрю ей в глаза, а там как в немом фильме безмолвно, но зримо течет и раннее детство ее, и нужда, и терпеливое одиночество. Вот вам и Эльга… — Он опять забыл фамилию.

— Алиташова, — улыбнулся Рогов. — Чисто профессорская рассеянность?

— Да. Басню читала Али-та-шо-ва нескладно. Крылов у нее какой-то адаптированный, крестьянский. Но смешно читает девчонка, органично, без наигрыша. И ведать не ведает, что басни исполнять нет ничего труднее. Я, например, никогда не умел, литературщина какая-то лезет. Подлей, Петр, еще кипяточку, болит, злодейка.

Рогов долил грелку.

— Спасибо. Мадам эта из Магадана, — продолжал Лежнев, — предмет раздумий. Единственное, что она почувствовала верно, это то, что конкурс она не пройдет. Жим. Пуста. Темперамент клюквенный, кислый. А сама она какая-то… лепообразная. Ведьму из «Макбета» она, вероятно, и сыграла. Так ведьму и я сыграю, была бы метла. Далее Гитанов. Не годится. У него неисправимый дефект речи. Грассирует и гундосит. Рост, внешность отличные. Что делать?

— Решайте, — сказал Рогов, — может быть, направить к логопеду?

— Добро, если вы за тысячу верст логопеда найдете. Остальные, я считаю, вполне заслуживают проходной балл. Что скажет маэстро Красновидов?

Красновидов, молча сидевший в сторонке, покусывал карандаш, нервничал. В его группе было сложнее. Двое пришли вообще не подготовленные, стихи читали по книжке, прозу путали, прерывались, остальные показались средне, неярко.

Петр Андреевич старался объяснить Олегу Борисовичу:

— Один явился к тебе после ночной смены, он работает на заводе сварщиком. Восемь часов с автогеном, выжат, глаза слезятся, а к тебе пришел. Прямо с работы, только спецовку сбросил.

— Он что, у тебя уже был?

— Конечно. Прибежал, чуть не плачет. Провалился, говорит, с треском, все слова растерял. Он парень способный, хваткий.

— Ну, это один. А остальные? Что с Манюриной?

— Эту отсеивать. — Рогов категорически поставил галочку. — Легкомысленна, ищет знакомств.

— Это еще не самый великий грех, — вставил Лежнев, — ты не в монастырь отбираешь, а в театр. Манюрина молода, как же ей не знакомиться? И хороша собой, по-моему. Это та Манюрина, которая на днях на велосипеде сшибла кого-то?

— Да.

— Хороша-а. Олег, тебе-то она чем не понравилась?

— За душой ничего не увидел. Рассеянна. Читает и смеется. Остановится, спросит: «Не так, Олег Борисович?» — «Не так». — «А как?»

Лежнев расхохотался.

— Молоде-ец Манюрина. Да она же, видишь, сама чувствует, что не так, значит, уже не безнадежна. А как? Ты ей объяснил?

— Объяснил.

— И опять не так? Это не грех. Научим, и будет так. Ставьте ей проходной балл, я знаю таких манюриных, из них актрисы получаются.

Из двадцати одного отобрали восемнадцать. На втором туре решили слушать их сообща.

Красновидов вспомнил опять об актрисе из Магадана.

— Я понимаю, — сказал он, — что мы будем основываться только на актерских данных поступающих. Мы должны растить актеров для будущего театра, и, желательно, талантливых. Актриса из Магадана неспособна, опыт ее на подмостках работает против нее же самой. Отчислить, — значит, оборвать последний шанс куда-то еще поступить. Здесь чисто человеческие мотивы, товарищи, но я предлагаю найти какое-то компромиссное решение.

Рогов сказал:

— Студия ей ничего не даст, Олег прав. Работы мы ей предложить сейчас не сможем. Разве только поговорить с ней насчет заведования, скажем, костюмерной или бутафорской, а по совместительству приглашать на эпизодические роли?

— И хорошо, — поддержал его Лежнев, — это даст ей право числиться в коллективе.

— Мастерские, между прочим, должны начать работу до открытия, — заметил Красновидов. — Своими силами. Шить, клеить, сколачивать. Будем осваивать. Без производственных цехов театра не откроешь.

— О мастерских поговорим не сейчас. — И Лежнев встал. — А печени вроде полегче, спасибо Рогову за грелку. Может быть, он еще и рюмку водки предложит? Это поспособствует.

— Смотри, не стало б хуже. — Рогов полез в шкаф за лафитником. — Могу предложить настойку на черной смородине.

— Одну рюмку! — сказал Лежнев. — За лед, который тронулся.

В этот же день в Крутогорск прибыла еще группа актеров.

Уехавший после расформирования театра в Одессу молодой щеголь Геннадий Берзин мотался там по кабинетам отдела культуры, стучался-недостучался в тюз, в Драму, даже в Музкомедию. Потратил впустую два месяца, успел только жениться. И решил: все, вон из Одессы. Жена его, рыхлая, голосистая блондинка Светлана Цехмистрий, по сцене Семенова, удерживала своего суженого чуть не силой от бредового решения броситься в какую-то Сибирь. Но потом, поразмыслив здраво, сдалась: и там, в Сибири, тоже ведь люди живут, а оклады в той стороне — она это сама слыхала — повыше, чем в Одессе. Сдалась. И, нагрузив контейнер домашним скарбом вплоть до велосипеда, смело ринулась навстречу снегам и тайге с мечтой о длинном рубле.

Помятый, с подскочившим нижним давлением, оглохший и выпивший («внук напоил»), в унтах и водолазном свитере прибыл народный артист РСФСР Павел Савельевич Уфиркин. Его сопровождала и опекала в пути молодая актриса, рассорившаяся вдрызг с оператором на съемках агитфильма для ОРУДА Марина Рябчикова.

— Махнем к Красновидову, — сказал ей при встрече Уфиркин полушутя, — не придемся ко двору, так хоть Сибирь посмотрим.

Вот и махнули.

Когда в общественном месте собирается больше трех актеров — все уже догадываются, что это актеры. Умея говорить, слушать они, как правило, не умеют. А говорят на голосах поставленных, приподнято, с жаром. И образно до того, что за образностью с трудом улавливаешь суть. Столпившись у окошечка администратора гостиницы, они все что-то требовали, тут же рассказывали путевые истории, подкрашивали их («да, к слову!») анекдотами.

— Тише, — умоляла администраторша, — ведите себя культурно, от шума не вижу, что нишу. Паспорта и три рубля за прописку.

— Хоть десять дам, только не первый этаж, — предупреждала Семенова, — меня выкрадут.

— Кому вы нужны? — администраторша теряла терпение. — У нас этого не воруют.

— Вы не грубите, я пожалуюсь мужу. Геннадий! — позвала она. — Почему меня так смеют…

Геннадий Берзин стоял в дверях администраторской и курил. На зов жены сердито отмахнулся и ушел в вестибюль.

— Ну вот, и он туда же.

Марина Рябчикова, получив талончик на номер, спросила:

— А в этом номере кран не течет, не свистит?

— В этом номере вообще нет крана.

— Как?!

— Очень просто: умывальник в туалете. Заполняйте гостевой бланк и не задерживайте, гражданочка.

— Новости! — Рябчикова надула губы, схватила анкету и принялась ее заполнять. Испортила одну, побежала за другой. И другую испортила.

Уфиркин сидел рядом, смотрел на Рябчикову сонными от высокого давления глазами, потом сказал:

— Здорово ты, того… Всем, что ли, заполняешь?

— Да нет, — злилась Марина, — себе, и все неправильно.

— Возьми уж еще один бланчик, помоги старику.

Марина помогла. Уфиркин посмотрел в анкету.

— Что ж ты мне в графе «цель приезда» написала?

— Гастроли. А что же?

— Да ты что, душка? Мне не хватает сейчас только по гастролям мотаться. Душка, ты посмотри на меня, похож я на гастролера?

Марина послушно посмотрела на Уфиркина и согласилась:

— Да, не похож. А что же написать?

— Пиши: за смертью гоняюсь.

— Да вы что? — вскрикнула она. — Зачем такие шутки?

— Ну тогда напиши: под знамя Красновидова. Или уж, на худой конец, — сторожить театр, чтобы дрова не воровали. Дровами, поди, отапливают? А такую коробку… Сцену да зал…

— А ну вас, говорите черт те что… — Она сбегала за новым бланком, заполнила.

Уфиркин прочитал: «по делам службы».

— Пойдет. Умница. Спасибо. А какая служба — никого не касается. Все так.

Пришли крутогорцы. Объятия, знакомство, расспросы. Помогли новоприбывшим разместиться по номерам. И в номерах поднялся невообразимый шум.

Полку прибыло.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

— Если мы все будем питаться порознь, нам надолго денег наших не хватит, — внушала Ксюша Рогову, хотя Петр Андреевич и не возражал. — Берусь, вот честное слово, берусь сэкономить.

Рогов с каждым днем все больше проникался тихим восхищением к этой женщине. Она мысли других словно подслушивает.

— Как же вы их сэкономите, Ксюша?

— В общий котел!

Она целое утро носилась с этим общим котлом, ее вдохновляло уже само сочетание этих слов, котел ей виделся живым, как таз из «Мойдодыра», только большим и емким, которого хватит на целую роту, и все, что в нем будет вариться, окажется втридешева. Она даже напевала эти два слова «Об-щий коте-ол, об-щий коте-ол» в ритме неторопливого вальса и представляла, как радостно затанцует вся их дружина, когда увидит этот котел бурлящим, окутанным паром и аппетитным запахом, дрожащим от желания всех накормить до отвала.

— Мы устроим нарпит, Петр Андреевич! Доверьте мне быть поварихой, ну доверьте! Обещаю, будет вкусно и дешево. Мне приходилось так, в войну.

— Нет, Ксюша, — Рогов от умиления развел руками, — вы… вы просто необыкновенный человек! Дитя природы, где же вы этот нарпит надумали устроить?

— В театре.

Захлебываясь от азарта, она быстро-быстро стала рассказывать, как, излазив весь театр, наткнулась на пристройку за глухой дверью в фойе и обнаружила печку с плитой, тут ее и осенила мысль убрать оттуда всякую рухлядь, вымыть пол, и это будет кухня. Теперь, если Рогов разрешит, она упросит завхоза ввернуть в комнатушке лампочку и разыскать шкаф для посуды.

— А вы, Петр Андреевич, не могли бы пожертвовать шесть тарелок? Нет? Только три? Тоже хорошо, остальные докупим. И ложки и вилки. Пусть алюминиевые. А что? В нарпите серебро не принято. Так вы согласны? Петр Андреевич, ну что вы молчите, согласны?

Что с ней поделать? Петр Андреевич взял ее под руку, и они пошли в театр осматривать будущую кухню «нарпита».

Завхоз, он же электрик театра, — Ксенофонт, молодой, светловолосый, розовощекий и очень косолапый парень лет двадцати двух, безоговорочно взялся помогать. Наладил плиту, натаскал воду, отшвабрил в фойе полы. Хозяйка называла его Ксением.

Готовился обед. Этого ни в одном театре еще не бывало.

Ксенофонт чистил картошку и млел, когда хозяйка подходила к нему посмотреть, как он это делает.

— Ты очень толсто срезаешь кожуру, Ксений, это не годится.

— Ишь ты! Ксений! — умилялся завхоз. — Почти что Ксения.

И преданно смотрел ей в глаза и срезал кожуру еще толще.

В этот день обедало человек десять. Ксюша внесла на коротком ухвате лоснящийся от смолистого нагара, пузатый горшок с духовитыми щами.

Лежнев потянул носом:

— Кто сказал, что горшки обжигают не боги? Тот мудрец был прав: их обжигают богини!

Ксюша делила обед на порции, ухаживала за каждым любовно и сноровисто, без тени подчеркнутой услужливости, по-женски предупредительно и с какою-то тихой радостью: хорошо, что вам вкусно, аппетитно, что вы так мирно сидите все вместе, забыв о делах и хлопотах.

— А что у нас на десерт? — спросил Лежнев. — Фисташки, халва, трюфели?

— Компот из сушеных фруктов, Егор Егорович.

— А-а. Ну что же, это моя печень примет. Вы знаете, товарищи, — Лежнев покосился на Шинкареву, — эта гражданка всю дорогу, пока мы летели, читала «Орлеанскую девственницу», не обмолвилась со мной ни единым словом, а могла бы получить от меня массу полезных советов: я ведь всю жизнь в семье — поварихой. На пятнадцать сортов салатов имею неофициальный патент. Но, признаюсь, претензий нет, справилась весьма. Харч простой, но вкус отменный. Бери меня, Ксюша, на постоянное довольство, вверяюсь.

Красновидов добавил:

— Вкус отменный, но важней идея. Кого-то ей надо в помощь.

Лежнев живо откликнулся:

— Я предлагаю создать пищевой триумвират, включить меня и Ангелину Потаповну.

Ангелина Потаповна тут же отказалась:

— У меня и так хлопот по горло.

Красновидов опустил голову.

— Ладно, обойдусь сама, — сказала Ксюша. — Мне помогает Ксенофонт. Егор Егорович назначается спецконсультантом.

— Ну, конечно, раз есть Ксенофонт, куда уж мне.

Лежнев ядовито посмотрел на Шинкареву.

— Он завхоз, — сказала Ксюша, — очень милый мальчик. Добрый, исполнительный.

Лежнев пропел:

— Пропал завхоз в начале мая, — и повернулся к Рогову: — Объявляй, голубчик, вакансию на должность завхоза.

За столом остались Красновидов, Рогов и Лежнев.

Обсудили списки принятых в студию.

— Манюрину беру на воспитание, — сказал Лежнев, ехидно посматривая на Красновидова. — Что думает Рогов?

— Рогов своих мнений не меняет, — ответил тот и сообщил: — После второго тура отсеялось шесть человек. Осталось двенадцать. Отсеявшиеся, конечно, загорюют. Олег Борисович предлагает в задел две пьесы: «Платон Кречет» и «Свои люди — сочтемся». В эпизодах и массовках будут заняты студийцы. «Свои люди — сочтемся» поведет Егор Егорович.

— Как же это? — Лежнев поднял брови. — Без меня меня женили? А вы спросили, готов ли я к этому?

Красновидов улыбнулся:

— Егор Егорович, вы без подготовки можете поставить на сцене хоть телефонную книгу, а Островский ваш конек.

— Не переоценивайте меня, я тугодум. Для меня слияние с пьесой — муки мученические. Тем более Островский.

— Вам полгода хватит? — спросил Красновидов.

— Чтобы слиться?

— Чтобы поставить спектакль.

Лежнев посвистал что-то, сощурив глаз, подумал, прикинул.

— Пожалуй, — сказал он, — но не меньше.

— Значит, поставите за три месяца. У нас повышенные обязательства.

— «Платона» возьму я, — продолжал Рогов, — и поставлю его с моими ребятами. Еще намечается концертная программа. Я бы поручил ее Шинкаревой. Нет возражений?

— Я — за, — сказал Лежнев. — Ты на какой период все это планируешь? — обратился он к Красновидову.

Тот колебался. Точной даты он назначить не мог. Сказал уклончиво:

— К открытию театра.

— Когда наступит этот день?

Красновидов снова уклонился:

— Когда министерство разрешит нам право на руководство.

— Ты думаешь, разрешит?

Это, конечно, был вопрос провокационный, Лежнев хотел проверить степень его уверенности.

— Надеюсь, — не очень убежденно сказал Красновидов. — Я…

— Мне раньше казалось, — перебил его Лежнев, — ты какой-то неорганизованный, Олег. Все у тебя от настроения. А вот общаюсь сейчас с тобой с утра до ночи и убеждаюсь: не-ет, от него всего можно ожидать. Стрела-мужик. И тетиву натянул, вот-вот лопнет. Говоришь ты иногда, Олег, занудливо, это недостаток, надо тебе над собой поработать, не сердись. А вот в твою затею, хоть и не до конца, а верю. Этого достаточно?

— Нет. Вы не верьте, Егор Егорович, вы доверяйте. И тогда мы постараемся сделать не многое, но театр создадим. Вот тогда я, может быть, скажу «достаточно».

Рогов покряхтел, взял свои записи и объявил:

— Предлагается создать художественный совет.

— Ну вот, — смеялся Лежнев, — а муравей знай свое, пункт за пунктом. И зачем нам худсовет, когда еще и труппы нет? — продекламировал он. — Кому советовать-то? А твое мнение, Олег?

— Мое мнение — худсоветы давным-давно себя изжили. Не деловая это функция в театре, неответственная. Много демагогии, пустопорожних прений, субъективизма. Театр доверен руководству, ему и нести за все ответ. А советом должен быть весь коллектив. Тогда в серьезную минуту любой может оказаться компетентным помощником руководству.

— Резонно, присоединяюсь, — сказал Лежнев. — Из этого следует, что худсовет нам не нужен, — Лежнев постучал по часам и встал. — Обеденный перерыв окончен, пора за дела.

— Одну минуту, — остановил его Красновидов, — мне нужен ваш совет.

— Совет? Не художественный? Товарищеский?

— И тот и другой.

Лежнев снова сел, закурил:

— Говори.

— Есть пьеса. Будем пока называть ее материалом для пьесы.

— Автор? — перебил Лежнев.

— Автор? Фронтовик-очевидец. Это его первая работа.

— Над пьесой, — вмешался Рогов, — надо бы еще поработать. Я читал ее, Егор Егорович. Материал сильный, пьеса сценична, только рыхловата. Пока для нас никто еще не пишет, ее можно взять в работу. Не сразу, конечно.

— Петр прав, — Красновидов лукавил. — Думаю, что автор охотно пойдет на переделки. Центральная роль, между прочим, женская.

— Это интересно, — сказал Лежнев, — возрастная?

— Роль делится на два периода жизни: молодость и пятнадцать лет спустя.

Лежнев присвистнул:

— Почти по Дюма. Мне, чувствую, в ней роли не найдется. Кто же все-таки автор?

— Пока воздержусь, — сказал Красновидов, — вам надо прочитать пьесу. Если не будет возражений, прошу мне доверить ее поставить.

— А ты сможешь? — спросил Лежнев прямо и строго. Этого вопроса Красновидов не ожидал. «Ударил старик под дых. Конечно, режиссурой я почти не занимался, если не считать трех постановок в других театрах. Лежнев за жизнь создал десятки спектаклей. Но не задавал ли он каждый раз этот вопрос и самому себе?»

— Я лишь прошу доверить ее мне, Егор Егорович, — тушуясь, произнес Олег. — Смогу я или не смогу — осознать можно только в процессе работы.

— Это все та-ак, — протянул Лежнев, — это само собой. Но режиссура — профе-ессия-а, а не «возьму да и поставлю».

Красновидов еще больше стушевался, растерянно сказал:

— К сожалению, дипломированный режиссер у нас пока вы один. Но на двух только пьесах мы остановиться не можем, две пьесы — еще не репертуар.

— Так если подходить строго, — сказал Лежнев, — студийные спектакли тоже еще не для репертуара.

— Вы правы. Но и это, опять же, выяснится в процессе работы над ними.

— Это уж из области лотереи, — голос Лежнева становился все тверже, Красновидов сдавался.

— Что ж, — сказал он, — на штатного режиссера в управление послан запрос. Если пришлют, я готов отдать эту пьесу профессионалу. Хотя…

Тут Лежнев взъерошился весь, сатанински взглянул на Рогова, на Красновидова, зло ткнул папиросу в пепельницу:

— Еще неизвестно, кого пришлют! А то и взвоем. Лежалых постановщиков целые штабеля, да кому они нужны. — И встал.

Рогов заметил:

— Инициативу, Егор, заминать не следует. Олег одержим, напорист.

— Ты меня за Олега не агитируй, — перебил его Лежнев, — цену ему я могу набить и повыше твоей. Взвесь другое. Сейчас, когда мы на перепутье, Олегу нельзя ошибиться. Это грозит всем остаться без поводыря. Провалить спектакль можно, но кругов, которые пойдут от этого провала, допустить нельзя. Сложится мне-ни-е-е. И уж тогда о повторении режиссерской попытки не может быть и речи. Логично? — Он повернулся к Красновидову. — Ты только не обижайся на меня, ради бога! Если хочешь знать, я исхожу из твоих же принципов: все — по большому счету.

— С чего вы взяли, что я должен обидеться? Вы лишний раз дали мне понять, как ответственно в моем положении надо подходить к любому поступку. На нас теперь — во все глаза. Это обязывает. — И совсем тихо, с какой-то грустью Красновидов добавил: — А надежды, между прочим, имеют свойство рассеиваться и гаснуть.

Лежнев барабанил костяшками пальцев по столу.

Рогов думал: «Тучи пошли по небу. Казалось, все так ясно, ан брык — и с ног долой. Перемудрят, ей-ей, перемудрят».

Лежнев потер ладонями лицо, преодолевая послеобеденную сонливость.

— Олег! К тебе вопрос.

— Слушаю. — Красновидов ждал нового удара под дых.

— Задам, но можешь на него сейчас и не отвечать. Мой изначальный принцип как режиссера такой: отыскивая идею пьесы, определить ее одним глаголом. Определив этот глагол, смело принимаюсь за работу. Улавливаешь смысл?

— Да.

— Так вот какой вопрос: чего ты хочешь? От нас, от театра, от его спектаклей? Считай, нас ты сагитировал, мы пошли за тобой, даже не пошли, а полетели, за тридевять земель. Куда ты нас поведешь? Поверь, я спрашиваю без подвоха, а тебе самому ответ на этот вопрос нужен в первую очередь, причем исчерпывающий и ясный, как небо. Найди глагол своей идеи.

— Хорошо, — сказал Красновидов.

За окном глухая безлунная ночь. Серая болотная мга. Капли брякали по жестяному карнизу, редкие и тяжелые, будто на карниз протекало из недокрученного водопроводного крана. Лина, накрывшись с головой одеялом, спала. Изредка вскидывалась, сонно бурчала: «Ты еще не спишь» — и вновь накрывалась с головой.

«Найди глагол своей идеи». «Чего ты хочешь?» Спать. Или убежать из Крутогорска. Куда-нибудь на Чукотку, к белым медведям. Лежнев влил мне порцию какого-то лекарства, и я отрезвел. Отрезвев, почувствовал, что гол и слаб, растерян и подавлен. А мне нужно ответить Лежневу. И всем, кто пошел или пойдет за мной. С чего же начать?.. С того, что возьму себя в руки».

У Красновидова была игра, которой он пользовался редко и осмотрительно. В практике работы над ролью он придумал и освоил… манеру, что ли, приемы разработки образа в воображении. По аналогии с знаменитым внутренним монологом, открытым Станиславским, Красновидов выходил на внутренний  д и а л о г  с воображаемым партнером. Психологически процедура сложная, она требует нервного напряжения и собранности. Объект общения должен быть ясно, отчетливо увиден и схвачен внутренним оком. В создаваемом в воображении диалоге, думая за себя, думать и за партнера; п р е д в и д е т ь  его поведение, возможные ответы, возражения.

Занимаясь построением воображаемого поединка с партнером, Красновидов стремился порой содержание диалога облечь в ритмически опоэтизированную форму: если помогает, пользуй. Мысленно возникающий текст диалога, слагаясь размеренной строкой в столбцы, прочней запоминается.

В эту ночь Красновидов призвал на дуэль-диалог Лежнева.

«Егор, кто нынче ищет сибирскую нефть?

Кто рыжие сальные пятна нашел на болотах?

Ответь, хоть заранее знаю, что ты ответишь».

«Маньяки, черт бы тебя разодрал».

«Что же, я с этим почти что согласен,

только назвал бы я их скорей одержимыми…

Теперь скажи, какой глагол,

Егор, одолевает этих чудаков?

Молчишь? Растерян? Ты не знаешь?»

«Пристал, как банный лист.

Найти. Найти! Найти!!»

«Раз! Один глагол открыли мы.

Недурно. И я хочу того же:

найти. Запомни это.

…Позволь теперь мне подойти с другого бока.

Театра моего погибель

заставила меня  м е ч т а т ь  о нем.

Об идеальном театре.

Вечном. Нужном. Как нефть.

Нет, больше, больше, чем земные блага.

Театр — творец, театр — борец;

театр, где страсти бушуют

на сцене и в зале,

где горе и радость

людей очищают от скверны

и накипи чванства,

мещанства,

стяжательства и равнодушья…

Ты сомневаешься? Ты несогласен?»

«Несбыточно».

«Так ты считаешь. Значит, давай

заколачивай театр гвоздями?

И я, Красновидов, выходит, как тот

Дон Кихот?»

«Да».

«С точки зренья Лежнева?»

«Да. Берешь на себя непосильную ношу».

«Почему? Полагаешь, не хватит и жизни?

Не увижу мечты воплощенье?»

«Мне в заоблачных высях уже не летать.

А мечтать, так о том,

что по силам моим и старанью».

«Что ж. Положу один камень

и уйду с сознанием гордым, что  п о и с к  я начал.

Кто-то положит второй. Пусть я нашел

лишь рыжие пятна на мертвом болоте.

Кто-то — за мною — откроет фонтан.

Но если не сделать первого шага —

вторник никак уж не будет».

Ангелина Потаповна проснулась и, морщась, прогундосила:

— Ты еще не спишь?

— Не мешай мне!

«Терпенье, Лежнев! Терпенье. Один японец говорил: надо тихо торопиться. На Монблан одним прыжком не вскочишь. Карабкаться придется, ползти. Понимаешь, надо положить первый камень.

Но прежде мы создадим здоровый, выносливый организм. Ты знаешь, мое непоколебимое убеждение: коллектив может состоять из одних талантов, а толку не будет. Есть такие театры, представляешь? В них серо и скучно. И душно. Затхло. И спектакли у них такие же серые, затхлые; кто в лес, кто по дрова, и ничего таланты поделать не могут. Наоборот, впечатление такое, что они мешают друг другу. А могут быть актеры — звезд с неба не хватают, но они так, понимаешь, зачарованы какой-то высшей идеей, такое среди них взаимопонимание, внутреннее, подсознательное взаимодействие! Не сломишь, не согнешь. Едины! В таком театре можно осуществить любую мечту, пойти на самый невообразимый эксперимент. Осилят. Ты скажешь сейчас: мол, сплоченность коллектива зависит от руководителя. И да и нет. Парадокс: руководитель может быть отличный, а пульс театра едва прощупывается. Я тебе скажу: дело не должно зависеть только от одного человека. Это не по-хозяйски, без взгляда вперед. Мало ли что с ним может случиться, с этим одним, — тоже есть примеры. И что? Закрывай лавочку. Вот в Крутогорске мы займемся в первую очередь коллективом, а точнее, общностью единомышленников и единоверов. Начнем с того: каждому человеку не только доверять во всем — от пустяка до самого главного, а и  в в е р я т ь! Вот, Егор Егорович, глагол, который у меня стоит под номером один, глагол моей идеи. И спасибо за удар под дых: мне будет теперь что вам ответить. Кратко! Это я сейчас… Люблю, знаете ли, сам с собой поговорить. Людям ведь некогда выслушивать чьей-то души мытарства. Каждый занят своим».

На дворе заурчал мотор. Красновидов отдернул занавеску, выглянул в окно. Рассвело! Посмотрел на часы — половина седьмого. Лина крепко спала. На полуторку грузили бидоны, фанерные ящики, у мотора возился человек в длинном брезентовом плаще.

Лежнев, наверное, проснулся, он всю жизнь встает с петухами. Красновидов глотнул из чайника заварки, на цыпочках прошел до двери. Стараясь не скрипеть, приоткрыл ее, юркнул в коридор. Дежурная по этажу, положив голову на стол, дремала. Он неслышно прошел мимо нее и, подойдя к номеру, где жил Лежнев, тихо постучал.

— Да, да! Входите, дверь не заперта.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Их молчание становилось уже затяжным. И несмотря на то что это тяготило каждого по-своему, ни тот, ни другой не делал попыток нарушить молчания. Выглядело так, что они пришли к какому-то выводу и в выяснении отношений нет потребности. Не так, все не так. Красновидову именно сейчас недоставало общения, духовной поддержки, локтя, на который он мог бы хоть в редких случаях опереться. Казалось, безмолвие Лину вполне устраивало, а Красновидова оно выводило из равновесия своей противоестественностью, искусственным насилием над самим собой. Он был отходчив, Лина это знала, взрывы негодования лишали его власти над собой, но, выплеснувшись, он становился податливым, способным ребячиться, шутить; в неправоте — если действительно был неправ — искренно раскаивался, и если раскаялся, значит, больше подобного не повторится. Лина прекрасно знала, как Олег старался и воздерживаться и гасить семейные распри: ему некогда было заниматься пустяками.

Это, нынешнее молчание он расценивал уже иначе. Тут не пустяк, думал он, Лина с самого приезда в Крутогорск вела себя недопустимо. Ничем не интересовалась, ничего не делала. Олег до сих пор оставался «авосечником», ходил по магазинам, в выходные дни притаскивал с базара чуть ли не мешок картошки, капусты, круп, а ему после ранения категорически запрещено поднимать тяжести. И все молча! Обед варили молча, ели молча. Просыпаясь, перестали говорить «с добрым утром», ложась спать — «спокойной ночи». Он ждал, что Лина заговорит первой. Хотя бы потому, что обычно заговаривал первым он; вот когда вспомнилось, сколько раз он предотвращал взрывы, ссоры и молчанки; дико, если два человека, живя вместе, днями не разговаривают друг с другом. Он не выдерживал и шел на все, чтобы только не было в доме этой гробовой, насильственной, именно насильственной тишины. Но в этот раз они замолкли на несколько недель. Теперь одно уже ее присутствие отнимало у него способность работать, думать, приглашать кого-то в гости, на рюмку водки, он не мог: какая водка, если кусок в горло не лез. Это становилось чем-то похожим на преднамеренное вероломство, коли дошло до того, что семейные отношения мешают делу, так считал Красновидов.

Ангелина Потаповна, со своей стороны, считала, что дни с ее приезда испорчены Олегом. Она не могла и не хотела воспринимать всерьез его паломничество в Крутогорск. Такому артисту, как он, место в столичном театре, а не в этой дыре. Она летела сюда, лелея надежду (он так возносил этой рай в письме) увидеть что-то стабильное, достойное таланта Олега, где и она сможет приложить руки и свои способности. Но тут же ровным счетом ничего нет! Ей казалось, что этот безмолвный ее протест Олег поймет, одумается, и она увезет его отсюда. Куда угодно, только в город, в цивилизацию, где ему не придется ходить по базарам за картошкой. Но этого не произошло, размах его деятельности убеждал ее, что он вконец рехнулся и не уедет отсюда не только через месяц-два — он никогда отсюда не уедет. Погубит талант, здоровье, одичает. И что тогда? Теперь Ангелина Потаповна уверила себя, что говорить с ним и бесполезно и не о чем. Она от своих убеждений не отречется, а он будет продолжать действовать по-своему. Пусть! Ни на какие строительные объекты она не поедет, ничем интересоваться не будет, советов ее Олег может не ждать, пусть живет как знает. Поймет, сам первый заговорит.

И Олег заговорил.

Лина как обычно лежала в постели. Читала «Ричарда Львиное Сердце».

— Ты можешь на несколько минут оторваться от книги? — спросил он, усаживаясь за стол.

Лина обрадовалась. В голосе его она уловила легкие тона миролюбия. И восприняла эти тона, конечно, по-своему: а вдруг? Вдруг одумался, мелькнуло в ее сознании, слишком, наверное, припекли нелады с делами.

— Да, Олег, конечно. — Сложила книгу, сунула под подушку. — Слушаю тебя.

Только держись, приказывала она себе, ни слез, ни сцен, чувствуй себя уверенно.

— Театр нам разрешают.

Красновидов посмотрел на Лину. Впервые за много дней. У нее одрябло лицо и волосы в беспорядке, не расчесаны, плечи утратили округлость, резко сдвинулись вперед, сдавив грудь, в расширившихся вдруг глазах испуг и нескрываемая растерянность. «Все предвидела, но только не это!» — читалось в них.

— Студия укомплектована, — продолжал Олег. — Завтра начинаем репетиции двух пьес, на одну постановку министерство присылает режиссера.

Испуг ее постепенно сменился любопытством. И вопросом: а к чему он мне докладывает? Олег, уловив любопытство, пошел навстречу:

— Мы комплектуем состав артистов на спектакли. Ты будешь подавать заявление о зачислении тебя в труппу театра?

Это было верхом всего. Нет, за десять лет супружеской жизни она, вероятно, не сумела определить, до какой степени тверд ее муж. Ей был знаком характер, с которым никто не мог совладать, даже он сам, знала его фанатичную увлеченность театром. Но сколько раз она побеждала его гордыню, утихомиривала разбушевавшиеся страсти; зная его слабости, могла обратить его в воск, и тогда мягче и нежнее человека нельзя было себе представить. Он утопал в ее ласках, забывая все на свете, в такие мгновения она была над ним всевластна, он шел на любые уступки, слушал ее и слушался. Пять минут назад, рассеянно читая книжку, она держалась за мысль, что все — блеф, его предприятие рассыплется в прах, скоро, скоро он сдастся, упадет ей на грудь, проклиная свое сумасбродство, и все будет как прежде. Она его успокоит — обязательно успокоит. Потом они соберут пожитки и вон, вон отсюда в настоящую человеческую жизнь. Сейчас ничего этого не предвещалось. Практическим умом, чутьем оборотистой женщины живо смекнула, что случилось что-то страшное и непоправимое. Лучше развод, чем это… Дуреха она, дуреха, сдала квартиру. Надо бы подождать. Поистратиться на дорогу, вызнать все и, если что не так, вернуться домой, а там… Дуреха, никто не сдал квартиры, кроме Красновидовых. У Лежнева осталась замужняя дочь с ребенком, у Шинкаревой в квартире прописана мать, Уфиркин оставил с подростком внуком тетку или двоюродную сестру. Все, решительно все планы одним этим его вопросом опрокинуты, все полетело в тартарары. Что же делать? Куда теперь? Подать заявление, значит… постоянная прописка? Какой ужас! Навсегда, навсегда остаться в тайге, в нужде. И снова подыгрывать мужу, молиться его молитвами и восхищаться этим фантазером-неудачником? Никогда!

— Ты будешь подавать заявление? — повторил свой вопрос Красновидов.

Рот ее то открывался, то закрывался, но ни одного слова произнести не мог. Не было слов. Она схватилась за голову, кровь прилила к ее лицу. Она задыхалась от негодования. Отбросив волосы назад, встала; не оправив юбки, пошатываясь, медленно пошла к мужу, так медленно, точно опасалась сокращать между ним и собой расстояние, но подойти к нему ее вынуждала инстинктивная необходимость, и она шла. Быть может, она хотела на этом отрезке расстояния что-то успеть еще придумать? Вот она подойдет сейчас вплотную и не знает, что будет дальше: посмотрит ли в глаза, поцелует или плюнет, даст пощечину или бросится ему на шею с мольбой. Она сейчас все может. Когда терять нечего, женщина способна на любую крайность.

Красновидов увидел, как лицо ее медленно освобождалось от напряжения, глаза теплели, поблескивая, губы расплылись в пленительной улыбке.

— Да, милый… Как хорошо… — Что «хорошо», она не могла придумать. — Хорошо, что ты добился наконец… своего. — Обняла его за шею так, что послышался легкий хруст, уткнулась лицом в грудь и залилась безутешными слезами. Им не было бы конца, но в дверь постучали. Лина вскрикнула:

— Нельзя! Послышался женский голос:

— Олег Борисович есть?

Красновидов помог Лине дойти до кровати, откликнулся:

— Есть. Кто?

— Из горкома партии.

Красновидов узнал голос Наташи, секретарши Бурова.

— Олег Борисович, Сергей Кузьмич вызывает к семнадцати часам вас, Лежнева, Рогова и Шинкареву.

— Спасибо, буду, — сказал он, не приоткрыв дверь, — сообщите, пожалуйста, остальным.

Наташа ушла.

Сергей Кузьмич Буров радушно пожал деятелям театра руки, пригласил их неловким, но по-домашнему приветливым жестом сесть и без приготовлений начал:

— Я к вам за советом, товарищи. А что, товарища Лежнева разве не пригласили? — Позвал секретаршу: — Наташа, Лежневу сообщили?

— Да, Сергей Кузьмич, но он болен, просил извиниться.

— Так почему не извинилась?

— Извините. — Наташа растерялась, вся строгость, в которой она себя держала, исчезла, и сразу обнаружились ее семнадцать лет, она их никуда уже не могла спрятать.

Рогов сказал:

— У него печень пошаливает.

— Жа-аль. — Секретарша ушла, Буров продолжал: — Олег Борисович, знаю, у вас и без того гора дел, так на эту гору навалилась еще одна.

Олег Борисович в тон секретарю сказал:

— Нам горами двигать, видно, в судьбе только и отведено, Сергей Кузьмич. Уж не по этой ли причине забросила она нас и на Крутое Горе? Что за депеша?

— Депеша, — улыбнулся Сергей Кузьмич, — именно депеша. И предписывает она обратиться к вам.

— Ко мне? — спросил Красновидов.

— Я имею в виду — к актерам. Ну и к вам, Олег Борисович, как к старшему по званию. Скажите, не могли бы мы вот нашего коренного жителя и земляка Петра Андреевича откомандировать на летнее время с группой его актерской молодежи на целину? Предписано в Кустанайскую область. Волна культурного почина на целинных землях докатилась и до Крутогорска.

Его прервали. Вошел всклокоченный, в высоких, до паха, грязных резиновых сапогах парень, на голове накомарник, в руках планшет.

— Сергей Кузьмич! Чепе!

— Знаю.

Сергей Кузьмич позвал Наташу. Она вошла, снова напуская на себя строгость, стараясь не смотреть на гостей, хотя ей очень хотелось на них посмотреть: артисты!

— Пригласи Прохорова.

— Есть! — Она метнулась к двери.

— Подожди, Наташа, я не все сказал.

— Есть, — Наташа остановилась.

— Пусть Прохоров захватит данные по транспортированию техники на пятый куст, запомнила?

— Да.

Теперь она оглядела всех, вот, мол, какая понятливая, и скрылась.

Парень с планшетом, отдышавшись, начал было:

— Вязнут, Сергей Кузьмич, трассу не выверили…

— Выверили! — повысил голос Буров (а на стенке за его спиной висит табличка: «На совещаниях голоса не повышать!»). — Выверили, но вы опоздали с переброской, за это время прошли дожди, и трасса стала непроходимой.

Вошел Прохоров, угрюмый, по-медвежьи неповоротливый. Буров подозвал его к столу, они разложили карты-схемы.

— Почему так неоперативно, Прохоров?

Прохоров мялся, Буров пронзительно смотрел на него.

— Сколько до пятого от лежневки?

— Километра три, Сергей Кузьмич.

— Так вы с лежневки прямо по болоту и поперли?

— Надеялись, что пройдут, — мямлил Прохоров.

— Надеялись? На кого, на бога? На трассу вылетал?

— Я послал Самохвалова.

Буров накалялся.

— А тебя куда послать?.. Утопишь груз — пойдешь под суд. А сейчас снаряжай десант, и быстро, — он чиркнул пальцем по карте, — выводи сюда. Свяжись с топографами. Шесть тягачей посылай к одиннадцатой буровой, оттуда ближе. Самохвалову дай вчерашнее состояние профиля. Отладьте рацию, через каждый час сведения мне. — Он позвал, вошла Наташа. — Дай товарищам мой газик, пусть отвезет их на аэродром.

— Поесть бы, — сказал парень с планшетом.

— Наташа, сбегай в буфет. Буханку хлеба, лимонаду и две банки консервов. Саркисову позвони, чтобы два вертолета «МИ-4» в распоряжение Прохорова. Все!

На полу у двери остались следы стекшей с сапог грязи. Когда дверь захлопнули, Буров продолжал:

— Товарищ Шинкарева, — глаза секретаря снова стали спокойными, накал поостыл, на губах мелькнула прямодушная улыбка, — предложила горкомовцам шефство. Эта идея благая, мы ее обязательно поддержим. А пока — целина. Надобно выехать. Дней на тридцать, поднять у хлеборобов настроение. Народ молодой, условия тяжелые, домой пишут, жалуются, горюют. Так что нужна разрядка.

Зазвонил телефон.

— Простите. — Он снял трубку. — Буров… Да… Да… А как вы думаете? Вот и решайте… Согласен… Прохоров не вернется, пока не доставит груз на место. — В трубке долго трещал чей-то голос. Буров остановился. — Высказались? Завод вас не касается, через час сам буду. — Положил трубку. — Так как же, товарищи?

— Честно говоря, Сергей Кузьмич, — сказал Красновидов, — гора легла нам прямо поперек пути.

— Понимаю. Создавать профессиональный театр при минимуме всего. Ближайшими днями мы пригласим вас на бюро, подумаем, как поддержать вас пока средствами, имеющимися в нашем распоряжении.

— Спасибо, это радостно слышать, — Красновидов в крайнем затруднении искал выхода. — Сергей Кузьмич, мне думается, если вы имеете намерение послать в поездку Рогова, то, видимо, и его мнение надо бы выслушать, Петр Андреевич взял на себя труд руководить студией.

— Идея студии, — сказал Буров, — на мой взгляд, чрезвычайно полезная. Но сейчас, к сожалению, речь не о том. Депеша, как вы ее назвали.

— Можно мне? — спросил Рогов.

— Прошу вас.

— Время выезда указано?

— Указано: летний период.

— Август — тоже лето? — спросил Рогов.

— Вы угадали.

— Не сможем, Сергей Кузьмич, — сказал Рогов.

Серые глаза секретаря чуть потемнели и сузились. Прямоту Рогова он знал, но в данном случае она показалась ему необдуманной. Секретарь понимал, что Красновидов и Шинкарева как-никак в городе пока еще гости, с гостей и спросу нет. Он не может их сейчас обязать, сломать им планы и административным порядком отправить на целинные земли, здесь можно рассчитывать только на их сознательность. Но Рогов, житель Крутогорска, театральные ребята, большей частью производственники, могут быть властью горкома партии призваны на политически важное задание, и Рогова, как коммуниста, он вправе обязать возглавить бригаду.

— А если партия зовет? — спросил Буров.

Рогов засек начальнический взгляд Бурова и, не оробев, мягко и с достоинством ответил:

— На зов партии откликнемся. Самое у нас организационное время, вот в чем суть. Не организуемся, тогда и у нас, чего ради… — И не договорил. Призадумался. — Мы попробуем вот что: включить эту поездку в план работы театра.

— Это уже серьезный подход, — сказал Буров. — Что посоветуете вы, Олег Борисович?

— Обслуживать хлеборобов, — ответил Олег Борисович, — мы обязаны, невзирая на наши организационные затруднения, но и штурмовщиной заниматься не будем. К поездке надо готовиться. И тогда, кто знает, не пойдет ли эта поездка на пользу театру. Вопрос консолидации — не последний вопрос, не так ли?

— Еще бы! — заметил Буров.

Красновидов продолжал:

— Важно, чтобы не пострадал и стационар. Может быть, возродим ночные репетиции. — Он помолчал, задумавшись. — Сергей Кузьмич, эта поездка состоится на шефских началах? — Буров утвердительно кивнул головой. — Понятно. Тогда возникает еще чисто меркантильный вопрос. Мы, как бы это сказать поделикатней, пока на паевых ресурсах, но они…

— Финансовую проблему решим, — остановил его Буров, — группу обеспечим временными концертными ставками, оформим вас через областную филармонию. Важно другое: в принципе мы можем? — Он обратился к Шинкаревой: — Что скажет наша молодежь?

Шинкарева, не раздумывая:

— Молодежь всегда — за. Честно говоря, я бы даже с удовольствием. Это, по-моему, так нужно, так интересно. Казахстан, степные кони, саксаул, аксакал. Романтично. И в степи, под открытым небом концерт. Здорово!

Еще не хватало, чтобы Шинкарева в такой момент упорхнула на целину, подумал Красновидов, мрачнея. А она свое:

— Хорошо бы певца, танцора, какой-нибудь цирковой номер. Людям в таких условиях хочется разнообразия.

Буров остановил ее движением руки:

— Вы пламенная натура, дорогая Ксения Шинкарева. Но как думаете, вас молодежь поддержит? Дело ведь непростое — в пустыню отправиться.

— Дорогой Сергей Кузьмич, — в тон ответила она, — актеры такой народ, им только доверь, и они откроют третий полюс.

— Благодарю, — Буров протянул Ксюше крепкую, грубую, изуродованную рубцами ожогов, руку.

Вошла Наташа, опять оглядела всех, мол, все еще сидите? Совесть есть? Сказала:

— За вами приехали, Сергей Кузьмич.

— С завода?

Наташа многозначительно кивнула, косясь на засидевшихся гостей.

— Сейчас поедем. «Все сидите?»

И ушла.

— Приходите к нам в театр на обед, Сергей Кузьмич, — пригласила Ксюша. — Накормим вас домашними щами.

— Да-а? В театр на обед? Еще никогда не ходил. — И бровь его взметнулась от удивления. — Воспользуюсь приглашением. — У Рогова справился о здоровье Натальи Андреевны.

— Спасибо, Сергей Кузьмич, — ответил Рогов. — Здравствует, пенсионную книжку заложила в комод под белье, работает с утра до вечера. В забросе я. Хожу обедать в театр, вот к Ксении Анатольевне, с общего котла. Она у нас временно за шеф-повара.

— Привет мой Наталье Андреевне. Мы с вашей сестрой, было время, неплохо поработали на ниве просвещения. — Провожая гостей, говорил: — Город наш скоро появится на всех географических картах, дела разворачиваются грандиозные, театр здесь нужен. Глухомань у нас кажущаяся, народ отборный. Вы еще не выезжали к нашим разведчикам? — обратился он к Шинкаревой и Красновидову.

— Нет, — ответил Красновидов. — Но на строительство комбината выезжали, дали концерт, беседовали.

— Знаю. Очень хорошие отзывы. — Он пожал артистам руки. — Но туда, туда, в дебри тайги. Хотя бы для малого представления. Будете там артистами-первенцами, это почетно. — Буров потер подбородок. — На некоторых разведпрофилях нет даже возможности строить жилье: топи, не преодолимые никаким наземным транспортом. Живут в Крутогорске, пользуются услугами вертолетов, как такси: утром вылетают, а вечером возвращаются в город. Бывает и так. Другие неделями вахтуют на профилях. Отдых, разрядка необходимы. Но где возможно поселки строятся, растут. Театру не мешало бы побывать и на объектах и в поселках.

— Обязательно побываем, — сказала Ксюша.

— Вот за это спасибо. Успеха вам, товарищи, и до свидания.

— Что будем делать? — спросил раздосадованный Рогов, когда они вышли на улицу.

— Готовиться к поездке, — ответил Красновидов. — Энтузиазм Ксюши меня вдохновил.

— А что? — заволновалась Шинкарева. — Я что-нибудь не туда?

— Туда, туда, — успокоил ее Красновидов, — хотя с небольшим перехлестом.

Они прошлись по улице Политкаторжан, провожая Рогова до дома. Потеплело. Утром был грозовой ливень, теперь небо очистилось и светило солнце. От тайги шел и стлался по городу бодрящий свежий воздух, пропитанный ароматным настоем хвои.

— Вы зарядкой занимаетесь? — спросила Ксюша, когда они расстались с Роговым и направились в гостиницу.

— Редко, Ксюша, — признался Красновидов, — не до зарядки. Да и спина у меня иногда…

— Болит?

— Категорически возражает против зарядки.

— А я занимаюсь. Бегаю. Боюсь располнеть. — Ксюша вдохнула воздух полной грудью. — Здесь все так здорово. Природа, простая еда. Без движений нельзя. — Хитровато на него покосившись, намекнула: — И вообще нельзя без движения, от неподвижности еще и лень развивается.

— Да, вы правы, — сказал Красновидов. Уловив намек, спросил: — Какая роль лежит на сердце?

— У-у, на сердце лежит много всего. Влюблена в Лауренсию.

— А в советской пьесе не хотелось бы поиграть?

— С удовольствием, — Ксюша ухватилась за рукав Красновидова. — Какая?

Красновидов уклончиво ответил:

— Необычная.

— Вы? — спросила она.

— Что я?

— Будете ставить?

— Не уверен.

Он опустил голову, вспомнив Лежнева. «А ты сможешь?» Посмотрел на ее туфли: стоптались туфли, на сгибе пальцев лопнули по шву.

— Все равно, с удовольствием! — беспечно-непосредственно выпалила она, не обращая внимания, что он смотрит на ее изношенные туфли.

— А как же тогда целина? — припомнил ей Красновидов. — С пьесой вопрос решится не сегодня-завтра.

Ксюша не растерялась:

— А мы приступим к работе там, на целине. Это хорошо, Олег Борисович, честное слово. Нас проветрит степными ветрами, прожарит солнцем, надышимся полынь-травы, наберемся сил. Там разложим и пьесу и роли по полочкам, пофантазируем. Неужели обязательно стационар, столы, стулья?

Красновидов почти в растерянности подумал: «Черт возьми, как просто все на свете у этой женщины. Сколько в ней слепого незнания проблем».

— Идея ваша, Ксюша, крайне заманчива, — сказал он, — но есть обстоятельства…

— Нет никаких обстоятельств, кроме дела, — не отступала она. — Кто нужен будет для пьесы, того и возьмем. И концерт с этим составом построим, и репетировать сможем.

Они остановились у дверей гостиницы. Красновидов разглядывал, изучая, ее лицо. Спросил, не отрываясь от ее глаз:

— Вы домой? В смысле — в номер?

— Нет. Считайте, я вас проводила.

— Спасибо.

«Пожалуй, глаза и делают ее лицо привлекательным. Все время меняются в цвете. Сейчас они кажутся фиолетовыми. А вообще голубые. Нет, зеленые… Забыл. Впрочем, помнится — карие».

Ксюша спросила:

— А какая пьеса?

— Пьеса? — переспросил он. — Пока сказать не могу. Пока, потому что не решено еще до конца, а я суеверен.

— Вот не сказала бы. — Она поправила волосы, вскинула как-то по-балетному руки. — Ну я побежала худеть. А над предложением моим подумайте, правда. Всего вам хорошего.

КАРТИНА ПЯТАЯ

«…Товарищи артисты, уважаемые гости! Разрешите мне по поручению областного Управления культуры сообщить вам радостную весть, которую на днях передали нам из Министерства культуры по телеграфу:

УЧИТЫВАЯ ПРИБЫТИЕ ГРУППЫ ВЕДУЩИХ АРТИСТОВ ГОСУДАРСТВЕННОГО ДРАМАТИЧЕСКОГО ТЕАТРА В ГОРОД КРУТОГОРСК НА ПОСТОЯННОЕ МЕСТОЖИТЕЛЬСТВО И ПРИНИМАЯ ВО ВНИМАНИЕ ХОДАТАЙСТВО ОБЩЕСТВЕННЫХ И ПАРТИЙНЫХ ОРГАНОВ О СОЗДАНИИ В КРУТОГОРСКЕ ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ТЕАТРА КОЛЛЕГИЯ МИНИСТЕРСТВА КУЛЬТУРЫ ПОСТАНОВИЛА:

ОТКРЫТЬ ТЕАТР В ГОРОДЕ КРУТОГОРСКЕ НА ПРАВАХ ФИЛИАЛА ГОСУДАРСТВЕННОГО ДРАМАТИЧЕСКОГО ТЕАТРА

ХУДОЖЕСТВЕННЫМ РУКОВОДИТЕЛЕМ ТЕАТРА НАЗНАЧИТЬ НАРОДНОГО АРТИСТА РСФСР КРАСНОВИДОВА ОЛЕГА БОРИСОВИЧА

ДИРЕКТОРОМ ТЕАТРА ЗАСЛУЖЕННОГО АРТИСТА РСФСР РОГОВА ПЕТРА АНДРЕЕВИЧА

ОТКРЫТЬ ТЕАТРАЛЬНУЮ ШКОЛУ-СТУДИЮ И НАЗНАЧИТЬ ХУДОЖЕСТВЕННЫМ РУКОВОДИТЕЛЕМ НАРОДНОГО АРТИСТА РСФСР ПРОФЕССОРА ЛЕЖНЕВА ЕГОРА ЕГОРОВИЧА.

Разрешите, дорогие товарищи, поздравить вас, пожелать успехов и смелых творческих дерзаний. В добрый путь, товарищи!

Слово предоставляется Рогову…»

— Ну что же, вот видите ли, это уже аванс, крупный аванс, — Павел Савельевич Уфиркин снял очки, одышливо приподнялся с постели, сдвинул на стуле пузырек, стакан, порошки, положил на него текст стенограммы, медленно опустился на подушку. — Такое и прочитать приятно. Вы уж, Ангелина Потаповна, оставьте мне стенограммку-то на денек, я ее еще, досконально… до конца проштудирую, маленькими порциями… голова, знаете ли… Чуть ведь не плакал от обиды-то: приехал, а праздник и упустил.

— Павел Савельевич, миленький, вы только поправляйтесь. И лечитесь. Вам отлежаться, молодец вы наш, отлежаться надо. У нас у всех сейчас повышенное давление, у всех, — Ангелина Потаповна, казалось, от счастья переродилась. Заостренный носик ее вздернулся кверху, глаза смеялись. — Мне Олег сразу же велел бежать к вам: расскажи, говорит, как ты умеешь — с преувеличениями. А мне и преувеличивать нечего, все и так велико. Поддержи, говорит, мы любим его, нашего Уфиркина.

— Ну, спасибо, спасибо.

— Мы теперь все, все за одного. Как он говорил о вас в своем ответном слове! Самородок, артист, несущий традиции щепкинской правды. Потом уже, на междусобойчике, тост за вас.

— Спасибо. Я вот подкуюсь маненько, и мы еще угу-гу-гу!

— Вы дочитайте до конца стенограмму-то. Какую Олег сказал речь! Все рты поразевали. Миленький, Павел Савельевич, вы же знаете его, он до этих событий, бывало, слова никогда не вымолвит.

— Да уж помню. Замкнутым его величали.

— А теперь?! Как будто копилось в нем все это, собиралось. У него же такой опыт, сколько он видел в жизни. Я ведь, грешным делом… Только по секрету, слышите? Я думала, что у него с психикой что-то стало после больницы.

Уфиркин насупился:

— Какая там психика. В нашем театре, видите ли, не то что говорить, дышать нечем было. И кому нужен был его опыт? Никому. А насчет психики вы того, Ангелина Потаповна. Запрещаю, слышите? Глупость это.

— Да что вы, что-о вы, — Ангелина Потаповна осеклась. — Я только вам. Слышите? Не вздумайте… — И опять запнулась.

Уфиркина мучило высокое давление, он закрыл глаза, тихим голосом спросил:

— Петька-то Рогов огорчен, поди?

— Вы знаете, никто не ожидал. Ведь до последнего момента он был определен на студию, еще накануне сказал мне: я от своих пестунчиков ни на шаг. И вдруг…

— Я о другом: директорство ему как седло. Доставать, покупать. Материальная ответственность. Он не добытчик. И возраст все-таки.

— Что-о вы, миленький. Он как вьюн, как конь резвый.

— Ну уж и конь! — Уфиркин неожиданно рассмеялся.

— А потом, — Ангелина Потаповна вся пламенела. — Олег Борисович представляет его должность совсем по-иному. Для добытчика будет зам.

— Зам-то зам, — сказал Уфиркин, — а отвечает «дир».

— Скажу вам по секрету, вот чует мое сердце, что назначение и Рогова и Лежнева — это все Олегова идея. И все переиграли. Был однажды разговор, и он сказал, что не использовать до конца силы и талант Лежнева — преступление. Он считает его крупным авторитетом.

— Да это и все считают, — поддержал Уфиркин, потом приоткрыл один глаз, взглянул на Ангелину Потаповну, — а не слишком ли много, Линка, прости, что я тебя так, не слишком ли ты часто — «по секрету»? Что я, и без твоих секретов не докумекаю? Ты теперь в новой роли-то своей, жены худрука, поостепенись.

Ангелина Потаповна артистично взялась за виски.

— Павел Савельевич, как вы можете?! Я… я слов не нахожу.

Она была ошеломлена, ее охватил испуг, в голове мелькнуло: «Вдруг этот Уфиркин скажет что-нибудь Олегу? Дура я, дура. Навек зарекусь».

— Миленький, да с кем же, кроме вас, я могу быть откровенной? Никому никогда теперь ни звука, и вам в том числе. Вы меня обижаете. Я вас… Вы мне… как отец. Так хочется излиться.

— Ну, уж и слезы. Не надо этого. Я поостеречь хочу, вот какое дело. Слухами изливаться — сплетничать, значит. Это в тебе старый квас бродит, тебя тот театр приучил. Там даже штатные сплетники были, прибавки за это получали. Олегу не скажу ничего, даже по секрету. Слезы просуши и поцелуй старика.

Ангелина Потаповна ткнулась Уфиркину в щеку, укололась о щетину, но поцеловала неподдельно искренне.

— Ну вот и хорошо. А теперь прицепи-ка мне горчичник на затылок. Вода в термосе. Ведет меня что-то, точь-в-точь тону.

В здании театра появились признаки жизни. Дощечку с надписью «Закрыт на ремонт» сняли. Холодное, засыревшее изнутри помещение вновь обживалось. Огласились говором и смехом гулкие коридоры; электрик Ксенофонт, громыхая стремянкой, налаживал освещение в кабинетах, на лестничных клетках. Студийцы мыли полы и окна, драили латунные дверные ручки, расчищали сцену от хлама и мусора.

Могилевская засела за машинку, треск «Ундервуда» сухими выстрелами разносился по всему театру. Печатались первые приказы, расписание занятий, наряды на внеурочные работы в мастерских, письма, докладные, объявления, еще телефонные разговоры, еще всякое разное.

Рогов выискивал средства на ремонт. Многое обветшало, сцену требовалось перестроить, переоборудовать световую оснастку, расширить сценические карманы. Перебрать кровлю, паркет, подновить кресла в зрительном зале. А что делать с производственными цехами? Нужен костюмер, драпировщик, рабочие сцены. Все нужно. Но деньги — в первую очередь. А их не было. И все само собой становилось на прикол. У Рогова голова шла кругом. Где его прежний вид бравого крепыша с короткой холеной шеей и солидным брюшком: быстрый, неутомимый, никогда не теряющий самообладания и бодрости духа, Рогов сейчас, в эти дни, когда все, казалось бы, на мази, повесил нос. Усох Петр Андреевич от хлопот, кожа на шее некрасиво обвисла. И пиджак, словно с чужого плеча, широк и длинноват стал. Походка дряхлая, движения небыстры, ноги стали побаливать в суставах. Заметил он, что и бодрости духа у него поубавилось.

У артистов таяли сбережения, оставались гроши. Студийцы, решившие сменить профессию, ушли с производства, а вопрос со стипендией повис недвижно в воздухе. Конечно, они здесь при семьях и родных, при своих участках с картошкой и овощами в парничках, с погребами, где от осени до весны — много ли, мало ли — хранятся копчености-солености.

Ко всему еще у Рогова спор с Красновидовым. Олег Борисович требует начинать репетиции, а ремонт отставить. А он, Рогов, упирается. Он понимает, конечно, что если сейчас упустить время с открытием, можно остудить пыл у артистов. Чего доброго, они на безденежье да без работы умотают восвояси, и делу конец. Красновидов прав: убить, не дай бог, сейчас, на разгоне, стимул — равносильно катастрофе. С другой стороны, начать работу в полуразрушенном помещении, открыть сезон и сразу встать на ремонт — серьезно ли это? Стоило бы учесть и то, что сейчас горком партии, исполком, видя и понимая все насущные потребности, готовы помочь театру. Сейчас и средства найдут, и рабочую силу подкинут: давай ремонтируй. Откроют театр — и ищи-свищи тогда ветра в поле.

Ходит Рогов, оглядывает театр со всех сторон — сердце болит, до чего он пришел в ветхость. Не нагрянь Красновидов со своей компанией, рухнуло бы здание, осталась бы одна память о нем. Разве можно до этого допустить? Сколько он мотался по стройконторам да стройуправлениям, просил, молил. Везде «да, да, подумаем», а толку чуть. Лишь в «Главгеологии», совсем уже недавно, подошли по-деловому. Отзвонили в Крутогорск, дали команду своим подведомственным помочь, обеспечить, доложить. Вроде что-то сдвинулось: и смету составили, и подрядчика нашли. Так на тебе, забастовал Красновидов. Но, когда кремень сталкивается с кремнем, высекаются искры. В этом споре Красновидов все-таки склонился на сторону Рогова. При том лишь условии, что на целину Рогов не поедет и, ставя театр на ремонт, отыщет помещение, где актерам будет возможность репетировать, а студийцам заниматься. На том и договорились.

Три раза собирал Рогов депутатские комиссии. Требовал, доказывал. Выгорело. Постановили: помещение бывшей больницы, которая переведена теперь в новое, благоустроенное здание, предоставить театральной студии. Одноэтажное деревянное здание больницы, с множеством комнат и подсобок, вполне устраивало. Сделали внутреннюю перепланировку: в нескольких палатах убрали переборки и оборудовали зрительный зал, остальные палаты после мелкого ремонта приспособили под классы.

На классах появились дощечки с надписями:

«Не шуми: ты в студии», «Опоздал — уходи домой», «На репетиции ни звука о посторонних делах».

Лежнев не ощущал великого счастья от назначения его руководителем студии. Воспитал он за свою жизнь не одно поколение актеров, есть среди них и такие, которыми можно гордиться. Например, Шинкарева. Но если честно признаться, то при большой любви поучать, учить радости особой не испытывал. Почему? Много тому причин, одним словом не объяснишь. Главная из них — по-видимому, — высокая ответственность перед студентом.

Судьба его сложилась так, что двадцать лет он совмещал режиссерскую деятельность с преподавательской — стаж, который позволяет постигнуть разницу между режиссером и педагогом. Не каждый, даже многоопытный, режиссер сможет преподавать уроки мастерства, равно и наоборот.

Лежнев любил студентов за их «всёМОГУщность»: им все доступно, ибо «у них есть талант»; но прекрасно знал он и ту роковую слепоту, которая затмевает истинную суть таланта. «ВсёМОГУщность» студента заключена лишь в юношеском обаянии (а кто в юности не обаятелен?), в завидной прелести святого невежества и превратного знания театра. Минует год, минуют два, и слышит он одни и те же удручающие вопли:

— Егор Егорович, у меня ничего не получается, я бездарен. Что делать?

— Если бездарен — уходи.

— Но я люблю театр!

— И люби его на здоровье. Из зрительного зала.

На это студент не согласен. Даже если он до конца изверился: он заражен театром. Он не знает, что любит какой-то выдуманный им самим театр, уютный, добренький, доступный и легкий, а не реальный, огромный, всепожирающий и беспощадный. И тут же парадокс: Лежнев убежден, что театру надо не учить, а заражать. Но педагогу положено учить. Положено! И он учил, противу своих воззрений, учил добросовестно, не отклоняясь от плана, от курса стандартизированных лекций и практических занятий, послушно следуя инструкциям и установкам. И страдал: он исповедовал не то, что составляло суть его, художника и педагога, его взглядов на искусство.

Анализ привел к выводам, что воспитание дарований (а не просто артистических сил) встает чем дальше, тем больше в противоречие со спросом; массовость производства артистов стала основным пороком вузовской системы. Ну, действительно, прославленный боксер долгие годы присматривается к одному, много — к двум ученикам, отдает им душу, стиль, приемы и выращивает их бойцами, превосходящими своего учителя; Станиславский из десятилетнего существования своего предмхатовского театра отобрал только… шестерых! Лежневу приходится выпускать каждый год по тридцать человек. Что он им даст, кроме диплома? В лучшем случае научит первым шагам хождения по сцене.

Вуз готовит актеров, как ширпотреб. А художник, даже в коллективном труде театра, и н д и в и д у а л е н. Со студентом надо повозиться, терпеливо, внимательно, одному внушить уверенность, с другого ее содрать, заодно содрать и спесь; того нельзя хвалить, этого осаживать, иначе он зажмется, у него появится сценобоязнь, партнерострах. При таком скрупулезном подходе к каждому студенту педагога на весь курс не хватит. Значит, что успел, то и дал. Курс пропускается через мясорубку четырехлетней программы, фаршируется приблизительными элементами, некоторыми премудростями работы над ролью, и неокрепшими шагами актер или актриса идут в театр. Без мастерства. А без мастерства сапожник не сошьет и ночных шлепанцев.

— Вся надежда на вас, Егор Егорович!

Егор Егорович надежды многих и многих не оправдал и в их падении считал себя виновным. Где малодушничал, где потворствовал самотеку, а то и оценки натягивал. Дабы план не сорвать. Надоело ему все это. Не раз он говорил себе: брось, Егор, не плоди калек, сохрани свою совесть спокойной. Год за годом, и воспиталось в нем качество, чуждое его «я», но защищающее от мук: быть скупым на похвалы, бескомпромиссно требовательным, беспощадно относиться к верхоглядству и успокоенности. Слыл среди студентов сухарем. Его побаивались.

В то раннее утро, когда Красновидов пришел к нему в номер, и произошла короткая, но значительная для обоих беседа — были поставлены точки над многими «и». Но когда зашел разговор о руководстве студией, рукопожатия не состоялось.

— Пусть твоя совесть, Олег Борисович, не страдает, я зря хлеб жевать не стану. Ты моложе меня, над новым делом помучился и потерзался вдоволь, накалился — и остужаться не смей. Берись, Олег Борисович. В помощи никогда не откажу.

Красновидов смотрел на Лежнева горестными глазами:

— Егор Егорович, такая тактика называется «сторонний наблюдатель».

Лежнев отмахнулся:

— Кстати, «Разведчицу Искру» я сегодня ночью прочитал. Сочно, без антимоний. Недостатки сам узришь. Принимайся. Найдя глагол, найдешь все остальное. Тупиков не бойся, тупики помогают думать, они, как тишина перед боем, заставляют собраться с силами. На Искру попробуй Ксюшу. Приглядись, органична поразительно. Ну, давай руку — и с богом.

— Руки не дам, — сказал Красновидов, — в наших условиях, Егор Егорович, каждый должен быть использован до предела своих возможностей, ваши возможности я хорошо знаю.

— Рогов, — сказал Лежнев, — Рогов отличный педагог. Он своих ребят знает, любит, он верит в них, они — в него. Я не педагог, далек от любви и не очень верю.

На пункте «студия» не сошлись.

Красновидов был в одном совершенно убежден: будущее театра зависит от молодых. Но их надо растить, воспитывать. У руководства студией должен стоять высокого класса художник — воспитатель, авторитетный и принципиальный. Таким он видел Егора Лежнева. Но пока не был решен вопрос о руководстве театра, мысль эту Красновидов держал в глубокой тайне. В день, когда кандидатура художественного руководителя была утверждена, Олег Борисович незамедлительно внес предложение на перестановку. Рогова назначить директором театра, а Лежнева — руководителем студии.

Самолюбие Лежнева, конечно, взыграло: почему, дескать, не предупредили, не посоветовались? Самолюбие-то взыграло, но и лестно было ему такое назначение не меньше.

«Ну, Красновидов, не ожидал». Естественно! После того колючего вопроса «а ты сможешь?» Лежнев не сомневался, что Красновидов осерчает, может быть, очень тонко и незаметно начнет его всеми имеющимися в распоряжении худрука средствами притеснять. И вдруг — на тебе!..

Поворчал Лежнев, покуражился, чтобы видели, как нехотя он надевает этот хомут, и пошел собирать студийцев.

Едва поздоровавшись, он сказал:

— Начнем, как говорят, с букваря, с арифметики. Есть правила, которые вам следует помнить до конца жизни. Можете их записать. Но сперва в виде наглядного пособия прочту несколько писем, которые мне присылают сверх меры. Вы увидите, как трагически можно заблудиться.

Он раскрыл тетрадь, надел очки.

— Вот, слушайте: «Хочу в артисты. Во-первых, потому, что нет математики. Был бы талант. Хочу стать таким актером, как Николай Черкасов или Чарли Чаплин. Богдан Дударов». Надя Лучкова из села Ракиты пишет: «Хочу быть звездой кино, но не знаю, можно ли с семилетним образованием». А вот Артем Магарадзе из Орджоникидзе шлет кавказский привет, просит зачислить его в актеры эстрадного театра. У него громкий голос и гибкие ноги. Кроме того, он не нуждается в общежитии и даже в стипендии.

Лежнев полистал тетрадь.

— Ну вот еще одно сердечное признание от Таси Белкиной: «Без театра не смогу жить. Хочу прославиться в области драмы, поэтому готовить к экзаменам басни считаю несерьезным делом…» Ну, кажется, достаточно. Вы улыбаетесь? Напрасно. В познаниях своих вы пока ничем от них не отличаетесь, хотя скажу, что Петр Андреевич прививает неплохой вкус к театру. Мы сразу же должны договориться: никаких скидок на то, что Крутогорск, мол, провинция, и здесь можно все попроще, пооблегченней. Этого не будет. Студию превратим в образцовый вуз, где учить вас будут не де-елать роли, а умению ра-аботать над ними. Так как знаю я вас еще плохо, то за исходное примем: все вы имеете нулевую теоретическую подготовку, все вы не заражены штампами и все вы одинаково талантливы. И это хорошо: лучше начинать с неумелыми, чем с испорченными. Этого можете не записывать.

Лежнев вышел из-за стола, потер замлевшую спину, просунув руки под пиджак. Истины, которые он им сейчас диктовал, набили уже ему такую оскомину (сколько лет приходится начинать с одного и того же), что он преподносил их без жара, с одним желанием скорее выложить и перейти…

А что, если с этими ребятами, подумывал он, отказаться наконец от институтских стандартов и педагогических штампов? Опутали они меня по рукам и ногам. Эта пришедшая вдруг мысль подстегнула его, и он, оживившись, продолжал:

— Театр — это магия, вечная тайна, нам предстоит овладеть искусством магии и по возможности раскрыть эту тайну. Театр — это исследование поведения человека и его возможностей. Актер — душевед. Но чтобы изведать душу другого, надо подготовить себя всесторонне. Счастье наше в том, что, занимаясь театром, мы занимаемся всем: от спорта до астрономии, от наблюдения за муравьем до процессов развития человеческого общества. Самодисциплина и режим — основа успешного труда. Творчество требует полной сосредоточенности всего организма целиком. Это понятно?

Сразу несколько человек:

— Понятно.

— Сомневаюсь, но допустим. Новшество нашей студии в том, что, во-первых, учась, будем готовить пьесу для выхода на большую сцену и, во-вторых, возраст студийца не ограничен. Поэтому не удивляйтесь, бок о бок с вами будут и профессиональные актеры со званиями: учиться никому не в убыток. Основа студийных отношений: доверие, уважение и творческая инициатива. Пьянство и опоздания — высшее преступление перед театром. В пять часов вечера — занятия по мастерству, далее следите за расписанием. Надо выбрать старосту студии, он будет величаться заведующим дисциплинарно-творческой частью. Кто?

Назвали Эльгу Алиташову.

— Эльга Алиташова? Очень хорошо. Эльга Алиташова, захватите список студийцев и пойдемте ко мне в кабинет, все остальные могут идти обедать.

Директор и художественный руководитель обходили театр. Состояние театра удручало. Зашли к бутафору. Горбатенький старичок-беженец из фашистской Германии, с мундштуком без сигареты во рту — лепил посуду. На полке стояли готовые чашки из папье-маше; сейчас он трудился над пузатым чайником. За другим верстаком сидел студиец Агаев Ага-али, прикомандированный к реквизиторскому цеху, молодой бровастый черноволосый азербайджанец, умелец мастерить разного рода холодное и огнестрельное оружие. Тут, у верстака на стене, висели его поделки: кинжалы, эфесы, инкрустированные ножны, пистолеты.

— Здравствуйте, Эрнст Карлович. Как поживаешь, Ага-али? — приветствовал их Красновидов, сгибаясь под низким косяком двери и проходя в сводчатое, нишеобразное помещение бутафорско-реквизиторской. — Здесь душно, даже, по-моему, угарно?

— Я топил, Олег Борисович, олово плавил, — доложил Агаев.

— Есть опасность угореть. Темновато у вас. Тут надо соорудить во всю ширь окно.

Он взял в руки чашку, клеенную и расписанную дядей Эрнстом.

— Настоящее художественное изделие! — улыбнулся мастеру. — Не скажу, что это майсенский фарфор, но малявинский мазок проглядывается. Где вы достаете такие яркие краски?

Эрнст Карлович несколько глуховат и потому говорит громко. Речь у него с акцентом, шамкающая, и, когда он раскрывает рот, видно, как мало у него осталось зубов.

— Это сапас, — говорит он, — я прифёс с сапой из Германии. Фарбениндустри фыпускаль краски фысоко-каше-ственные.

Рядом с бутафорской пошивочная. Заглянули и туда. Убогая комнатушка. Три швейные машинки, несколько рулонов солдатского сукна, подбортовка, на манекенах дамский костюм — жакет и юбка, офицерская шинель. На третьем манекене кумачовая косоворотка и через его плечо портки. В пошивочной находилась та самая, «лепообразная», актриса из Магадана.

— Это вы шили? — указал Олег Борисович на дамский костюм.

— А что, не похоже?

— И эту офицерскую шинель?

— Конечно.

— Вы мастер, — Красновидов не нашелся, что еще сказать.

— Спасибо за комплимент.

В зрительном зале собрались артисты. Ждали худрука.

Спускаясь по приставным ступенькам со сцены, Красновидов доложил директору:

— Собираюсь на днях вылететь с группой в тайгу к разведчикам. — Он любил это слово — «разведчик» — с военных времен. — Дадим концерт, посмотрим, как живут, чем живут.

— Дело, — поддержал Рогов и добавил: — И деньги.

— Доставай накомарники, созвонись с Буровым, он обещал маршрут, подскажи, таежник, своим артистам, как им экипироваться.

Завидев в темноте зала актеров, Олег Борисович поприветствовал их и подчеркнуто громко сказал:

— Надо бы нам, наверное, придумать для театра название, а?

— Премьеру бы сыграть сначала, — тихонько отозвался Рогов.

— А что, помечтать нельзя?

Тут послышался дребезжащий голос вошедшего в зал Лежнева:

— Как на кладбище, темно и жутко. Эге-эй, где вы?

Рогов включил верхнюю люстру. В разных местах зала сидело семь человек артистов. Вся труппа.

— А я, — не унимался Лежнев, — ищу повсюду. Дирекция в бегах. Могилевская одна за всех… Здравствуйте, господа артисты, как живете-можете? — Хлопнул в ладоши. — Я к вам вот зачем. Утвердить надо совместный график театра и студии. Мои ребята начнут с азов, но это не мешает им распределиться в пьесах по ролям. Вы к этому готовы?

— Мы готовы, и график есть, — сказал Красновидов, — у Могилевской лежит копия. И не смей курить в зрительном зале.

— Я потихоньку.

— Никак!

— Хорошо, не буду. — Он смял в пальцах папиросу и зажал ее в кулаке. — Могу я наконец доложить руководству? — Лежнев был сейчас в хорошем настроении. — Мы в своей больнице можем разводить пары… Вот так! Эта манси, доложу я вам, Эльга Алиташова, очень деловита. Никогда не встречал манси. Мила. Да, так вот, мы с ней распределили «Свои люди — сочтемся». Удивлены? Есть список. Самсона Силыча по всем статьям играть Уфиркину, мне уж позвольте попробовать Сысоя Псоича. А вот на роль Устиньи я попрошу Красновидову-Томскую. Таким образом, возрастные роли возлагаются на актеров. Остальные? Что ж, рискнем. Остальные, за дефицитом актеров, будут играть студийцы. Экстравагантно и взаимополезно. А? Есть возражения?

— Есть, — сказал Красновидов, подумав. — Уфиркин на Самсона Силыча — в листа. Вам Рисположенский — карты в руки. Устинью… Красновидова-Томская не сыграет.

Ангелина Потаповна насторожилась. Замерла. Замерли и остальные. Вот тебе раз! Вопрос распределения ролей всегда, спокон веку был самым больным и сложным вопросом. До сих пор не выяснено, кто в театре таинственно-неизвестный распределитель актерских судеб? В чьих руках эта черная магия? И вдруг впервые назначение на роль обсуждается в открытую при всех, и никакой магии. Факт, который труппа не могла не оценить как признак истинно откровенного демократизма. Но чтобы так откровенно, без этих «мне бы казалось», «меня несколько смущает» дать отвод, да еще и собственной жене.

— Нет, сыграет! — отрезал Лежнев. — Сдеру с нее все штампы, наигрывать не позволю. Ты к ней, Олег, за совместную жизнь слишком пригляделся. Вот увидишь, дивная будет Устинья.

Ангелина Потаповна, бледная, растерянная, сидела не шелохнувшись.

Красновидов только пожал плечами и продолжал:

— Есть письмо из Управления театров. Обещают прислать режиссера. Если это случится скоро, тогда можно будет Рогова освободить от «Платона», чтобы он целиком занялся театром и подготовкой группы на целину.

— Ну-у-у, — протянул Лежнев, — это ведь в зависимости от того, что нам пришлют. А ну как пришлют такого, что «Платон» пойдет ему, как мне сарафан?

Рогов предложил:

— Начну. А там увидим. Приедет режиссер, так ведь тогда и обсудим еще раз. За глаза-то что можно сказать?

— А что, — спросил Лежнев, — целина — это уже бесповоротно?

— На эту тему поговорим отдельно, — сказал Красновидов. — Вопрос оказался сложнее и важнее, чем предполагалось. Буров торопит.

— Идет, — Лежнев поднялся. — Есть, друзья, хочется, в животе трескотня. А может быть, на обеде мы целину и обсудим? На сытый желудок мысли светлей становятся, неожиданней.

Концертная программа, подготовленная Шинкаревой для гастролей на целине, шефским порядком была показана молодежному активу района в кинотеатре «Сибирь». Жители Крутогорска мигом прослышали, что в городе у них объявились артисты, у которых очень интересные номера. И когда, через несколько дней, по городу были выклеены афиши на два концерта в помещении театра, все билеты были распроданы. Актеры повеселели: столько времени глодала их тоска по зрителю! Молодому театру нужен был резонанс. Резонанс был важен и для тех организаций, которые согласились шефствовать над театром. Актеры стали их подопечными. К ним вернулся вкус к творчеству, к труду. Они охотно отдавали теперь часть времени и работе в театральных цехах. Мастерили реквизит, костюмы, бутафорию. Светлана Семенова оказалась специалистом красить ткани, жестко крахмалить воротнички у мужских сорочек. Красновидов глухими вечерами забирался в чердачное, самое просторное помещение театра, где красили, апплицировали, грунтовали холсты задников и декораций, нашивали на подкрахмаленную марлю деревья и кусты. Там, примостившись в укромном месте у слухового окна, Красновидов набрасывал эскизы для макетов на «Своих людей» и «Платона Кречета». Рисовальщик он был плохой, но приспособился, и выходило приемлемо. Пробовал с наброска сооружать интерьеры, какие-нибудь коленчатые лестницы с перилами, столики размером со спичечный коробок, стульчики, пуфики. Строя макет, он, по существу, занимался и постановочной работой. Мысленно вводил в эти миниатюрные декорации воображаемых действующих лиц, заставляя их двигаться, обживаться. В другом случае, трудясь над макетами к «Разведчице Искре», он поймал себя на том, что проигрывает с будущими персонажами отдельные эпизоды, сцены: драматург воплощался в постановщика. Это помогало ему прослеживать и выверять действенную линию пьесы в пластических решениях, в рождающемся контакте с ожившими персонажами.

В день, когда Красновидов, Марина Рябчикова, супруги Семенова и Берзин собрались к геологам, погода раскисла. Ползущий с Иртыша молочной пеленой туман накрыл город. Когда туман рассеялся, начал лить дождь. Ехать — не ехать?.. Решили не откладывать. Грузовик со скамейками по бортам вез артистов на аэродром. На дороге слякоть, грузовик водило зигзагами. У аэродрома машина неожиданно скакнула на асфальт — все облегченно вздохнули. Чуть проехали — и снова заюлили по грязи.

Вертолеты стояли в стороне от рейсовых «яков» и «антонов». Зачехленные одноместные «Ми-1», похожие на слонов, стояли рядом с зелеными, напоминавшими огромных стрекоз, вместительными «Ми-4». На подходах к вертолетам тоже чавкала грязь. От порыва ветра оглушительно хлопал сорванный с транспортера брезент. Ветер дунул покрепче, брезент свернулся в рулон, и понесло его по аэродрому. У барака, где находился диспетчер, стояла кучка ребят в плащ-накидках и робах. Это буровая вахта. Отдыхали ребята после смены пятидневку в городе, теперь столько же будут вкалывать на кусту. По разговору можно было понять — они обеспокоены: задерживается вылет, а вахта там, на болоте у скважин, измученная, вымокшая до нитки, ждет, когда ее сменят; дела на буровой безрадостные, забурились до отметины «4000 метров», а на газ или нефть никаких признаков. Мертвый куст.

На артистов вахтовики смотрели полупрезрительно. У артистов на лбу не написано, что они артисты: два мужика в шляпах, две молодые бабенки в модных ботиках.

— Не иначе из главка.

— Факт. Ревизия!

— Шантрапа. Зарплату по три месяца не выдают, санусловия жуть…

— Чё им тут надо? На буровую все одно не пустим.

— Не до гостей.

Когда объявили посадку и пассажиры гуськом двинулись к вертолету, пилот крикнул:

— Посадки не будет!

Буровики заспорили с пилотом:

— Ты чё, паря? В шляпах небось заберешь, а нами моргуешь?

— Тушенку будем загружать, никаких шляп.

— У нас вахта, паря! Дожжит, не у надьи[1], чать, сидят.

— На остатние места посадим. Не всех, — неумолимо хрипел пилот. — И не давите на психику.

— Сади, говорят!

— Не указывай. — Пилот зевнул. — Кройте к диспетчеру.

Диспетчер — дородная женщина в аэрофлотской фуражке — оказалась сговорчивей, выделила дополнительный «Ми-4».

Летели низко. Огромный пропеллер-крест натужно мотался в хлопьях облаков, дождь слезился по иллюминатору и исчезал, сдуваемый потоком воздуха. Артисты, зажатые коробками с тушенкой, сидели, согнувшись, примолкшие. Красновидову при его росте совсем было худо. Он скрючился на коробке, продавил ее, ноги затекли, двигать ими не мог. Терпел. Разговорился с соседом. Вернее, разорался — от шума в кабине говорить было невозможно. Сосед оказался топографом из того самого поселка, куда они получили направление. Когда Красновидов сообщил, что у них есть намерение встретиться с поисковиками, дать концерт, тот сокрушенно помотал головой и обрадовался:

— Концерт? Кому? В поселке только роженицы и больные. Снялись мы. Поселок — тютю. Дай бог найти наших ребят. Садиться будем наугад. Лишь бы не на болото.

— Есть у вас там какая-нибудь база? — кричал ему в ухо Красновидов.

— База е-есть!

Сосед, не жалея связок, орал громче Красновидова.

— Палатки. На двоих одна. На базе сейчас человека четыре, остальные пошли вперед. На просеке, стволы валят. Лафа, а не жизнь.

У соседа была луженая глотка.

— Мы на птичьих правах, товарищ артист, нам даже тушенку не разнарядили.

И влепил непечатное словцо.

— Трое из нас выделены добывать мясо в лесу. Охотятся. Нам говорят теперь… — Он закашлялся. — Хотите, говорят, нефть искать? Ищите, мы за «интузиазм» платить не будем, нам нефть на-гора давай. Только, говорят, напрасно стараетесь, в Сибири она предполагается теоретически, у кого-то в расчетах, у кого — от активной фантазии, а в натуре, что ни скважина — пустая. Мы сейчас дрейфуем, товарищ артист.

И сделал жест, стараясь показать, как они дрейфуют.

— Так что раньше суток народу не соберешь! — горланил топограф. — Ползем на север.

Тарахтел оглушительно винт над головой, металлическая обшивка кабины с угрожающей силой вибрировала, где-то лязгало, что-то скрежетало, гудело в салоне, как в пустой бочке. В обшивке под сиденьем — сквозная дыра, из нее пронзительно дуло. Геннадий Берзин, обнаружив ее, заткнул перчаткой. Сквозить перестало. Иногда виделось, как поодаль из тучи в тучу нырял другой вертолет с несговорчивым пилотом. Потом он вообще скрылся из виду. В болтанке машину вдруг резко роняло, и тогда екало под ложечкой. Марина Рябчикова вскрикивала и запрокидывала голову, ее совсем укачало. Вертолет шел над тайгой. Жидкие, словно обглоданные гигантским зверем, деревца теснились друг к дружке на пятачках, кучно разбросанных по широченной равнине болотной воды. Вода, где ржавая, где белая от плесени, клубилась испареньями; окрест черных, мертвых болот — ни травинки, ни кустика, ничего живого.

Развернулись на посадку. Под брюхом вертолета показалась лежневка — повал стволов, скрепленных железными скобами, на них с полметра грунта. Грунт, конечно, смывает, сдувает со стволов, и машины идут по лежневке, как по ребрам. Трясет нещадно, и скорость, дай бог, километров десять, а то и меньше. Лежневка ведет как раз к мертвому болоту. Чуть в стороне, вразброс, три вышки. А впереди — конец света, шага не ступишь, никакая техника не пройдет. Что там? Неизвестность. Но будут гатить, будут искать нефть.

У кромки болота бревенчатый квадрат — настил. Вертолет опускается на этот квадрат, освобождается от вахтовой смены, от нескольких коробок тушенки (остальные полетят на другой куст). Наделав ветра, раскручивается пропеллер. Машина, дрогнув, подпрыгнула и словно ввинтилась в толщу набухших от дождя облаков.

Четыре парня, вымокшие, измаянные комариным адом, сидели вокруг костра и ели суп с кониной. Последнее тягло — спасение отряда — пало. Теперь весь скарб, всю технику-механику взваливай на плечи и жми-вали с нерадостной песней «нынче здесь, завтра там».

Топограф, летевший из Крутогорска, представил артистов ребятам. Те, не удивившись, запросто пригласили артистов к костру и дали тощего супа, заправленного размокшими сухарями. Рассказали, как пала лошадь, как освежевали ее и решили пустить на мясо. Как услышали, а потом и увидели вертолет, пока обозначали место посадки, он кружил, кружил над бивуаком. Скоро еще несколько человек должны вернуться с охоты. Если повезет, накормят артистов дичью. Может, чего покрупнее уложат. Такого зверя, что и телега понадобится. Охотники-то не ведают еще, что лошадь уездилась. На телеге, забравшись под тент, улегся топограф и заснул. Артисты грели руки о стенки котелков, костер, то и дело затухая, нещадно дымил, вызывая кашель.

— Значит, концерт? — невесело спрашивает бородатый парень.

Он сидит под зонтиком и, видно, здесь за старшего. Во всяком случае, суп варил он. Артисты, конечно, смущены. Они прибыли сюда работать и рассчитывали хотя бы на барак, на обыкновенный красный уголок. А тут… Пока в Крутогорске планировали маршрут, эта разведочная партия снялась, покинула поселок и с одной повозкой — топоры и рюкзаки на себе — махнула по координатам, указанным сейсмологами, километров за пятьдесят на северо-восток. Каким чудом отыскал пилот этот малюсенький, зажатый тайгой и болотами лагерь — не объяснить. Но каким чудом он заберет завтра артистов?

— Да-а, — отвечает врастяжку Красновидов, — концерт. Может быть, все же народ подойдет, соберется?

— Вряд ли, — говорит бородатый. — Дождь зарядил. А впрочем… Голод может загнать, ребята налегке. У нас так: поменьше навьючишься — дальше пройдешь. Иногда рискуют. Для нас, геологов, километраж — что для буровиков метраж. Зачтется. А пока берите топор, рубите хвою, соорудим для вас вигвам… Палатку? С палаткой сложнее. Как с женщинами?

Красновидов сказал бородачу, что одна из них — супруга Берзина.

— Это мы понимаем, — сказал старший. — Одну как-нибудь пристроим. — Он приосанился и бросил злодейский взгляд на Марину Рябчикову. — Вас?

Марина не выдержала взгляда парня, струхнула. И, словно защищаясь, объявила:

— Я буду спать со Светланой.

— Как угодно. — Парень разочарованно пожал плечами. — Только вам втроем тесно будет в одной палатке, не повернетесь.

— Повернемся. — Марина прикончила эту тему.

К вечеру дождь прекратился, но небо было еще пепельно-серым. Тучи плыли низко, почти цеплялись за верхушки тощих, без ветвей, сосен. Темнело. И тогда вернулись охотники. Трофеи уместились в одном рюкзаке. Это считалось не густо. Разогнали костер жарче, начали готовить ужин. По случаю знакомства с артистами лекарь выдал из санаптечки «по двадцать капель».

На поминки коня — еще по двадцать! Не чокаясь, Берзин спросил у супруги:

— Света, тебе Одесса часто снится?

— Редко, — сказала Света.

— Ты мечтала увидеть Сибирь. Любуйся.

— А я что делаю?

Ужинали. Постепенно развязались языки. Бородатый оказался забавным. Капли и присутствие Марины Рябчиковой его вдохновили, он начал представлять артистам геологов, разводил бобы:

— Николай. Фамилию не называю. Она невыговариваемая. Родом из-под Измаила. Образование высшее. Кличка «Доцент». Лирик. Юмор, естественно, не ночевал. В тайгу загнала склонность к перемене мест. Влюблен. Ей тридцать два, ему двадцать четыре. Трофим Путятин. Трофим, не прячься за спины товарищей, покажись. Волжанин. Кличка «Сюзанна». Золотые руки, поэтому он ими ничего не делает. Бережет. Мы их оценили. Как пальцы Шопена, в миллион. Ногти чистит пилочкой. Стасик… Станислав… Стас. Кличка «Гитара». Закончил с отличием. Голова, каких свет не видал. Рост метр девяносто три. Здоров как лошадь. Телегу теперь будет возить он! Имеет права на берданку. В активе два медведя, один из них шатун, другой, скорее всего, наступил охотнику на ухо: напрочь лишен музыкального слуха. Честен. По совместительству лекарь, скряга. Умеет вязать. Варежки. Мечтает стать геологом. Женат гражданским браком.

Остроты бородача воспринимались не бурно, но его это не смущало. За трепом не так терзали комары, убивалась скука.

— Еще один представитель местной фауны: Кузьма Берлага. Бакинец. Фантазер. Верит, что отыщет нефть в Сибири. Верить — его призвание.

Кузьма наконец остановил бородатого:

— Стоп, Вася, будя. Знай меру. Не лазь в святая святых. И кто во что верит — не твое собачье дело. Не дезориентируй людей, не искажай портреты, даже во имя юмора. И вынь гочу из костра. Паленая ткань дурно пахнет. Завтра, кстати, на просеку идти тебе, там ты докажешь, на что способен и где твое истинное призвание.

Кузьма откопал в куче постельных принадлежностей гитару, извлек ее оттуда. Настроил. И без приготовлений, подражая известному эстрадному артисту, запел:

По далеким тайгам Забайкалья

Возвращался с плена я домой.

Утомленный, но шагал я бодро,

Оставляя след в стране чужой.

Резко прижал ладонью звучащие еще струны, задекламировал, придумывая с ходу слова:

Мы, товарищи артисты,

Не артисты,

Но и души наши —

Не из простокваши.

И во многих разбираемся вопросах,

Потому что мы все время на колесах.

Сняв ладонь с грифа, ущипнул струну и продолжал вызывающе и нервно:

— Аникуша, Аникуша,

Если б знала ты страдания мои-и.

Аникуша, Аникуша,

Глазки черные горят, как угольки-и.

Кругом носились тучи комаров. Они шли косяком на огонь и сгорали. Этого самосжигания никто понять не мог. Но не все комарье жертвовало собой. Жалили, кровососы окаянные, так, что все тело начинало жечь и лихорадить. Накомарники не выручали. Совсем уже стемнело, от этого пламя костра стало ярче. Лица геологов, стоявших вокруг огня, на фоне темноты казались медными масками, прибитыми к черной стене.

Николай с невыговариваемой фамилией заунывно читал наизусть стихи Есенина и Луговского. А Стас, которому, по утверждению бородатого, медведь на ухо наступил, обладал, оказалось, отменным слухом и голосом. Он без аккомпанемента исполнил арию князя Игоря.

Получилось так, что концерт давали геологи, а артисты сидели зрителями.

Вертолет забрал их лишь через трое суток. И трое суток шли, с небольшими перерывами, дожди. Основная часть партии разведчиков отыскала лагерь в час отъезда артистов в Крутогорск. Пятнадцать человек в обветшавших штормовках, а кто и в пиджачках, в громоздких сапогах-броднях, кои уже прохудились, с опухшими, изжаленными комарьем лицами ввалились в лагерь злые, но неунывающие: не тужите, что кобыла пала, занесем ее в список первопроходцев. Дайте срок — по этим топям пойдут чудо-транспортные составы, невиданной конструкции трактора, пролягут труботрассы. Нефти быть! Из-под земли, хохотали, а достанем.

…Вертолет стоял, успокоив пропеллерный крутень, дожидался, пока артисты закончат концерт, который все-таки состоялся. Оба пилота пришагали в лагерь послушать. Два десятка изыскателей, затаив дыхание, отвлеклись на час от своей непоседливой доли; лица невеселы, суровы и задумчивы, мысли унеслись далеко-далеко, за рубежи тайги и болот, в края, где едят за столом, спят в кроватях, ходят с женщинами под ручку в театр, слушают музыку.

Провожали артистов до вертолета молча, все грустя о чем-то, наказывали передать привет «всему коллективу» от робинзонов с необитаемой земли, которые нефть «из-под земли, а достанут».

Шинкарева и Ксенофонт перетирали посуду, когда на кухню с огромным, в обхват, тортом вошел не замеченный никем Сергей Кузьмич Буров. Ксюша его в первый момент и не узнала даже. Он стоял в дверях и улыбался во весь рот.

— Дар крутогорских кондитеров служителям Мельпомены, прошу принять, как товарищеский пай, и разрешить быть гостем.

Ксюша вытерла руки, приняла, по-русски с поклоном, торт и порывисто — Буров не успел опомниться — с откровенной сердечностью троекратно его поцеловала. Вбежала в фойе-столовую:

— К нам гость! Сергей Кузьмич! — И жестом пригласила его к столу.

— Мое общее здравствуйте.

Буров заметно смущался. Он вошел в разгар обеда и задушевной, как ему показалось, полуделовой интересной беседы.

Заметил Буров, что возле каждого лежала пайка хлеба. Первое уже съедено, на второе по маленькому кусочку рыбы, ложки две картофельного пюре и луковица.

Ксюша поставила перед ним тарелку с супом. Перловка, кружочки моркови, редкие блестки жира на поверхности.

Смущение, возникшее и у сидящих за столом от появления секретаря горкома партии, мало-помалу рассеялось.

Студиец Герасим Герасимов продолжал прерванный было рассказ:

— Так вот. Значит, спектакль идет, все как полагается. Мой выход. И первые слова: «Наконец-то! Теперь все выяснится разом. Но что это? Сплошная темнота, я ничего не вижу. Эй, люди, где вы?» Выхожу. И только сказал «теперь все выяснится разом», как свет потух. Перегорели пробки. А я и продолжаю: «Но что это? Сплошная темнота, я ничего не вижу. Эй, люди, где вы?» И вдруг из зала несколько человек: «Мы здесь!» Тут дали занавес.

И начался хохот. Буров, пожалуй, впервые увидел, что люди могут так неподдельно-заразительно, до изнеможения хохотать. «Может быть, это чисто актерский смех?» — подумал он.

Когда чуть успокоились, Эльга, вытирая слезы, сказала:

— И совсем не так, ой, Герасим, не так то было. Занавес дать не успели. Ты хотел уйти со сцены, было темно, ты потерял направление, шагнул и свалился в зрительный зал. Тебя подняли и перевалили через рампу на сцену.

И снова студийцы — часть их присутствовала на обеде — смеялись, опустив почему-то головы, словно смеяться им было не разрешено: уроки Лежнева!

— Ну, это уж мелочи, — оправдывался Герасимов. — Я просто подумал, что «мы здесь» крикнули из кулисы, а не из зала. Пошел на это «мы здесь», а уж когда упал, тогда догадался, где я.

Теперь хохотал и Буров вместе со всеми.

— Чувствую, что за этим круглым столом, — сказал он, — можно услышать немало забавных историй.

— Стол этот особый, Сергей Кузьмич, — заметил Красновидов.

Рогов добавил:

— За обеденный час успеваем проводить и производственные летучки и месткомовские собрания.

— Кратко! — подчеркнул Красновидов.

После обеда Буров спросил, как дела с бригадой на целину. Красновидов сказал, что через две недели можно отправляться.

— Торопят нас, Олег Борисович, еще одна депеша прислана.

Буров поинтересовался составом бригады и был приятно удивлен, узнав, что бригаду возглавит худрук.

— Мы посовещались и решили, что Рогов сейчас здесь нужнее, — объяснил Красновидов, — все хозяйство на его плечах, ремонт театра, приступает к репетициям «Платона Кречета».

Красновидов еще за столом почувствовал, что Буров настроен с ним поговорить (не за тем же он только и пришел, чтобы пообедать), но в присутствии актеров сдерживался, ждал момента. И сейчас, проходя по фойе, он пригласил Сергея Кузьмича присесть у столика в углу.

Буров охотно согласился, но украдкой посмотрел на часы. Присел и, словно ненароком, сказал:

— Вопрос о концертных ставках для бригады решен положительно. Вы что-то хотите спросить?

Красновидов помедлил:

— Прямо в карьер?

— А что ж, разгон не всегда обязателен.

— Нужен опытный, знающий театр заведующий литературной частью, Сергей Кузьмич. Сейчас на этом месте преподаватель из школы, благороднейший человек, но отрывать его от профессии не хочется.

Буров лукаво посмотрел на Красновидова:

— Да вы уж и так оторвали у нас двенадцать человек, Олег Борисович. Ущерб производству нанесли.

Красновидов смутился, сказал:

— Но они же будут учиться.

— Да, но на производство уже не вернутся. Ущерб.

Красновидов молчал. Буров положил ему руку на плечо.

— Ничего, вы тоже не на пустяк их взяли. Так, значит, завлит?

— Да, крайне нужен. Буров подумал.

— В Тюмени живет писатель Федор Илларионович Борисоглебский. Мой старый товарищ и однополчанин. Энергичный. Заядлый зверолов. В Сибири случай не редкий — обморозил ноги, поневоле стал домоседом. Хотите познакомиться? Человек, на мой взгляд, весьма любопытный.

— С удовольствием. Но как же он… Сюда приедет ли?

— Олег Борисович, актеры, если не ошибаюсь, от века пристрастны к смене мест, Борисоглебский такой же. Позондирую — сообщу.

— Благодарю, — сказал Красновидов.

— Есть у меня к вам, Олег Борисович, один вопрос.

Он помедлил. Красновидов с вниманием ждал, что тот скажет.

— Дело вы, конечно, задумали большое. И чувствую, что невольно становлюсь помаленьку его соучастником, хотя признаюсь, сомнений у меня много, а познаний в театральном деле мало. Что ж, может быть, совместными усилиями мы и то и другое устраним, но пока мне положено быть реалистом, Олег Борисович. Скажите, вас не смущает, что масштабность вашего замысла как бы… не совсем, что ли, вмещается в габариты нашего города?

— Габариты города, насколько мне известно, будут увеличиваться? — в свою очередь спросил Красновидов.

— Да. Но вам потребуются, простите меня за такой технический термин, зрительские мощности, и ведь, наверное, в скором времени. Труд артистов при полупустом, зале принесет им разочарование. Как с этим быть?

— Сергей Кузьмич, когда у вас здесь играл самодеятельный коллектив, зал не был полупустым?

— Тут есть один нюанс, — возразил Буров.

— Какой?

— Публика шла с сознанием, что это играют наши. Наш слесарь, наш инженер, наша учительница. Да и цены местам в первом ряду партера не превышали стоимости, скажем, буханки хлеба.

Красновидов улыбнулся.

— Видите? Хлеб меняли на зрелище, это надо ценить. Мы постараемся, Сергей Кузьмич, чтобы качество нашей продукции было выше стоимости буханки хлеба, простите меня, в свою очередь, за такую торгово-продуктовую терминологию. Но главное, конечно, не это. Театр мы собираемся делать для того Крутогорска, который в недалеком будущем, как вы однажды сказали, появится на всех географических картах. Больше того, театр наш может стать таким, каким он замыслен, если мы точно предугадаем потребности и чаяния зрителя  з а в т р а ш н е г о  Крутогорска. Следовательно, надо брать из жизни не только то, что она дала, но и то, что она может дать, не протоколировать ее, а открывать. Тюменщина, Сергей Кузьмич, мне представляется страной чудес, краем несметных богатств. Здесь безграничный простор для фантазии художника.

Буров смотрел на возбужденного, стоящего посреди широкого фойе, человека и дружелюбно, как-то по-особому участливо сказал:

— Дорогой Олег Борисович, в вашей романтической тираде есть много притягательного. Вдохновение всегда убеждает, искусство этим и ценно. Меня интересует, в какой мере ваши представления о крае несметных богатств — а это, между прочим, так — совместимы с реальным их воплощением на театре?

Красновидов ждал этого вопроса.

— Очень хорошо понимаю ваши заботы: увидеть плоды, речей вы наслушались всевозможных. Что могу сказать? Будем взращивать. В вашем саду плоды тоже еще не созрели. Понимаю вас и в той части, что вдохновение в искусстве без реальной основы не только бессмысленно, но и вредно.

Он сел, подложив кулак под подбородок. Обдумывая сказанное, внезапно поймал себя на том, что одна мысль звеняще просится на язык, но сдержался. Молчал. И Буров молчал. А мысль звенела: пьесу, пьесу о тюменцах. «Сверкающая быль». Или что-то в этом роде. Как же иначе и заглянуть в завтра, если не средствами театра?

Буров тоже, видимо, пытался сейчас разобраться во всем, что услышал от Красновидова. Тема затронута важная, принципиально важная. Ему действительно в этом новом для него деле было многое неведомо и непонятно. И хорошо, если идея, позиция будущего театра с первых шагов, с самого начала закладки его получит точные определения. Красновидову как художественному руководителю это необходимо в первую очередь. Олег Борисович ждал теперь, что скажет Буров, но тот опять ограничился вопросом:

— Как вы полагаете, от чего зависит успех или неуспех театра?

— Театр, Сергей Кузьмич, живет по закону океана: приливы — отливы. Это почти неизбежно. Оставаться все время на гребне — противоестественно. Тут и общественные, и социальные, и политические причины. Приливы и отливы бывают заметны даже стороннему наблюдателю. Но в театре заводится еще червь. Это страшнее. Червя порой не замечает и сам театр. Ущерб от него огромный. Спохватываются, когда он уже нанесен, и театр встает в тупик.

— Что же это за червь такой? — спросил Буров.

— Штамп и рутина, — не задумываясь ответил Красновидов. — А еще… — Но уклонился от прямого ответа и продолжал: — Обратимся к авторитетам. Родитель, жрец Московского Художественного театра Владимир Иванович Немирович-Данченко, анализируя почти полувековой путь театра, нашел мужество признаться, что между МХАТом новорожденным и МХАТом зрелым лежит большая пропасть.

Он порылся в своей папке, извлек оттуда тетрадную страничку.

— В сорок втором году, находясь в Тбилиси, Немирович пишет своему коллективу: «МХАТ подходит вплотную к тому тупику, в какой естественным, историческим путем попадает всякое художественное учреждение, когда оно не только не перемалывает свои недостатки, но еще укрепляет их, обращает в священные традиции, замыкается в себе и живет инерцией». Одной из причин тупика, — Красновидов положил страничку на место, — я считаю неумение или нежелание пересмотреть свои эстетические и гражданские позиции по отношению к зрителю.

— Это и есть, в общем, та концепция, на которой вы решили построить ваш театр?

— Это не концепция, Сергей Кузьмич, а требование, выдвинутое перед нами жизнью и обществом. Отказать этому требованию, — значит, вновь направить театр в тупик.

Буров, улыбнувшись, покачал головой.

— Вы знаете, Олег Борисович, не могу не признаться, мы, таежники, к сожалению, знакомы с театром лишь по мемуарам да газетным информациям.

— Понимаю, — сказал Красновидов. — А для меня эта тема такая, которая заставляет держаться определенных этических рамок. — Помолчал и добродушно прибавил: — Может быть, даже хорошо, что зрителю либо человеку, далекому от кулис, внутренние катаклизмы того или иного творческого организма бывают неведомы. Трагедия духовных кумиров сильнее всего травмирует сознание их поклонников.

Буров встал, подошел к Красновидову.

— Я вас сегодня закидал вопросами. Это, по-моему, естественно. Думаю, настанет момент, когда мне придется отвечать, а вам спрашивать. Мне важно сейчас послушать и разобраться в тонкостях. Задам еще один вопрос. Можно?

— Ради бога!

— Ответьте неосведомленному: вот вы на первых, как говорится, порах взяли к постановке такие пьесы, как «Свои люди — сочтемся» и «Платона Кречета». Отвечает ли материал, тематика, идея этих пьес поставленной вами задаче — приоткрыть завесу нашего завтра?

Красновидов покачал головой, улыбнулся.

— Нет, Сергей Кузьмич, не отвечает. Так же, как труженики Тюменщины, исследуя сейчас недра, не пользуются еще той сложной и необходимой техникой, которая потребуется, если из недр начнет хлестать нефть. Для наших изысканий и разведки нужен пока такой материал, который помог бы нам подготовиться к освоению высот мастерства. Нам важно с первых шагов найти свой собственный, волнующий нас, вопрос, важно развить в ансамбле актеров особый слух на человеческие судьбы. С традиционной техникой мы не сможем разрешить проблемы в ином ракурсе, ибо все свалится в лучшем случае лишь к острым театральным ощущениям. Необходимо воспитывать в ансамбле, не тронутом порчей театра, способ сценического мышления, вести работу не по принципу, как надо играть, а по принципу, как надо жить. Классика здесь способна помочь и решить эти задачи.

— Спасибо, Олег Борисович. — Буров встал. — Сегодня вы многое для меня приоткрыли. Какой вывод? Скажу. Скептик действительно может расценить все это как несбыточную фантастику, если все-таки не забывать, что театр открываем в Крутогорске, а не в столице; оптимист, пожалуй, скажет: безумству храбрых поем мы славу.

Красновидов, насторожившись, спросил:

— Вы причисляете себя к кому?

Буров помолчал, взгляд его прищуренных глаз стал строгим. Сомнения его не одолевали. Логика, целенаправленность, готовность к трудным шагам в первую очередь самого художественного руководителя говорили о том, что дело затевается по большому счету. Некоторая запальчивость, правда, излишняя убежденность в быстром преодолении всех препятствий, а их на пути попадется так много, и таких непредвиденных. Красновидов не сопоставил еще их с нашими трудностями, размышлял Буров, недооценил того, что все сейчас брошено на поиск и добычу, а театр, как он ни важен, пожалуй, и даже необходим, задача в сопоставлении-то — второстепенная. Через минуту Буров сухо, но определенно ответил:

— Оптимист. С оговоркой.

— Принимаю любую.

— Мы еще многое в этом деле должны обсудить, трезво и по-государственному. Во всяком случае, первое ваше начинание — студия при театре — факт конкретный и немаловажный, вы приобрели для себя постоянный источник питания. Вопрос кадров, думаю, и у вас — первостепенный.

Буров посмотрел на часы.

— На одно заседание я уже опоздал. До свидания, Олег Борисович, и прошу заходить.

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Две пьесы пошли в работу. Для изголодавшихся, истомившихся без дела актеров это было событием. По вечерам «мамонты» репетировали «Своих людей». Студийцы с утра занимались в классах, а к семи часам являлись в театр на репетицию. Молчаливые, собранные, гордые тем, что они еще и равноправные создатели спектакля. Лежнев не отнимал у них этого равноправия, как постановщик спектакля не задевал их студенческого достоинства и, хотя эксперимент с объединением студии и театра не был ему ранее знаком, умело транспонировал наработанное в классе в ключ роли, пусть эта роль самая что ни на есть ма-алю-сенькая.

Старик работал без отдыха. Репетировал порой до двух-трех часов ночи. И трудно сказать, где больше выкладывался — на репетициях или на занятиях в студии. Союз студийцев с профессионалами на деле оказался довольно сложным. Естественный накал, напряженность репетиций были приемлемы для актеров, а студийцам нужно растолковывать азбучные вещи. Тут же, при актерах. Остановки, топтание на одном месте расхолаживало, нервировало «мамонтов»; случалось, что едва наживленный, с трудом схваченный образ начинал расплываться, задача от бесконечных повторений переставала увлекать.

Лежневу приходилось терзать свою фантазию. И хотя он каждый раз приносил на репетицию такое количество разнообразных сценических находок, что, казалось, и неумелый заиграет, все же мастерство профессиональных актеров и безграмотные пока еще попытки студийцев играть, «как Уфиркин», совмещались трудно. Трудно давалась очень ответственная роль Липочки, которую Лежнев поручил двум исполнительницам: актрисе Семеновой и студийке Манюриной. Над ролью Устиньи работала Красновидова-Томская.

— Лина! С прошлым покончено! — Лежнев верил в нее, надеясь убрать наигрыш, склонность к дешевому фортелю ради успеха. — Никакой театральщины. Прочь эстрадную манеру работать на публику! И еще. Без рассудка можно только влюбляться, во всем остальном он необходим. Договорились?

Ангелина затаилась, смотрела на Лежнева невеселыми глазами: она не могла забыть день, когда при распределении ролей там, в зрительном зале театра, в присутствии всех актеров, Красновидов выразил сомнение. Оно довлело, это сомнение. Ангелина понимала, что ей вверена роль, каких она никогда не играла. Тут на штампах не пройдет. Но и характер человека изменить почти невозможно. Правда, обстановка, среда в театре создана такая, что и на характер может повлиять благотворно.

Ангелина, по-видимому, сделала серьезные выводы. Поддержки и помощи от мужа она не ждала, но Лежнев, без преувеличения, отдавал всю душу, чтобы роль Устиньи пошла. Он лепил нутро образа, исходя из внешних данных актрисы, именно от нее, от Ангелины, которую знал достаточно хорошо. Она была актрисой, о которой режиссеры говорят: послушна. Все наказы и советы режиссера записывает в тетрадку, пишет биографию образа, добросовестно читает подсобную литературу. Ищет правду. И не находит. Стоит режиссеру скомандовать: идите на сцену и играйте, как все тщательно отрепетированное напрочь исчезает. Музыканты в таких случаях говорят: колки не держат.

Но Лежнев надежды не терял, держал ее во время работы под особым присмотром, а после репетиции Ангелина Потаповна получала от него еще порцию наставлений на завтра. Уставшая от непрерывного напряжения, бежала она в гостиницу, плюхалась на постель и так, чтобы Красновидов слышал, вздыхала:

— Ах, как это здорово. Я впервые чувствую себя нужной.

Павел Савельевич Уфиркин рождал образ Большова драматически напряженным, глубоким, наделял его разнообразием таких красок, которыми не пользовался ни в одной другой роли. Он на работе выздоровел. Обрел дух и бодрость, к нему вернулась живость фантазии, юмор.

У Рогова с «Платоном» было сложнее. У него не хватало времени. Начался ремонт театра. Хозяйственные дела, звонки, приемы, производственные неурядицы — на студию не оставалось порой и часа.

Накануне отъезда на целину Ангелина Потаповна устроила Красновидову сцену:

— Ты не поедешь, Олег!

— Что за новости?

— Пока не поздно, одумайся.

— Поздно.

— Нет! Найди себе замену. «Искра» подождет, ты падаешь с ног.

— Там я на ноги встану.

— У тебя больная спина, что ты делаешь?

— Но и здесь она будет так же болеть.

— Нет! Там тряски, переезды, неудобные постели, если они вообще будут. Хочешь оставить меня здесь одну?!

— У тебя есть Устинья. Постарайся с нею подружиться поближе.

— Я вызову врача, и тебе запретят. Рогов, Буров, все, все, все должны понять, что ехать тебе туда — это самоубийство.

Спор продолжался бы, но вошел взъерошенный и злой, как сто чертей, Лежнев.

— Хотите новость? Ангелина, если боишься оглохнуть, выйди.

— Что еще?

Красновидов редко видел такого Лежнева.

— Олег, ты ясновидящий, ты телепат, скажи, что может быть неожиданней всего?

Красновидов, не находя слов, взволнованно смотрел на Лежнева.

— Не знаешь? Так слушай, дьявол дери, слушай и не падай в обморок. Ангелина, выйди!

— Егор, не надо столько предисловий, — попросил Красновидов.

— Да? Пожалуйста! Управление театров прислало к нам штатным режиссером Стругацкого… — Пауза. — Стру-гац-кого! И в бумаге синим но белому стоит: «На ваш запрос» и так далее «командируем…».

— Где он? — спросил Красновидов.

— Он здесь. В номере шестьдесят седьмом. Спит! Воздушная болезнь. Аллергия. Летательный шок. Просил не будить до особого на то соизволения.

И ушел.

Часов в девять вечера явился Стругацкий, утомленный, с безразлично блуждающими по сторонам глазами, в рубахе апаш, из-под которой виднелась волосатая грудь. Он, как четки, перебирал в руках номерной ключ с бомбошкой на кольце и держал в зубах папиросу. Супругам он слегка поклонился и, прислонясь к стене, молвил:

— Не ожидали? Виноват. Судьбы двигают не только людьми, даже эпохами. Судьбе приспичило — и вот я здесь. Удивлены? Вижу. А я, бог не даст соврать, по вас соскучился. Олег Борисович, что я узнал! Вы — главный? Поздравляю. А как же с режиссурой? Помнится, работая с вами, я этой способности у вас не наблюдал. Актер вы первоклассный, а… Впрочем, Крутогорск, вероятно, место, где никому не будет тесно. Сработаемся.

— После такого предисловия думаю, что нет, — сказал Красновидов.

В словах не было накала, но в подтексте явственно читалось: начал с хамства, чем закончишь?

— Ну-у, вы, как всегда, все сразу — за чистую монету. Грубый объективизм. Я шесть часов пребывал во взвешенном состоянии. Во взболтанном, я бы даже сказал. Смена временных поясов, колики в ушах. Насилу приземлился. А тут еще, ко всему, отсутствие горячей воды и ванны. Нервы, знаете… Ну и воспоминания… Мы с вами, согласитесь, недурно поработали в свое время. А? Ка-акой красавец сгорел, а? И все распалось. Вы ускакали. И так далеко. И не только ускакали, но, хе-хе, и обскакали. Правда, скажу, антр ну, меня предупредили, что в Крутогорске дело пахнет прорывом. Ну и так далее в том смысле, что только опытный мастер может спасти положение.

— Опытный мастер, конечно, вы?

— Судите как хотите, но кандидатуру избрали мою.

Он скрестил руки на груди.

— А я, знаете, люблю прорывы. Спасать — всегда в народе чтится. Спасателей отмечают. А кто, скажите, бежит от почестей?

Красновидов наливался гневом, подумывал, а не выбросить ли его за дверь? Лина сидела с раскрытым ртом: Олег сейчас его ударит.

— Кого я обскакал? — спросил врастяжку Красновидов.

— Меня хотя бы. Но это ерунда. Мелкие укольчики, лотерейный проигрыш. Фортуна! Ее колесо вращается, а люди на колесе. То взлет, то спуск, и всех подстерегает случай.

Красновидов, превозмогая раздражение, спросил:

— Семен Макарович, что вас заставило согласиться приехать сюда, если вы так многое не смогли в себе пересмотреть?

— Я пересмотрел очень многое, дорогой Олег Борисович, во мне старого почти ничего не осталось, кроме привычки курить «Беломор». Вас удивляет стиль моего разговора? Не удивляйтесь, это черта определенного рода художников, умеющих все в жизни воспринимать под ироническим углом. Что заставило меня ринуться к вам? Скажу. Отправляясь сюда, я движим был одним вопросом: сполна ли я избавился от предрассудков? Такая аргументация вас не устраивает?

— Она не устроит, в первую очередь, вас.

— Ну, конечно, в ваших принципах: вся жизнь аккуратно подстрижена и причесана, все шероховатости вон. Все, что против зачеса, — вон, — Стругацкий переступил с ноги на ногу. — Вас резкие индивидуальности шокируют, они у вас попадают в раздел хамов и прощелыг. Да?

— Да.

— Не надо так. Вашего священного прихода я не оскверню, и мы с вами сработаемся. На контрастах. Мы вызовем друг друга на соцсоревнование, на творческую дуэль. Такая дуэль обостряет отношения, но зато наши шпаги высекут крупные и яркие искры. Вспомните святую вражду Микеланджело с Леонардо да Винчи.

И тут Красновидов невесело, нарочито расхохотался. Он знал Стругацкого слишком хорошо, но в отдалении от него какие-то черты, свойства, нездоровое его самомнение поистерлись в памяти, и сейчас он хохотал от разгоревшейся неприязни. Стругацкий вспомнился целиком и стал до конца понятным. Непонятное в людях внушает Красновидову инстинктивную настороженность, глухую необоримую подозрительность к ним. Сейчас все это прошло. Стругацкий дрейфит! Понял, что попал не туда, но пути к отступлению не видит и прет напролом. Он собирался открыть Америку, а она уже открыта. Первопоселенцы осваивают ее, а ему на монумент победителя бронзы не остается. Трус, он еще и растерялся. Вот и выпендривается, зондирует, нуждаются ли в нем и какие лавры осталось ему пожинать.

Совершенно спокойно, просто и бесхитростно Красновидов сказал:

— Уважаемый коллега. Вы произнесли монолог, достойный шиллеровского Карла Моора. Теперь к делу. Вы зачисляетесь штатным режиссером крутогорского театра. Распорядок жизни, труда и поведения вывешен в режиссерской комнате на видном месте. Он обязателен для всех, в том числе и для вас. Оклад вам будет определен в ближайшие два месяца. Если это вас устроит, директор театра заключит с вами трудовое соглашение на постановку студийного спектакля «Платон Кречет». Роли уже распределены. Постановочную группу предложу вам я и потребую в двухдневный срок представить руководству проект финансовой сметы. Тарифы и расценки на постановочно-производственные затраты вы получите у заведующего мастерскими. Засим аудиенция закончена. Желаю вам плодотворного труда.

— Фю-фю-фю, — Стругацкий утопил папиросу в спичечной коробке. — «Не узнаю меж нас Грязного».

— У вас будет еще время его узнать.

— Кому отдать командировку? — спросил, сразу сменив тон.

— Могилевской. Вы ее знаете. В трехдневный срок встанете на воинский учет. Благодарю за приезд и надеюсь, он не окажется бесплодным.

Стругацкий сморщил брови, выискивал, по инерции уже, слова протеста, возмущения, но слова — сейчас он это почувствовал, — даже самые точные или самые резкие, не произведут никакого эффекта.

Красновидов с какою-то забавной наивностью смотрел на остывшее лицо Стругацкого, с которого слетели и фанаберия и кураж; он выжидал, чтобы закрыть за Стругацким дверь. Тот не двигался. Красновидов, с тою же забавностью, указал ему на дверь взглядом.

Стругацкий сказал: «Извините» — и вышел.

Перед зданием театра собралось много народу. Пришли представители общественных и партийных организаций, пришли люди с завода, военные, учащиеся. Буров явился при параде, с букетом цветов. Развернули красное полотнище: «Привет целинникам!» Духовой оркестр не в лад, но изо всех сил поразил тишину раннего июньского утра «Тоской по Родине».

Марш отгремел, капельмейстер ждал указаний. Что-то задерживалось, все посматривали на театральный подъезд. Но двери были закрыты. Прошло еще минут пять. Из служебного входа появилась Могиле века я, торопливо подошла к капельмейстеру, шепнула ему что-то.

Оркестр снова грянул «Тоску». На щербатых ступенях подъездов выстроились посланцы на целину. Их было десять человек. Вид необыкновенный: на всех темно-голубые комбинезоны, сапоги, вещмешки, в руках солдатские плащ-накидки, сумки, чемоданы. Справа по флангу — Красновидов.

Только сейчас, когда он стоял в строю, многие увидели, какого он высокого роста. Заметно было, что у него утомленное лицо, припухшие мешки под глазами. Только губы, твердо сжатые, выявляли бодрость, волю и хорошее настроение.

Замыкающей с левого фланга стояла Шинкарева. Поэт сказал: есть женщины, которых одинаково красят рубище и сапфировая корона. Ксюше комбинезон шел, красили ее кирзовые сапоги, и уж совсем прелестно выглядела цветастая косынка на светлой копне волос. Она стояла именинницей и поминутно встряхивала головой, словно пыталась сбросить, отогнать излишнюю веселость, порхавшую на ее лице. «Тоску по Родине» капельмейстер отмахнул на полутакте. Рогов взял слово.

— Товарищи! Откликаясь на призыв партии и правительства, крутогорцы посылают молодежную группу театра и студии под руководством народного артиста республики Олега Борисовича Красновидова на целину в далекие казахстанские степи. Мы надеемся, что они достойно и с честью пронесут знамя настоящего искусства там, где оно никогда еще не развевалось. Пожелаем им здоровья, не очень тряской дороги и интересных встреч с целинниками.

Ангелина Потаповна, стоявшая в толпе, достала платочек и — вот-вот расплачется — поднесла его к носу. На ступени взошел Буров.

— Позвольте мне, товарищи, от вашего лица выразить слова признательности группе энтузиастов, отбывающих сегодня на самый ответственный участок трудового фронта — к хлеборобам целинных и залежных земель. Вместе с пожеланиями доброго пути трудящиеся города преподнесли своим посланцам небольшой подарок: для них снарядили и отправили на аэродром комплекты кроватей-раскладушек, туристских котелков, одеял, простыней и наволочек, почтовые наборы, медикаменты и библиотеку стихов и прозы.

В толпе зааплодировали.

— Пожелаем, чтобы медикаменты остались неиспользованными, а труд наших посланцев принес бы радость тем, кому доведется побывать на их концертах. — Он повернулся лицом к строю: — Доброго вам пути, дорогие друзья, и благополучного возвращения.

Подошел грузовик. В кузов помогли взобраться женщинам, Герасимова — он ехал на целину с баяном — попросили сыграть отходную, но тут музыканты вновь ахнули «Тоску по Родине», у кого-то не выдержали нервы: «Да заглохните вы на милость, чё заладили». Пустили крепкое словцо, оркестр умолк.

— Олег!

Ангелина Потаповна подошла к мужу, обняла.

— Береги себя, ты нужен… — она не могла накоротке сообразить, кому он больше нужен, — театру.

— Хорошо, Лина. До свиданья. — Он поцеловал ее.

Тугая пауза в прощальный миг. И слов не подберешь, и взглядом не выскажешь.

— Ты меня любишь? — тихо спросила она и опустила глаза.

— Я напишу тебе, — сказал Красновидов и полез в кабину.

— Олег!.. — но Красновидов уже не слышал: заурчал мотор, растянул свой баян Герасим, машина тронулась.

Толпа махала им вслед.

Конец второго действия

АНТРАКТ

Телеграмма

КРУТОГОРСК ТЮМЕНСКОЙ ГОРТЕАТР РОГОВУ

ПРИБЫЛИ БЛАГОПОЛУЧНО СОСТОЯЛСЯ ПРИЕМ СЕКРЕТАРЯ ОБКОМА ЗАВТРА ПОКИДАЕМ КУСТАНАЙ БОЕВОЙ ДУХ КРЕПОК ДЕРЖИТЕ НАС КУРСЕ ДЕЛ КОРРЕСПОНДЕНЦИЮ ШЛИТЕ КУСТАНАЙСКИЙ ОБКОМ ОТДЕЛ ПРОПАГАНДЫ ОБНИМАЕМ = ЦЕЛИННИКИ

Телеграмма

КУСТАНАЙ ОБКОМ ОТДЕЛ ПРОПАГАНДЫ КРАСНОВИДОВУ

ЖЕЛАЕМ УСПЕШНОГО ТРУДА ТЕАТР РЕМОНТИРУЕТСЯ ПРИЕХАЛ ВАЛДАЕВ ВАКАНТНА ДОЛЖНОСТЬ ЗАВЛИТА ЛЕЖНЕВ ПЛАНИРУЕТ ГЕНЕРАЛЬНУЮ КВЧ СВОИХ ЛЮДЕЙ КВЧ ВАШЕМУ ПРИЕЗДУ ШЛЕМ ДРУЖЕСКИЕ ПРИВЕТЫ = РОГОВ

«Крутогорск, Политкаторжан, 6,

Рогову Петру Андреевичу.

Петр, друг мой, хотя душою весь в Крутогорске, ни времени, ни возможности нет заниматься чем-либо, кроме прямой нашей задачи. Это, брат, такая громада дел, событий и неожиданностей, что дай бог нам сил справиться.

За неимением ничего другого (весь транспорт — на нолях в степи) нам смогли предоставить только… катафалк! Расшатанный автобусик со скамьями по стенкам и местом для гроба посредине. На месте гроба сложены наши пожитки. Кабриолет этот ведет шофер по имени Святополк (он СвятоВОЛК, а не полк), носится со скоростью двадцать километров в час по абсолютному бездорожью, чаще — по бороздам целинной пахоты. Три-четыре часа безостановочной тряски — и тела наши превращаются в тюфяки со сбившейся ватой. После этого даем концерт.

Группой своей восхищен. Ни жалоб, ни капризов, да и руководить, честно сказать, не приходится: общее дело, единый азарт, труд их заслуженно звонко оценивается зрителем. Какой здесь зритель? Разный. Но реагирует только на правду, по-своему разборчиво. Если фальшь, кашляют, просто уходят из зала. Курят. Перестраиваемся, на ходу меняем репертуар. У нас есть эдакая, не знаю, как назвать, сценическая честность, что ли. Мы изголодались, нас сцена по-особому окрыляет, а зритель пьянит одним уже своим присутствием. Мы испытываем некое обновление, очищение после тяжелых испытаний жизни, и поверь, это проникает через рампу в зал, превращается в истинно правдивое событие.

Занимаюсь «Искрой». Работаю над текстом, знакомлю с пьесой актеров, маню на образ. Нет у меня актеров на Максима Кучерова и на гестаповца Флейшера. На Флейшера, конечно, очень подойдет Валдаев. Представляю его удивление: «Что? Я — фашиста играть?!» Ты его пока не пугай этим фашистом, пусть он сейчас занимается труппой. И репертуаром. Хотя бы двух сезонов. Очень хочу скорее с ним встретиться.

Пора «ложиться на маршрут». Надо грузить пожитки.

Пока, друг, держи меня в курсе дел. Передай всем наш привет. Лина на меня, наверное, обижается. Успокой ее, скажи, что по французской пословице отсутствие вестей — хорошая весть.

Твой Красновидов».

Телеграмма

ОТДЕЛ КУЛЬТУРЫ ВИКТОРОВСКОГО РАЙКОМА ПАРТИИ ВВИДУ СРЫВА ПЛАНА ПОСЕВНОЙ ПОЕЗДКА БРИГАДЫ КРАСНОВИДОВА СОВХОЗ ВОРОНЕЖСКИЙ ОТМЕНЯЕТСЯ КОНЦЕРТ ОБЪЯВЛЕН ТОБОЛЕ 16 ИЮНЯ 22 ЧАСА СООБЩИТЕ РУКОВОДИТЕЛЮ КУСТАНАЙ = МУСЛИЕВА

«Е. Е. Лежнев — Олегу Красновидову.

Здравствуй, Пржевальский, здравствуй, вездеход. Как ты там пашешь, что ты там сеешь и много ли еще горючего у тебя в резерве? Газеты испещрены вестями о тех краях, где ты, мой светозарный, излучаешься в кромешной пустыне, возжигаешь наивные, не тронутые культурой, души хлеборобов. Громко? Прости, сейчас покончу с высоким штилем и перейду на язык смертных.

Итак, приехал Витя Валдаев. Как снег на голову, даже телеграммы не прислал. С ним Элла Ивановна и Ирочка. У Ирочки студенческие каникулы, и она скоро уедет. Элла Ивановна похудела, слабенькая, месяц была в санатории, говорит, что чувствует себя хорошо, но ты сам понимаешь, как может быть хорошо после инфаркта. Валдаев влез уже в дела, составил свою знаменитую картотеку загрузки и потенции актеров и навалился на нас медведем. Мужик он, скажу тебе, расторопный, словно всю жизнь корпел в Крутогорске, так быстро освоился с делом. Аккуратист, все разложил по полкам, всех обязал, распланировал, опросил, прослушал и поставил диагнозы: только работай и меньше философствуй. А? Каково это мне, который без философии шагу шагнуть не может? Нож вострый, не иначе. Знает он, окаянный, что искусство — это строгая организация, учет своих сил плюс хорошее настроение и здоровый желудок. Прав ведь! А если у тебя хронический гастрит? Тогда что? Он и на студию мою лапу наложил, отчетность ему подавай, строгую дисциплину. А куда строже, если я здесь? У меня комар не запищит, если не позволю ему пищать. Верно ведь? Ты же меня знаешь? А ему все мало: «почему разошлись вчера в пять утра?», да «зачем в один день два раза прогонять целый спектакль», да «на каких основаниях отпустил Манюрину?». А какие основания могут быть, если Манюрина влюблена по уши. Приехал на побывку из армии солдат, ходит, как кот неученый, под окнами студии, а Манюрина сознание теряет от тоски. Отпустил и получил от Валдаева нагоняй. А Манюрина-то после свидания пришла царевной преображенной, и Липочка у нее словно воскресла, ожила и заалела цветом маковым. Значит, к солдату сходить — только польза делу? А Валдаев не понимает. И все же Светлану Семенову ты зря с собой увез, она Липочку сыграла бы повзаправдашней, живости у нее для этой роли больше. Павел Уфиркин меня радует, крупно играет, без фальши, земной и настоящий, и весь ансамбль тянется за ним, и сам он — в ансамбле, и от этого и весь замысел спектакля становится на правильный путь. Три прогона целиком, дважды прогнал каждый акт перед этим. Все логично, в общем, живо. Валдаев покряхтывал, сидел где-то в амфитеатре в одиночку, потягивал трубку, черт такой. После прогона подошел: «Незаурядно, Егор Егорыч, слаженно. И замысел любопытен, кхе, кхе. Волнует!»

Валдаев привез письмо от Ермолиной. Я его читал вслух за обедом. Жалостливое письмо. Ей плохо, она нуждается, тоскует, без театра не видит смысла жить. Мы послали Лидуше коллективный ответ. Одобряешь?

Бедность нас заедает, Олег. Актрисы сами шьют себе платья, нарушая эскизы, пользуются тем, что есть в домашнем тряпье.

Стругацкий — тема особого разговора и не входит в мою компетенцию, но коль скоро он ставит «Платона» силами  м о и х  студийцев, не смею отнестись индифферентно. Предвижу конфликт. Ты знаешь, что он однажды ляпнул на репетиции? «Бежавшая от суда за разложение театра группка нашла себе прибежище там, куда не посылают, а ссылают».

И последнее. Об «Искре». Есть у меня одно сомнение. Героине твоей предстоит играть два возраста, один от другого — в разрыве на пятнадцать лет. Подумай, как это практически осуществит одна актриса. В Ксюшке слишком много молодости. С мужской ролью при такой ситуации было бы проще: наклейки, усы, борода облегчают задачу, а внешние черты актрисы в сильном, сгущенном гриме теряют жизненность, становятся маской. Подумай.

Ну, обнимаю тебя. До скорого!

Лежнев».

Телеграмма

КУСТАНАЙ ОБКОМ КПСС ОТДЕЛ ПРОПАГАНДЫ КРАСНОВИДОВУ

ПОЛУЧЕНО СОГЛАСИЕ ПИСАТЕЛЯ БОРИСОГЛЕБСКОГО ПРИНЯТЬ ДОЛЖНОСТЬ ЗАВЕДУЮЩЕГО ЛИТЕРАТУРНОЙ ЧАСТЬЮ УСЛОВИЯ ЗАРПЛАТЫ ПРИНЯЛ = РОГОВ

«Приказ по театру № 17

За освобождение от репетиции студийки Манюриной М. И. по неуважительной причине поставить художественному руководителю студии Лежневу Е. Е. на вид.

Основание: Докладная записка заведующего труппой Валдаева В. И.

Директор театра Рогов».

«В. И. Валдаев — Красновидову.

Глубокоуважаемый Олег Борисович!

Не буду рассыпаться в комплиментах по поводу Вашего умения поднимать людей на дело, но я приступил к своим обязанностям.

Худо вообще, что в такое горячее время Вы уехали и фактически бросили театр. Это ошибка. Набрался, к примеру, список вопросов, на которые сможет ответить только художественный руководитель. Дело касается труппы.

Поддерживаю решение упразднить художественный совет. Именно в нем и сосредоточиваются всегда клубки личных мнений, вкусов, субъективной заинтересованности в выборе пьесы, распределении ролей, в назначении на пьесу режиссера и т. д. и т. п.

Так что доверять необходимо, а отвечать должен в конечном итоге тот, кому отвечать положено.

Смотрел «Свои люди — сочтемся». Уже сейчас, на прогонах, у меня появилась уверенность, что этим спектаклем смело можно открывать сезон.

Хорошо работают и ведут себя студийцы в «Платоне», но там что-то организационное… Рогов разберется.

Составление репертуара, которое мне поручили, дело трудное до чрезвычайности. Репертуар — политика театра. Подбор пьес, каким бы он ни был удачным, репертуара не составит.

Из разговора с Роговым я узнал, что, помимо гастролей на целине, Вы намерены одновременно приступить к репетициям «Разведчицы Искры». Имейте в виду, что в проекте репертуара на два ближайших сезона все из целинной группы  у ч и т ы в а ю т с я. Не произошло бы нежелательного столкновения, сдвоенности. Пьеса мне в целом нравится, и она предусмотрена в плане, но кто автор? Борисоглебский, естественно, тоже заинтересуется. Прошу, Олег Борисович, об «Искре» сообщить Ваши соображения по линиям: кто — кто? На какие доделки автор пошел и пошел ли? Собираетесь ли представить экспликацию и на какое время сезона планируете премьеру? Важно обсудить и открытие театра. При любых темпах, думаю, август отпадает. Для полной уверенности, надо планировать конец сентября — октябрь.

Простите меня за столь длинное изложение, но круг мыслей и вопросов слишком широк, и не поставить их, хотя бы частично, перед художественным руководителем я не мог, слава аккуратиста обязывает меня и в данном случае не изменять правилам.

С глубоким уважением

Ваш Виктор Валдаев».

«Авиа

Рогов — Красновидову.

Дорогой Олег Борисович!

Получил твое письмо, но сесть за ответ удосужился только сегодня. Дела, дела! Идут они полным ходом, но глаз нужен недремлющий.

1. В августе планируем сдачу «Своих людей». Ремонт к этому времени закончим, но очень опасаюсь, что одежда сцены задержит.

2. Валдаев взял труппу на себя целиком. В общем, он подбором доволен. Нет любовника на классику, нет старух, избыток инженю. Показал он мне ориентировочный и очень раздутый проект репертуара на два сезона. Около двадцати пьес! Надо выбрать. В июле собирается приступить к работе Борисоглебский, они вдвоем займутся и читкой и отбором новых пьес. В плане стоит и «Маскарад». Арбенин — ты, Нина — Шинкарева. Три пьесы сибирских авторов нужно тебе посмотреть.

3. Стругацкий ведет себя странно. Полное отрицание нового порядка, ехидность, издевка в быту и на работе. Ты посмотри, что он делает. «Платона» начал репетировать прямо с разводки, без разбора. «Я режиссер, мне поручено, за результат отвечаю я, все, что можно, из актеров выжму, для Крутогорска будет больше чем достаточно». А зачем из актеров выжимать? Кому вообще нужен такой метод? Хочу твоего совета. Чует мое сердце: не по своей воле он сюда приехал, и не очень понимают в главке, что у нас здесь происходит и на каких рельсах стоим.

Привет от всех. Рогов».

Телеграмма

КРУТОГОРСК ГОРТЕАТР РОГОВУ

ГЛАВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ ТЕАТРОВ ВЫЗЫВАЕТ ВАС ДЛЯ ИНФОРМАЦИИ ХОДА ФОРМИРОВАНИЯ ТЕАТРА ВЫЯСНЕНИЯ РЯДА ОРГАНИЗАЦИОННЫХ ВОПРОСОВ = ГУЩИН

«Авиа

О. Красновидов — П. А. Рогову.

Дорогой Петр Андреевич!

Тон писем, которые я получаю, бодрый, деловой и оптимистичный. Это главное. Без частных неурядиц никакое дело не делается, тем более то, о котором совсем недавно мы только мечтали. В свете этого и надо подходить к экивокам Стругацкого. Самые прочные сплавы не защищены до конца от коррозии. Мне Стругацкий ясен вполне, как ясно и то, что явился он к нам не по собственной инициативе. Не ощутив всех сдвигов, которые произошли, он оказался среди нас белой вороной. Петр! Сильнее дружного коллектива ничего нет, и он об эту скалу разобьется по самым элементарным правилам диалектики. А посему не поднимайте бури в стакане воды.

Поездку в главк отложи, лучше получи взыскание, но театра сейчас не оставляй. Я предполагаю подоплеку этого вызова. Не страшно. Да! Воображаю, с каким видом читал твой приказ «поставить на вид» Егор Егорович. Первый нарушитель! Стоит, чешет затылок и про себя поносит, на чем свет держится, заведующего труппой. Нет, мне этот дисциплинарный педантизм Валдаева положительно нравится.

Не теряйте, друзья, бодрости духа, есть уже в нашей жизни что-то такое, чему многие могут позавидовать. В искусстве так: если у художника уменьшается число завистников, значит, у художника что-то неблагополучно.

Спасибо тебе за все, дорогой друг.

Олег».

«Олег Красновидов — Ангелине Красновидовой.

Лина, твой вопрос в день прощания меня серьезно озадачил. Я не привык к околичностям и знаю, как моя откровенность неправильно порой истолковывается. Поверь, она не от жестокосердия. Условности жизни воспитали в наших характерах обтекаемость: не в лоб, а вокруг да около. Я считаю это качество зловредным, а для художника и опасным. Люблю ли я тебя? Наверное, нет. Любил. Точнее, был влюблен. Последние месяцы, а особенно в Крутогорске, отняли у меня и это. Любовь — в первую очередь слияние душ. Было ли такое слияние между нами? Ответь сама. Влюбленность, мне кажется, чувство эмоционально-плотское. Очень сильное чувство, но способное иногда души не затрагивать. И скоропреходящее. Я  с т а л  с  т о б о й  о д и н о к, но ты этого даже не замечала. Мы живем порознь, как я теперь вспоминаю, давно. Очень давно. Все мои, пусть слабые, попытки добиться нерасторжимого родства успехом не увенчались, а я без этого не могу. Вероятно, душевная близость возникает сама собой, искусственно ее не создашь, тут нам с тобой не повезло. Я не говорю последнего слова, потому что такие вещи решаются обоюдно».

(Письмо не отправлено.)

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Вьется дорога длинная,

Здравствуй, земля целинная…

Увозили составы золото людское, молодость и боевой задор в далекую даль, в нехоженые степи, где только ветер, да солнце, да небо без туч.

В бой за новую житницу.

На составах во весь вагон красные полотнища:

«Целинный хлеб народу!», «Вспашем, освоим, преобразим».

«До свиданья, мама, — вырывается песенный мотив из окон вагона. — Не горюй, не грусти, пожела-ай нам доброго пути-и-и…» Эхом ударялось в придорожный ельник: «…ути-и-и».

Ехали механики, ехали строители, агрономы, комбайнеры. Оставляли хаты в белых облаках яблоневого цвета, продавали за полцены живность, покидали родные города, любимых, оставаясь с тем, что уместится в рюкзаке за плечами.

Ехали директора не названных еще совхозов, изучали, распластав на коленях карты, новое свое местожительство: вот она, область, вот район. А вот… постой, а где же ты, мой будущий совхоз? Да на земле ли это? Сплошное желтовато-белое пятно, изломанная непонятная геометрическая фигура с масштабом в десятки тысяч гектаров лежит на голом месте. До ближайшей чабаньей юрты километров полтораста, до Кустаная — четыреста. И все степью, ровной, без вешки, без придорожного камня.

Как на Луне. Ау-у! Кто-нибу-у-удь! Слился голос со свистом ветра и пропал, бессильный, улетел за горизонт, ничье ухо его не услышит. Разве только волчье.

Были маловеры, каркали: мертвая земля, древний океан, соль, ракушечник, суховей — ни хрена не уродит.

Были горлопаны: на одном энтузиазме замесим пышные караваи! Что нам солончак, какой там суховей? Решили? Урра-а! Даешь! И никаких гвоздей!

А гвоздей и впрямь нет. И досок нет. Отстало продовольствие, с водой перебои.

Сверху жмут: план давай! А чем давать, как давать, никто не разберет.

Погодите, орлы. Новое всегда жмет, теснит, обминается. Будет вам день разойтись, развернуться, будут вспухать-кипеть на ладонях мозоли, загорятся щеки от святого пота.

Вся страна всколыхнется, создаст могучий тыл, отладит, отгрузит. Подсобит вам в ратном подвиге.

Вырываются вперед первые герои целинной пашни. Строго и гордо смотрят с плакатов Михаил Довжик, Иван Лихобаба. Дайте срок, богатыри, будут и другие рядом с вами красоваться — плакатов не хватит.

Едут составы, мчат транзитом: Большая земля — Целина. Пестрят передовицы газет заголовками:

«Создать на целине культуру быта, труда и отдыха», «Артисты, отдайте свой талант великому почину!», «Трудовому фронту не быть без фронта культурного!»

Дайте срок, зазвенят под синим небом стихи и песни — про вас, ребята, про эти степи, про желтый колос и новые, с гвоздика, села. Дайте срок.

Первое целинное лето одарит вас щедро.

Но своенравна целина и капризна.

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Один сердитый казах сказал: «Взбесившаяся степь всегда приносит смерть».

Ураган — беда неотвратимая. Попавший в эту беду каким-то шестым чувством постигает, что спасение от нее — случайность исключительная и почти невероятная.

На этот раз степь взбесилась.

Катафалк, предоставленный в распоряжение Красновидова и его группы на время гастролей, был на рейсе Викторовка — Аманкарагай. Пылевая буря застигла их вскоре после того, как шофер Святополк сошел с ненаезженной, чуть обозначавшейся следами колес дороги на степной «простец» и пустился напрямик, желая сократить расстояние.

Началось враз. Ветер налетел как-то сверху, ударил в крышу, потом взметнул облако пыли — и перед автобусом возник высокий изжелта-серый смерч; повертевшись на месте, он осел, рассыпался, ширясь и вскипая, разлился по степи, затмил солнце, и скоро степь превратилась в бушующее, без границ и берега море.

Катафалк содрогался, измученно ныл от резких ударов ветра, непроглядная завеса пыли обложила его со всех сторон. Жирная рыжая пыль просачивалась сквозь пазы и щели в автобус, вихрилась внутри, лезла за шиворот, набивалась в уши, в ноздри, скрипела на зубах, вызывая кашель.

К небу вздымались вороха пыли вперемежку с комьями земли, сухим ковылем и перекати-полем, шквалы ветра обрушивались на автобус, хлестали по бокам, по крыше, бились в днище, шатали, раскачивали, будто целью задались опрокинуть и раздавить его.

Еще три часа назад, в Викторовке, Красновидов, укладывая вещи, слушал по радио Делиба. Художественный руководитель Малого театра Зубов рассказал о только что закончившихся гастролях, о планах на предстоящий сезон. Потом передали прогноз погоды по Кустанайской области: без осадков, температура 39—40 градусов, ветер слабый до умеренного.

До Аманкарагая пятьдесят километров с гаком; гаки в степи совершенно неопределенные. Решили ехать загодя, на новом месте освоить сцену, подготовиться как следует к концерту. Три дня, проведенные на стационаре в Викторовне, дали возможность бригаде отдохнуть от мучительных переездов, накануне сходили в эмтээсовскую баню, постирали портянки, носовые платки, погладили брюки. Актрисы после постирушек привели в порядок руки, сделали маникюр, а мужчины охотно согласились приготовить ужин, выставили бутылку крепленого вина. Геннадий Берзин рассказывал одесские анекдоты «для некурящих», не очень смешные, но настроение было шутливое, доброе, и все от души смеялись. Студиец Валерий Беспалов открыл тайну:

— А знаете, что я заметил? Дорофей Лукьянов, ложась спать, всегда причесывается.

Дорофей Лукьянов, тоже студиец, желая отыграться, бухнул:

— Зато Валерий храпит.

— Этого еще не хватало, — сказал кто-то удрученно.

Пели цыганские романсы и «Уверлея». Отдых взбодрил, даже предстоящая трясучка теперь не казалась такой уж невыносимо противной, тем более что и ветер слабый до умеренного.

Святополк, взмокший и остервенелый, вовсю крутя баранку, рвался вперед. Из уголовных, на счету которого и побеги с добавкой срока, и трудовые отличия с занесением в лагерную карточку, здоровый, нетесаный мужик лет двадцати восьми — тридцати, знающий степь («Во все концы бегал, везде «колючка»), хвастун и пройдоха, Святополк на этот раз почувствовал, что влип накрепко. Дутая удаль его сразу обернулась хамством, шоферское чутье затмилось паническим страхом, суеверное предчувствие какой-то неотвратимости рождало в нем непонятную злобу, он распустил язык, материл степь, автобус, крыл артистов и дурь свою, что впутался в эту разэтакую поездку. Пытаясь увернуться от ударов ветра, он неистово кидал автобус из стороны в сторону, выискивал редкие просветы и, когда находил их, устремлялся вперед, беспощадно газуя, набирал скорость, потом вдруг резко тормозил, так что в автобусе все сваливалось в кучу, и снова бросался в мрачную непроглядь.

Красновидов заметил, что Святополк разнуздался неспроста: он сбился с пути, это совершенно точно. Профессиональное самолюбие болеет — матерый степной ас заблудился и теперь уже не бахвалится: «Вслепую, по нюху, а дорогу найду». Не нашел! Гонит машину бесконтрольно, наугад.

«Сглазил меня кто-то». В нутро Святополка заползали всякие суеверные приметы. Он чадил ядовитой махоркой, дым от нее, смешиваясь с пылью и скопившейся бензиновой гарью, доводил до удушья. Светлану Семенову вконец укачало, она сползла с сиденья на пол, уткнулась головой в колени мужа. Дорофей Лукьянов полез в вещмешок за термосом, но колба, оказалось, от тряски лопнула — и чай пролился.

Святополк хлюпнул носом.

Покрутил на дверце ручку, стекло со скрипом опустилось, и тут же ему в лицо, словно из ведра плеснули, ударила пыльная гуща.

— Мать ее!..

Он поднял стекло и мазнул себя грязной лапой по губам.

— Наелся.

Видимость пропала совсем. Шофер с каждой минутой все больше зверел: набычившись, он смотрел шальными слезящимися глазами в непроглядную тьму, включил фары, но дальше стекла все равно ничего не видел и все же гнал машину по истрескавшейся от солнечного пала земле, нырял в буераки, утопая по кузов в пыли, взбрасывался на кочки. Людей в автобусе швыряло из стороны в сторону. Гнать, только гнать! Застопори, остановись хоть ненадолго — вокруг машины наметет дюну и тогда здравствуй, царство небесное! В свете фар перед стеклом свистопляска мечущихся в воздухе шаров перекати-поля, мотков измельченной сухой травы. Они чудились ему уродливым зверьем, которое кривлялось, ревело, каркало, скреблось по крыше, цеплялось за кузов, а он гонялся за ним, давил колесами, и тогда под днищем что-то орало, гикало, скаты увязали в липком месиве, буксовали, возбуждая в нем отвратительный суеверный страх. «Смерть!» — мелькнуло в отупевшем сознании. Отгоняя несусветную жуть, он закрыл глаза, мотнул головой, тело передернула леденящая дрожь. И в этот миг автобус резко накренился и начал заваливаться. В машине вскрикнули. Святополк, очнувшись, крутанул баранку, заорал:

— Все на левый борт!

Ветер с громовым треском ударил машину в бок, еще чуть-чуть — она опрокинулась бы, мотор заглох. Крышка с радиатора слетела, из него валил пар, в автобусе было черным-черно от пыли. Чад, вонь, духота.

— Во, гад, какая она, костлявая, а? — прокричал Святополк. — На пальцах щупальцы, видали? Она же, курва, почти до горла дотянулась. — И он перекрестился, неумело и гуняво запричитал.

Пылило.

Когда радиатор остыл, Святополк попытался завести мотор.

— Я тте, я ття, — с азартом давил он на акселератор, — ты у меня…

Мотор урчал, опять глох, вдруг чудом завелся, шофер рванул машину вперед и, выгребаясь из волнистых накатов, выскочил на стерню.

— Лови, сволочь, побегаем — посмотрим, кто кого.

Вырвавшись на обманно-вольный простор, закуражился, начал трепаться:

— Ну, чего умолкли, артисты?

Сощуренные глаза его сверкнули лютой злобой.

— Струсили? Аль петь разучились? А ну, затягивай, не то опять мотор заглохнет.

Пар из радиатора веснушками осаждался на стекле.

— Герасим, что сопли глотаешь? Отведи душу, бери баян, дай дрозда. — Он притворно захохотал. — В последний путь. Вам похоронки уже готовят.

Похоже было, кураж ему помогал: унижая других, подогревал себя.

— Пойте, ироды, чать, последний рейс.

Пыль набивалась в автобус немилосердно, лица шофера уже не было видно, только налитые кровью, объятые ужасом глаза посверкивали.

Красновидов сидел безмолвно и, казалось, безучастно. Он знал: в трудных ситуациях шоферу нельзя ничего говорить под руку, за баранкой шофер всегда найдет выход быстрее, чем пассажир. Но сейчас Святополк его возмущал и все больше раздражал. Разнюнившийся истерик. Красновидов явно переоценил его вначале, когда решил почему-то, что с таким не пропадешь. Еще как пропадешь!

Заботили Олега Борисовича актеры. Шутка ли! Попали в перепалку, которая может стоить жизни. Их выдержка и молчаливое терпение восхищали его. Он чувствовал, что и актеры следят за ним, ждут от него решительного поступка. Красновидов со всей трезвостью понимал, что положение у них критическое. Сейчас все зависит от находчивости шофера. А шофер превратился черт знает во что.

Хватаясь за оконные рамы, за плечи сидящих ребят, Олег Борисович перебрался поближе к шоферу.

— Святополк!

Губы у него пересохли. Пропыленный, севший от духоты, голос стал неузнаваемо хриплым и непослушным.

— Придержите язык и не теряйте человеческого облика.

Он помолчал, желая убедиться, дошли ли его слова до цели.

— Ясно, что вам сказано?

Святополк отвесил губу:

— Ка-акой еще облик? — Выругался. — Облик в церкви на стенке висит. Ты погоди еще с часок — взвоешь. Тут небо с землей сшилось, а он — облик. Недавно, слыхал? За неделю троих похоронили, понял? Тоже с дороги сбились. А тут целая братская могила, и катафалк не нанимать.

— Я повторять не буду, Святополк.

— Да что ты ко мне приелся? «Святополк, Святополк»! Заблукался я, понял? Хана, понял?

Он осекся. Мотор снова заглох, из радиатора угрожающе струился пар. Ветер рвал автобус на части. Попытки завести мотор ни к чему не привели.

— Сдаюсь, — сказал он шепотом.

Лицо его плаксиво сморщилось, глаза стали бесцветными, руки утратили цепкость, оторвались от баранки. И обреченно, тоскливо он завыл:

— Братцы-ы, ведь погиба-а-ем.

Под колеса наметывались сугробы песка.

— А в Крутогорске сейчас, наверное, дождик, — нарушила молчание Ксюша.

Лицо ее было до глаз повязано косынкой, со лба сбегали тонкие, как жилки, струйки пота, пропитанная пылью и потом косынка казалась кожаной.

— Хорошо-то там как!

Далекий, спрятанный за степями и болотами в беспросветной тайге Крутогорск показался вдруг всем особенно дорогим и нужным.

— Да-а, — отозвался Герасимов, — отыгрались.

Ксюша спросила:

— Герасим, а почему Ксенофонта не берут в армию, не знаешь?

— Знаю. Плоскостопие. — Герасимов, вздохнул, от пыли закашлялся.

Агаев спросил:

— А ты чего так повязалась, Шинкарь, простудиться боишься?

— Пыль, Ага-али.

— Хо, пыль! Подумаешь. У нас в Баку такая пыль — по улице не пройти. С ракушечником. А повязываются только старухи. Ты не старуха?

— Нет, — улыбнулась Ксюша, — просто голос может сесть, а вечером концерт.

— Конце-ерт, — подал голос Лукьянов, — концерт теперь нам только снится.

Агаев кивнул на окно, там кипела серая темь.

— Вот концерт — всем концертам концерт.

Герасимов пессимистически глядел на футляр и сокрушался:

— Погиб мой баян. Клапана западут, мехи не растянешь, все пылью забило.

— Ты из Баку? — спросил у Агаева Берзин.

— Ага. Только давно уже. Я… в общем, уехал, — неопределенно ответил тот.

— Правда, что там где-то поблизости могила Стеньки Разина?

— Не знаю, — повел плечами Агаев.

— Сказки это, — сказал Лукьянов. — Ничего не доказано.

— Может, и сказки.

Ага-али не стал спорить, хотя сам был уверен, что могила Стеньки должна быть обязательно в Азербайджане.

Смолкли. И тут многие, пожалуй, впервые в жизни услышали, как у человека стучат зубы. Маринка Рябчикова, прижавшись затылком к стеклу, обхватив руками колени, дрожала знобкой дрожью. Забыв про пыль, она широко раскрывала рот, чтобы зубы не так сильно стучали, но челюсти непроизвольно соединялись — и зубы все равно стучали, стучали без конца.

— Бедная, что ты?

Агаев сел рядом с Маринкой, обнял, положив ее голову к себе на плечо.

— Что ты? Успокойся. Ты, слушай, что, простудилась? Хочешь, свитер дам?

Маринка слова не могла выговорить и сделала рукой: не надо.

За окнами мело нещадно.

У Алиташовой на голове наволочка. Эльга берегла прическу. Наволочка запылилась, была похожа на колпак скафандра.

— Святополка разбудите, — жалобно и со злостью процедил Герасим.

Герасим, человек по характеру мягкий, безобидный и послушный, особенно на глазах у начальства, — заметно терял самообладание.

— Хвастун окаянный! Пошто трепался?

Он с презрением глядел на спину шофера, подбирал слова поувесистей.

— Когда ветер начал подниматься, не мог ты, черт полосатый, подумать глупой башкой, чтобы вернуться? Знаток. Растяпа. Все на авось. Дрова везешь, что ли? Люди ведь. Теперь что?!

Святополк уже не огрызался. Лил слезы, мужичьи трудные слезы. В короткие мгновенья мелькнула в памяти вся жизнь: обрывки мальчишеских лет, старообрядческая церквушка в заречном сельце под Вологдой, щуплый, чесоточный отец-попик, ютившийся с семьей в прицерковной избенке. Убогий, сонливый родитель сдуру-спьяну нарек сына увесистым, как пудовая гиря, именем и накаркал: богом тебе, Святополк, суждено вечное странствие и изгнание.

Сиротство. Угрюмо жил — дикарем стал. А однажды, с этого все и началось, залез в ларек, украл коробку помадки. Украл и горько полакомился. Поймали. Сбежал. На лесосплав подался. Пошла беда тянуть беду. На пароходе буфет обчистил и опять угодил за решетку. Сидеть не давали — трудись. Лес вали. План не вырубишь — на пень. А мороз. Одежонка — фуфайка стеганая, вата повылазила, на голове колпак шерстяной, солдатский; час посидишь, два посидишь на том пне — взвоешь, хочешь не хочешь, а план проклятый отгрохаешь.

Тут война кончилась, амнистия вышла. Надо освобождать, а он без адреса. Выдумал какую-то тетку в Костроме на улице Льва Толстого. Номер дома для аккуратности указал. Поехал. Клянчил по вагонам: подайте невинно пострадавшему. На подачках не издох, добрался. Только не было в Костроме ни тетки, ни улицы Льва Толстого (он Льва Толстого на лесовале знал, конвоира этим именем дразнили). И в Костроме голодуха такая же костлявая, хошь не хошь — работать надо.

К моторам тянуло. При МТС подучился, за баранку сел. И уж вроде складывалось, а тут на тебе — в драку ввязался. Убить не убил — покалечил, но срока не миновать. Беги! А куда бежать-то? Бросил в кузов три канистры бензину, завел мотор и гнал наугад уворованную машину, пока горючего хватило… Хорошо поставлено в России сыскное дело! Как ни путал следы, как ни ладился под вольного советского трудягу — нанюхали. Вот тебе и Кустанай — край света, бегай на все стороны — только на волков наткнешься. Наткнулся. Только не на волков… Добавили срок. Насиделся. Пока не началась целинная страда. В шоферах нехватка, а машин — не счесть. С ограничениями отпустили. Доверили катафалк. На нем и жмуриков возил, и хлеборобов на дальние станы, где трактора ломали уже целине корку. Теперь к артистам нарядили. Вот где и влип, в бога мать и артистов, и степь, и беглого попика, насулившего скитанья и ссылки.

Мелькнула вся жизнь перед закрытыми глазами, и не увидал он в ней, в жизни этой, ни искорки, ни просвета, и не дорог ему никто, и не нужен он никому. Только надежда: а вдруг впереди есть еще для него что-то важное, дельное.

Герасимов не унимался:

— Слышишь, ты, эй, тебе говорят!

— Герасим, не надо, — сказал Красновидов.

— Олег Борисович, ну как же? Ведь заблудились.

— Не хнычьте, Герасим, — повторил Олег Борисович.

Рябчикова сдавленно прохрипела:

— Я задыха-аюсь.

— У кого есть вода? — спросил Красновидов.

Воды ни у кого не оказалось. Единственный термос с чаем разбился. Дорофей Лукьянов развязал подмокший вещмешок, достал пузырек.

— Вот, есть настойка ромашки, слабая, для пищеварения.

Он протянул пузырек Марине:

— Выпей.

Марина с усилием сделала глоток, закашлялась.

Ксюша сказала:

— Я поняла, дышать надо только носом.

И все стали следить за тем, чтобы дышать носом. Эльга Алиташова дала Марине леденец. Марину простудно знобило, даром что духота стояла неимоверная.

Ветер буйствовал, небо не просветлялось, в радиаторе по-прежнему хлюпало. Минуты, пока автобус стоял без движения, нагнетали нервозность. Потеря самообладания грозила взрывом безотчетных поступков. Красновидов понимал, что Святополк расклеился вконец и к делу неспособен. Но делать что-то надо. Главное, надо стронуть машину с места.

«А что, если попробовать самому?»

Он торкнул шофера в плечо.

— Святополк, у вас есть трос и лопата?

— Ты что? Полезешь… — Святополк не верил своей догадке. — Ну-у, дае-е-ешь!

— Мужчины!

Красновидов как-то озорно даже, с неподдельной юношеской удалью подморгнул ребятам, прищелкнул пальцами и, надавив на дверцу, одолевая порывы ветра, распахнул ее и нырнул в ржавую мглу.

Святополк обалдело смотрел, как ребята один за другим, без звука, не задумываясь, повыскакивали из автобуса вслед за Олегом Борисовичем.

— Ну, дают!

Оглянулся назад, увидел, что остался один на один с женщинами, и вроде оробел. Пристыженно буркнув: «А я что, рыжий?», открыл дверцу из кабины и, скрючившись, неуклюже плюхнулся в пыль, добрался на четвереньках до заспинника, повозившись, извлек трос, ведро, две лопаты и потащил все это к радиатору. Трос перекинули через капот, растянули и, чтобы не сдуло, уцепились за него с той и другой стороны.

Отгребали из-под колес песок, вороха травы; Беспалов и Лукьянов по очереди разбрасывали ведерком кучу перед машиной. Несмотря на спешку, с которой все делалось, Красновидов не суетился, ни на минуту не терял своего подкупающе изысканного достоинства. Даже командовал-то он по-дружески вежливо: вылезая из-под машины, задыхаясь и жуя песок, обратился к Святополку:

— Подержите, пожалуйста, лопату, я застегну комбинезон.

Минуты шли. Женщинам в одиночестве казалось, что этой возне в пыли около автобуса не будет конца. Эльга сказала, вглядываясь:

— У них лица покрылись таким слоем пыли, что я узнаю их только по голосам, и то едва-едва.

Небесно-голубые комбинезоны давно потеряли свой цвет, превратились в бесформенные мохнатые шкуры.

— Да когда же это кончится?! — Рябчиковой было невмоготу. — Я не выдержу этого, не выдержу-у.

— Дать нашатырю? — Эльга метнулась к аптечке. — Тебе легче станет. На.

Но Марина уже не отдавала себе отчета. Рванув комбинезон так, что отлетели пуговицы, она стала сбрасывать его с себя, сбрасывать все, что ее душило:

— Не могу-у!

Выхватила у Эльги пузырек и, размахнувшись, саданула им по стеклу.

— Что ты делаешь? — Эльга бросилась к ней. — Остановись!

Марина, раня пальцы, выламывала куски стекла, лезла в окно.

Эльга пыталась поймать ее, удержать. Марина ударила ее и, отпрянув от окна, карабкаясь по вещам, неистово крича, бросилась к двери, толкнулась в нее. Марина выпала из автобуса, но тут же встала на ноги, толкнула кого-то в грудь, истерзанная, полураздетая, побежала прочь от автобуса.

Беспалов и Лукьянов бросились за нею, и все трое скрылись в сером мешеве. Эльга не раздумывая пустилась за ними. Красновидов, стоя по пояс в намете, кричал Святополку:

— Помогите ребятам привести Рябчикову.

— Очумел, что ли? — Он еще крепче уцепился за трос. — Буран. Хана дело.

— Святополк, не будьте трусом!

— Пошел ты…

Красновидов сунул лопату в руки Берзину, перебрался по тросу на другую сторону автобуса и через секунду тоже скрылся из глаз.

Семенова, прижавшись к Шинкаревой, бессвязно лопотала:

— Миленькая, родненькая, Ксюшечка, обними меня, боюсь, боюсь, ведь это все, все? Дура я, дура, зачем поехала в этот кошмар, в эту степь, не по мне это, Ксюшечка. Генка, ах, Генка, он же знает, что я безвольная, почему не удержал?.. Актриса должна быть смелая, как черт. Как ты, Ксюшечка. — Она глянула в окно. — Где мой Генка?! И не видать его.

Семенова нервно, с придыханиями заплакала.

— Герасим прав, вернулись бы в Викторовку, переждали. Теперь все, все, погибли мы, Ксюшечка.

Ксюша не понимала этих истерик. Концерт срывается, Маринку никак не найдут, а она сидит тут клушей. Олег Борисович разрывается. Вспомнилось, как Ангелина Потаповна наставляла перед отъездом:

— Он нездоров, никогда не пожалуется, не попросит стакана воды, если ему худо. Ксюша, не давайте ему таскать вещи, врачи запретили.

Ну как запретить сейчас таскать вещи? И где тут достать стакан воды, если ее нет.

Она полезла к выходу. Светка заверещала:

— Ксюшечка, куда ты?! С ума сошла?

Отмахнувшись от нее, Ксюша надавила на дверь, просунула голову: пересиливая вой ветра, крикнула что было сил:

— Оле-ег Борисови-ич, вам помочь…

— Ни в коем случае!

Красновидов плечом притворил дверь.

— Если что-нибудь случится, кто будет по тебе плакать? — спросила Светка.

— Глупости какие, — улыбнулась Ксюша. И неохотно ответила: — Мама.

— Ты не замужем?

— Нет.

— Почему?

— Жду принца.

— И не влюблена?

— Ннет. — Ксюша задумалась, добавила: — Но, кажется, влюблюсь.

— В кого?

Светка оживилась от любопытства.

— Не скажу.

— В Ксенофонта?!

— Да!

Выпалила, чтобы отвязаться.

— Ты слышишь? — Навострила Светлана слух и подняла вверх палец. — Кто-то кричит.

— Это ветер.

— Нет, это наши кричат. Страшно-то как, господи. Слышишь? Вот опять кричат, зовут Маринку. А вдруг…

— Успокойся, Светка. Ты сиди спокойно, не фантазируй.

— Ксюшечка, милая, что же будет?

Ксюша не знала, что будет, но что концерт вечером сорвется, она уже не сомневалась.

Открылась дверь, и четверо на последнем пределе от усталости втащили в автобус Рябчикову. Ксюша оставила Семенову и помогла уложить Маринку на скамью, достала из аптечки вату, перекись водорода, йод, протерла Маринке руки, смазала, забинтовала. Потом встала на скамью, заткнула разбитое окно одеялом, прижалась к нему спиной. Эльга, тяжело дыша, шептала ей:

— Лежала ничком и плакала. Прямо наступили на нее… Чудом нашли, ни зги не видно.

— Артисты, за дело! — скомандовал Красновидов.

Герасимов, Агаев, Берзин и Святополк как могли освободили от песка колеса, расчистили колею. Красновидов полез в кабину заводить мотор.

— Ку-уда?! — Святополк схватил его за руку. — Сам! Бери ручку, крутани, остальное сам.

Мотор с трудом завелся, но колеса буксовали, автобус не трогался.

— Все толкать! — Красновидов постучал в окно. — Девушки!

Святополк просунул голову в дверцу кабины:

— Выходь, барышни, пихать будем, начальник зовет.

Эльга, Ксюша и Светлана вылезли помогать. Скучились, надавили. Святополк напряг мотор до стона: «Взя-али!» Машина как-то враз козлом скакнула, прыгнула через навал, пошла, пошла, люди на ходу повскакали, дверца захлопнулась. Красновидов, заставив себя улыбнуться, сказал:

— Спасибо, ребята, смелого буря боится.

И без сил опустился на скамью.

Поехали.

Автобус, казалось, плыл в беспросветно мутной жиже. Битый час Святополк мотал его, лелея надежду наткнуться хоть на какую-нибудь отметину.

Он снова пустился в треп, это его подогревало.

— Я ття… Мне бы хоть тютельку, хоть столбик надыбать, и ты у меня попляшешь, я тте дам хребта.

Теперь он старался не юлить, шел напрямик.

С артистами не заговаривал, чувствовал, что с Красновидовым отношения вдрызг разладились.

Был полдень. Аманкарагай казался теперь недосягаемым. Мотор чихал, хрипел, захлебывался, но, слава богу, тянул. Рябчикова пришла в себя, попросила воды, ей дали ромашковую микстуру, и она выпила. Молчали. Усталость, напряжение, сухая, вонючая духота тянули в забытье. Светлана грязным носовым платком вытирала Геннадию лицо, отрешенно-преданным взглядом смотрела на него.

— Ты меня бросил, а я чуть не умерла.

— Ладно, — сказал Геннадий, обнял ее, прижал к себе, — поспи.

Она уснула, от тряски голова ее поминутно сползала, и Геннадий автоматически укладывал ее на место. Ксюша сидела возле уснувшей Марины, посматривала на Красновидова, который обеими руками держался за поясницу.

Буря чуть-чуть отпустила. Серая пелена поднялась выше, сквозь нее начало промелькивать небо. Машина вдруг подскочила. Красновидов ударился головой о потолок, Светлана с Геннадием свалились со скамьи, взбив кучу пыли. Святополк не своим голосом орал:

— Нашел! Я наше-ол, братцы!

И затормозил. Люди привстали с мест. Шофер глядел в окно и галдел:

— Суслик, суслик… Нора! Понимаешь? Вишь, куча? Вишь?

К кому он обращался — непонятно.

— Суслик нагреб. Что, спрятался, суслик? Запылился? А мне тебя и надо было. Ну, теперь цыц, гадская. Мы теперь как по вешкам.

Его дремучая сутулая спина распрямилась, физиономия разулыбилась, и он принялся объяснять:

— Он, понимаешь, к зерну, к зерну теперь ближе, прожорлив, ему ваша посевная — подарочек. Центнер, не меньше, умри, скопить надо, а то зимовать ему с голодом в обнимку. Зерно чует суслик, понимаешь? А зерно — к дому, к дороге, тут он нору и роет. А как же? Таскать ближе, понимаешь? А теперь что? Суслик чует, а мы нет? Ха-ха! Мы теперь дыхом дыхнуть…

И, будто горя не было, пошел бахвалиться: и с дороги-то его не сбить, и степь-то он как свои пять пальцев, и какой он ухарь машины гонять по беспутью.

— Теперь мы в три аллюра с кандибобером.

Он выскочил из автобуса, поводил носом туда-сюда, поковырял сапогом заметенную нору, прикинул что-то в уме, влез в кабину, надавил на акселератор и поехал теперь совершенно уверенно. Через несколько минут перед ними разостлалось широкое поле пшеницы. Золото ее потемнело от пыльного слоя, грузом придавившего готовые уже к покосу спелые колосья; ветер вздыбил их то там, то тут, колосья, словно живые, ежом встопорщивались над полеглым жнивьем и, ослабевшие, вновь ложились на землю. Святополк, не сворачивая, радуясь своему безобманному прогнозу (спасибо, суслик), безжалостно, даже со злорадством, врезался машиной в пшеничную зрель и катил напропалую. Вскоре показалась и грунтовая дорога. Пыль толстым матрацем лежала на ней, было ясно, что буран прошел здесь тоже основательно, наоставлял следов и унесся в степь кромсать заблудившийся где-то катафалк.

Обочь дороги показались низкие, приплюснутые к земле саманки, щербатые кизяковые ограды, обозначилась деревушка, и Святополк остановил машину.

— Вылезай, приехали, — объявил он и заглушил мотор.

Вид у деревни был жалок и убог. Из окошек высажены рамы, на дороге валялись ведра с выбитыми доньями (казахи крепили такие ведра на крышах вместо печных труб). Вперекид через жерди висели — и почему-то их не сдуло! — лохмотья конских шкур. Аул был безлюден, даже собак не видать, только где-то за саманкой не переставая мекала коза.

— Удавится, — уточнил Святополк, — веревкой затянулась.

И побежал за саманку. Коза перестала мекать, Святополк вернулся и снова уточнил:

— Так и есть, затянулась, еще чуть — и можно было шкуру сдирать. — Заорал: — Ого-го-го-о! Чего попритаились? — Ветер разнес его голос по деревушке. — Выла-азь, заварушка кончила-ась.

Теперь он вел себя по-хозяйски.

— В Карааят приехали. От Викторовки километров пятнадцать. Кольца дали. — И совестливо добавил: — Тут, между прочим, Аят недалеко. Речка — гниль, но умыться, пыль соскресть можно. — Он поискал, поискал глазами. — Где-то тут хауз должон быть, по-нашему — криница!

Схватил ведерце, громыхнул им об скат, вытряхнул песок, поковылял к кринице: развел ведерком пыль на воде, плюхнул его туда. Криница, почти досуха источенная, воду давала скупо, Святополк терпеливо ждал. С четверть ведра набежало, он вытянул ведерце, попил, по-хлюпал себя водой по лицу, остальное понес долить в радиатор.

Из-за оград перед саманками показались казахи: бабы, старики, бесштанные детишки, перепуганные прометнувшейся бурей, пялили удивленно глаза на катафалк, у которого вид был обезображенный, не понимали, как и откуда он взялся и каким чудом уцелел. Старики в бараньих шапках, усы концами во рту, лица — луковки, молча предлагали курево — жухлые ненарезанные листья. Святополка они приняли за главного и посовали ему табак в карман бесплатно.

— Что смухортились, старожилы? — разговаривал Святополк. — Начадило вам здесь, нафурычило?

Лицо его от воды просыхало, становилось зебристым и еще более грязным.

— Друзите ведра на крышу, топите очаги, рису хотим.

Старики не понимали ни звука, но улыбались, кивали головами.

— Не бельмекаете? Ваше счастье, рисом, видать, не богаты.

Он снова побежал с ведерком к кринице, орал оттуда:

— Эй, старожилы, Аят не пересох? Вода бар?

— Бар, бар, — оживились старожилы, — вода бар, якши вода.

— Эй, артисты!

Артисты, измученные, еле живые, вышли уже из автобуса размяться.

— Хотите, отвезу на речку?

Он вернулся с ведерком, стоял перед артистами оживший, забыл, что показал себя ничтожеством и трусом.

— Дайте мне ведро, — попросил Красновидов.

Святополк отдал ведро, Красновидов ополоснул его, пошел к источнику, набрал воды и принес ребятам:

— Пейте.

Ребята пили нежадно, лишь промочили глотки, вода была соленая, с гнилью и мутная от пыли.

— Сколько отсюда до Аманкарагая? — спросил Красновидов у местных.

Старик казах, стоявший поодаль, понял вопрос. Присняв шапку, он поглядел в сторону, словно бы прикидывая, где этот Аманкарагай, указал рукой:

— Так… клометр сорока чтырь бар.

— Врешь, дед, — встрял Святополк, — у тебя километры пешие, а дорога здесь огиб дает, через Албай. Все пятьдесят будет.

— Йок, — старик мотнул шапкой, — йок пятсят, Албай не надо. Албай прав, Аманкарагай прам.

Красновидов вывел среднее: сорок — пятьдесят километров, посмотрел на часы, было около двух. Он подошел к артистам, стоявшим поодаль.

— Друзья, недалеко отсюда река. Есть предложение помыться. Времени в обрез, но если сюрпризов не будет, к концерту мы можем приехать вовремя.

— Уста-али.

— Я понимаю. Но ради чего мы отдали столько сил? Чтобы зря прокатиться? Что думают женщины?

— Надо потерпеть, — сказала Ксюша, — а концерт дать, потом отдохнем, Маринку можно от концерта освободить.

Маринка услыхала, обиделась:

— Как это?! Все так все. — Она посмотрела на забинтованные руки. — Бинты сниму, выступлю, а потом опять забинтую, вот и все.

Поехали на речку. Казахи провожали их, добродушно подняв вверх руки, словно моля аллаха помочь им в пути.

Аят — воробью по колено. Пылевая буря забила русло, текла не вода, а жижа.

Догадались выкопать в прибрежном песке лунки, там оказалась чистая, прохладная вода. Сняли потные комбинезоны, вытрясли их, помылись. И стали походить на людей. Святополк драил автобус, оплескивая из ведерка, чесал язык:

— Что, ухайдакались? Э-э, брат, это вам не в цирке. Степь, она, стерва, с причудами. Кого невзлюбит, сразу к богу в рай. Ее никакими тракторами не укротишь, дикая она, вот что.

Он прогундосил какой-то блатной мотив, вытер о тряпку руки, ударил сапогом по скату.

— Жрать хочется. Поедим?

— Поедим, — подхватил Красновидов, подходя к Святополку, тронул его за локоть, отвел в сторонку и так, чтоб никто не слышал, сказал ему: — Слушайте, Святополк, у меня нет никакого желания вас перевоспитывать, но на время поездки хочу предупредить: прекратите мат, держите себя в рамках, обращайтесь с актерами вежливо, если не хотите, чтобы в конце маршрута у вас были неприятности. Вы освобождены из-под надзора условно. Не заставляйте меня вам об этом напоминать. Я человек жесткий и слов на ветер не бросаю. Это понятно?

— По-ня-атно, — процедил тот.

Подумал: «Подрезать его, что ли, сексота?» Вслух сказал:

— А ты меня научишь вежливости этой, начальник?

— Захотите — научу, не захотите — заставлю.

Святополк прищурил глаз.

— Что ж, по рукам — и мир.

Протянул Красновидову огромную пятерню.

— Идет?

— Идет.

Но руки не подал.

Пошел к ребятам. И Святополк двинулся за ним. Развернули свертки, ели хлеб пополам с пылью, остатки вчерашней, взятой в клубном буфете, колбасы. Угостили Святополка, и он начал изгиляться перед уставшими ребятами:

— А Олег ваш Борисович — молоток, ребята, факт. С таким не пропадешь, уважаю таких. И вы… молотки. Ей-богу, мне бы на годок к вам в компанию, я бы антагонистом перестал быть. Антагонист знаете что такое? Это в переводе на здешний язык — ссыльный.

Красновидов напоминающе сказал:

— Святопо-олк!

Тот осекся:

— Завязал, начальник.

Кинул в рот крошки от бутерброда, нахмурился.

В Аманкарагай приехали засветло. Перед клубом толпился народ. Курили, катались на велосипедах; ребятишки, завидев автобус, побежали по деревне: «Артисты приехали, ставить будут!»

Группу артистов пришел встречать парторг совхоза. Представился, пожал всем руки.

— Волновались.

Он говорил приподнято-празднично, в его поведении замечалась та особенная возбужденность, которая овладевает людьми, впервые увидевшими живых артистов не на сцене, а наяву.

— Звонили уже из области, тоже волновались: где бригада. Буря — неприятное дело. С дальних станов поприезжали, жалуются — трактора занесло, десятки гектаров полёглого хлеба. Потери будут, ну и… гм, гм — оргвыводы. У нас тут тоже понаворочало, краем, правда, задело. Устраивайтесь, товарищи, ждем с нетерпением. Народ у нас с Большой земли: херсонцы, одесситы, харьковчане. Деревенские, конечно. Не знаю, как уместятся, зал на сто пятьдесят, а втиснется человек пятьсот, если не поболе: из других совхозов тоже понаехало.

Он распахнул с гремучей щеколдой дверь. Отстраняя нетерпеливых, столпившихся у дверей, пропустил артистов в нутро клуба и закрыл дверь на щеколду.

В клубе темно, витают амбарные запахи, потолок — рукой достать, сарай сараем. Сцена малюсенькая, метров двадцать пять квадратных, по рампе керосиновые лампы, и еще две подвешены над головой, занавес — легкая дерюжка, на которой во множестве намалеваны небесные звезды.

Парторг засветил лампу, запахло керосиновым перегаром, но светлее от этого вроде бы не стало.

— Располагайтесь, товарищи, а команду начинать как дадите, так и начнем. После концерта попросим вас посидеть с передовиками-новоселами, ну и перекусить.

Приткнувшись кто где, чуть не друг у друга на коленях, артисты стали готовиться, переодевались, причесывались. Красновидов, держа в одной руке карманное зеркальце, гримировался. Герасим Герасимов оделся на Швандю, наклеивал усы, белокурый локон к виску, шутил:

— Где-то потерял юмор, не находили?

Народ гудел за занавеской, набилось — не вздохнуть. Стоячих мест оказалось в пять раз больше, чем сидячих; женщины с грудными детьми, девушки и подростки, местные старики и пожилые бабки; воздух уплотнялся от смеси запахов пота, мазута, табака и детских пеленок; густел шум, слышалась перебранка:

— Имейте совесть!

— Ты сидишь — и сиди.

— Товарищи, дышать нечем, задавили. Не вздохну.

— Вздохнешь, сё одно задавят, стой и не гунявь.

Парторг с трудом пробрался на сцену, спросил:

— Начинаем?

— Да.

Олег Борисович в сером костюме, в белой рубашке с черным галстуком, причесанный и свежий, появился перед парторгом:

— Пожалуйста, начинайте.

— Сейчас, немножко успокою их.

Парторг вышел за занавеску.

— Товарищи!

В зале шум не умолкал. Парторг гаркнул еще раз:

— Товарищи!

Чуть стихло.

— К нам приехали артисты, примем их по-целинному. Уважайте, а поэтому не курите, не разговаривайте, не аплодируйте и не хохочите, как эти… Здесь, спереди, не зацепите лампы на сцене, стекол больше нет, осторожней.

Вдруг кто-то из зала:

— Митрич! Опросик можно?

— Пожалуйста.

— А если я, например, захочу выразить восторг, как быть?

Парторг просовывает голову за занавеску: как быть? Ему отвечают: «Пусть выражает».

— Выражайте, товарищи артисты не возражают.

Трудно сделать тот первый вздох, или, вернее, первый выдох, с которым улетучивается груз личных дел, забот, переживаний, еще трудней вызвать в себе волевой сигнал-приказ: «зазернись», войди в образ!

Занавес раскрылся. Зал, гудевший воскресным базаром, смолк, замер.

Геннадий Берзин, осунувшийся, с синими подтеками у глаз, качающейся походкой вышел на сцену. Рассеянно оглядел зал, машинально поправил галстук, заставил себя улыбнуться. Получилось кисло. Зал воспринял иначе: вышел хохмач. Возник говорок.

Интермедия начиналась словами: «Ну и погода сегодня, я вам скажу…» Из зала послышалось: «Да уж, не говори». Берзин сообразил: подомкнулся к сегодняшней буре. Продолжал: «…дождь как из ведра», и снова из зала реплика: «Не видать что-то». Фу, черт, подумал Геннадий, не дадут они сыграть сцену. Дальше шел текст: «Жена моя куда-то запропастилась». Из зала: «Изменять пошла». Нет, так они запорют номер! Берзин разозлился, взял себя в руки. «Чу, звенит колокольчик. Она!» Реплики не последовало. Берзин за кулисы: «Полина-а, это ты?» Из-за кулис: «Я, мой дружочек!» Реплика из зала: «Нашлась». Появляется Полина — Семенова. Пошел диалог, реплики прекратились, номер состоялся.

Эльга Алиташова раскачала зал. В костюме манси, с бубном в руке, в густых, взбитых горой волосах, узелки лент, бантики, похожие на папильотки. Лешим в юбке носилась по сцене. Танец — и тут же прибаутки, бубен звенел и выколачивал заковыристый ритм. Потом вдруг все обрывалось на полузвуке, она замирала, крадучись на цыпочках подбиралась к керосиновым лампам по авансцене, сотворила над ними причудливый танец одних только рук, ловила ладонями пламя, что-то вещала на своем наречии, шаманила, и виделась в этом таинственно-пугающая премудрость полудикого гадания, укрощения лесных духов или злых сил природы.

Кай-о! Кай-о! Йо!

Земля моя! Какая у тебя песня?

Тайга моя! Какая у тебя сказка?..

Полутьма, вздрагивающие отсветы ламп играли на ее лице скудными бликами, усиливали впечатление от ее сымпровизированного этюда.

Мули павыл мань Захарка

Вильтэ сусне сав нэкемна…

В роще старого шамана

Восемь домиков стоит.

Нефтевышка талисманом

На груди тайги горит.

Эльга меняет ритм, бубен трепещет в ее руке.

Эге-гей!

Быстрей, быстрей!

Санный поезд, эге! гей!

Кто каюр?

А кто в упряжке?

Э-ге-гей!

Путь большой,

Широкий, тряский —

Снеговой!

Эльгу несколько раз вызывали, и она исполнила производственные частушки на «бис».

«Побег Шванди» начинался с песни: «Эх ты, ше-ельма, эх, девчо-онка, что ж непра-вдаю живе-ешь». Швандя и два вооруженных конвоира рассаживаются кто на чем. Швандя — посредине на пеньке, достает кисет, свертывает козью ножку.

Зритель с первого ряда, желая услужить, подскакивает к сцене, упреждает матроса, достает свои спички, чиркает и тянется к Шванде с огоньком, дает прикурить. Герасим Герасимов, будто так и должно быть, прикуривает, благодарит парня: «Спасибо, братан». «Братан», счастливый и гордый, садится на свое место, сцена продолжается, зал в восторге.

Во время драки Шванди с конвоирами из зала, как болельщики на стадионе, орали:

— Подывысь, Швандя, сзади фараон, дай ему сапогом снизу!

— Ку-уда ты целишься, подлюка? Он же безоружный, справился?

Кто-то третий — в спор:

— Без суда не расстреляют, самого — к стенке.

И когда Швандя одолел конвоира, стоял такой стон ликования, что последние слова отрывка уже никто не слышал, Швандя уходил со сцены под крики:

— Давай еще раз все сначала!

В зале царила безмятежная радость. Мгновенье, за которым актер пойдет хоть на край света.

Когда окончилась сцена из «Женитьбы Белугина» (Красновидов — Шинкарева), зал аплодировал — звенело в ушах, слышалось:

— Еще!

— Мало!

— Шесть рублей платили, давай на все шесть!

И не знали они, что истраченные шесть рублей шли не артистам в карман, а в казну совхоза.

Серая дерюжка занавеса с небесными звездами задернулась, аплодисменты, как по команде, оборвались, и в зале воцарилась мертвая тишина, оглушившая актеров своей неожиданностью.

Брякнула дверная щеколда, распахнулись двери, народ выходил из зала, выходил молчаливо, как из церкви. Топтался возле клуба и не расходился.

А за кулисами в этот момент актеры лежали в лежку от усталости. Вот когда силы их сдали напрочь. Спать. Прямо здесь, на узлах, на полу завалиться и спать.

Тихо, крадучись, блаженно преобразившийся возник Святополк. Глаза его смятенно бегали по лицам актеров. Сложив на груди ладони, он боязливо озирнулся и, присев на корточки, взволнованно, почти без голоса, обратился ко всем:

— Да что же это? Думал, вы… Думал, обыкновенный цирк. Шарики, фокусы. А вы…

Он взял лицо свое в горсть и так, из горсти, и говорил:

— Окаянный буду, стоял в дверях — башкой в косяк — аж замерзло все во мне. Обидел я вас, братцы. Что же мне теперь делать-то? Хотите, на руках перенесу всех вас до автобуса? Только простите. — Виновато подобрался к лежащему на тюке Красновидову. — Ударь меня, Олег Борисович. Идол я мохнатый.

— Хорошо, хорошо, — сказал Красновидов. — Сейчас мы чуть отдохнем, придем в себя — и надо будет укладывать вещи.

— Уложу, уложу! Все как есть соберу, перенесу, упакую в лучшем виде, коробки на низ, тючки наверх. Банку эту…

— Банку я сам, — улыбнулся Олег Борисович, — это грим.

— Грим, — восхищенно произнес Святополк, — грим. Что ж, грим, пожалуй, я… Грим — это что?

— Краски.

— Во как! Я ж ведь до этого только цирк видел. На базаре в Костроме, а чтоб артистов…

— Хорошо, хорошо…

Пришел за кулисы парторг, которого все здешние называли Митричем, вытирая цветастым платком потную шею, крикнул куда-то в темноту:

— Труханов, в столовку! И чтобы там всё… Понял? Мигом.

— Есть! — отозвался Труханов.

— Они теперь, — с трудом подбирая слова, говорил Митрич, — родным письма напишут. Шутка сказать: были в театре! Заряд. До конца уборочной вспоминать будут. Тоска — это ведь, товарищ Красновидов, обстоятельство такое… Ручаюсь, план с лихвой дадут, честное слово. А теперь уважьте целинников, отужинайте с нами. Ночлег для вас готов, так что…

Пока парторг разговаривал, Святополк, хлопоча сверх меры, перенес вещи в автобус, упаковал, связал, накрыл брезентом, очистил сиденья от пыли и протер их сырой тряпкой. Сызмальства испытавший горечь несправедливости, он вдруг остро почувствовал, как ни за что ни про что обижал всю дорогу людей, не сделавших ему ничего плохого, а сейчас, во время концерта, принесших небывалую доселе, умиротворяющую благодать, вернувших ему давным-давно утраченный стыд. И он не знал, как теперь потрафить артистам, чтобы заслужить прощение.

На фронтоне столовки разноцветный плакат:

ДАДИМ НАРОДУ С ЦЕЛИНЫ

БУЛКИ,

КРУПЫ,

ХЛЕБ,

БЛИНЫ!

Стол накрывал молодой казах в белом колпаке. Каждому артисту предназначалось пол-литра водки. Горой лежали на тарелках баранина с картошкой, плов, жареная рыба, прямо на тесовых досках стояли штабеля хлеба, а еще пироги, пончики. В тазу вареники. Не было ножей и вилок, только алюминиевые ложки с дыркой в ложбине. Артисты, измученные и полусонные, с трудом заставляли себя улыбаться, усталость отшибла аппетит, а уж водку пить и вовсе не могли. Хозяев это удручало и расстраивало. У Красновидова хватило сил только на искренне дружеский тост.

Передовики совхозники дали артистам свой концерт: голосистые девчата спели самодельные, на злобу дня, частушки; тот самый Труханов, которого Митрич послал «чтобы там все…», бойко отстучал гостям «Камаринскую» на ложках. Представление длилось бы до утра, но артисты валились с ног.

Вышли из столовки, ночь уже кланялась скорому рассвету. Воздух, пахнущий до сих пор пылью, был свеж, шуршала в сухих травах безустальная степная живность. Звезды отодвинулись глубоко-глубоко, на самое дно неба.

Ночлег приготовили артистам в школе, в классе. Пахло формалином и вымытыми полами. Святополк втащил десять раскладушек, расставил их, застелил одеялами, в коридоре на скамью поставил ведро с водой и кружку. Ждал артистов у дверей школы. Когда они вошли в коридор, чиркнул спичкой, проводил до «спальни». И только сейчас вспомнили, что Святополка не было в столовке, он не поел. Забыли.

— Пожалуйста, сюда. Отдыхайте, пожалуйста, ночи вам спокойной.

Святополк тихонько прикрыл дверь «спальни».

КАРТИНА ВТОРАЯ

Поднявшись раньше всех, Красновидов спустился по ступенькам и окунулся в необозримую, залитую утренними лучами, степь. От земли вместе с ароматом немудреной растительности исходила ласковая прохлада. Чем дальше он удалялся от Аманкарагая, тем тише становилось все вокруг. Ни петушиного крика, ни лая собаки. Покой.

Но неспокойно было на душе у Олега Борисовича. Думы о театре, о студии не выходили из головы. Виктор Иванович Валдаев прав: оставлять начатое дело на целый месяц — непозволительно. Дата премьеры «Своих людей» отодвигается. Теперь уже на октябрь. Оформление, финансы, нехватка рабочих сцены, костюмы к двум спектаклям.

«Разведчица Искра» стоит у Валдаева в проекте репертуара театра, но Красновидов уже и не помышляет, ни письменно, ни устно, заводить разговор о третьем спектакле в ближайшее время.

А «Искра» не идет из ума.

Перед глазами всплыл образ Веры Тимофеевны, спасшей его в самую трудную минуту жизни. «Двенадцать… что я?.. Уже тринадцать лет отдаляют от тех дней. Кто мог подумать, что оба мы выйдем из войны живыми. Ходим, дышим, работаем. Какая она теперь?»

Года через два после войны Вера Тимофеевна сама разыскала Красновидова. Пришла на спектакль. После спектакля он проводил ее до дому, она пригласила его к себе. Вспоминали встречу в сорок третьем, она приоткрыла кое-что из того, что ему не было известно: еще до войны, закончив Институт иностранных языков, была переброшена в Германию. Работа в гестапо, связь с партизанским отрядом, которым командовал Бойкий. Сотрудничество с Флейшером. Матерый нацист Флейшер, провалив несколько операций по уничтожению отряда Бойкого, попал в немилость. Опальное положение Флейшера позволило Искре держать его в страхе. Вскоре после спасения Красновидова Искра навела отряд Бойкого на карателей. Немецкая рота была окружена и захвачена партизанами. Партизаны Бойкого помогли Искре перейти линию фронта. Через год, при отступлении немцев из города, Искра вышла на Флейшера. Они договорились: рано или поздно Флейшер о себе заявит. Пароль все тот же: «Флейшер — Искра».

Сидели они в этот вечер долго. Красновидов рассказал Вере Тимофеевне и о себе. Ранение. Долгие месяцы госпиталя. Возвращение в театр. За исполнение ролей в пьесах о Великой Отечественной войне представление к званию народного артиста РСФСР…

Красновидов только теперь вспомнил, что мысль написать пьесу родилась именно в тот вечер. Теперь он должен припомнить все мельчайшие подробности, воспроизвести трудную фронтовую жизнь Веры Тимофеевны, его самого, товарищей по оружию.

Олег Борисович брел по притихшей от начинающегося зноя степной целине. Неумолчно, однообразно и успокаивающе щебетали быстрокрылые пичужки, а высоко в розовато-голубом небе царственно-вольно парили два орла.

Далеко у самого горизонта тарахтел трактор, черным жучком полз по степи, вспарывая ей пересохшую жесткую кожу. Тарахтел трактор-жучок на горизонте: та-та-та-та-та, — и серовато-желтая степь, подернутая маревом, казалось, чадила.

И вставали перед ним миражи, сначала далекие, расплывчатые. Приближаясь, они явственней вырисовывались, становились узнаваемыми, реальными.

Та-та-та-та-та…

Пулемет!

И зной обернулся вдруг леденящим сердце ознобом, а степь взрывалась уже не плугом, а фугасами, и летали в небе не орлы, а двухмоторные стервятники.

Он не мог уже установить ту грань, когда кончался факт и начинался вымысел пьесы, что было правдой, что — плодом его фантазии, и то и другое для него стало сейчас одинаково живым и одинаково волнующим.

Взрыв.

Падают, не добежав до окопа, люди, и кипят на ржавой сухой траве красные дымящиеся цветы. И звенит уже степь не птичьим щебетом, а свистом мин, осколков, шрапнели.

Лейтенант Красновидов возвращался из разведки, спешил доставить в штаб с трудом добытые сведения, но внезапное контрнаступление противника сбило его с пути. Сейчас только бы добежать до леса. Проклятый пулемет! Строчит откуда-то беспрестанно, рассчитанно короткими очередями. Еще сто метров… Из соснового бора тянет уже разогретой солнцем смолой… Добежал, спасся. Что-то скребнуло по спине. Он дотронулся до поясницы, и рука тут же омылась кровью. Досада какая, у самого леса… Надо было ползком, ползком… Поторопился… Ух, как саднит. Прилечь бы… И скорее дальше, в штабе ждут.

Преодолевая путаницу мыслей, лейтенант открыл глаза. Принудил себя вспомнить, как все произошло? Когда он потерял сознание, кто его подобрал и приволок в этот подвал? Темно. Лишь откуда-то сверху сквозь щель просачивался свет. Воняло сыростью и квашеной капустой. Он заставил себя приподняться, но в пояснице хрустнуло, сломило его пополам. Гимнастерка, затвердев от крови, невыносимо давила, точно с другого плеча.

По хате ходили. Гадко ругаясь, немец кому-то угрожал расстрелом. Ему отвечал женский голос. Красновидов прислушался. На отличном немецком языке женщина сказала: «Найн, найн, герр Флейшер, хир зинд кейне руссе» («Нет, нет, господин Флейшер, здесь нет русских»).

Топот, еще голоса, и все стихло. Женщина спускалась в подвал.

— Вылезай!

С трудом вытащила его из-под пола, усадила за стол, пристально и с интересом разглядывала. У нее измученное лицо, на вид лет тридцать, прядь волос выбивается из-под косынки, на губах потаенная улыбка — то назревает, то прячется в уголках рта.

Диалог Искры и лейтенанта Кучерова из первого акта:

«— За тобой сейчас придет бричка.

— Зачем? Куда?

— Не спрашивай. Оружие, документы, орден — все это получишь в Протвине у Бойкого. Запомнил?

У дверей стукнули два раза, потом еще раз.

— Ну, поправляйся».

Трактор перестал тарахтеть. Тишина.

Конечно, сейчас Красновидов был убежден: не встреться он с актрисой, в которой увидел почти фотографическое сходство с прототипом героини, пьеса лежала бы у него в столе до бесконечности. Шинкаревой надо давать роль и начинать работу.

Вспомнилось письмо Лежнева:

«Героине предстоит играть два возраста, по авторскому замыслу — разрыв в пятнадцать лет. Подумай, как это осуществить одной актрисе».

Прав старик. А что, если поделить роль пополам? Первую половину играет Шинкарева, а вторую — актриса постарше. Кто? Надо посоветоваться с Ксюшей.

Кому, какому актеру послужит моделью для будущего образа он — участник событий, названный в пьесе Максимом Кучеровым?

Он думал о Флейшере: эту роль надо сделать крупно, нестандартно, Флейшер гибок, умен, тонко и цепко схватывает тайные мысли людей. Виктор Валдаев, вот кто создаст Флейшера!

Красновидов почувствовал, что устал от двойного напряжения: создания пьесы и неостываемого мучительного воспоминания военного прошлого.

Процесс рождения художественного образа неисповедим, а любая попытка рассказать словами или описать его обречена на неуспех. А если даже это кому и удается, то самому процессу будет нанесен ущерб, ибо расшифрованный образ сразу лишится таинства, магической своей неуловимости. Художественный образ, в сущности, защищен от постороннего вмешательства, что и создает вечную тайну его происхождения и неиссякаемой притягательности.

Олег Борисович вернулся к обеду. Около школы стояла бежевая «Победа». Молодой человек в коричневом костюме и в очках с золотой оправой, худощавый, большеносый, еще издали приветствовал его.

Олег Борисович подошел ближе, они поздоровались, и молодой человек, не скрывая смущения, стал извиняться:

— Понимаете, так получилось, не смог побывать у вас на концерте. Жалко. Надо ведь этой буре нагрянуть, задавила хлеба, пришлось выехать, а совхоз-то знаете какой? Одних колосовых около двадцати тысяч гектаров. Ну вот и опоздал. Вы уж извините, пожалуйста.

Молодой человек оказался директором совхоза. Валерий Михайлович Кудинов, так его звали, ленинградец, агроном, два года назад по путевке горкома партии направлен в Аманкарагай, чтобы основать целинный совхоз. Поехал с радостью, за дело взялся горячо, народ подобрался деловой, энергичный. И в первый же год только что вспаханная земля дала неожиданно обильный урожай. Совхозникам посыпались награды, большие деньги. Кудинова премировали «Победой». Доверие, авторитет. Ну и, конечно, ответом за все — новый трудовой прилив, желание не уронить завоеванного.

— Я ведь чего бы хотел, Олег Борисович, свозить вас и ваших артистов на стан, показать хозяйство, откушать щей, поесть белого хлеба из нашей целинной муки. Вы ведь небось впервые на степь попали?

— Впервые.

— Вот и зовите всех, сейчас подойдут еще два газика, уместимся. Мы быстро туда и обратно, до концерта вполне успеете еще и отдохнуть.

— У нас выезд, — сказал Красновидов.

— Знаю, Олег Борисович, это рядом, километров семь, в нашем же хозяйстве. Клуба, правда, нет, там две бригады живут в палатках. Но зато березнячок, озерко с черными лебедями, место красивое.

Красновидов попросил разрешения поговорить с группой, узнать, как она себя чувствует, и тогда дать ответ.

Ребята отдыхали, Эльга Алиташова мыла голову, Шинкарева, увидев вошедшего Красновидова, захлопнула дневник и поспешно спрятала его под подушку. Берзин и Семенова спали, Герасимов ремонтировал баян, а остальные пошли гулять, зашли за ними целинники и увели.

Ехать в степь согласилась только Ксюша. Газики не понадобились, поехали на директорской «Победе». Кудинов вел машину спокойно, бережно.

— Новой не дадут, — сказал он, как бы объясняя, почему едет осторожно и не быстро. — Здесь ведь ухабов много, ну, а машина одна.

Красновидов смотрел на директора с заднего сиденья и думал: не такого он представлял себе целинного князя с тысячами гектаров земли. Богатыря хотел увидеть, громогласного, огромного, в сапогах и суконной тужурке. И вот тебе, пожалуйста, в очках, двадцативосьмилетний юноша — и богатырь!

Ведет Кудинов машину по своим угодьям, кругом золотая пшеничная гладь. Охотно, без восклицаний, азбучно просто рассказывает.

— Ранние посевы здесь погибают. Попадут под июньский суховей и сгорают. Ищем более подходящие сроки, учимся слушать дыхание земли, изучаем капризы погоды. При всходе ростки-то нежные. Чуть суховей — в пепел. А тут недавно дней пять подряд бушевал такой ветер, что местами вместе со всходами унес и плодородный слой земли, а он здесь невелик, совсем невелик.

— Какая причина этих бурь? — спросил Красновидов.

— Пустыня рядом. Она как жаровня, раскаляет воздух, гонит его к нам. Образуется такой, как бы сказать, воздуховорот. Ну и пиши пропало. Прямо бедствие, хуже потопа. Вчерашний шквал был сильнее, резче, чем прошедший, но локальней. Он не поземкой шел, а как-то сверху ударил и вроде бы разбился о землю. Вы, конечно, чудом отделались так благополучно. Мы тут, по правде сказать, переволновались. Высылали трактора, они часа четыре подряд рыскали по степи. У одного трактора кабину сорвало, парень едва живой приволокся. В лазарете лежит.

«Победа» шла меж зрелых хлебов по тряской дороге — тракторы и ее по весне вспахали.

Кое-где совсем уже спелая пшеница была жестоко прижата к земле пронесшимся ветром.

— В этот год нам, конечно, не повезло, — сокрушался Кудинов, — полеглый хлеб как-нибудь поднимем, кое-где вручную покосим, а вот беда… — он притормозил. — Давайте выйдем.

Взял в горсть несколько колосьев, растер их на ладони и протянул им:

— Полюбуйтесь!

Колосья были пустые, из них высыпалась черная, наподобие маковых зерен, пыль.

— Что это? — спросила Ксюша.

— Да, вот такая вещь… Вредителя нам забросили. Губит хлеб так, что спасу нет. Заметили, да уже поздно было. Теперь многие гектары заражены, не знаем, что делать. А тут еще клещ донимать стал. Прямо семь бед на одну голову.

Они сели в машину, поехали.

— Какой клещ? — поинтересовалась Ксюша.

— Страшная штука. Впивается в кожу, проникает внутрь, мучительная боль. Оперировать в этих условиях, сами понимаете, сложно.

Красновидов рассматривал директора в зеркальце, что висело над ветровым стеклом. Даже по глазам сквозь стекла очков можно было увидеть, как он устал. Веки красные, под глазами синеватые мешки, лицо исхудавшее, серое, невыспавшееся. И все же Кудинов вел машину легко, во взгляде ни тени уныния, лицо вроде бы даже улыбчивое.

— Вначале все трудно дается, Олег Борисович. — Он на миг обернулся и взглянул на Ксюшу. — Научимся и вредителя уничтожать. Искусственные тучи создадим, взрастим лесополосы — уменьшим повал хлебов от ветра.

На стане было людно. Толкались, ссорились из-за воды. Вода — дефицит, ее привозят в бочке из Аманкарагая. Пока довезут, половина расплескается, остается лишь на кухонный котел и мытье посуды. Люди приходят на стан пыльные, потные, солнце их испекло, разморило. Тут не надо борща, лишь бы помыться, освежить голову. Вот и ссорятся с поварихой.

Завидев «Победу», рабочие чуть утихомирились, но когда Кудинов подошел к ним, зароптали:

— Валерий Михалыч, когда же вторую бочку нарядите? Разве это дело, цельный день не пимши, и на стане воды нет.

Какая-то бойкая дивчина протянула Кудинову руки:

— Глянь, маникуры нечем отмыть, а наша повариха, эвон, готова с пулемета нас… Эй, Февронья! Чего ховаешься, выходь!

Февронья, злая, пузатая, вышла из-за брезента.

— Ну шо, шо вам?

— Глянь, артисты к тебе приехали, дай хоть гостям на руки плеснуть.

Февронья сдернула с себя замурзанный фартук, пригладила неповязанные патлы, разлилась в улыбке.

— Здра-а-авствуйте, хости дорохие, — заголосила Февронья на весь стан. — Бачила вас вчора, пондра-ави-илось.

Уставилась на Красновидова, потом перевела взгляд на Шинкареву.

— И вас ба-ачила, зараз признала, як подъихалы.

Большой стол врыт в землю, скамьи тоже врыты, над столом тент, добела выгоревший на солнце. Тент полощется, при каждом дуновении ветра оглушительно хлопает.

Расселось человек двадцать пять, за матерчатой задержкой гремели алюминиевые миски: Февронья разливала пшенный суп. Дежурный по обеду — малец, привезший бочку с водой, — разносил до краев налитые миски, ставил перед каждым и говорил одно и то же:

— Осторожно, горячо.

Потом раздал хлеб-самопек.

— Февронья печь хлеб мастерица, — шепнул Ксюше Кудинов, рассматривая профессиональным глазом свой кусок, — в Херсоне в пекарне работала, а родом полтавчанка. И там и там хлеб выпекать умеют. Отведайте.

Хлеб был сдобен, ноздреват, с хрустящей лоснящейся коркой, душист и вкусен. Его ели здесь ритуально, с особым чувством достоинства и гордости: они растили. Кудинов ел не спеша, помалу, как торт, и светлая радость порхала на его лице и вроде бы даже в стеклах очков отражалась.

— Хлеб для нас — не только еда, — без ложного пафоса, но несколько торжественно и празднично говорил он, — хлеб для нас — символ. Символ жизни, символ самого наиблагороднейшего труда. Я вот всегда удивляюсь, как это китайцы хлеб не едят, я бы на рисе умер. Без хлеба человек бессилен.

Целинники сидели чинно, но уплетали за обе щеки.

— Не чавкай, Петро, здесь начальство.

На второе два подноса с блинами вынесла сама Февронья.

— Цэ к чаю, — сказала она. — Тильки чаю нэ будэ, бо хлопцы чай соби на ряшки выхлюпали, а дивчины свои маникюры тим чаем поотмыли. Йиште всухомять, ось, масла вам натопила.

Хлопцы и девчата попросили Красновидова выступить. Это его смутило: в таких-то условиях да перед вечерним концертом. Но делать нечего. Он вышел из-за стола, поискал место, такое, чтобы его видно было, собрался с духом.

На Февронью цыкнули:

— Не громыхай посудой!

Февронья вздрогнула и плюхнулась на ящик. Ящик затрещал.

— «Тсс, угомонитесь!

— …Темнота-то какая, топаем как овцы, без разбора, а тут минировано…»

Красновидов читал Шолохова. Сначала не ладилось, трудно было сомкнуться, ухватиться за мысль, но уже через минуту пришло к нему то благодатное настроение, в котором он обретал мучительно-сладкий покой, когда сердце начинало жарко биться, лицо одухотворялось, — что из того, что нет сцены и погромыхивает от ветра тент?

И когда он почувствовал, что контакт установился, он словно переступил через барьер времени, туда, в ночь, где Копытовский и Лопахин бродят в поисках подручных средств для переправы на другой берег.

Каким-то вторым зрением он подметил, как Февронья съежилась в комок, замерла, застыла на ящике. Кудинов опустил голову и, словно любимую песню, из которой нельзя пропустить ни единого слова, слушал, лишь изредка взглядывая на артиста. Ребята-целинники, напротив, глядели на артистов во все глаза неотрывно, и казалось, видели они и ту ночную переправу, и спорящих Копытовского и Лопахина, и чуть ли не брели уже вместе с ними по донской степи в поисках подручных средств, и темень беззвездная не давала им различить ни Дона, ни плотов, отяжелевших от солдат и амуниции.

У Ксюши лицо было бледным, она сцепила пальцы, дыхание стало прерывистым. Нет, он не читает, думалось Ксюше, он сейчас там, на переправе; пройдет еще чуть-чуть времени, Копытовский с Лопахиным погрузятся на плот, и он снова вернется к ним, застесняется своего этого забвения и скромно сядет за стол к недоеденному блину.

Красновидов закончил, словно оборвав себя на полуслове, не досказав чего-то. Вытер платком лоб, подбородок и сел за стол.

— Знаете, Олег Борисович, — нарушил молчание Кудинов, — я ленинградец, у нас есть свои кумиры. Я, например, большой поклонник Николая Симонова. Я понимаю, сравнение с кем-то другим может обидеть, вы извините…

— Да нет, пожалуйста, — Красновидов нисколько не обиделся.

— …но сегодня это сравнение в вашу пользу. Симонов всегда покоряет меня, как бы это сказать, органичностью, глубиной, что ли, страсти. И вот еще: за словами всегда видишь киноленту жизни. Да. Вот, нашел слово: подлинность, или, как говорят дети, — взаправдашность! Это же мы увидели и сейчас. Верно, хлопцы? — спросил он.

Хлопцы молчали. Один, возможно, не знал Симонова и не мог ни судить, ни сравнивать; другой из-за скромности и такого особенного момента воздерживался что-либо говорить. Кудинов ответил за них.

— Верно. Сегодня вы создали эту самую взаправдашность.

Февронья несла Красновидову стакан чаю.

Концерт в бригаде закончился за полночь. Народ сидел на зеленой опушке перед густым рослым березняком. Сцена — два грузовика с откинутыми бортами, — освещавшаяся фарами тракторов, теперь погасла. Трактора заурчали и тронулись, на них повскакали люди, уцепившись кто за что. Ребята помогали девчатам вскарабкаться на трактор, тискали, обнимали, стоял визг, хохот. Кто-то затянул песню, ее подхватили, и она понеслась над тихой степью бесшабашно и разудало. Разъехалась сцена, закрылись борта, и на грузовики тоже налезло народу, ногой не шевельнуть.

Актерам предложили заночевать в бригаде, отвели отдельную палатку. Кастелянша принесла одеяла и подушки. Дала ваты:

— Заткните уши, чтоб клещ не залез.

В эту ночь Красновидов и Шинкарева не спали. Кто из них предложил пойти гулять, ни он, ни она не могли бы вспомнить. Получилось как-то само собой, вероятно, созрело обоюдное желание поговорить по душам. Чувства Красновидова, в этом он мог поклясться, были особые. Со свойственной ему профессиональной зоркостью он открыл Ксюшу и, еще не приступая к работе, предвидел, какое высокое звучание она даст спектаклю в роли Искры. И только? Но почему же глубоко спрятавшийся тот, другой Красновидов нет-нет да и предостережет: не бей копытом, выкинь блажь из головы.

Ксюшино присутствие приводило его в необъяснимый трепет. Ему становилось легко. У нее редкая способность не только ободрить, но и воодушевить. Что это? Увлечение? Он считал себя слишком взрослым, а порой и старым, чтобы поддаваться увлечениям; и успокаивался тем, что Ксюшино обаяние, ее искренняя влюбленность в людей подкупающе действует на всех. Не только на него.

Степь искрилась от лунного света. Они шли по обочине дороги, ведшей в березняк. Из-под ног разлетались дремавшие в стерне перепелки. Древняя луна светила молодо и ярко, и почему-то казалось, что она становилась все меньше и меньше, словно, проплывая над степью, удалялась. Березовый лес от лунного света выглядел одетым в сверкающий иней.

У озера в камышах слышалось кряканье уток, в воздухе стоял посвист крыльев. В предутреннем голубовато-сером небе тяжело и медленно, низко над землей пролетали огромные, как телята, дрофы и суетливо, безбоязненно, стаями по пять-шесть штук, проносились тугоперые, сытые казарки.

Красновидов долго не мог начать разговор. Возможно, необычайность степного ландшафта и это живое, хлопотливое движение птичьего рая мешали возникнуть деловому разговору. Что-то ласковое безбрежно разливалось в нем.

Она держала его под руку, и рука эта была такая надежная, уверенная! Неравнодушная рука. Нет, Красновидов не мог вспомнить, было ли в его жизни более живое и острое ощущение себя в природе или, наоборот, природы в себе.

Красновидов остановился, высвободил ее руку из своей и, глядя ей в глаза, неестественно громко, неестественно деловито объявил:

— Ксения! Вы будете играть разведчицу Искру, возьмите роль и учите ее.

— Да?! — Красновидову показалось, что Ксюша вздрогнула.

— Да, — повторил он, растерянно глядя сверху на ее затылок. — Я должен вам рассказать все, что касается Искры. Это нужно. Всю предысторию.

И принялся рассказывать. Она слушала со вниманием и оторопью: не упустить, не забыть ни единого слова.

— Подробности, запоминайте подробности, — без конца повторял Красновидов. — Самые незначительные. Расцветка кофты у Искры была неяркая, поблекшая от стирки, выгоревшая на солнце; перевязывая лейтенанту спину, она наматывала бинты не слева направо, а справа налево. Или еще…

А фантазия Ксюши ширилась и выходила за круг картин, рисуемых Олегом Борисовичем. Странная мысль отвлекла вдруг ее: тот, фронтовой лейтенант Красновидов, и этот, идущий рядом об руку с ней, — два совершенно разных человека. Тот, первый, транспонировался в образ Максима Кучерова из пьесы, а этот, Олег Борисович, не кто иной, как… родной отец Олега, такой же высокий, красивый, но уже чуть медлительный, с седеющей головой, недосягаемый, непостижимый. И обрадовалась. Чему? Она и сама не знала. Видимо, и роли, и рассвету, и головокружительной нежности руки Красновидова.

Они приближались к озеру. Трава становилась выше, сочнее, небо светлело, и пала роса. По камышам прошелестел ветер. Взлетела стая уток и угольником потянула через озеро.

Красновидов спросил:

— Ксюша, вы видели макеты «Разведчицы»?

— А разве есть уже макеты? — удивилась она.

— Есть. Приедем в Крутогорск, покажу. Сам смастерил. По памяти. Так, как было. Интерьер первого действия — хата изнутри. Из нее меня увезли к партизанам. Полумертвого. Но запомнилось все. Даже портрет на стене, старик с девочкой в матроске, стеганое одеяло на печке. На макете одеяльце в размер игральной карты. Красные, синие, желтые лоскутки. Лежанка, кочерга, на столе керосиновая лампа под закопченным стеклом — так делалось для маскировки. Строил макет и десятки раз, Ксюша, сыграл в нем первый акт. Один за всех. И за вас. На макете вы были малю-усенькая, с оловянного солдатика. И я, то есть Кучеров. Слышал выстрелы, голоса немцев. Чувствовал боль.

— А страх? — спросила Ксюша.

— Страха не было. Скорее бессилие. Хотелось застрелиться. Я не верил женщине, был уверен, что она не из наших: слишком свободно говорила по-немецки. И задавала вопросы. Такие только на суде задают. Искра была тогда как потревоженная клушка: злая, агрессивная. Озиралась на дверь, подбегала к окну и подглядывала сквозь задернутую занавеску на улицу. Мне казалось, что она боялась присутствия в хате советского лейтенанта и ей хотелось поскорее сдать меня кому следует. Если мне не изменяет зрительная память, Вера Тимофеевна внешне очень похожа на вас, Ксюша. Когда я впервые вас увидел, мне показалось, что это она. Нос, губы, глаза, рост. Даже цвет волос. По характеру она другая. Воспитана все скрывать, в первую очередь эмоции, и ничего не бояться. Она играла с жизнью. Вам надо жизнь сыграть. Тут разница. Надо поймать профессионализм разведчика. Надеюсь, что Вера Тимофеевна нам поможет. И я, если нужно, поделюсь с вами опытом фронтового разведчика. Но обо всем этом потом. Пока читайте роль.

— А я уже ч-читала, — заикнулась она.

Красновидов вопросительно посмотрел на нее.

— В Крутогорске.

— Ах, вот оно что! Тогда вам известно, что в пьесе между первой и второй частью проходит большой срок, приблизительно в пятнадцать лет. Сначала Искра — молодая разведчица, к финалу — уставшая, пожилая женщина. Вам своего молодого возраста не скрыть. Есть идея: роль поделить. Вот только с кем?

Не раздумывая, Ксюша назвала Ермолину.

— О-о, это была бы радость, — уныло молвил он. — Но пойдет ли?

А Ксюша не унывала:

— Зажечь, убедить! Лидии Николаевне сейчас, как никогда, не терпится играть, играть, чтобы завить горе веревочкой.

Красновидов ободрился.

— Попробуем-ка мы ей, Ксюша, написать. А?

— Обязательно написать. Чего уж заманчивей: актриса приглашается на роль. Да никогда она не откажется, я уверена. Смотрите, смотрите, какая прелесть! — неожиданно воскликнула Ксюша.

С середины озера вертикальной стеной взлетали, нет, возносились к небу черные лебеди. Распластанно и, казалось, без взмахов, с клекотом и шипением, видимо вспугнутые приближением людей, лебеди поднимались все выше: их длинные гибкие шеи были предельно выпрямлены и напряжены; оттянутые назад ноги трепетно подергивались, будто стряхивали капли воды и чешуйки ряски.

На багряном фоне солнца и розовеющего горизонта черные силуэты птиц выглядели сказочно красиво. И двое на берегу, притихнув, завороженно смотрели на тающую в вышине стаю.

— Это нам подарок за бессонную ночь, — прошептал Олег Борисович, взглянув на Ксюшу.

Она не отвечала, только чуть сильнее сжала его руку выше локтя.

Солнце всходило.

В степи восходы звонкие.

Это краски звучат!

Апельсиново-оранжевая мажорна, громогласна, как литавры; ей по-боевому, бравурно вторит червонно-золотой оттенок тромбонов; лучезарно сверкает колоратурное серебро томпаковых труб.

Пробуждаясь от музыки красок, начинает неописуемо бойкую жизнь степная фауна: стрекот, пощелк, посвист; флейты и зулейки, свирели и кастаньеты слышатся в щебете птиц, вспорхнувших под небеса.

А в небесах светло и прозрачно разливается уже бирюза скрипок, фисташковые, чуть минорные, тона альтов, жгучая, насыщенная любовью и изменой, охра валторн, малиновый звон удалых разноголосых колокольцев.

Солнце встает!

И начинается пора превращений.

Мертвое оживает, живое растет, полнится силой и бодростью.

Солнце в степи — властелин плодородия. Встало оно, и потянулись изумрудные ростки жизни навстречу жаркому дню.

Быстрое движение солнца.

Вот уже изжелта-зеленоватая медь геликонов твердо чеканит поступь пришедшего дня.

Жарок день в степи трудом неустанным;

все торопится, в буйном ритме

успеть родиться, окрепнуть,

набраться сил.

Симфония скоро умолкнет, а солнце взберется в зенит,

краски сотрутся, звучание их побледнеет,

птицы утихнут в своем щебетанье,

и колокольцы замрут в поднебесье.

Только творец-Человек, он не утратит песни труда своего; от горизонта до горизонта будет она звать, и звучать, и поднимать на доблесть, на подвиг, на самое светлое чудо — жизнь без конца и начала.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Кинотеатр «Сибирь», отстроенный год назад, до сих пор стоял законсервированный. Дразнил крутогорцев красивым фасадом, огромный, заброшенный и нелюдимый. Промерзшие за зиму стены отсыревали, внутренняя покраска-поклейка отскакивала, слоями обвисала, обнажая влажную штукатурку; лопнувшие от морозов отопительные трубы выплеснули на свежий буковый паркет ржавую воду, и она разрисовала его удручающими узорами и потеками. Некогда кому-то, видимо, руку приложить.

Пока суд да дело, Рогов захватил кинотеатр. Исправили отопление, отциклевали паркет, мангалами сушили стены, подкрасили, побелили.

Крутогорские комсомольцы, скомплектовавшись в две смены, старательно, без нытья привели отсыревшее нутро здания в подобающий вид. Студийцы натирали полы, мыли окна и двери. На сцене установили дежурный свет, повесили кулисы, падуги, задник. Одели сцену как могли. Рогов перенес репетиции «Своих людей» и «Платона Кречета» в просторные апартаменты кинотеатра. Петру Андреевичу во что бы то ни стало хотелось основные работы по ремонту театра довести до конца к приезду Красновидова и его группы.

Осунулся Петр Андреевич, противная одышка мешала взбираться по лестницам. Шестьдесят пять лет никуда не уберешь. Вспыльчивым стал, раздражительным. Задавался вопросом: что с ним? Что выбивает его из равновесия? Краски-замазки? Финансы? Физическая усталость? Да нет, это все образуется, наладится. Актерская косточка его болела; не переставая, думал о спектаклях, которыми надо будет открывать новый театр. Ремонтные недоделки простятся, зритель их может и не заметить. Но обязательно заметит, если ему покажут не готовый спектакль. «Платон Кречет». Вот что не давало ему покоя. Там же его подопечные, студийцы.

И когда репетиции перешли в помещение «Сибири», он оставлял театр; согбенный и усталый, шлепал по пыли торопливыми шагами в Новый Крутогорск, незаметно пробирался в зал, где Стругацкий репетировал «Платона», и, забравшись в дальний угол партера, смотрел и ужасался тому, что Семен Стругацкий творит.

Сидел Рогов в темном зале, внутренне сжавшись от волнения, тупого страха, точно вот-вот свершится неслыханное богохульство, от которого навсегда остановится сердце еще не рожденного дитя.

Стругацкий, одетый в узенькие зеленые брючки и коричневые ботинки на утолщенной рифленой подошве, в желтой вельветовой рубахе, расстегнутой чуть ли не до пупа, с папироской в зубах, размашисто вышагивал взад-вперед по сцене и тоном укротителя наставлял:

— Вот ты, левый! Что ты несешь?

Левый совсем растерян, он не знает, что несет, и наобум, как автомат, выпаливает:

— Идею.

Стругацкий хохочет так, что с папиросы сваливается пепел.

— Чушь ты несешь, а не идею!.. Слова знаешь?

— Знаю.

— Забудь их. Теперь смотри! Строю роль по физике.

Стругацкий взлетает по станкам, останавливается; стоя спиной к зрительному залу, замирает, потом рывок, поворот на сто восемьдесят градусов, вновь замирает, вдруг скрючивается, как от полученного удара в живот, падает на колени и давит себе горло обеими руками так, что лицо его синеет.

Студенты ошеломлены. Здорово, но ничего не понятно.

— Страсть! — переставая давить себя за горло, хрипло, задыхаясь, говорит Стругацкий. — Страсть, вековечная хозяйка сцены. Плюс эффект внешней ее формы, вот что воздействует.

Он вновь ходит тигром по рампе.

— Вот ты, левый, повтори.

Левый бежит по станкам.

— Ты что как утопленник? Расшевелись. Взлет! Отставить! Взлет… Быстрей-быстрей.

Левый скачет по станкам.

— Стоп! Замер! Пауза. Пауза! Поворот!.. Отставить! Поворот в три раза резче. Рраз! И замер! Замер!!! Черт, как ты неуклюж, это все роговская школа: мало-помалу, по жизни, по правдинке. — И переходит на крик: — Играть надо, это сцена, мы делаем зрелище, к черту бытовщину! Так. Левый замер! Секунду смотрит в зал. Шире глаза, ноги расставь пошире. Сломался!.. Отставить! Резче! Представь, что тебе удар ногой в живот. Р-рраз! Сломался! Пауза, раз, два, три. На колени! Да не богу молиться, не богу. Надо рухнуть… Так. Только не стучи коленками о доски, это противно. Не научили вас артистизму, ничему не научили… Руками за горло! Так. Дави, медленно сжимая горло… Не задохнись, поискусней. Дави.

Левый давит.

— Вот теперь говори слова.

Левый говорит.

— Ты понял теперь? — Стругацкий восхищен. — Ты понял, какой гениальный эффект?

— Нет, — хрипит левый.

— Ну и дурак. На зрителе поймешь. Давай теперь сюда твою партнершу. Где она?

— Я здесь, — отзывается полная, невысокого роста студийка.

Она сидит в кресле на первом плане в дежурном ситцевом платьице до колен, перепуганная и сраженная то ли хамством, то ли гением режиссера. Стругацкий оглядывает ее, как в первый раз видит. Особенно оглядывает ноги, открытые и по-девичьи целомудренно сжатые, смотрит на них откровенно, оценивающе. Глаза его суживаются, они скользят по ногам, по груди, по губам и упираются в ее глаза. Студийка мрачнеет, холодеет, но взгляда отвести не в состоянии.

— Давай, — говорит ей Стругацкий, — и без антимоний.

Та встает и неожиданно дерзко и протестующе говорит:

— Левого зовут Сашей, а меня Клавой!

— Ты знакомиться сюда пришла или работать? — орет Стругацкий. — Идет репетиция, ясно это?! Клава?! Не забудь, как зовут тебя в роли, которую ты так плохо делаешь. Марш, время идет, не сажай ритм, ты рубишь своего Сашу, демократка!

На сцене ропот. Стругацкий хлопнул в ладоши.

— Тишина! Соберитесь и не отвлекайте меня всякой ерундой. Начали! Слушайте! Дальше пантомима: на тексте Саши эта Клава падает. Ползком, ползком, как раненая птица, взбирается наверх по ступеням и, когда Саша упадет на колени, она оказывается у его ног, распластавшись, уткнулась лицом ему в ботинки и замерла. В это время все, кто на сцене, смотрят на них и делают так! — Он воспроизводит движения, похожие на рубку полена топором. — Эффект будет поразительный. Начали. Падай, Клава, падай!

Клаве трудно упасть, ее смущает короткая юбчонка. Она оправляет ее.

— Ну что ты там отряхиваешься, что ты деликатничаешь?! Делай! Р-раз… Ползи!

Клава ползет.

— Растолстела на Ксюшиных харчах, зада не повернешь. Левый, текст!

Клава ползет.

— Жмись к ступеням! Плотней, плотней, расхляба!

Клава ползет, юбчонка задралась, Стругацкий осевшим голосом диктует:

— Ногу! Ногу в сторону, руку вперед. Взмахни другой рукой, тянись ею, тянись, пытайся достать невидимое. Перестань одергиваться! Это противно! Подползай, еще, еще! И лицом ему в ноги! Не поднимай зада, развернись! Грудью в пол! Саша — текст!.. Хорошо! Все остальные на мизансцену. Живо! Делай. Рраз! Пауза! Замерли! Замерли, черт подери! Не дышать! Так. Все повторить еще раз.

Рогов виновато, словно присутствовал при воровстве и не поймал — не хватило мужества — вора за руку, вышел из зала.

Федор Илларионович Борисоглебский прилетел без оповещения. С аэродрома привезли его на попутке в гостиницу. Не распаковываясь, он сел за телефон. Служба связи была чертовски занята, и его полчаса не могли соединить ни с Валдаевым, ни с Роговым: занято, занято, занято.

Федор Илларионович дозвонился до Бурова, рычал в трубку, пуша телефонистов:

— Я, черт возьми, без ног скорее добрался до Крутогорска, чем дозвонился до тебя. Дай ты этим девчонкам по мозгам — с-спят, лежебоки: але, але, а толку чуть.

Видимо, Буров дал девчонкам по мозгам, потому что Виктор Иванович Валдаев тут же явился. Перед заведующим труппой, средь номера, стоял человек-махина на протезах. Лет ему примерно сорок пять — сорок семь. Он в грубой, верблюжьей шерсти фуфайке, гривастый, бородатый; над маленькими по-юношески живыми глазами примостились пушистыми мышатами брови. Спрятанные за этими мышатами глаза не мигали, не двигались, но притягивали магнетически и не позволяли от себя оторваться. За густой бородкой и порыжевшими от табачного дыма усами лицо совершенно скрылось, виднелись только мясистый нос и большие добрые губы.

От голоса его в номере было тесно. Его «р» гремело барабанной дробью, а «с» похоже было на свист пара, выпускаемого из паровозного котла.

Сила голоса вполне соответствовала его комплекции, отсутствие ног казалось неправдой, выдумкой.

Валдаев в первое мгновение оробел, он почему-то приготовился встретить немощного инвалида в кресле-коляске, а тут стоит перед ним гигант и рокочет на всю гостиницу:

— Здрравствуй, сстоличник! Не сердись, что на «ты»: ррано или поздно, весе рравно на бррудерршафт придется выпить. Ссадись, друг, ррассказывай. Ссадись на кровать, я с этого сстула чуть не упал, ломучий он и тррескучий. Х-ха! Какое слово вывернулось, трескучими только мор-розы бывают, а тут — стул! Х-ха!

Валдаев сел, поджав под кровать ноги.

Борисоглебский, чуть поскрипывая искусственными суставами, заходил от двери к окну и обратно.

— Ррассказывай, коллега, я весь внимание.

И только Виктор Иванович попытался раскрыть рот, как Федор Илларионович прервал его:

— Ты сслышал, что у нас тут творится? Следишь ли за событиями? Театр должен быть в курсе всех новостей. Это же страху подобно, что происходит. Ссслыхал?

Валдаев хотел ответить, но снова, оглушенный рокотом, замолк.

— Березово! Что ты знал об этой дыре? Что Меншикова Петр-царь ссылал туда за казнокрадство? Да черт бы взял его! Летосчисление Березова началось двадцать первого сентября одна тысяча девятьсот пятьдесят третьего года. Новая эрра! Выброс на пятьдесят метров ввысь. Фонтан! Семьдесят пять атмосфер с двухкилометровой глубины! Выплюнул, брат, стальные трубы, летели они в небеса, как макароны, — страх господний. Я был там одним из первых, вот на этих алюминиевых конструкциях.

Он похлопал себя по ногам.

— Зимой шагал по наледи и целовал, обнимал своих апостолов-буровиков: Яковлева, Мельникова, Янсуфина. Вот о ком пьесы писать, кого сславить. Бурровая Р-1 — кррассавица, зимой как сахарная голова стояла, бедная, непоколебимо и выдавала. Сначала воду, а потом… Потом миллионы кубов газа. Миллионы! Теперь дает миллиарды — вот что такое Березово! Океан газа. Съезди туда, Витя, потрудись, осчастливь себя и пойми, каким быть должен театр на нашей земле. Усмотришь будущее — окрылишь людей. А крылья им нужны. Жжуть, как им трудно! По горло в болотах, мерзнут в палатках, таскают на себе тяжести такие, что лошадь не сдвинет. Гиганты, сверхсильные люди! Духу им придать необходимо. Вкалывать они вкалывают, но душу им уберечь, волю их укрепить — наша святая обязанность. А то перекос получится, духовная хромота, а это нам партия, народ не простят, анафема нас побери.

Подошел к оглушенному Валдаеву и ткнулся руками в его плечи.

— Вот мы и познакомились. Ты уж извини таежника, мне, как той березовской Р-1, надо было отфонтанировать, выплеснуть наружу свои атмосферы. Ум помрачается, когда воображаю, какое у нас под ногами золото. А мы порой ерундой занимаемся, телефон не соединяет, люди без крова. Досок нет, а живем в тайге. Напилить, видишь ли, не соберутся, элементарно обустроиться не могут. На тракторах мусор возим, а буровые вышки парни на горбе носят. Извини, завалил тебя словами. Теперь давай о наших делах.

Борисоглебский перестал бурлить, затих, и глаза его, кажется, впервые моргнули.

— Мне бы хотелось…

Но Валдаеву пришлось умолкнуть, потому что того снова прорвало:

— Здесь люди, Витя, все одержимые, само это слово уже стало обиходным, заражены током в тыщу вольт. И театр должен на тыщу вольт. Ты одержим, Витя?

— Я? — помялся Виктор Иванович. — Я сейчас Сальери. Моя планида — точная механика: расчет, учет, прогнозирование. Вот участок заведующего труппой. Ну и, конечно, хорошая дружина, единомыслящая, боевая.

Борисоглебский круто повернулся к нему, спросил лукаво:

— Красновидов… Ты его хорошо знаешь?

— Достаточно.

— Одержим?

— Сверх меры.

— Молод?

— Сорок.

— Чего ж это он взял да и уехал, когда здесь дел куча?

— На то была воля горкома партии.

— Буров?

— Бюро.

— Сдаюсь.

Зазвонил телефон. Федор Илларионович дотянулся до аппарата, поставил его себе на колени.

— Кто?! Кузьмич? Ну-у, ты, брат, легок на помине. Познакомился. Нет, до Рогова не дозвонился. Валдаев? Душа-а, золото. Да от меня поначалу все шарахаются. Зашел бы, обнял медведя, ты меня без ног-то еще и не видал, не сстыдно?.. Жду. Положил трубку.

— К нам Буров нагррянет. Ррайон у него фронтовой. Атака на нефть. Буррят, сверрлят, дуршлаг навертели, а сскважины дохлые. Директивы директивами, а природа, брат, по-своему все поворрачивает. Ладно, давай пока о деле. Ты мне скажи, что от меня конкретно требуется, я ведь с театром близко не соприкасался, пока освоюсь да разойдусь, меня натаскивать придется.

Виктор Иванович вынул из портфеля несколько пьес и вручил их Борисоглебскому. Тот воззрился на них своими дьявольскими глазами.

— Пока что, — спокойно сказал Валдаев, раскуривая трубку, — я попрошу вас прочитать эти пьесы и дать им оценку.

Борисоглебский подбросил пьесы на руке.

— Тут два кило, х-ха! А ты их сам-то читал?

— Имел удовольствие, — мягко ответил тот.

— И как?

— Об этом поговорим, когда вы их тоже прочтете.

Борисоглебский бросил пьесы на стол, сказал:

— Исполню.

— Затем, — продолжал Валдаев, — я познакомлю вас с проектом репертуарного плана на ближайшие два сезона. Скоро вернется Красновидов, и тогда мы этот план утвердим и отправим на визу в Управление.

Федор Илларионович запустил пятерню в волосы, потеребил их и загремел:

— Тррещи, Крутогорск! Ширре доррогу брратьям артистам!

Снизил звук, ужалил Валдаева взглядом.

— Молодец ты, брат, все у тебя по порядку. С тобой не прропаду.

В дверях стоял Буров. Федор Илларионович грузно приподнялся с постели, широко размахнул руки.

— Кузьмич, рродной мой!

И они по-братски обнялись.

— Ну-у, вложил ты мне порроху в душу, соссватал, прошу покорно. Либо пррокляну, либо богу на тебя молиться буду.

Сергей Кузьмич поздоровался с Валдаевым, кивнул на Борисоглебского:

— Экий богатырь святорусский, обхватил лапищами, аж кости хрустнули. — И к Борисоглебскому: — Поправился ты, Федор, сидючи в своей тюменской берлоге-то. Как добрался?

— Вертолетом. Ужассу подобно, думал — ррухнет на болото. Тррясется, дррожит, свисстит. Жжуть!

Буров засмеялся.

— Вертолет бригаду монтажников поднимает, а ты ее один перевесил.

— Ничего, — рокотал Борисоглебский. — Кряхтя долетели, помолясь, приземлились.

Он полез в баул, достал бутылку коньяку.

— Со свиданьицем, Кузьмич! Ссадись и ты, масстер, — обнял Валдаева, — за мою новую должность. «Завлит»! Ха! Я ее расшифровываю: «Завидуйте, литераторы».

Валдаев вежливо отклонил приглашение к столу, сославшись на неотложные дела, и удалился.

— Ччеррт с ним, — махнул рукой Борисоглебский, — сстоличники, они все такие.

— Зачем же ты так? — урезонил его Буров. — И меня в неловкое положение поставил.

— Чем? — не понял тот. — Что без церемоний-то?

— Люди не на один манер. Можно уязвить и не желаючи.

— Тю-тю-тюю! Покрровительсствуешь?

— Да. Театр теперь мое второе увлечение.

— А первое?

— Нефть и газ, естественно.

— Вот за это и выпьем! Мне твои увлечения куда как по сердцу. А Валдаев, Кузьмич, на меня отличное впечатление произвел, честью клянусь.

Вечером Борисоглебский пришагал в кинотеатр «Сибирь» на репетицию «Своих людей». Валдаев представил его Лежневу. Студийцы приветствовали завлита стоя.

В шесть часов актеры и студийцы ушли за кулисы готовиться к репетиции.

Лежнев пояснил Борисоглебскому:

— Сегодняшний прогон мы называем адовым. Первый раз вся пьеса от начала до конца, без грима и костюмов. Адов он и тем, что готовый спектакль пойдет без публики, а значит, без дыхания зала. Отсутствует важнейший компонент: для кого? Без зрителя играть, да еще первый раз, — ад.

— Ка-ак без зрителя?! — удивился Борисоглебский. — А я?

Лежнев сдержал улыбку: «Экий дремучий, да ты одной бородой можешь мне всю свадьбу испортить».

— Вы?

И тут Лежнев засмеялся.

— Даже с вашими габаритами вы не публика.

Лежнев нервничал. Он надел очки, взглянул на часы, зажег на режиссерском столике миниатюрную лампочку, приготовил бумагу, карандаш и громким, трескучим голосом оповестил:

— Внимание на сцене, начинаем прогон всей пьесы по порядку. Помреж, приготовиться! Занятых в первом акте — на место!

Сделал минутную паузу, засек время, пометил его на листе. В зале вырубили свет.

В этот миг чуть скрипнула дверь и на цыпочках, пригибаясь, где-то в конце зала опустился в кресло Петр Андреевич Рогов.

— Приготовились? — спросил Лежнев.

— Да, — послышался из-за кулис голос помрежа.

— Тишина!

Хлопнул в ладоши.

— Начали!

Тихо вдали заиграла шарманка, потом затявкала собака. Совсем далеко послышался голос разносчика: «А вот, а вот бублики-и, свежие бублики!»

Занавес с тихим шелестом раскрылся, в зале повеяло прохладой и запахом клеевой краски.

Действие началось.

Лежнев, в жизни сухой, язвительный, порой желчный, беспричинно брюзгливый старик, давно уже утерявший вкус ко всем мирским радостям и удовольствиям, за режиссерским столиком преображался до неузнаваемости. Всегда, как в первый раз, — в нем просыпалась трепетно-живая непосредственность, и казалось ему, будто все, что он видит на сцене — не его рук дело, что ему показывают нечто неожиданно-новое. Но чуткое ухо вдруг улавливает фальшивую ноту, и тогда лицо его становится красным, он яростно срывает с носа очки, сдерживая гнев, берет карандаш и, не глядя на бумагу, начинает строчить, строчить одним-двумя словами заметки для памяти. Кончится репетиция, и он вложит эти замечания тем, которые «испортили музыку».

Прогон был действительно адов, и дополнительной причиной ада волей-неволей стало присутствие в зале нового человека. Исполнители не могли обрести сценический покой, действие останавливалось, шел голый, без мысли, текст. Кто торопил, а кто тянул. Один лишь Уфиркин, Павел Савельевич Уфиркин, старой закалки мастер, играл свою роль безупречно. Именно  и г р а л. Непринужденно, все время на заветной грани «чуть-чуть». Что ему новый, при чем тут Борисоглебский? У него Островский, он до конца увлечен Большовым; и зрительный зал он воображением наполнил людьми до отказа и общался с ними так, что спроси его: «Как же это — при пустых креслах?» — он ответит: «Как при пустых? Удивляюсь я вам, душки мои. Битком было, не иначе. Только играл я, видите ли, так, что все замерло. Ни кашля, ни скрипа. Публикой владеть надо, владеть, душки мои».

Как только Уфиркин появлялся на сцене, Лежнев отстранялся от стола, скрещивал на груди руки, умильно расплывался в благодарной улыбке и наслаждался непередаваемым ощущением, которое может дать только художник, истинный Артист, единственный и неповторимый.

— Паша, ты чародей! Спасибо тебе, родной, — крикнул Лежнев, забывшись.

Пашу ничто не могло вывести из творческого состояния, он, казалось, и не слыхал этой реплики. Казалось?! Он все слышал, она его даже подстегнула, эта реплика, и он продолжал играть еще более собранно и раскрепощенно.

Лежнев ждал выхода Красновидовой-Томской, его волновало и заботило, удался ли тот педагогический эксперимент, который он провел с Ангелиной Потаповной: от внешнего к внутреннему, на элементарных физических действиях — вести диалог и разливать по чашкам чай. Или вязать, передвинуть с места на место стул, смахнуть щеточкой крошки со стола. Простые физические действия помогали актрисе заниматься конкретным делом.

За кулисами зажглась красная лампочка: приготовиться Устинье… Приготовилась… Реплика!

Она вышла на сцену, поклонилась Большову, рассеянно поставила корзину в угол, у двери, поправила на голове платок.

Что это?!

Лежнев сжался, сморщился, как от кислого: у Линки пустой глаз! Хлопочет не по существу, говорит мимо партнера!

Уфиркин — Большов с оторопью приглядывается к ней, подстраивается, и Лежнев почувствовал, как Павлу Савельевичу стало вдруг неудобно, что-то ему мешало, связывало.

У Ангелины не клеилось.

«Дьявол ее возьми! — Лежнев опять схватился руками за стол. — Все растеряла! Разве это Устинья? Это базарная баба с Сухаревки. Ну, держись, Линка, дам я тебе перцу с горчицей».

Лежнев обломал карандаш, забросил его куда-то в темноту, выскочил из-за стола, заходил по проходу зала. «Сколько вложил в нее, сколько накидал всякой всячины! Ни-че-гошеньки не восприняла. Прав Красновидов, предостерегал меня, дурака. Перехватил я в своей самоуверенности. Ну, что она несет? Что несет? Черт знает, всю сцену провалила мне эта дешевая эстрадница. Т-такую сцену!»

И метался, метался, маленький, жалкий, по проходу, стыдясь самого себя.

Уфиркин, не выходя из образа, опасаясь, чтобы Лежнев не остановил спектакля, противу текста Островского, в сердцах выпалил подчеркнуто громко:

— Ты что, баба, аль белены объелась? Возьмись за ум, да порабочистей, порабочистей, а то окрещу вот кочергой-то!

Ангелина Потаповна вскрикнула от неожиданности, секунду-другую глядела, вытаращив глаза, на Уфиркина, осознав, схватилась руками за лицо. После большой паузы шепнула Уфиркину: «Простите, батюшка!» Через несколько реплик сцена с Большовым шла по лежневскому рисунку.

— Чудесса-а! — пророкотало из темноты зала. Лежнев шикнул на Борисоглебского и плюхнулся в кресло.

Эксцесс с Ангелиной, ее срыв повлиял на весь ход спектакля положительно. Актеры, стоящие за кулисами, может быть, и не поняли до конца, что там произошло у Томской с Уфиркиным. Но неожиданная, непредвиденная накладка насторожила исполнителей, заставила собраться, активней сосредоточиться на роли.

Лежнев оставлял зал, уходил за кулисы, сбрасывал там у помрежа свой серо-желтый пиджак в полоску и вскоре появлялся на сцене. Играл Рисположенского. Словно примеряя еще не сшитый, наживленный слабой ниткой костюм, он вел свои сцены как бы ощупью, легкими штрихами намечая и характер, и образ, и сквозную линию всей роли. Отыграв свою сцену, опять возвращался к режиссерскому столику.

Когда прогон кончился, он попросил всех исполнителей спуститься в зал.

Тихо, не сказав ни слова, ушел Рогов.

Борисоглебский подсел к Лежневу, спросил:

— Теперь не шикнете на меня?

Лежнев выключил лампочку на столе. Он был угрюм, раздражен. Повернулся к завлиту.

— Теперь не шикну, Федор Илларионович. Что скажете?

— Укокошили вы меня. Всего ожидал, только не такого.

— Какого? — насторожился, отвлекаясь от дум, Лежнев.

— Сслов не нахожу. Я до этого спектакля Островского не знал! Вот что я скажу. Х-ха! Адовый прогон!.. Рррайский, а не адовый! Сто очков.

— Ну, ну, не пересаливайте, — приостановил его Лежнев, но Борисоглебский загудел на весь зал:

— Прраздник души моей! Я увидел сегодня страсти человеческие, рразум, растворенный во плоти, оживший дух гениального Александра Николаевича. И где? В краю берложьем, в таежной дреме! Да чуете ли вы, какой запал готовите!

Валдаев сидел в одиночестве, задумавшись. Спустился в зал помреж.

— Егор Егорович, позвольте артистам присутствовать?

— Зовите, — буркнул Лежнев.

Вошел Уфиркин, остальные следом. Борисоглебский поднялся и сделал шаг навстречу Павлу Савельевичу.

— Маэстро, — тепло и душевно произнес Федор Илларионович, — покорен, клянусь. Низкий поклон скромного литератора чародею и волшебнику. Цены вам нет, правда истинная. Позвольте мне по-сибирски, — и он облобызал старика, бережно прижав к груди. — Сцена ухода в долговую яму — предел! Тррагик. Застряло в горле — не проглотить.

Лежнев хлопнул в ладоши.

Стихло.

Он полистал свои записки, надел очки, хотел что-то зачитать, потом отложил листки в сторону, сбросил очки, оглядел всех пристальным, строгим взглядом. Лицо усталое, и весь он был измучен, опустошен. Заговорил медленно, прерывисто:

— Похвала Борисоглебского лестна. Я восторги его не разделяю.

Задумался, взял из пачки папиросу, вспомнил запрет: «В зрительном зале не курить», отложил папиросу, сунул руки в карманы.

— Есть замечания. Их могло быть меньше. Угрожающая разница между сценами, между актами: явные удачи и явные провалы. Занимались отсебятиной. Отсебятина загромождала дорогу, останавливала движение. Павлу Савельевичу пришлось тащить свой воз по бездорожью. Но, спасибо ему, дотащил с завидным мастерством. Студийцы… Могу сказать одно: молодцы! Сыро, но живо. Вас оглушает еще радость сознания, что вы наравне с мастерами — создатели профессионального спектакля. Приятное сознание, не спорю. Важно другое: вы не бросились со страху врассыпную. Манюрина Липочку играть может. Шла от сцены к сцене точно по курсу. Для первого раза победа. Только не говорите, Манюрина, «слушаюсь». Такие окончания произносятся без мягкого знака. Бездорожье всем исполнителям создала Ангелина Потаповна. Лина! В чем дело?

Ангелина Потаповна, разобиженная, отвернулась от Лежнева. Сдерживала себя. Нервически дрожали губы, вцепилась пальцами в подлокотники кресла. Остынь, остынь, командовала себе, Лежнев сейчас на меня набросится; только попробуй… Только попробуй наброситься, хрыч плешивый, я тебе подстрою.

Перед началом прогона Павел Савельевич Уфиркин зашел к ней в уборную и, желая подбодрить и предостеречь, сказал:

— Ты, Лина, того… Держись, не скользи. Роль — пуля. Оправдай, душка, доверие Егора.

— А зачем вы мне это говорите? — насторожилась Ангелина Потаповна.

Уфиркин будто не слышал вопрос.

— Доверие режиссера — хорошая штука. Полету прибавляет. Олег-то Красновидов при распределении усомнился: не сыграет, сказал, Ангелина Устинью. Помнишь? А? Егор: нет, говорит, сыграет, да еще как! Так что оправдай, не соскользни. В суть, в суть иди. Образ у тебя наклевывается, поверь старику.

Да, она все помнила. Неверие Красновидова ужалило ее. И тогда и в этот раз. Свой — свою? Муж — враг? Изверился? Значит, и здесь, в Крутогорске, опять полурольки, эпизодики? Негодование поднималось на Красновидова. Все ей стало сразу ненавистным, чужим, не ее. Красновидова-Томская никогда не задумывалась над тем, что в театре положение завоевывается только трудом и отвагой. Есть Олег — и есть положение. И вот на тебе, пожалуйста! Проклятый Крутогорск! А если она провалит роль? Тогда что? Во вспомогательный состав? Служба в общем строю? Ксюшкины обеды, скитания по таежным поселкам на тракторах и вездеходах? Загубленная карьера, тоска, пустота и унижение? Нет, Красновидов, это не в ее планах.

Лежнев предугадывал: Линка может взорваться. Она сама видит, что срыв в роли целиком ложится на нее. Хотя к концу спектакля и выровнялась. Начнет сейчас оправдываться, сваливать на других, спорить. И только ведь с одной целью, чтоб потом в кулуарах не перемывали ей кости: мол, Красновидова, жена худрука, бездарна, режиссер, мол, с нею столько возился. Ах, Линка, Линка, ничего ты не постигла.

И он сказал:

— Вы зря, Ангелина Потаповна, расстраиваетесь. Могло, конечно, все полететь к чертям. Могло. Но не полетело. Вы рассеклись пополам, но нашли в себе мужество собраться. Если спортсмен на дистанции упал, проиграл то времени, но потом выложился, нагнал упущенное и к финишу прибежал первым — победа за ним сохраняется. Это относится и к вам. Опыт, цепкость, сноровка — не последние качества дарования. Вы их сегодня наглядно обнаружили.

— Целиком поддерживаю, — бросил реплику Борисоглебский.

Но Ангелина знала Лежнева: «Ух, хитрая лиса, мягко стелет… Воображаю, что он потом наплетет Олегу».

Она выслушала, отвернувшись, не отреагировав никак.

«Тебе же хуже, — подумал Лежнев. — Будешь упираться, себе навредишь. Я ведь не досказал: опыт, цепкость и сноровка да-алеко еще не дарование».

— Репетиция окончена, — объявил он, — спасибо всем. Завтра вы обживаете костюмы. В костюмах пребывайте весь день, походите по сцене, примерьтесь. В четверг прогон всего спектакля.

У гостиницы, выйдя неожиданно из темноты, Ангелину Потаповну остановил Томский:

— Ли-инка!

И заключил свою бывшую супругу в объятия. С неизменным бантиком, чуть подвыпивший, с пыльником через плечо, Томский был приподнято возбужден.

— Не рада? Я же такого крюка дал, чтоб с тобой повидаться. Ты похорошела. В глазах молнии. С репетиции? Какую рольку, кого изображаешь?

— Откуда ты? — спросила она.

Молнии в глазах остались еще после репетиции и обсуждения, настроение было неважное.

— Сейчас из Омска. Пролетом. Гастроли, Линка. Успех, значит, аншлаги, красная строка. Отличная подобралась бригада. И заработал, и насладился. Сорок норм в месяц, представляешь? И вот решил, значит, дай проведаю. Оставил группу и, как бедный Чацкий, к твоим ногам. Прогонишь?

— Я-а-а… — начала было Ангелина Потаповна, но Томский не дал ей сказать:

— Понимаю, Красновидов прогонит? Его право… Вид у тебя уставший. Трудитесь, академики? Молодцы. Преклоняюсь, но не завидую.

— Остановись, — сказала она, — завидовать нечему. Ты давно приехал?

— Я прилетел, Линка, — ответил он и закурил. — Чемодан в номере у Стругацкого. Сенька зол. Даже руки не подал. Что с ним?

— Рвется на место Олега, — сболтнула она.

— Да? Зама-ах. Ну-ну.

— До завтра. — Ангелина Потаповна протянула ему руку. — Мне нездоровится, я хочу спать.

…Представитель из главка в сопровождении инспектора областного управления культуры по-хозяйски вошел к Рогову в кабинет. Бесцеремонно сел, положил на стол командировочное удостоверение, снял шляпу, надел ее на коленку.

Инспектор сел в сторонке.

Петр Андреевич из-под очков вглядывался в лицо гостя, старался уловить, с добром приехал или без предисловий начнет пушить и выговаривать? Глаза у гости, ленивые и бесцветные, мерцали сквозь реденькие ресницы. Брови перышками, вздернуты на лоб. Лет ему на вид не то сорок, не то двадцать пять — не поймешь. Лицо серое. С дороги-то, видно, хотелось ему скорее разуться и прилечь. Гость молча оглядывал кабинет.

И Рогов молчал. Тогда заговорил сопровождающий:

— Мы, Петр Андреевич, сложным путем к вам добрались.

— Почему же сложным? — спросил Рогов.

— Алексею вот Алексеевичу захотелось побывать в Тобольском театре-теремке, посмотреть, как там идут дела. Репертуар, труппа. Касса. Ну, и так далее. Так в Тобольск вот ехали на поезде, а оттуда решили по Иртышу, да пароход на двенадцать часов что-то задержался, какой-то вал чинили. Подустали в дороге.

— Чаю могу предложить, — сказал Рогов, — с хлебом.

Он опять изучающе посмотрел на молчавшего представителя.

— А насчет жилья так: у нас заказы на гостиницу дают за трое суток. Очень большой наплыв: геологи, строители. Целые экспедиционные партии, так что не обессудьте, надо было из Тюмени звоночек. Мол, так и так. И заказали бы номер… Вы, Алексей Алексеевич, надолго?

Рогов не сводил взгляда с представителя. У того глаза округлились.

— Как же? Где же отдохнуть?!

— Вы надолго? — еще раз спросил Рогов.

— Пока не закончу.

— Тогда-а… — Рогов улыбнулся пришедшей на ум мысли, — тогда могу предложить вам одну из гримуборных, поставим койку. Только не курить, строение, сами понимаете, театр.

— Ка-ак?! — сорвался с голоса представитель. — Мне гримуборную?

— А чё? — беспечно молвил Рогов. — Пока устроитесь в ней, а там, как дадут добро на номер, мы вас переместим в гостиницу. Сейчас-то, думаю, в рабочий-то день поработаем?

Представитель вскочил со стула, вздел на затылок шляпу, повернулся к сопровождающему:

— В горком!

И выкатился из кабинета. Сопровождающий следом.

Рогов пожал плечами.

Через два часа представитель вернулся. Без сопровождающего. Без шляпы. Галстук на стороне, ворот расстегнут.

— Жара у вас какая, — прожужжал он, — а еще Сибирь называется.

«Да он, поди, неумен, — подумал Рогов. — И где его черти два часа носили? Чем его там ошарашили, что он такой побитый?»

— Так как же? — спросил тот, упершись руками в колени.

— Не понимаю? — взглянул с деланным вниманием на пришельца Рогов.

— В нарочных нуждаетесь, в курьерах?

Представитель никак не мог настроиться на деловой разговор, его распирало повздорить, взять Рогова на испуг. Периферийные театральные работники, как водится, дрожат перед налетами из высших инстанций.

Театральное дело в провинции поставлено слабо, терпит убытки. Выкручивайся сам как знаешь, о помощи и не мечтай. А прицепиться ко всему можно. Руководство сверху заливает горящие театрики дождем циркуляров, приказов, инструкций. А уж если такой случай, что гость из главка, ну, тогда держись, не иначе как с нахлобучкой. Рогов не дрожал, не жаловался, не требовал. Ничего. Сидел и смотрел на гостя независимо.

— Почему не явились на вызов в главк? — наседал представитель.

— Так ведь конец неблизок, минимум трое суток потеряю, — спокойно ответил Рогов, — а дел по горло. Видите, театр ремонтируем, спешим к открытию сезона.

— Открытия не будет, — объявил представитель тоном циркового шталмейстера.

На Рогова вдруг нашло шаловливое настроение. Ему захотелось поиграть: с подобными курьерами надо становиться на одну ступеньку, у них от этого спеси прибавляется, куражу.

— Почему же это открытия не будет? — спросил он.

— Вам было предписано явиться в главк, так?

— Так.

— Почему не явились?

Завел сказку про белого бычка. Рогов улыбнулся.

— Дела-с, уважаемый, дела-с.

И с неподдельным сожалением подумал: «Делать тебе нечего, командировочный, не знаешь толком, зачем приехал, перепуган, неосведомлен…»

Командировочный потребовал показать ему сметы, график ремонтных работ, ведомости на зарплату, счета, наряды. Уже по тому, какие данные его интересовали, Рогов понял: на крутогорский театр кто-то капнул.

— Вот что, — представитель сложил все папки и бумажки в стопку, похлопал по ним ладонью, — все это я забираю с собой.

Рогов присвистнул.

— Как это так, вы забираете?

— А так, — безапелляционно ответил тот и еще раз хлопнул по папкам.

— А я вам их не дам. И вот что. Приехали вы сюда, уважаемый, зря проводить время. За времяпрепровождение денег не платят.

Рогов полез в стол, достал его командировочное.

— Если вы имеете целью лишь попугать нас и напустить пыли, командировка ваша, получается, не имеет цели. А значит, и командировочное удостоверение я вам не отмечу, препровожу его в отдел культуры, а вас, дорогой, к секретарю горкома партии товарищу Бурову.

Услышав фамилию Бурова, Алексей Алексеевич привстал.

— Он разобъяснит вам все досконально.

— Я только что был у Бурова, — сдаваясь, признался тот.

— А-а. Тем лучше, — улыбнулся Рогов. — Значит, вы уже знакомы? Зайдите вторично, я его предуведомлю. А сейчас простите. Татьяна Леонидовна! — позвал он Могилевскую.

Могилевская появилась в дверях.

— Соединитесь с Сергеем Кузьмичом, пусть примет вне очереди, если возможно. И препроводите товарища до горкома, он в Крутогорске впервые, может заплутаться. Честь имею.

Когда Татьяна Леонидовна прикрыла за представителем дверь, Рогов снял трубку:

— Девушка, свяжите меня с Буровым.

Вечером, в ресторане «Ханты-Мансийск», что напротив кинотеатра «Сибирь», сидели в дальнем углу за столиком Томский и Ангелина Потаповна. Томский был уже под хмельком, Ангелина Потаповна пила мало, но много курила. Ласковый, утихший Томский положил ей руку на шею.

— Линуля, Линуля, ты до сих пор меня так и не распознала, — шептал ей Томский. — Кривляюсь я. Вся моя фанаберия, геройство — дешевый фарс. А почему? Можешь ответить? Молчишь?.. — Он нежно сжал ей пальцами шею. — Не могу тебя забыть.

Ангелина Потаповна посмотрела на нетрезвого своего бывшего. Вяло отозвалась:

— Болтаешь ты все.

Томский оживился.

— Болтаю? Нет, Линуля, не болтаю. Пуст, как скорлупа. Вот и паясничаю. Веришь?

— Нет.

Ангелина Потаповна посмотрела на Томского безразличными глазами.

— Мне сегодня очень плохо. И одиноко. Я боюсь одиночества, Том.

Томский оживился еще больше.

— Том?

Он запрокинул назад голову, унесся в сладкие воспоминания.

— Ско-олько лет я не слышал этого «Том». Ты одна меня так называла. Помнишь: не надо этого длинного «Томский», ты будешь Томом. Помнишь?

— Я все помню.

— Что с тобой, Линка, скажи! Скажи, я один пойму тебя.

Теперь она задумчиво и горестно посмотрела на Томского. Невесело улыбнулась.

— Мы с тобой одного поля ягоды, вот что я начинаю понимать. Оба бездарны. И все средства у нас хороши, лишь бы существовать.

Томский запел:

— «Не гневайся, прекрасная земля, за то, что я топтал тебя без пользы».

— Ты все паясничаешь, — сказала она, гася сигарету в пепельнице.

Томский замолк, опустив голову. А ведь где-то она жестоко права, подумал он. Всю жизнь живу наудачу, порхаю. Упущу одно — схвачусь за другое. Живу законом птички: даст бог день, даст и пищу.

Ангелина Потаповна заговорила сухо и трезво:

— Ты знаешь, я поняла, и уже давно, что я любила не Красновидова, а представление о нем. Любила то, чего сама не имела.

Вспомнила почему-то разговор с Олегом, тогда, после долгой молчанки; с какой беспощадностью он спросил: «Ты будешь подавать заявление в театр?» И ей захотелось на весь ресторан по-бабьи завыть, разбить что-нибудь, опрокинуть стол. Но тут же подумала о прогонной репетиции «Своих людей», о разговоре с Уфиркиным в артуборной, и выть уже не захотелось. С болью призналась Томскому:

— Олег меня терпел, потому что житейски не требователен. Поняла я это до конца, когда приехали сюда, в Крутогорск. Я к нему удачно приспособлялась. А здесь не к чему приспосабливаться, и я как голая на песке.

Томский налил себе полфужера водки, выпил. На скулах задергались желваки.

— Почему ты об этом никогда мне не говорила?

Ангелина Потаповна посмотрела на руку Томского и подумала: «У него всегда были красивые руки». Погладила ее.

— Я жила в каком-то ослеплении, Том. Всем казалось, что мы идеальная пара, что мы счастливы в нашем супружестве. На самом деле мы были счастливы только тогда, когда кто-то из нас куда-то уезжал. А вместе… Он просто порой не замечал, что я существую. Ты знаешь…

Ей вдруг приятно и тепло стало оттого, что Томский задал этот вопрос. Именно сейчас, когда ей так горько. Она доверчиво и безвольно бросила руки ему на шею.

— Ты знаешь, у меня все время все случайно. Случайно сошлись с Красновидовым, случайно попала в театр. Случайно получила роль Устиньи… Но не может же вся жизнь состоять из случайностей. Я все время как будто не на своем месте. А где мое место, я так и не знаю. Где, Томский, мое место?

— Со мной! — искренне, не раздумывая, ответил Томский.

Он будто убеждал сейчас сам себя, что Лина ему нужна, она его поддержка, ему с ней хорошо и беззаботно. Пожалел, что так много выпил.

— Линка, — начал он утрированно серьезно, и на переносице собрались две поперечные морщины. — Линка, твой Красновидов — пруль, есть такое выражение в преферансе. Ему всегда сопутство-ва-вола пёрка, удача. Он пришел в театр — и первая роль в лист, вторая в лист. И третья. Тогда он поверил в себя, и в него поверили тоже. Но большим актером он никогда не был и не будет.

И тут он пошел ва-банк.

— Кстати, знаешь, кто капнул на Красновидова?

— Кто?

— Стругацкий. Хотел ему подставить ножку. Даже подсудное дело шил: финансовые нарушения, присвоение государственных денег. Не в свой карман, конечно, для театра, но все равно.

— Какая сволочь! — вырвалось у Лины.

— Красновидов?

— Стругацкий твой.

Ее передернуло от злобы и обиды.

— Это уже сверх.

— Только чур, — остановил ее Томский. — Иначе Стругацкий меня сожрет, я его знаю, этот тип на все способен. Но Красновидов, попомни, здесь не удержится. Лучше ему на целине и остаться. Маньяк, возомнил себя Станиславским, я еще…

— Не тебе судить! — резко оборвала его Ангелина Потаповна. — Он высокого класса артист и разносторонний художник. А ты…

— Сдаюсь.

Томский почувствовал, что переборщил, и поправился:

— Я именно это имел в виду, и ты мне помогла. Только вы с ним не пара. И какой бы он ни был раззолотой, я его ненавижу. Из-за тебя.

Они вышли на улицу. Шел дождь. Томский остановился в нерешительности. Поднял ворот пиджака, не очень твердо держась на ногах, пошел. Лина, ведя его под руку, спросила:

— Ты где ночуешь?

— Наверное, нигде, — сокрушенно ответил Томский. — Хотел попроситься к Стругацкому, а он, тип, даже чемодан велел забрать. Друг называется. А номер только завтра пообещали.

В гостинице на двери, как всегда, висела дощечка: «МЕСТ НЕТ». Томский, назвавшись дежурному администратору братом Ангелины Потаповны, ночевал в номере Красновидова.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Джетыгара — старый золотой прииск, если на карте искать, то где-то на границе Тургайской степи и Каракумской пустыни. Теперь это уже городишко: магазины, кино, школы. Управление шахт. Золото ищут глубоко, по стволу метров четыреста, а то и глубже.

Гремящая, расшатанная по всем швам, люлька ныряет с ужасающей скоростью в кромешную тьму подземелья. Недлинный широкий туннель. И открываются огромные кварцевые пещеры. В жилах кварца и запрятан редкий металл. Его искать все трудней и трудней. Но есть счастливцы, которые натыкаются вдруг на слитки весом до полукилограмма.

Именно такой случай выпал и в этот раз. На-гора поднялась вся смена, ликующая, счастливая. В клубе шахтоуправления пир. Стулья из зала убраны, накрыт длинный, на сто человек, стол. Золотоискатели празднично одеты. Тут и русские, и украинцы, и чечены, и немцы с Поволжья. Народ разный. Отчаянный, трудноуправляемый, палец в рот не клади. Казахи верховодят застольем. Манты, плов, шашлык на коротких деревянных шампурчиках. Во главе стола начальник шахты и аксакал, казах лет восьмидесяти, в шапке и цветастом халате, прямой, с длинной, тощей бороденкой. В самый разгар пиршества расчистили место на столе и установили на нем огромное эмалированное блюдо. Бешбармак. Каждому — пиала с конским бульоном.

Разноязыкий говор. Шум. Тосты.

— Пью за новые самородки в третьем квартале. За успехи — в четвертом.

— Не говори «гоп», пока не перескочишь.

— Муртазаев, расскажи, как зайца бил.

— Не бил. Гонял.

— Ты его или он тебя?

— Друг друга. Я хитрый, он еще хитрей. Бежит, я за ним. Он прилег, я целюсь. Он скок в сторону, опять бежит. Хитрый. Завтра снова пойду.

Аксакал, услышав охотничьи байки, рассказал на ломаном языке, как до последнего года охотился на волков.

— Без ружья. Фолк нюх карош, порох два километр нюхат, пшол степ. Без ножа, фолк сталь чует, прятайс. Тогда шил трехпалый перчат-краг с толстый дубленый кож. Карош, ходил на фолк рукопашный.

Шахтоуправление пригласило на праздник прибывших в Джетыгару крутогорцев. Золотоискателям тут же, за столом, дали концерт.

Принесли чай в пиалах, фрукты, кумыс. Аксакал, в охотку потягивая холодный, кисловато-бражный напиток, пояснил:

— Водка пьешь, потом голова болит. Другой идет дратса. Кумыс — голова свеж, весь здороф, спат крепко, ха-ха.

Красновидова аксакал в знак уважения, как старшего группы, пожаловал лошадиной головой (традиционный мусульманский обычай) и кувшином кумыса: в дорогу. Красновидов держал на вытянутых руках гривастую голову и не знал, куда ее деть.

С разных концов со смехом:

— Ложь к себе на тарелку.

— На стул ее, а сам стой стоймя.

— Поешь и передай товарищу.

Начальник шахтоуправления, строгий, подтянутый, встал, поднял стакан с вином:

— Тост за артистов. И пусть они почаще к нам приезжают.

Вышел из-за стола, обошел всех артистов, с каждым чокнулся, вернулся на свое место и, ко всеобщему удивлению, басовито затянул:

— Из-за острова навстречу-у…

Ксюша Шинкарева наклонилась к Красновидову, шепнула:

— Олег Борисович, напротив сидит мужчина. Он очень пристально на вас глядит.

Красновидов, не поднимая глаз на мужчину, сказал:

— Я заметил.

Она спросила:

— Вы устали?

— Нет. Мне весело, и я, по-моему, хмельной.

— Это кумыс.

— Пойдемте сегодня бродить по степи.

— Пойдемте.

Он благодарно дотронулся до ее руки.

Кто-то намекнул:

— Потанцевать бы!

Герасим Герасимов достал из футляра баян, заиграл вальс.

— Дамы приглашают кавалеров!

Несколько пар пошли танцевать. Герасим Герасимов пел:

С берез, неслышен, невесом,

Слетает желтый лист.

Старинный вальс «Осе-енний сон»

Играет гармонист.

— Кавалер, я приглашаю вас на тур вальса, — Ксюша грациозно подала Красновидову руку.

— Сочту за счастье, — галантно ответил кавалер, и они затерялись среди танцующих.

За столом продолжались тосты. Пить не пили. Только тосты. Какой-то казах удивил умением открывать пивные бутылки… зубами. Штук пятнадцать металлических пробок снял — и глазом не моргнул. Молодой чечен, длинный как жердь, с орлиным носом, оказался факиром: заглатывал шампур. Качали виновника торжества, добывшего золотой слиток. Вручили ему номер республиканской газеты со статьей, рассказавшей о крупнейшем самородке за 1955 год, и портретом счастливчика.

Отчего ж так кружилась у Ксюши голова? От вальса? От выпитого вина? Оттого, что кружил ее Красновидов? И вроде бы вальс играли не на баяне, а целым оркестром, много скрипок. И дирижер. В белом фраке, похожий на Янсонса. И танцевала она не в клубе шахтоуправления, а в переполненном нарядной публикой зале, залитом светом хрустальных люстр, видела себя и Красновидова отраженными в зеркале паркета. Ее уносило в неизведанный еще сказочный мир.

Танцуя, увидела на стене план-карту рудника, прочла золотые буквы непонятного слова: ДЖЕТЫГАРА. Что это? Тоже из сказки? Где ж, как не в сказке, может сложиться такое слово? Город золота. И Вечного вальса. И рядом он. Держит ее за талию. Жарко ей от его руки. Вот отчего так голова кружится.

«Я люблю вас, Ксюша. Вы меня слышите?»

«Слышу. И отвечаю вам тем же: люблю… Слышите?» Он молчит. Он очень строгий. И стесняется своего возраста. Я никого еще не любила. Это хорошо или плохо? Мне тоже надо стесняться возраста?»

«Я люблю вас, Ксюша».

«А я позабыла все слова, дорогой человек, подскажите их мне».

«Никакие другие слова не имеют сейчас значения».

Они молча кружились. В молчаливом одиночестве. Их было только двое: он и она.

Агаев Ага-али подошел к Герасимову, шепнул что-то на ухо. Вальс оборвался. И оборвалась сказка. И не стало блаженства. Герасимов играл лезгинку. Агаев, вскинув локти до уровня плеч, семеня на пальчиках, подскочил к Шинкаревой, взвизгнул:

— Шинкарь, пошли!

Завертелся волчком.

И образовался круг. Среди других и аксакал стоял уже в кругу, прихлопывал в ладоши: асса! Чечен, который глотал шампур, обхватив за талию, тащил на танец Алиташову: асса! Красновидов стоял в стороне. К нему подошел тот, что сидел за столом напротив, сверлил его глазами, высокий, лет двадцати восьми, сложен атлетом, русоволосый. Волевой подбородок, открытый взгляд. На веснушчатом лице улыбка, и смущение, и решимость. Все вместе.

— Приветствую вас в Джетыгаре, — сказал он и протянул крепкую с широкой ладонью руку. — Позвольте, однако, представиться. Изюмов. Роман.

— Здравствуйте, — сказал Красновидов и тоже протянул руку.

— Не знаю, как начать, но не могу упустить случая. Я актер.

— Какими судьбами в Джетыгаре? — поинтересовался Красновидов.

— Сложными. Вы можете меня выслушать?

— Конечно.

— Отойдемте в сторонку.

Они встали у стены под планом-картой прииска, закурили.

— Перед вами ординарный искатель счастливой звезды.

Изюмов был под властью выпитого, говорил, подыскивая слова, пытался скрыть волнение.

— Окончил ГИТИС. Первый послевоенный выпуск. Два семестра занимался по мастерству у Лежнева. Театром болен неизлечимо. Громко сказано? Не надо благ, высокого оклада, благоустроенного гнезда. Извините, однако, за такое предисловие…

— Пожалуйста, я никуда не тороплюсь.

— Волнуюсь. В двух словах… Понимаете, хотелось работать, искать. Но искать пришлось работу. А ее не было. Настоящей, трудной. Куда ни ткнусь — одно и то же: ремесленничество, в две недели спектакль. Вчера на репетиции ходил по сцене с тетрадкой, а сегодня уже премьера. Шесть лет бродил, как Несчастливцев, из города в город. Шесть лет долой безвозвратно. В послужном списке ведущие роли. Играл я их плохо, был предоставлен самому себе. После каждой премьеры — пустота. Режиссура случайная, актеры случайные. Труппа нигде больше двух сезонов не удерживается. Или мне так не везло? Гонялся за мечтой, но…

— Вы счастливый человек, — сказал Красновидов, — что может быть прекрасней погони за мечтой.

— Однако не нашел.

Понурился Изюмов, чувствуя, что не тронула Красновидова его исповедь. Взял себя в руки, голос стал тверже.

— Последним пунктом оказался Кустанай. Полтора сезона отскрипел, все, больше не выдержал. После каждой роли замечал, что истощаюсь и дисквалифицируюсь.

Он прикурил от своей папиросы.

— Ушел вообще… Производить материальные ценности. В Джетыгаре нехватка в рабочей силе. Встретился с одним: едем, говорит. Работа трудная, говорит, кварцевая пыль, зато почетно. И вот… Тружусь. Тут вы приезжаете. Появилась надежда: а вдруг?

Красновидов понимал, что первое впечатление бывает обманчивым, тем более — человек рвется в театр, но парень этот ему понравился. Настораживало, что ни в одном коллективе он не ужился. Возможно, нетрудолюбив? Хватает с лёта? С другой стороны, Изюмов показался ему человеком неординарным, пытливым, с характером твердым, прост, неспесив.

Изюмов словно поймал его мысли.

— Я не избалован, Олег Борисович. Смальства на хлеб зарабатываю. Был кашеваром в леспромхозе, гонял плоты по Енисею, занимался спортом. Получил травму, пошел в массажисты, работал тренером. Жажда самовыражения потянула на сцену. Сбежал в Москву, экзамен по мастерству выдержал, остальные предметы сдавал экстерном.

Тут позвали к столу на «посошок». Герасимов сложил баян. Красновидов сказал Изюмову:

— Приходите завтра, Роман… А по отчеству?

— И по отчеству Роман.

— Приходите завтра, Роман Романыч, ко мне. Вместе подумаем, обсудим, как быть. Мы остановились в технической заезжей.

— Знаю.

— В девять. Идет?

— В двенадцать смена, — сказал Изюмов, — успеем?

— Вполне. А в воскресенье свободны? На всякий случай.

— Как раз. По графику.

— Жду.

За столом Красновидов шепнул Шинкаревой:

— Я, кажется, нашел актера на роль Кучерова.

— Это тот, который так пристально на вас смотрел?

— Да. Роман Изюмов. Последний тост полагался аксакалу.

— Золото — богатств, — гордо сказал старик, помахивая бороденкой, — наша прииска давал много слитка стране. А сами дорогой слитк — шеловек. Пью за такой золото.

Он отпил из стакана, остатки вылил себе на голову и поцеловал стакан в донышко.

— Слышите?! — Ксюша остановилась, задрав голову. — Кто-то кричит.

Красновидов затаил дыхание. Прислушался.

— Я ничего не слышу… Кроме биения сердца.

И он дотронулся губами до ее открытого рта.

Опрокинулась степь, поменялась местами с небом.

Была вечность, длившаяся одно мгновение.

Ксюша с усилием отстранилась. Упавшим голосом сказала:

— Я так могу задохнуться.

На горизонте вспыхнула горбушка солнца. Ксюша, упершись подбородком в колени, сидела на росистой траве недвижно.

— Вы чем-то опечалены? — тихо спросил Красновидов.

Ксюша не ответила. Вмиг наступило похмелье, и в этом похмелье, садня сердце, возникла тяжелая мысль: «Никогда не посягну на чужое». Больше всего на свете Ксюша ждала того, что пришло, и это пришедшее тут же обратилось в скорбную муку.

— Пойдемте, Олег Борисович, — сказала она, приподнимаясь, — уже утро.

Красновидов, смятенный и растерянный, взял ее под руку.

У технической заезжей, на лужайке, Беспалов, Ага-али и Лукьянов занимались гимнастикой. У колодца за оградой Алиташова стирала белье. На скамейке перед домом сидел Изюмов, поджидал Красновидова.

Ксюша, поздоровавшись с Изюмовым, взбежала по ступенькам и скрылась в потемках коридора заезжей, Красновидов пригласил Изюмова на беседу.

Руководителя бригады артистов поместили в комнате, на двери которой висела дощечка: «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН». В комнате койка, письменный стол, конопатое зеркало времен первых джетыгаринских старателей, таз, над ним огромный медный умывальник. В деревянном ящике единственная на всю Джетыгару пальма. Изюмов с интересом смотрел на Красновидова, который, извинившись, дергал и толкал медный стерженек умывальника, набирал в ладони воду и умывался. Потом завтракали, пили чай.

Красновидов начал без предисловий:

— У меня есть роль, я ищу на нее исполнителя. Хочу попробовать вас. Не обижайтесь, но без пробы ничего не могу обещать.

— И мне надо себя проверить, — ответил Изюмов. — Давно не держал роли в руках.

— Актеры зачастую ленивы и самолюбивы.

— Труда не боюсь. Однако самолюбив.

— Мы все до времени на птичьих правах, — предупредил Красновидов.

— Значит, я не исключение?

У Изюмова в голосе твердость, напористость.

— Остальные, однако, не умирают?

— Почему вы так часто употребляете это «однако»?

— Привычка. Долго пожил в Сибири.

Изюмов смеялся открыто, обнажая крупные белые зубы.

— Однако вы тоже это «однако» скоро будете употреблять где надо и где не надо…

— Сомневаюсь. Вы можете, Роман, сразу направиться в Крутогорск и оформиться?

— Могу. Если отпустит шахтоуправление.

— Я похлопочу. Вы должны заниматься своим делом, — сказал Красновидов и тут же подумал: «А не оставить ли его пока при себе? Дам ему роль. С места в карьер». — Однако вы можете остаться и с нашей группой, мы через неделю заканчиваем гастроли.

Изюмов захлопал в ладоши.

— Браво! Вот видите, «однако» уже прилипло!

— Да, черт возьми, заразительное слово. Так как?

— Как надо, так и будет, Олег Борисович.

Красновидов достал из портфеля пьесу.

— Прочитайте. Мне нужно знать ваше мнение. Завтра репетиция. Будет первая читка по ролям. Тогда обо всем и договоримся.

Весь этот день Ксюша с Красновидовым не виделись.

На репетицию собрались в большой комнате, где жили мужчины. Расселись на койках.

Красновидов вошел с Изюмовым. Олег Борисович пожелал всем доброго утра и представил группе Романа Изюмова.

— Прошу принять в нашу когорту.

Актеры с интересом и оценивающе рассматривали новичка: вот это герой, вылитый Байрон. «Байрон», зажав коленями ладони, сидел смущенный. Красновидов расположился за столом, сняв пиджак, повесил его на спинку стула. Раскрыл пьесу. Листая, сказал:

— Роман Изюмов будет пробоваться на роль Максима Кучерова. — Обратился к Роману: — Почитаем?

Тот, пожав плечами, улыбнулся.

— Ну и отлично.

И тут Красновидов столкнулся глазами с Ксюшей. Она отвела взгляд в сторону. Преодолевая недоумение и досаду, худрук, взяв себя в руки, сообщил:

— Первое впечатление бывает самым сильным и, как это ни странно, воспринимается больше эмоционально, чем рассудком. Потом, в работе, все будет наоборот. Может случиться так, что поначалу пьеса надоест, роли покажутся чужими, неинтересными. К прогонам — запомните это — ваше первое ощущение от пьесы пройдет, вы вживетесь в роли, они станут вашими, родными. Вы увлечетесь. — Сдерживая необъяснимое беспокойство, спросил: — Ксения Анатольевна, вы сможете репетировать?

И тут все оглянулись на Ксюшу.

— Тебе плохо? — шепнула Эльга.

«Провалиться мне сквозь землю, я сорвала репетицию. Олег Борисович сейчас устроит разнос».

— Извините меня, — она встряхнула головой. — Я могу репетировать.

Раскрыла тетрадку, в которую была переписана роль.

— Начали, — сказал Красновидов.

Положив локти на стол, он обхватил руками голову.

Первая читка, да еще в присутствии автора, доставляет всегда особое удовольствие. За роли свои они пока не очень беспокоятся: все впереди, сейчас требуется только всмотреться в текст, следить за логикой фразы, вникнуть в содержание пьесы, в общих чертах почувствовать окружающих тебя персонажей. И ничего пока не закреплять. Все потом.

Слушая Шинкареву, Изюмова, Красновидов чутьем улавливал: они потянут. Семенова, Рябчикова и Алиташова прощупывают текст своих ролей грамотно, без театральной фальши. Даже драматургические погрешности сглаживались актерами в читке, на слуху не вызывали серьезных опасений.

Читка окончилась. Изнеможенная, выпотрошенная до дна, Ксюша рухнула на кровать, уткнулась в подушку.

Красновидов движением руки попросил всех выйти из комнаты.

— Ксюша, милая, что с вами?! Какая беда?

Слова показались ему оглушительно громкими, он перешел на шепот.

— Вы сегодня меня порадовали. С первого до последнего слова. Вы… — «Ах, да что я несу. — И выругался мысленно: — Нашел момент петь дифирамбы».

Красновидов, взяв Ксюшу за плечи, как близорукий, уставился в ее глаза.

— Что, Ксюша?

Не отстраняясь от него, сухим, сдержанным голосом она сказала:

— Мне надо уехать.

Лицо его стало серым и мертвым, как маска. Он сухо спросил:

— А как же Искра? Вы бросаете мне под ноги роль?

Она молчала.

— Вы ставите под удар спектакль. Театр! Объясните.

— Так будет лучше.

Она ничего не могла объяснить.

— Вы совершаете глупость, — сказал Красновидов, еле сдерживаясь, и вышел из комнаты.

В коридоре стояла вся группа. Худрук, стараясь не выказывать волнения, подошел к ребятам:

— У Шинкаревой неприятности. Марина, Света, побудьте возле нее. До вечера. До концерта. Обязательно!

Ребята переглянулись. Он вышел на улицу. Городок обезлюдел из-за палящего солнца. Только грузовики носились, вздымая центнеры пыли, она оседала в безветрии медленно, долго клубясь над дорогой. Красновидов не чувствовал жары, пыли не замечал; черные ботинки стали серыми. Он остановился, постоял с минуту на горячей дорожной пыли. «Я ее никуда не отпущу». И решительно направился к заезжей.

КАРТИНА ПЯТАЯ

Гастроли завершались, и пора уже было подвигаться к Кустанаю. Путь не близок, за двое суток не доберешься, если принять в учет бездорожье. Но и порожняком гнать мимо не обслуженных еще хозяйств тоже не дело. Заявок на концерты много, и обком убедительно советует — на обратном пути хоть на день делать остановки в районных центрах, в совхозах, но хлеборобов не обижать, выступать. В Джетыгаринском горкоме партии, разложив на столе карту, по заявкам выстраивали маршрут. Особо настойчивая заявка была из совхоза «Полтавский».

— Советую, — сказал кто-то из горкомовцев. — Совхоз показательный. Хозяйство Героя Соцтруда Громового. Миллионеры. Свой ипподром. И кстати, на днях должно быть официальное его открытие. По всем правилам. Попадете на праздник.

— Ипподром? — переспросил Красновидов, заинтересовавшись.

И тут секретарь горкома рассказал:

— Целина лежала еще мертвой, нетронутой, когда Микола Спиридоныч Громовой осваивал уже эту землю. Было-то всего: маленький колхозик, десяток саманок, сарай для овец да загон из жердей, где кони стояли. Земли клочок. И на этом клочке Громовой добился бесподобных результатов, удивил окрестных хлеборобов. И, главное, качеством. Повел агродело с конкретной привязкой науки к этой земле. Изучал климат, почву, семена. И когда развернулись здесь большие дела, Громовой снимал уже такие урожаи, которых и на Черноземье не видывали… Кто знает, не его ли почин и подсказал: Казахстан может стать зерновой житницей. Теперь колхозик разросся в крупнейший зерносовхоз с десятками тысяч гектаров. Вместо саманок целый агрогородок. МТС, Дворец культуры, гостиницы, двухэтажные жилые дома, школы. Да вот еще — страсть к лошадям. До войны занимался конным спортом, изучил коневодство. Своими методами начал выращивать скаковую породу. Вывел. Иностранные коннозаводчики уже прицениваются, торги ведут. А тем временем Микола пристрастил к конному спорту своих дочерей. Сейчас Стелла и Марина — известные жокеи. Призерши. А уж как щипали Громового за этот ипподром, какие только клички не давали: пустобрех, фантазер. Выговор влепили. А фантазер: будет ипподром, своими руками, а сооружу. Так что поезжайте, посмотрите, а то не поверите.

Десятка за два километров до условной черты, за которой раскинулись владения Громового, машина выскочила на ухоженный грейдер и попала под сень высоких акаций; справа и слева замелькали, скрывая чистые озерца, заросли камыша. Придорожный указатель известил, что до совхоза «Полтавский» осталось совсем немного. Впереди уже белели стены изгороди, над ними возвышались пирамидальные тополя, двух-трехэтажные жилые дома, сбоку виднелась водонапорная башня, в центре, под железной кровлей, с фронтоном на массивных колоннах — здание Дома культуры.

Концертная бригада прибыла в «Полтавский» за два дня до открытия ипподрома. Красновидов и ведать не ведал, что праздник состоится только в воскресенье. Значит, сидеть им здесь по крайней мере дней пять. Вот тебе и легли на маршрут. Правда, Святополк заверил, что домчит их до Кустаная «с кандибобером», но Святополку приврать — далеко не ходить.

Встречу артистам оказали радушную. Разместившись, артисты полюбовались на чудо-хозяйство и приступили к репетициям. Под вечер купались в озере, но не там, в камышах за проволочной сеткой, где сотни уток ватным покровом скрыли от глаз озерную воду, а километрах в двух от озера на родниковых ключах, где обустроен прекрасный водоем со всеми удобствами и удовольствиями: раздевалки, ныряльные вышки, байдарки, ватерпольные мячи.

Поздно вечером в дальней бригаде, у кромки пшеничного моря на специально сколоченном помосте артисты дали концерт. А наутро кто-то Громовому шепнул: концерт что надо, мол, прямо подарок к празднику.

И как ни доказывал Красновидов, что им послезавтра надлежит быть в Кустанае, что по плану гастроли заканчиваются, — Громовой ни в какую! Созвонился с обкомом партии: острил, спорил, доказывал, кому-то что-то пообещал. И добился-таки своего! Пролонгировали гастроли еще на неделю.

Красновидов, раздосадованный, отправил срочную телеграмму Рогову:

«ЗАДЕРЖИВАЕМСЯ ПЕРЕНЕСИТЕ ГЕНЕРАЛЬНУЮ СВОИХ ЛЮДЕЙ НА НЕДЕЛЮ».

Микола Спиридонович самолично вручил артистам гостевые билеты на ипподром.

— Отдыхайте. Не гневайтесь на меня. Упущенное можно наверстать, а таких бегов нигде не увидите.

Гостей у Громового предостаточно. Отель «Приозерная» никогда не пустует. Сегодня особенно. Кто приехал? Разные. Синоптик из Москвы. Интересуется, как это у Громового метеостанция так точно прогнозирует погоду на локальном участке степного района. Передовик тракторист из Краснодарского края привез чертежи и макет распашного агрегата, предлагает внедрить его на больших целинных площадях. Спят в номерах, укачавшись в дороге, зарубежные господа из «Лайфа». Пусть спят — меньше наврут. Бельгийский коннозаводчик который уже день отирается на конюшне, присматривается к не известной еще нигде породе рысаков. Вторую неделю, как прописались, живут два кинохроникера. Снимают фильм. Во Дворце культуры обосновалась бригада артистов из Крутогорска, с утра до вечера репетируют, готовят к постановке новую пьесу. Пусть готовят. Лишь бы не спешили с отбытием.

У проходных ворот на ипподром пробка. В гостинице «Приозерная» пробка. Прибывшие из районов, соседних областей расположились в целинных палатках. Иностранные гости, непроворные, спесивые, но шибко аккуратные, нет чтобы заблаговременно позаботиться о ночлеге, прибыли прямо к звонку. Теперь не обессудьте, ночевать придется под открытым небом, в своих лимузинах.

Ничего. Они сюда не отдыхать, не гулять прикатили. Дельце у них. Бега этих господ мало волнуют. Что они, бегов не видали? Торги их волнуют. Пронюхали ведь, окаянные, аж на краю света пронюхали. Бизнес им примерещился, позолотить ручки захотелось коммерсантам на новой громовской породе. Скакуны, казахстанские скакуны. Вот и погнала их нелегкая в эту распроклятую степь, где и головы-то, оказалось, не приткнуть. Спи в лимузине, положа на баранку угоревшую от раскаленного солнца голову. Терпи. Хочешь скакуна Громового? Терпи. Не хнычь. Будет час — поторгуешься.

Заиграли фанфары сигнал «внимание», взвились над ипподромом сотни разноцветных воздушных шаров, грянула из репродукторов озорная, дразнящая мелодия галопа. Трибуны оживились. Кого-кого тут нет. И званые и незваные, весь совхозный люд «Полтавского», дети, старожилы-казахи в ярчайших праздничных халатах норовят усесться поближе, чтобы громче «болеть». Гул. Гомон. Хохот. Держат пари, складываются. Какой-то мужик прихватил с собой сторожевую трещотку, трещит — накручивает. Нафабренные пестроклетчатые иностранцы — коннозаводчики, наездники, торгаши — ошарашенно озираются по сторонам.

Стих галоп, скрылись в поднебесье воздушные шарики. Ржанье коней доносилось да непонятные простому зрителю команды. Короткие, упругие, незлобные.

Тихо, настороженно — что-то будет? — ждали.

Три раза ударили в колокол. Хлопнул выстрел. В небо взметнулась ракета; красное светящееся пятнышко, описав над ипподромом дугу, растаяло, не долетев до земли.

Слева от трибун показался наездник. Белая в серое яблоко кобыла, покрытая малиновой попоной, сдерживаемая волевой рукой наездника, гордо вскинув голову, по-цирковому украшенную розовым плюмажем, чинно, с достоинством первой лошади, получившей право открыть парад, прогарцевала к замершей в торжественном предожидании чего-то очень интересного трибуне.

Именинником восседал на красавице Пантикопее одетый в желтую атласную рубаху с широко открытым воротом, в малиновых галифе, мягкой кожи сапогах и трехцветной жокейской шапочке Микола Спиридонович Громовой. Догарцевав до середины трибуны, Пантикопея остановилась, повернувшись к зрителям. Громовому принесли мегафон, он поднес его ко рту:

— Уважаемая публика! Дорогие гости! Целинники! От имени народа совхоза «Полтавский» приветствую вас на нашей земле и объявляю торжественный парад открытым!

К судейскому столу приглашены почетные гости. Традиционные ножницы чиркнули, стартовая лента разрезана. Заиграли марш. Одна за другой ведомые под уздцы жокеями вышли на беговую дорожку участницы состязаний.

Их десять. Десять сдержанных, взволнованных, но послушных, ждущих, трепетно ждущих команды.

Громовой понимал, что не только зрелище, продуманная до мелочей программа соревнований, красота и спортивный азарт должны стать целью сегодняшнего события. На трибунах присутствовали иностранные и советские специалисты — доки конноспортивного дела. Их, придирчивых, дошлых, одной красотой и организованностью не удивишь. Рекорд! Сумма очков. Время. Метро-секунды. А рекорда добиться все трудней и трудней. Дистанции те же, а вот минуты, секунды все сокращаются и сокращаются.

«Хлыстом или стеком их уже не сократишь, — убеждал себя Микола Спиридонович. — Физические возможности лошадей небезграничны. Варварскую, жестокую практику жокеев-деляг — загнать, измордовать животное до разрыва сердца, а приз взять — пора похерить. Потенциальные возможности лошади надо искать в ее характере, психике, нервной системе, в бережном воспитании смальства».

Этим поискам и посвятил себя Микола Спиридоныч, готовя в наездницы своих дочерей.

— Учитесь находить у коня не болевые места, а волевые, — наставлял он Стеллу и Марину, — не шпынять, не муштровать, а убеждать: твой конь может и должен идти к финишу так, чтобы, скосив глаз, он не видел ни справа, ни слева своего соперника. Научитесь понимать коня, научите коня понимать вас. Найдите с ним общий язык: конь чуток на голос, на слова, на интонацию. Не сюсюкайте с конем, но и не грубите, не кричите, не нервируйте попусту. У лошади свои капризы, причуды, настроение — используйте эти черты ее характера, приноровитесь, а не вытравляйте их. Никогда лошадь не бейте! Замените бич наукой. В глаза, в глаза заглядывайте ей почаще. Научите лошадь по вашим глазам читать задание. Глаза лошади — зеркало. Помните: лошадь умное, чуткое, преданное создание. Так будьте другом ей. Таким, какой она вам друг.

Постиг Громовой еще одну важную вещь: конь не любит менять жокеев. У него, как у человека, высоко развиты привычки. Менять привычки не всегда приятно. Плохо, если конь одного жокея  п о л ю б и т, а к другому только привыкнет или притерпится.

Изучить характер лошади мало, надо по ее характеру избирать и наездника. Если оба психи, дело не пойдет.

— Вот ты, Стелла, — напоминал он своей старшей, — ты в меня, у тебя мужская рука, низкий голос, темперамент ровный, характер властный. В седле либо в коляске сидишь плотно, припаянно. Тебе, в соответствие, лошадь нужна с характером мягким, податливым, ей надо на тебя положиться всецело. Она в подчинении находит покой, и тогда сила и воля ее удваиваются, она забывается в беге, ничто ее не отвлекает: она уверена в тебе, и вы одно целое. А ты, Марина, — это уже младшей, — вся в мать. В восемнадцать лет девушка сама еще нетвердо стоит на ногах. Робка, неуверенна, воля ее еще не окрепла, темперамент не открыт. Но юность — это всегда сила, наездница ты отличная. Чем? Скажу. Умеешь подчиниться лошади, оказать ей доверие. Она это чувствует и доверие всегда оправдает, вынесет все, все претерпит, а оправдает. Соответственно, конь тебе нужен самоуверенный, волевой, решительный. Сиди на нем легко, меньше седла, побольше стремени. Говори, разговаривай с ним, у коня отличный слух. Проси, а не требуй, на тренаже не командуй, а советуй. При подковке коня будь рядом, оглаживай. Купай его сама, пои сама. Недоспи, а у коня побудь. Послушай его дыхание, почувствуй, не болит ли у него где. Если болит, найди, где болит, помассируй, полечи. Конь влюбится. И тогда послушней его не найдешь никого на свете. Оседланный тобой, он испытывает не тяжесть, а радость. Найди заветные слова, пусть он их полюбит, запомнит, но пользуй их нечасто. В нужный момент услышав их, конь воспрянет духом и превозможет все, одолеет любого соперника, поверь. Войдет во второе дыхание, без риска увеличит скорость, за финишной не упадет, не изойдет потом, в судорогах не забьется. Влюбленный конь не умирает.

Сидел Громовой сейчас у судейского столика, зорко оглядывал трибуны, посматривал на часы, записывал что-то, давал беглые распоряжения своим помощникам. А в памяти всплывали дни, недели, годы кропотливого, наполненного и сомнениями и радостями труда. Все ли учтено? Сегодня проверим, увидим. Провал или победа? Рекордисты или не годные никуда, кроме как возы возить, клячи? Ответственно, черт возьми.

Не робкого десятка, волевой, сдержанный Микола Спиридоныч чувствовал, как сегодня у него дрожат поджилки, одолевают несвойственные ему сомнения. Не сидится ему на месте, лихорадит от нетерпения: скорее, скорее бы начался забег. Надо «размочить», увидеть лошадей на беговой дорожке, услышать реакцию трибун, засечь взмах флажка на финише и первую лошадь, что пронесется мимо судейского стола. И первого счастливца наездника. И скорее бы, скорее.

Ударили в колокол.

Началось.

В первом гите на кобыле Анке скакал завклубом совхоза «Полтавский». В паре с Анкой шла гнедая четырехлетка Веста под наездником из Воронежа. Молодой парень, ветеринарный врач Алик Трофимов приехал на целину по путевке райкома партии. Профессия ветеринара помогла Громовому обнаружить в Трофимове призвание к конному спорту.

Микола Спиридоныч оглянулся на трибуны, и невольная улыбка расплылась по его грубому, избитому степными ветрами, темно-бронзовому лицу: какой-то хлопец, поднявшись с места, тузил соседа, громко приговаривая: «Продул, продул!» Сосед, отбиваясь, мазал его растаявшим мороженым по лицу, по волосам. Хлопец терпел, не утирался, хохотал, закатываясь: «Проду-ул!»

Не снимая улыбки, посмотрел на иностранцев: ах вы, пестроклетчатые сычи. Непробиваемое равнодушие! Ну и физиономии, ни дна вам, ни покрышки. А наши? Конноспортивные доки? Не заинтересованы? Вежливо снисходительны? И только? Таких лошадей, как Анка и Веста, видали-перевидали? Но и Громового вы, ребята, хорошо знаете: он ведь без сенсаций не обойдется. Задумался: «А какая она будет, эта сенсация? Со щитом или на щите? Загадка».

Мужик, что трещал трещоткой, надоел всем, нервировал. Его связали. И треск умолк.

Анка и Веста шли последнюю четверть. Веста не раз пыталась настигнуть свою соперницу, порой казалось, что Анка сорвется, потеряет резвость, уступит, еще момент и… Но Веста не воспользовалась этим моментом. Так футболист, бывает, взяв мяч, идет на ворота, остается уже один на один с вратарем, но, не в силах преодолеть волнения, страха: «а вдруг промажу», заводится, упускает мяч.

Громовой знал обеих лошадей хорошо. Пришельцы. Данные есть, но уже крепко подпорчены. Бывали под многими жокеями, играли на рядовых бегах, когда порой берут не резвостью лошади, а сговором между наездниками, кому быть первым. Пусть скачут. У Громового не сговоришься, это и лошади знают.

Блуждала улыбка на лице Миколы Спиридоныча, то возникала, то пряталась в складках у рта, в морщинках под глазами, и у него едва заметно подергивался подбородок. Увидел в ложе артистов. Улыбка стала широкой, откровенной: этот народный артист, на вид, как сразу показалось, такой строгий, подтянутый, превратился в «бегаша»: то вскочит, перегнется через барьер, кричит, машет руками, то хватается за голову, тормошит справа-слева соседей.

Откуда знать Миколе Спиридонычу, что народный артист всю жизнь предан власти страстей человеческих, предан до самозабвения. А спорт, цирк — это стихия, предел его удивлений.

Красновидова беспрестанно и давно волнует вопрос: почему арена так тянет к себе публику? Во все века, во все эпохи. Что в ней такое заключено? Чем, какой магией она рождает живые, бурные, полностью раскрепощенные страсти? Забили мяч в ворота. Что в этом? Пустяк. А что делается с публикой? Ошибка игрока, боксера, фехтовальщика рождает бури самых искренних переживаний.

Почему на театре не «болеют»? Не негодуют так открыто и беспощадно, если актер соврал? Красновидов убеждался, что арена располагает к  п р а в д е  уже самой архитектоникой, она открыта зрителям со всех сторон, освобождена от кулис. Вся тайна действия как на ладони, никуда не скроешься. Спина, профиль, фас — все на виду, все «стреляет», кругом глаза: хочешь соврать, а не можешь. Как это необходимо нашему Театру! Вот сейчас он нисколько не жалел, что их задержали в «Полтавском». Упустить такое зрелище! Драматизм поединка на открытой арене, совершенно бесспорно, не только не ослабевает, наоборот, усиливается живостью, свободным, во всю мочь, подключением публики к событию, в котором каждая секунда исполнена напряженного движения, страсти, огорчений и радости. Эмоции зрителя усиливаются простором обозрения.

Красновидов оглядывался вокруг и диву давался. Вон один, в синей сатиновой рубахе с расстегнутым воротом, болея за лошадь, охрип, у него от волнения и азарта горловой спазм, но он, безголосый, шлет вдогон седоку советы, наказы, и невдомек ему, что не только седок — сосед уже не слышит, что он там высипывает. А рядом колхозница — дивчина, на шелковом платье жакет с орденом в петлице. Посмотреть на ее лицо — одно умиление: то вытягивается от досады, то расплывается, мрачнеет, сияет, подергивается, и, видно, забыла про все на свете, вся отдана любованию красотой животных, ловкостью ездоков. Кого ни возьми, ни одного равнодушного, безучастного.

Анка отдала все, на что была способна. Обогнав в последнем отрезке свою соперницу метров на семь, миновала финишную черту. Секундомеры засекли время. Объявили результат. Следующая пара приготовилась ко второму забегу.

Крещение ипподрома состоялось, светлая мечта Миколы Спиридоныча сбылась. Радость и гордость? Да. Этого не скрыть. Но почему одолевают сомнения? Что такое? Они густеют, эти сомнения, крепнут. Впору встать, уйти в степь. Будь что будет, только не на его глазах… Дочурки! Стелка, Маринка! Вам отдал отец больше, чем мог дать. Обе лошади, на которых вам выходить, умницы, красавицы. Все предвидел: на тренировках ни единого сбоя. Реакция, резвость, режим — все, все проверено, испытано.

Третий, четвертый. Пятый заезд.

На кругу четыре соперницы. Дистанция две тысячи четыреста метров. Развязали руки мужику, и он снова завертел свою трещотку. Фоторепортеры, кинохроникеры, прижавшись к деревянному барьеру, — иные выскочили и на бровку, — без конца перезаряжают свои камеры. «Ипподром в глухой степи», — появится завтра сухим заголовком в газете и далее: «…создан на общественных началах силами энтузиастов»; «Так целинники образовали конный завод…»

Какой еще заголовок прибавится, когда на беговую арену выйдут дочери Героя Социалистического Труда Миколы Громового?

Успех соревнований заметно шел по возрастающей. И венчать этот успех или уронить, «снять с него шапку» — удел Марины и Стеллы.

Сегодня нет касс тотализатора, так что куша не сорвешь, поиграть не удастся. Сегодня спорт в его классическом достоинстве, а не азарт рубля.

Объявлена пара Громовых. Под Стеллой двухлетняя кобыла Олимпиада, под Мариной того же возраста жеребец Степняк.

Держись, Микола, уйми волнение. Хватит дрожать! Соберись, сосредоточься.

Изящная, чистокровная, каурой масти Олимпиада и отличной выездки смоляно-вороной Степняк вышли на старт. Трибуны ждали гвоздя программы. Так вот он каков, этот гвоздь: жокеи — женщины! И сколь непохожи одна на другую были лошади, столь разнились между собой и их седоки.

Олимпиада и Степняк взяли старт.

Стелла, крупная, большерукая, осанистая, одетая в желтый камзол и малинового цвета галифе, горделиво подняв голову, прямо со старта задала своей лошади аллюр, годный разве только для самой короткой дистанции. По трибунам прошелестело: девка зарвется, не рассчитала трассу. Зрители затаились. Раздражающие и лошадей и наездников свист, крики, шум смолкли. Олимпиада, послушная Стелле, с ходу оторвалась от Степняка, уверенно набирала скорость. Стелла оглянулась: Степняк шел на два корпуса сзади. Мало, отец наказывал: не только первой, но и с рекордом.

— Вперед, Олимпиада, вперед!

Марина в белой рубахе апаш и черных с белыми лампасами галифе казалась одним целым с атласно-черным конем.

В сравнении со своей сестрой Марина выглядела миниатюрной, легкой. Длинногривый рослый Степняк с сильно изогнутой шеей, с глазами большими, влажными и горячими, казалось, не скакал — плыл, без каких-либо усилий перебирая в воздухе крепкими, сухими ногами.

Так, так, думал Громовой, пока все идет как по нотам. Секунды сокращаются. Сил у обеих достаточно. Только бы не оступиться, не потерять резвость, не сорвать дыхание.

Публика, догадавшись, что гвоздь-то, оказывается, еще впереди, вновь взорвалась криками, свистом, повскакала с мест.

И Красновидову не сиделось, ему невтерпеж было поделиться впечатлениями. Он стал пробиваться между рядами туда, где сидела с другими актерами Ксюша.

Красновидов протискивался к ней, раскинув руки, словно хотел сграбастать весь ипподром вместе со зрителями.

— Вы посмотрите, какое зрелище! Какое единение и противоборство! Борьба, спор, соревнование, здесь всё в одном узле. И все до единого захлестнуты одним: что будет, чем кончится.

Кто-то крикнул: «Да тише ты, размахался».

— Вы чувствуете, — тормошил он Ксюшу, — эту силищу, это раздолье страстей?!

Ксюша сидела скучная и, пожалуй, единственная, не проявлявшая особого внимания к бегам, но Красновидов ее умилил. Она его таким еще не видела.

— Нет, это единение, этот контакт зрителя с жокеем! Они же вдохновляют друг друга, вы чувствуете? — не успокаивался он.

И, тут же забыв, что говорил, о чем думал, заорал на всю трибуну поставленным голосом:

— Степняк, наддай! Аллюр, Степняк!

Ему импонировала наездница, хрупкая, легко парящая над Степняком. Но прошел миг, и он снова с тем же азартом пристал к Ксюше:

— Нет, вы заметили? На арене исполнители заняты только действием? А? На арене ложь — катастрофа, провал; бездействие — выход из игры. Почему же актер позволяет себе бездействовать, врать, а из игры не выходит? А?

Ксюша ему в ответ только улыбнулась, и он замолк.

Олимпиада шла во весь опор, сохраняя надежный разрыв. Вторая, третья четверть дистанции. Выкрики:

— Взяла!

— По-бе-да!

— Аллюр!

Стелла помнила правило: не допускай мысли, что соперник слабее тебя. Но поддержка зрителей, симпатии, оказавшиеся на стороне Олимпиады, стабильный разрыв и короткое время, оставшееся до финиша, приятно туманили голову. Предощущение сравнительно легко доставшейся победы, резвый ритмичный бег лошади, слитность ее с седоком придавали Стелле уверенности, поджигали спортивный азарт.

Громовой весь ход поединка расценивал строго, без эмоций: Марина растерялась, ослабла воля. Степняк малодушничает, рисуется. Будь на месте Олимпиады незнакомая лошадь, он не стерпел бы ее фаворитства. Степняк злой, но Олимпиада его не раздражает, не тянет на обгон.

Громовой при всех расчетах не ожидал, что на кругу эти лошади пойдут без переменного успеха. Поединок от этого потерял напряженность, утратил зрелищный эффект. Результат определился преждевременно.

Никто не слышал, как Маринка в этот миг тихо, почти шепотом заговорила с конем: «Милый, любимый мой, сильный, красивый, я с тобой, — отпустила узду. — Неси…»

Показалось, что Степняк на малую долю секунды приостановился. Радостной дрожью передернуло коня, тело его напружинилось, он тряхнул гривой, хлестнув ею по лицу Марину. Не чувствуя ног, земли, устали, в каком-то сладостном забвении, Степняк помчал.

— А-а-ах! — одним дыханием выкрикнули трибуны.

— Олимпиада успокоилась, — шепнул Громовой одному из сидящих за судейским столиком. — Если Степняк почует это, тогда все, фаворитке придется подвинуться.

— Не почует, — возразил тот. — Стелла держит Олимпиаду уверенно.

— Стелла заночевала, мерзавка. Ей финиш уже пригрезился. Ты видишь, что делает Степняк?

Степняк почуял.

Степняк наверстывал Олимпиаду. Точно невидимая нить подтягивала, приближала его к ней.

Пять, три, два метра…

А финиш близок. Олимпиада скосила глаз и увидела сразу за собой одухотворенную морду Степняка. Стелла сжала коленями бока кобылы, властно крикнула: «Аллюр, аллюр!»

Но было поздно.

Она поняла: где-то в какой-то миг утратила остроту напряжения, отомкнулась от Олимпиады, передоверила последний этап гонки лошади. В сердцах выругалась. «Не отдам!»

— Аллюр, Олимпиада, аллюр!

Но Степняк уже нагнал Олимпиаду. Какие-то секунды они шли ухо в ухо.

Трибуны стонали. Красновидов, как угорелый, прыгал от радости, бегал по ложе, обнимал, тормошил своих ребят-артистов и, оказавшись опять возле Ксюши, обнял ее и, не помня себя, расцеловал.

— Это же искусство! Театр! — кричал он Ксюше. — Такая победа, и Олимпиада ее упустила. Она перестала действовать.

«Олег Борисович все привязывает к театру, — подумала Ксюша, — он рад не победе Степняка, а подтверждению своих изысканий. Сам себя перепроверяет».

Степняк словно проплыл мимо Олимпиады, оставив на два крупа позади себя, вырвался на финишную прямую. Теперь он слышал, как на трибунах кричали: «Степняк! Степняк!» Но в гуле ора он схватывал шепот Марины: «…милый, неси, мой родной…»

Громовой встал из-за судейского стола. Когда ударили в колокол, остановил секундомер.

Секунды были рекордными.

Степняк гордо миновал черту и долго носил еще на себе счастливую Марину по кругу. Она обнимала его горячую шею, прижав лицо к жесткой гриве, целовала: «Спасибо тебе, сильный мой, любимый».

Судья состязаний объявил по радио:

— Степняк — жокей Марина Громовая — завоевал Приз открытия ипподрома, Приз скачек. Олимпиада — жокей Стелла Громовая — получает Приз резвейшей в двух правильно совершенных четвертях. Обе лошади, с разницей в одну секунду, в неофициальном зачете побили европейский рекорд на дистанции 2400 метров.

Концерт состоялся вечером, после скачек, в совхозном Доме культуры. В зале присутствовали обе призерки. Это придавало артистам духу. Сестрам Громовым персонально посвящались концертные номера, для них Эльга Алиташова сымпровизировала танцевальную интермедию, Герасим Герасимов приспособил имена Стеллы и Марины к своим частушкам.

Время уже за полночь, но актеры не могли угомониться. Сна — ни в одном глазу. Не сговариваясь, решили всей группой пойти в степь, на озеро. Ночь была теплая, безветренная и полнолунная. Где-то вдали, в соседней бригаде слышалась гармонь, и девчата заливисто и тонко тянули «страдания». На горизонте виднелось зарево. Горел камыш. Степь дышала, умиротворенная после знойного дня. От звезд, рассыпанных в стороне от луны, рябило в глазах. Изюмов и Агаев купались, ныряли с вышки. Другие, стоя на берегу, острили, хохоча, давали советы ныряльщикам, подзадоривали. Беспалов и Марина Рябчикова уединились. Быть молодежной свадьбе.

Красновидов стоял поодаль, снедаемый желанием подойти к Шинкаревой и без обиняков, напрямую объясниться. Почти пять дней они не разговаривали, во время репетиций общались по-деловому, в работе чувствовали себя скованно, и Красновидов все эти дни не был уверен, будет ли она репетировать роль до конца. Гнетущая недоговоренность приносила двойное переживание, он уже не знал, что для него тяжелее: бросит она роль или бросит его и уедет?

Красновидов подошел и нерешительно взял ее за локоть.

— Ксюша, можно с вами поговорить?

— Зачем вы спрашиваете? Конечно.

Она шла, опустив голову. Тепло его руки размягчило ее, и сейчас особенно почувствовалось, как она соскучилась, изждалась.

— Вы все еще не отказались от своего намерения? — спросил Красновидов.

— Если я не уехала, значит, отказалась, Олег Борисович.

— Значит, все хорошо?

Она принудила себя улыбнуться.

— Я не могу уехать, у меня не хватает на это сил. Вы для меня самый дорогой человек на свете. — Она повернулась к нему лицом. — И поэтому… я не имею права, понимаете?

— Ксюша!

— Не надо, не говорите, дослушайте меня. Поверьте, мне очень трудно. Когда я ехала в Крутогорск, у меня от счастья кружилась голова. И ехала я… к вам. Я люблю вас, — решительно и почти трезво сказала она. — Люблю, не могу передать, как давно, с детства, всегда. Всю жизнь держала вас в сердце, как самую дорогую тайну.

И была в ее словах невыразимая мука, которая тем сильнее становилась, чем обнаженнее и горше она сознавала резкость своего решения. Красновидов, замерев, слушал ее признание. Несказанная радость и еще какое-то нелепое, непонятное чувство смешались воедино.

— Ксюша, что бы я сейчас ни сказал, не сравнится с ценой вашего признания. Не в силах выразить, как мне оно дорого. Праздник, понимаете? И растерян.

— И я растеряна, — сказала Ксюша. — Вы завтра проснетесь и почувствуете, что вам горько, и пожалеете о сказанном и об этой минуте. И праздник уйдет.

— Нет, Ксюша, нет! Мне лучше знать.

— Да, Олег Борисович. Рано или поздно, но вы возвратитесь в Крутогорск, а там…

Он понимал Ксюшу всем сердцем, разделял ее тревогу. Но ему не хотелось, очень не хотелось говорить с нею о взаимоотношениях с Линой, он считал это не по-мужски. Тем более, что Лина не всплывала у него в памяти. Ни сейчас, ни тогда, в Аманкарагае. Он знал, что там давно уже нет ни чувства, ни даже формальных оснований продолжать совместную жизнь. И все же. Мысли о Ксюше до этих дней он сознательно гнал. Было стыдно даже признаться, что он ощущал тот первый чувственный проблеск, которого, без преувеличения, не знал за собой никогда; в сладостных свиданиях с Ксюшей, подавляя искушение, он искренне заставлял себя видеть в ней подругу, коллегу, в конце концов женщину… чью-то, но только не его. Но сейчас… До чего же он неуклюж в сердечных делах! Ему объяснились в любви, а он не мог разобраться: торжествовать или каяться, смеяться или плакать.

До утра пролежал Красновидов, не смыкая глаз. Бодрствовал. Не давала заснуть бесконечная вереница непривычных, новорожденных мыслей, к которым примешивались философствования и надоедливое самокопание. «Красновидов, сколько тебе лет? Ты уже старик? Да, да, не хорохорься. Фронт пошел тебе как три за один, ранение — полжизни. И что осталось? Да какая разница?! Что ты накручиваешь? Есть силы, есть театр. И Ксюша! Она любит тебя, дуралея. Да это же целая новая жизнь тебе в придачу!»

А сон все не шел, и мысли скакали вразнобой, одна за другою, и снова два Красновидова заспорили между собой: «Ты пентюх, слепец, Красновидов. На сцене ревновал, изливался, вызывал на дуэль, стрелялся, изменял, умыкал чужих жен, обольщал наивных девчонок. И все на сцене, на сцене. А в жизни? Недотепа, куль, аскет. Любил ли ты хоть Линку? Наверное, раз женился. Не помню. Так как-то… Все само собой случилось, незаметно. Не до того тебе было. Лечился, ремонтировал свои позвонки. Больницы, санатории. В театре угорал от бесконечных репетиций. Сутками без продыха: театр, театр, театр. А ранение осложнялось, угрожало жизни. Ты помнишь, как долго покойница мать хранила тайну прогноза врачебной комиссии: не жилец, в перспективе паралич, а пока ограничить нагрузки. Это мне-то, с моим характером?! Но пришлось? Пришлось. Ограничил. Во всем. Не таскал тяжести, укрощал темперамент, сдерживал эмоции, экономил силы. В жизни. На сцене отдавал все до последнего. Этим, видно, и отгонял костлявую? На большее не уповал? Да. Так с перекосом в одну сторону и жил. Мимо прошли радости, наслаждения, земные и неземные. Быт, любовь, спорт, развлечения. Ксюша, милая, хорошая ты моя… Да чем я заслужил? Сухарь, какого чаем не размочишь, — а по лицу плыла блаженная, глупая улыбка. — Ай, Красновидов, ай, счастливчик».

В радостном благодушии он пытался услышать Ксюшин голос, увидеть ее глаза, и это ему без труда удавалось. Повторял про себя ее слова, думал о них. Вспомнил: «Вы завтра проснетесь и почувствуете, что вам горько, вы пожалеете об этой минуте — и праздник уйдет». Но вот уж и утро, и солнце взошло, он не пробуждается, потому что не спал. Но ему не горько, и он ни о чем не жалеет.

Олег Борисович встал, размялся, тщательно, еще тщательнее, чем всегда, побрился, вскипятил себе стакан кофе. На одиннадцать часов назначена репетиция. Он раскрыл свои режиссерские записи, продумал еще раз основные вехи, по которым надо пройти сцену разведчицы, Максима Кучерова и Флейшера. Он увидит ее. Скорее, скорее бы за режиссерский столик. Он сядет, Ксюша — на сцене, собранная, сосредоточенная, ответит на его «здравствуйте», пребывая уже в образе Искры.

Кто-то, кажется Станиславский, сказал, что самые неожиданные и правдоподобные драматические коллизии составляют основу такого жанра, как водевиль. «Проконтролировавшие стечения логически последовательных событий рождают ситуации, именуемые «случаем». Неожиданному случаю, хотя происхождение его вполне жизненно-земное, приписывается чуть ли не сверхъестественный промысл; событие сразу становится невероятным. Невероятность приманчива, ибо она из ряда вон. Может быть, в жизни не так? Только на театре? Где на Случае и Неожиданности конструируются все пьесы, не только водевиль.

Олег Борисович шел по главной улице хозяйства, миновал контору, сельпо. Встречные его узнавали, здоровались, благодарили за концерт. Он подходил уже к Дому культуры, когда его нагнал почтальон. Роясь в дерматиновой сумке, почтальон обронил: «срочная» и вручил Красновидову телеграмму:

АНГЕЛИНА КРАСНОВИДОВА БЕЗ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ ОТБЫЛА НА ГАСТРОЛИ БРИГАДОЙ ТОМСКОГО ЧЕЛЯБИНСК КВЧ СВОИ ЛЮДИ КВЧ ПОД СРЫВОМ ЛЕЖНЕВ ТРЕБУЕТ ДУБЛЕРА НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНО ЖДЕМ ВАШИХ САНКЦИЙ = РОГОВ

Безоблачность и добродушие бесследно исчезли. Минуту Красновидов стоял в раздумье. Потом тут же, придержав почтальона, написал текст телеграммы.

— Немедленно отправьте. Вот деньги.

— Зараз, — почтальон припустил к зданию конторы.

Олег Борисович прошел за кулисы, актеры были в сборе. Спокойным деловым тоном сообщил:

— Сегодня репетиция изменяется. Я попрошу на сцену Семенову, Алиташову, Рябчикову, Изюмова, Беспалова, Агаева и Герасимова. Репетируем «партизанский допрос Кучерова», и «переход линии фронта». Шинкарева от репетиции освобождается.

Удивление, растерянность.

— Ей необходимо срочно вылететь в Крутогорск. Ксения Анатольевна, разыщите Громового, он в конторе, передайте ему мою убедительную просьбу: сделать все, чтобы вы сегодня же были в Крутогорске. Генеральная «Своих людей» под срывом. Выручайте театр. Потребуйте у Лежнева ночной репетиции. О прибытии в Крутогорск телеграфируйте.

— Кого я должна играть? — спросила Ксюша, насторожившись.

— Устинью.

— А-а…

— Никаких «а». Вы эту роль сыграете. Все остальные вопросы — праздные, и мы их опустим. Не теряйте времени, и нам пора. Репетиция не отменяется. Доброго пути.

Он поцеловал Шинкаревой руку и спустился в зал.

Через несколько дней группа Красновидова, совершив бросок в двести с лишним километров, прибыла в Кустанай.

Распрощались со Святополком. Шофер исстрадавшимися глазами смотрел на артистов, так ему не хотелось с ними расставаться. Больше жестикулировал, хныкал, помыкивал, чем говорил, был он весь взъерошен и неузнаваемо покорен. В Кустанае артисты дали заключительный концерт, после чего в обкоме партии по случаю завершения гастролей устроили прощальный ужин. Вручили Почетные грамоты, пачку газет с рецензиями и отзывами на их выступления. В речах отмечалась большая культурно-просветительская и политическая важность проделанной работы, высокое мастерство актеров, их спаянность и дисциплина.

На следующее утро группа выехала в Крутогорск.

Конец третьего действия

АНТРАКТ

«Тюменская правда».

«Есть в Крутогорске театр.

Здание городского театра. Оно только что отремонтировано, распахнуты для зрителей двери, на фронтоне красуется эмблема. В нее световыми буквами вмонтировано: «Арена».

Пятнадцатого октября театр «Арена» начал свое летосчисление премьерой пьесы Островского «Свои люди — сочтемся» в постановке народного артиста РСФСР Егора Лежнева. Жители города, гости из других областей, представители столичных театральных коллективов, Министерства культуры, Всероссийского театрального общества заполнили зрительный зал до отказа. В кратком выступлении перед началом спектакля художественный руководитель театра О. Б. Красновидов охарактеризовал цели и творческие устремления коллектива, отметил художественную важность создания при «Арене» театральной студии, где будут растить молодые кадры для театра.

В этот день зритель повстречался с настоящим искусством. Отмечая успех ансамбля в целом, нельзя не выделить особо мастерство Павла Уфиркина (Большов), Егора Лежнева в роли Рисположенского, молодой талантливой актрисы Ксении Шинкаревой, создавшей оригинальный образ Устиньи. Отлично показали себя студийцы-первокурсники. В частности, В. Манюрина в роли Липочки.

Постановочный талант режиссера Лежнева раскрылся в этом спектакле самобытно, в строгих академических формах, не лишенных комизма и ярких ситуационных находок.

Открытие состоялось. Успех надо закрепить. Театр готовит к постановке в ближайшее время «Платона Кречета» А. Корнейчука, «Разведчицу Искру» О. Красновидова. В репертуаре будущего сезона инсценированная повесть Федора Борисоглебского, пьесы русской и зарубежной классики. В преддверии великих трудовых событий на Западно-Сибирской земле создание театра — событие не менее великое.

Чермен Басманов».

«В областное Управление культуры

ДОКЛАДНАЯ

Месячные сборы крутогорского театра «Арена» перекрыли плановые расчеты. Сверхприбыльная сумма пойдет на покрытие расходов по ремонту театра, оформление складов согласно тарифным расценкам (включая студийцев: стипендия плюс разовый поспектакльный гонорар). В дальнейшем все производственные сметы будут составляться из расчета квартальных сборов.

Директор театра «Арена» П. А. Рогов».

Телеграмма

КРУТОГОРСК ТЕАТР АРЕНА КРАСНОВИДОВУ

ГЛАВРЕПЕРТКОМ МИНИСТЕРСТВА КУЛЬТУРЫ ПРОСИТ ДВУХНЕДЕЛЬНЫЙ СРОК ПРЕДСТАВИТЬ НА УТВЕРЖДЕНИЕ СПИСОК ПЬЕС ПЛАНИРУЕМЫХ ПОСТАНОВКЕ ОЧЕРЕДНОМ СЕЗОНЕ = СУЧКОВ

«Авиа

О. Б. Красновидову.

Олег Борисович, семьи фактически у нас не было. Разные интересы, разный подход к жизни. Я в Крутогорске не уживусь, каким бы распрекрасным он ни был. А без конца приспосабливаться, восхищаться вами и в этом только находить удовольствие больше не могу. Я не умею витать в заоблачных высях. А вы все время пребываете там. Я женщина практичная, стою на земле и уверена: так будет лучше. Вы были правы. Устинью, как видите, я не сыграла.

Не поминайте лихом. Прощайте. Ангелина.

Большая просьба, перешлите мне как-нибудь мою шубу. Она в шкафу в нижнем ящике, завернута в цветастую наволочку. Адрес на конверте.

Благодарю вас — А».

Выписка из протокола:

«Решение депутатской комиссии Крутогорского горисполкома о предоставлении жилой площади артистам театра «Арена».

Выписка из протокола:

«Решение Крутогорского исполкома:

составить подробную смету ассигнований на оснастку и одежду студийной сцены, на необходимую бутафорию, дежурные костюмы и реквизит, на закупку рояля, спорт-снарядов и спортинвентаря. Пятьдесят процентов погашения ассигнований (в рассрочку на два года) — за счет дирекции театра «Арена».

«Авиа

Народной артистке Советского Союза Л. Н. Ермолиной.

Дорогая и нежно любимая Лидия Николаевна!

Истинно, время по каким-то неясным законам имеет дар лететь с космической скоростью и тянуться по-черепашьи одновременно: то год кажется месяцем, то месяц — годом. А мы, крутогорцы, живем, вообще не замечая дней. Когда я Вам отправил последнее письмо, не помню, но, кажется, совсем недавно. События последних месяцев вдохнули в нас непоколебимую веру в наше дело. Успех пришел не даром, а через трудный бой. Завоевания приходится не только удерживать, но и приумножать. Простите за столь длинное вступление.

Вот цель моего сегодняшнего письма: мы на пороге трех премьер. Одна из них — мой режиссерский дебют. Тема пьесы: битва советского народа с фашизмом.

В ходе репетиций возникла любопытная идея. Заглавная роль проходит по жизни протяженностью в пятнадцать лет. Первая часть — молодая женщина, действующая в тылу врага до и во время войны. Вторая часть — она же, но ей уже под пятьдесят.

По распределению эта роль предназначалась Ксении Шинкаревой, она отлично ее взяла, работает с полной отдачей. На репетициях стало очевидным: сколь сильна и убедительна Ксения в первой, «молодой», части, столь же трудно ей будет оставаться убедительной и органичной в «пожилой», второй, части.

Родился дерзкий вариант: одну роль должны играть две актрисы. Судя по первой половине пьесы, мы предчувствуем уже, какой силы, какого масштаба должна быть другая актриса. И выбор пал исключительно на Вас.

Вспомнились слова, которые Вы мне писали: если хоть в чем-нибудь Вам потребуется мой опыт, помощь или совет, лишь намекните, и я буду с вами. Теперь я говорю: нам нужен Ваш опыт, Ваша помощь и совет. Нам нужно, чтобы Вы были с нами.

Досадно, что не было Вас на наших крестинах. Семен Стругацкий подал в отставку, свернул работу над «Платоном», встал в позу непонятого, насклочничал и за день до открытия театра отбыл.

Сердечно благодарен за письмо и поздравление. Несколько дней театр был похож на улей. Все мы сейчас какие-то очумевшие, сами не верим, что наделали. Выигрыш превзошел все ожидания. И дело даже не в сборах, а в  и н т е р е с е, проявленном к «Арене».

Были, конечно, и такие: ну, мол, посмотрим, что вы тут нашаманили, какое чудо в решете приготовили.

Администратор нашего театра, помимо наказа вручить это письмо, передаст Вам экземпляр пьесы, поможет собраться в дорогу, закажет билеты и сопроводит Вас до Крутогорска со всею осторожностью. Ваш приезд будет праздником для театра, Ваше участие в спектакле — славой его.

Искренний привет от всех.

До свидания, дорогая Лидия Николаевна.

Ваш Олег Красновидов.

P. S. Администратор театра, Володя, передаст Вам еще письмо, адресованное Вере Тимофеевне Ф. Эта женщина спасла мне в сорок третьем жизнь. Великая просьба: связаться с нею по телефону, помеченному на конверте, и спросить, не сможет ли она быть добра дать нам любые, на ее усмотрение, сведения об Искре. Дабы не пользоваться услугами почты, наилучшим будет, если эти сведения она перешлет через Вас. Пьесу «Разведчица Искра» В. Т. читала, знакома с нею, на постановку получено разрешение».

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

— Завал «Платона», оттяжка премьеры на твоей совести, Олег Борисович.

Раздосадованный директор ходил по кабинету, а худрук сидел на стуле и хмурился.

— Театр на грани банкротства. Запущен в прокат один лишь единственный спектакль! Планируя открытие театра, мы рассчитывали как минимум на три.

Рогов остановился перед Красновидовым, держась рукой за сердце.

— Находись здесь, а не на целине, ты смог бы ускорить выпуск «Искры» и значительно раньше распрощаться со Стругацким. Теперь что?

Расстроенный, он сел за стол, перекладывая с места на место папки, карандаши, ждал, что ответит ему худрук. Красновидов, заметив, как руки директора дрожат и не находят себе места, пододвинул стул поближе к нему, обнял.

— Мне нравится, Петр, твой административный запал. Но позволь объяснить: во-первых, как тебе известно, на целину я поехал не по своей воле. Была установка горкома партии. Поехал, как понимаешь, вместо тебя, Буров отстаивал твою кандидатуру на руководителя группы. Мое же соображение было таково, что в тот момент присутствие директора в Крутогорске было нужнее, чем худрука.

Если бы я этого не учел, открытие театра не состоялось бы и сегодня. Это раз. Второе, птица Стругацкий прилетела к нам с полномочиями, подписанными главком. Отказать ему в работе только за то, что мне не нравятся его глаза, — причина весьма невеская. Хотя я и предполагал, зная его как режиссера слишком хорошо, что с «Платоном» он зарвется. Так все и получилось. Страшнее была угроза срыва «Своих людей». Я свернул репетиции «Искры» и послал Шинкареву на выручку. Устинья была спасена.

Рогов кивнул головой и, смягчаясь, обронил:

— Здесь ты проявил героическую оперативность, Олег.

— То-то же! Открытие театра выбило нас всех из равновесия. После огромного напряжения и естественных опасений, что провал так же вероятен, как и успех, нервы сдали. Больше всего легло на твои плечи.

— Устал я, Олег, — признался Рогов. — «Платон», ремонт, чепе с Устиньей, твое отсутствие, денежные проблемы, генеральные, общественные просмотры, натиск всяких представителей и руководителей, пресса. Наконец, распределение жилплощади. Однокомнатных квартир мало, а у нас чуть не все — одиночки; исполком, жилкомиссии. Одно на другое. И открытие театра и премьера. Устал. Пошаливает сердце.

— Ты вот что, Петр, — дружески посоветовал Олег Борисович, — скройся-ка на неделю, отстранись от дел. Походи на лыжах, отоспись. Давай соберем совет, нам надо распределиться по курсу. Пригласи-ка на вечер Валдаева, Борисоглебского, Лежнева, Уфиркина и Шинкареву, а с завтрашнего дня бери отгул.

— Вечером Лежнев, Уфиркин и Шинкарева заняты в спектакле, — напомнил Рогов.

— Я на спектакле тоже буду.

— Кстати. Сегодня нагрянет группа из «Нефтегеологии», прямо с совещания отдельным самолетом. Им придется отдать директорскую ложу. В зале мест нет.

— Отдай, — довольно улыбнулся Красновидов, — мы с тобой постоим в дверях за портьерой. Отличные места. Люблю иногда спектакли не смотреть, а подглядывать. А после спектакля все-таки соберемся.

— Пожалуй, — смущенно уронил Рогов, — на неделю театр я не брошу, а на пару деньков охотно… Ружьишко мое на стене зависелось. А сейчас такая пора. Поглухаревать бы. Снег, тайга, костерок. Поброжу, отомкнусь чуток.

Стоял Красновидов за портьерой, словно пришитый к ней, слушал затаенную в темноте зала, напряженную тишину, до одури приятные всплески смеха, аплодисменты, и необъяснимое состояние рождалось в нем. Привыкший быть на сцене в плену действия и сотворения образа, в том колдовском полузабытьи, когда зрительный зал хоть и воспринимается, но остается где-то в подсознании, не довлеет, не властвует, Олег Борисович, находясь теперь в зрительном зале, испытывал некий суеверный страх беспомощного созерцателя.

Стоял Красновидов за портьерой в темной дверной нише, и не было у него той заслуженной гордости, что вот, мол, театр рожден, живет, дышит. Словно произошло это все само собой, и он — закоперщик, уставший от блужданий и почти безнадежных попыток удержать себя в вере, что театр будет, — стоит сейчас за плюшевой портьерой вроде бы незваным гостем, чужим и нездешним, отстраненно от всех смотрит исподтишка на сцену, на зрителей. Есть театр! А кем он и как сотворен и сколько ночей из-за него недоспали за чашками чья или прогорклого овсяного кофе с кусочком сахара вприкуску — какая разница?

Дверь из фойе бесшумно открылась, полоска света чиркнула но портьере и исчезла. За спиной Красновидова послышалось сперва дыхание, потом рокочущий прерывистый шепот:

— Маг и волшебник! Гигантище этот Лежнев.

Красновидов догадался: Федор Илларионович Борисоглебский. Уже при коротком знакомстве он нашел в этом бородаче черты, пленившие его широтой души, размахом и глубиной человека с завидным даром даже в плохом узревать задатки доброго и гуманного.

— Который раз лицезрею «Своих людей», — шептал он, — и нахожу все новые и новые грани. А? Что скажете, Боррисыч?

— Будет антракт, — тихо сказал Красновидов, — я бы хотел посоветоваться с вами.

Тот шепнул: «Охотно», и они умолкли оба.

На сцене Большов, мать, Липочка и Устинья. Красновидов видел, чувствовал, как Павел Савельевич Уфиркин от сцены к сцене, играя Большова, нагнетал предощущение какой-то неизбежной беды, точно далекий колокол едва слышно бил тревогу, возвещая о трагическом финале.

Ксюша играла Устинью, словно всю жизнь жила в этом образе. В противоестественных, надрывно-трудных условиях делала она эту роль. Олегу Борисовичу рассказали, как Лежнев с грелкой на печени, с холодным мокрым полотенцем на лбу, небритый, раздосадованный и злой, не мог сосредоточиться, не знал, с какой стороны притянуть фактуру Ксюши к Устинье, созданной им в воображении и уже примененной к Ангелине Томской.

— Ты мне перекосишь весь спектакль! — орал он. — Возьму да и вымараю всю роль к чертовой матери, играйте тогда без Устиньи.

Нет, Ксюша не перекосила спектакль, художественное чутье не изменило ей и на этот раз. Ощутив атмосферу, присмотревшись к действенным посылкам партнеров, она пошла за ними, на ходу осваивая задачи, подсказанные Лежневым, нашла мосты от сцены к сцене. Роль встраивалась. Лежнев смягчался, успокаивался и только на генеральной буркнул:

— Так держать, с горем пополам залезла на коня. Не дрейфь.

Красновидов не сводил с нее глаз. Вспомнился совхоз «Полтавский». Ее дрожащий голос и чистое, без стыда и страха, признание: я люблю вас, люблю всю жизнь, всегда.

За спиной одышливое посапывание Борисоглебского. В арке меж дверью и шторой душно и темно, как в боксе. И слышен Ксюшин голос. И кажется, она разговаривает с ним, наедине с ним.

— Борисыч! — гудел Федор Илларионович. — Очнись, уже антракт. Тебя сейчас задавят, кррассавец ты мой. Пойдем на воздух, на мороз, ты мне ррасскажешь.

Они накинули шубы, сдвинули на лбы пыжиковые треухи. Мороз отменный. Безветренно и снежно. Они прогуливались вокруг театра, и Красновидов, жестикулируя, рассказывал:

— Все чаще и чаще газеты пестрят заголовками: «К поискам нефти и газа в Тюменской области», «Перспектива нефтегазоносности в Западно-Сибирской низменности», «Тюменский эксперимент». Слышу в разговорах: погоди, и ты заболеешь Тюменщиной. Предвижу, пройдет десяток лет, и нам сообщат, что в тюменской земле есть нефть и газ. Что скажете? Фантазия?

— Рреализм, Боррисыч, рреализм, — не раздумывая ответил Борисоглебский, — только к чему клонишь?

— Ну, во-первых, как человек гуманитарных наклонностей, узреваю в этом захватывающую дух романтику. Во-вторых, счастлив, что театр наш находится на Тюменщине, а следовательно, не может оставаться равнодушным наблюдателем. Мы обязаны быть не только частью того большого, что грядет, не только соучастниками, а и рупором, духовным настройщиком этого большого…

— Туманно, Боррисыч, ррасплывчато. Чую, что задумал какую-то ересь. Ррожай, не томи.

Красновидова надо было знать: к идее, которая его обуревает, он старается идти не впрямую, чтобы не спугнуть ее в себе самом, а окольно, ощупью, исподволь, лелея и обдумывая больше то, что лежит  о к о л о  идеи. Ищет прочную опору, базу, с которой можно решительней и подготовленней на эту идею выходить. Подгонять Красновидова не надо, да и не выйдет. Он сказал:

— Федор Илларионович, я с вами собрался сотрудничать не день и не два, а всегда. Если я пообещал в чем-то открыться, откроюсь. Тугость дум — не значит скудный ум.

Борисоглебский согласно кивнул головой.

— Хочу поразмышлять вот над чем, — продолжал как ни в чем не бывало Олег Борисович и кивнул на здание театра, — мы называем «Арена». Абсолютно естествен вопрос: а почему именно «Арена»? Ведь театральная коробка и арена предусматривают, казалось бы, несовместимые формы действа, и я полагаю, что театр, раз уж он назван «Ареной», призывает нас к новым театральным формам.

— А-а-а, это уже конкретней.

Размашисто вышагивая на протезах, Борисоглебский поднял кверху голову и смотрел, улыбаясь, на снежную мельтешню.

— Это уже пища моим мозгам. А то все прреамбулы, уверртюрры, а фугасе за пазухой. Взррывай меня скорее, а то антракт кончится.

— Не загоритесь ли вы, дорогой коллега, бодрым жанром современной феерии или, скажем, романтической поэмы?

— Фееррии?

Борисоглебский остановился.

— Это и есть твоя несовместимая форрма?

— В замысле, пока только в замысле, — уточнил Красновидов.

— Ссомневаюсь. То, что вы, братия, сотворили в Крутогорске, убеждает, что у вас даже несовместимое совместимо. Значит, фееррия? Кто же будет, по-твоему, феей?

Красновидов лукаво взглянул на Борисоглебского, помолчав, потомив его, ответил:

— Символически — тайга с ее богатствами.

— Хха! Кррасавец, ты бредишь.

— Да, Федор Илларионович, каюсь, всю жизнь брежу. Когда Микеланджело задумал расписать плафон Сикстинской капеллы, все в унисон твердили: Буонаротти бредит.

— Хха, Буонаротти! Ссравнил фунт с пудом.

— Я брежу ренессансом, коллега. И верю в реальность этого бреда.

— Нну, Боррисыч, ты Горыныч. Эдакое с ходу.

— Разговор должен произойти обширный и трудный.

Сквозь открытую форточку из фойе театра донеслись звонки к началу второго акта.

— Пошли, — сказал Борисоглебский, — посмотрим второй акт. Обожаю финал спектакля, каждый раз содррогаюссь.

— Мне нужно ваше предварительное «да», — сказал Красновидов.

— «Да» будет, — ответил тот, — не берри только за горло. Хватка у тебя, ее кажу…

После спектакля за кулисы пришли генералы «Нефтегаза» и ««Геологоразведки». Пожимали актерам руки: «Превосходно, товарищ Уфиркин», «Поздравляю вас, Ксения Анатольевна», «Спасибо, товарищ Манюрина».

Лежнев, усталый, вспотевший, содрал усы, бородку, положил в карман. Принимал похвалы равнодушно, молча. Генералы осторожно пожимали сухонькую, безвольную его руку: «Завидная у вас профессия, товарищ Лежнев», «Не жалеете, что перебазировались в Крутогорск?», «Как вам наши морозы? Крепки? Зато полезно». Вели они себя за кулисами по-хозяйски, нестесненно:

— В театре вечность не был.

— Теперь на Крутогорск нагрянут наши промысловики, факт.

— А чё? Отремонтировали классно.

— Помню, как в фойе разгорелся пожар. Печь-контрамарка стояла средь фойе. Распалили докрасна. Кто-то мокрые валенки поставил и ушел смотреть спектакль. Валенки подсохли — и ни печки, ни фойе, ни валенок.

Гостям не терпелось пригласить артистов в ресторан, распить шампанское, отметить, но вошел в актерское фойе Рогов, объявил:

— Егор Егорович, Павел Савельевич, Ксения Анатольевна, разгримируйтесь и ко мне в кабинет. На часок.

Генералы досадливо стали прощаться: и этот на часок, не те какие-то артисты.

— Рогов! Театр у тебя или монастырь?

— Театр, театр. Пошли, вам за кулисами вообще быть не положено. Зайдет худрук, разнос устроит.

Полуночный совет возглавлял завтруппой. Виктор Иванович Валдаев, взглянув на часы, педантично отметил начало заседания. Вооруженный цифрами, датами, показателями, докладывал кратко. Предупредил собравшихся:

— Такие поздние заседания категорически запрещены, напоминаю.

Пошуровал в бумажках на столе.

— Со дня открытия театра все хозяйство встало на хозрасчет. Приказ директора: беречь каждый рубль. Экономьте не за счет необходимых нужд. Реконструкция студии… — и краткая справка. — На это время кинотеатр «Сибирь» отдает нам помещение в утренние часы. Лежневу составить раздельный график к субботе. В студии надо объявить конкурс: есть заявки. Мы должны думать о пополнении труппы. Если в репертуаре будет пять-шесть пьес, актеры не разойдутся. «Искра». Макеты декораций приняты. Костюмы будут готовы. Автоматов, винтовок и пистолетов нет. Бутафорское оружие неприемлемо. Красновидову побеспокоиться о репетициях.

Борисоглебский перебил Валдаева:

— «Искра» у меня на доработке, ррепетировать можно пока отдельные сцены.

— Не перебивайте меня, Федор Илларионович. Сведения о работе над спектаклем я получаю только от режиссера: он отвечает за все, в том числе и за текстовые доработки. Должна быть строгая дисциплина. Кстати, по вашей пьесе «Оленьи тропы». Она нуждается в сокращении. Восемьдесят две страницы текста нереально. Сцена такого метража не выдержит. Подумайте. Что скажет Егор Егорович?

— А что я должен сказать? — сонно отозвался Лежнев. — Автор рядом, что потребуется, сократим в процессе.

— Нет, — у Валдаева железные нотки в голосе, — эту практику мы отменяем. Пьеса должна доводиться до завершенности не в процессе репетиций, а к началу застольной работы. Вы, постановщик «Оленьих троп», обязаны проследить. Иначе график репетиций будет нарушен. На репетиции надо репетировать, а не заниматься правкой и сокращением текста.

Лежнев обиделся: жандарм в штатском, а не завтруппой.

— Олег Борисович, вы хотели сделать сообщение. Пожалуйста.

Красновидов сказал:

— Пока неофициально, для круга друзей, самых близких. Очень провизорно. Только идея, замысел: создать эпическое действо. Соавторство коллективное под эгидой Борисоглебского. Социально-тематический заказ: сказание о Тюменщине — стране неслыханных богатств. Потребуется арена, в буквальном смысле. Кругообзорность, пантомима, синтетическое использование драматургии, музыки, хора, танца. Хотим приспособить для этого стадион. В весенне-летний период.

Красновидов посмотрел на Шинкареву. На ее лице недоумение, исполненное любопытства и досадливого ощущения непонимания. Он осекся и, помедлив, сухо закончил:

— Понимаю, сейчас обсуждать, решать что-то преждевременно. Это еще даже не проект. Надо учесть реальные силы. Бросить семя — еще не посев. Нужна благодатная почва. — Лежнев улыбнулся: наездился по целине — «посев», «почва». — С Борисоглебским мы постараемся продумать все до деталей, но без ваших предложений на этот счет не обойтись.

Минуту все молчали.

Валдаев поднялся за столом, посмотрел на часы.

— Половина первого. Завтра напряженная работа. Олег Борисович задал задачу. Вероятно, он не сказал всего, что задумал. Естественно. Мы наметили заслушать обзорный доклад худрука о перспективном плане на ближайшие два года. Думаю, что идея создать спектакль о тюменской земле очень важна и найдет место в его докладе в более стройном, конкретном изложении. У кого есть что сказать?

— У меня, — отозвался Лежнев.

— Прошу.

— Манюрина беременна. Вторую неделю играет Липочку в корсете. Нужна дублерша, иначе Манюрина замучает наследника.

Засмеялись.

— Дублерша есть, — сказал Красновидов, когда смех поутих, — на эту роль Семенова была распределена в первом составе.

— Она же занята у тебя в «Искре», — заметил Рогов.

— …на ввод, — продолжал Красновидов, — дается пять репетиций. Семенова занята у меня в двух сценах. «Своим людям» — зеленая улица. Виктор Иванович последит, чтобы развести актрису без ущерба.

Лежнев вздохнул, пожелал всем спокойной ночи и пошел домой.

Стали расходиться и остальные.

— Вы осуждаете меня, Ксюша? — спросил Красновидов, когда они вышли из театра.

Ксюша подняла узкий барашковый воротничок на своем драповом с ватиновой подстежкой пальто, опустила пониже на лоб ушанку. Под ногами хрустел снег. Было тихо, вокруг все замерло. Кое-где в домах светились окна, и свет их казался замороженным.

— Нет, — ответила она, — не осуждаю, но мне показалось, что, когда вы стали говорить об арене: кругообзорность, пантомима, все как-то непонимающе удивились, вы это почувствовали?

— Почувствовал.

— И остудились.

— Верно, Ксюша, очень верно. И что? Это выглядело наивно?

— Нет. В вас уже верят. И сейчас поверили. На слово. Но живого отклика пока не родилось. Артисты, — задумчиво сказала Ксюша, — привыкли получать все готовенькое. Голая идея, только заявка фантазии не разжигает, если что-то не касается меня, актера, впрямую.

— Очень мудро вы это подметили. Я их всех сегодня больше насторожил, чем настроил, да?

Они подошли к дому. Четырехэтажное здание — новостройка, где двенадцать квартир выделено для работников театра «Арена», — выходило фасадом на сквер и центральную улицу нового Крутогорска. Двенадцать ордеров — новоселам! Сколько разных приятных забот привалило. Обустроить жилье с горячей водой, встроенным холодильником и газовой плитой. Свой, крутогорский, газ пришел к ним в дом. Трудно добытый, свеженький, местный, как жарко горит, как весело светит его пламя! И сколько оно, это пламя, рождает захватывающих дыхание дум, горячих помыслов, тяжких и радостных, как сама победа над суровой, неподатливой природой.

Красновидов жил на третьем этаже. Ксюша — на четвертом. Они постояли около дверей дома, сбили о скобу на пороге снег с обуви и, не проронив ни слова, поглядели друг на друга.

— Спокойной ночи, — сказала Ксюша и побежала на свой четвертый этаж.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Ермолину встречали празднично. В фойе театра установили массивное кресло, вокруг обложили сосновыми ветками, на шахматный столик возле кресла поставили вазочку с доморощенной розой. Были репортеры. Студийцы на приезд Лидии Николаевны хором пропели экспромт. Могиканша растрогалась вконец и не отнимала от носа скомканного в кулаке платка.

— Чем искуплю праздник души моей? Через какую тоску, бесконечные слезы выждала этот день! Душки мои, как я вас всех люблю, всех до единого. — Она приподнялась с кресла, низко, по-русски, поклонилась до полу: — Спасибо вам, мои милые.

— Прошу всех в артистическое фойе, — объявил Рогов.

В закулисной части театра — приготовления к товарищескому ужину. Шинкарева, подвязавшись белым передником, в косынке «фик-фок на один бок», хлопотала у стола. Дирекция — слыханное ли дело — разрешила шампанское. За кулисами!

Красновидов вручил Ермолиной роль с автографом на уголке титульного листа. Ермолина с нами, подумал он, да мы же горы теперь своротим. Пожалуй, он один до конца осознавал, какая это была победа — Ермолина у них в труппе. Теперь он почти не сомневался, что уроненное знамя они поднимут. Они реабилитируют театр. А дальше? Ксюша сказала: вы никогда ни на чем не останавливаетесь. Наверное, она права.

Лежнев и Уфиркин, парадно одетые, взяли Ермолину под руки и с подчеркнутой учтивостью препроводили к столу. Репортеров за кулисы не пропустили.

Утро и в театре, и в студии начиналось с репетиций. Ровно в десять на табло: «Тихо!» С этой минуты все кругом замирало, говорили вполголоса, ходили бесшумно, телефоны накрывались, чтобы не трезвонили громко. Любое нарушение дисциплины в эти часы вырастало в ЧП. Заведующий труппой брал на заметку малейший срыв установленной атмосферы репетиционного дня.

В дирекционной части театра оставалась одна Могилевская. С горькой ухмылкой она вспоминает теперь, как приехала в Крутогорск. Рыболовные снасти привезла. В тайгу по грибы ходить собиралась, думала, хоть здесь тряхнет стариной и рольку-другую еще сыграет. И вот! От стола не отходит, на небо глядеть забыла. Бывали дни, когда на плечи Могилевской ложились обязанности и секретаря, и директора, и заведующего репертуарной частью. Помнит заповедь: «Люби театр, кем бы ты в нем ни был». Любит и тянет все, чем ни нагрузят: принимает посетителей, записывает, кто и по какому поводу звонил, фиксирует сведения из производственных мастерских, печатает суточные наряды на репетиции и спектакли, собирает поденные отчеты цехов о выполнении плана, перепечатывает для актеров роли, готовит директору сведения о кассе, на оплату разовикам, донесения и отчеты в область. Рапортички в местком, в партбюро, художественному руководителю. Три раза в день надо побеспокоиться о Борисоглебском, отнести бутерброд, бутылку кефира: не напомнишь — не поест. Заявки, телеграммы, письма…

Красновидов приступил наконец ко второй части «Разведчицы Искры». И Валдаев и Ермолина, хотя и чувствовали себя новичками, многое глубоко и серьезно, видно было, продумали уже задолго до репетиций. Ермолина искренне призналась:

— Ну, дружочки мои, волнуюсь, как институтка. Каждая роль — вот точно последняя. И всегда — белый лист: ничего не знаю, ничего не умею. Всегда заново. Не вру, хоть убейте.

Она не кокетничала. Большой художник всегда трепещет перед новой работой. Коварное «я все знаю, все умею» изгоняет беспощадно. Непосредственность. И отвага. Все остальное — в процессе труда.

И еще она сказала, обращаясь к молодым и студийцам:

— Не глядите на меня так, будто молиться собираетесь. Такая же, как вы. И ошибусь, и обижусь на режиссера, и расплакаться могу. Давайте-ка вместе посмотрим, что происходит, какие манки набросал Олег Борисович, какие капканы расставил. Вместе. И, бог даст, одолеем. Я вот уже и подстраховала себя чуток.

Лидия Николаевна полистала тетрадь, нашла нужные страницы и прочитала биографию Искры, которую она измыслила, знакомясь с пьесой и ролью:

«Искра — это я. Я еще до войны — профессиональная разведчица. Я — во время войны. Образ, характер, профессия, привычки, склонности, социальное происхождение, воспитание, симпатии и антипатии; непроницаемость в чертах лица, во взгляде, молниеносная реакция, бесстрашие Искры. Измыслила скупым, точным, будоражащим воображение языком».

После этого она раскрыла роль. Энергично вобрав носом воздух, словно вдохнула в себя душу образа, еще не осязаемого, бесплотного, но зримого каким-то внутренним оком — что-то похожее на явление во сне.

— Я должна, — сказала она в некотором полузабытьи, — внимательно присмотреться к актрисе, играющей мою молодость. Влезть в ее существо, чтобы стать ее продолжением. Мы с Шинкаревой должны быть одним целым, иначе зритель раскусит наш фокус, он увидит ДВА персонажа под ОДНИМ именем. Тогда задача режиссера станет ошибкой, непоправимой ошибкой… И еще. — Лидия Николаевна извлекла из ридикюля конверт. — Это от Веры Тимофеевны. Звонила я ей. Володя-администратор, кстати, очень услужливый юноша, был у нее. И вот…

Она вручила конверт Красновидову.

Олег Борисович все это время зорко наблюдал за Ермолиной. Больше года прошло, как они вместе играли в «Любови Яровой»: она Любовь, он Кошкин. Незабываемые мгновения. Словно у горячей жаровни стоишь, будто прибавляется тебе творческого огня. И удивительная биологическая метаморфоза: Ермолина на сцене молодеет. Голос ее — в жизни глуховато-надтреснутый — звенит, как колокольчик, чарует своим обаянием; покоряющая женственность в движениях, в глазах, в ласковости красивых выразительных рук.

И вот она снова рядом. Еще не начала репетировать, а уже чувствуется, что жаровня распалена.

Красновидов вскрыл конверт и прочитал вслух:

«Многоуважаемый Олег Борисович. Рада Вам помочь, но боюсь, что к тому, о чем я поведала при нашей встрече, мало что смогу добавить, тем более в письменной форме. Приехать, к сожалению, не могу. Дела. Я повторяюсь, но скажу, что пьеса, в общем, написана с хорошей, с точки зрения самого материала, профессиональной осведомленностью. Меня, конечно, Вы нарисовали чересчур героической. Может быть, для сцены так и нужно, а на самом деле все было будничней. Рядовая работа. Опасная, трудная и, прямо скажу, не женская.

Затем для ознакомления сжато даю Вам такую справку. Наступление Красной Армии летом сорок третьего года подняло оккупированную часть населения на партизанскую войну. Наиболее значительная операция партизан именовалась «Рельсовая война». Дружина Бойкого занималась подрывными действиями на железных дорогах. Моя связь через линию фронта проходила с его помощью. Бойкий в моей конспиративной работе сыграл неоценимую роль. Жалко, что в Вашей пьесе он только упоминается, это очень колоритная фигура и по-настоящему героическая личность. Самым трудным тогда в городке, возле которого я Вас подобрала, было не вызвать никаких подозрений. Только в таком случае я могла рассчитывать на доверие. Как завоевывалось это доверие? Я должна была «честно» служить вермахту: выдавать им антигитлеровцев, вылавливать партизан и подпольщиков. Как это делала? «Выловленные», которых я в действительности укрывала, заносились в списки как уничтоженные.

Пленного раненого старшину С. мне приказали расстрелять самолично. Старшина С. был занесен в список уничтоженных. Я выходила его, уберегла от плена, переправила с помощью партизан через линию фронта. Кончилась война. И начались неприятности. Акция «расстрела», оказалось, лежит на мне пятном: свидетель жив. Это старшина С. Он случайно разыскал меня. По заметке в газете. И «разоблачил» перед детьми. Пришлось бывшему старшине раскрыть и секрет «расстрела», и каким образом он избежал плена, и как был переброшен в тыл к нашим.

И еще. Фамилию Флейшера обязательно измените, достоверность от этого не пострадает.

Вот, пожалуй, все, что могу сообщить.

Желаю успеха. В. Т.»

Письмо по целому ряду фактов проливало дополнительный свет на сюжет пьесы. Какие-то сцены нуждались в переделках.

— Виктор Иванович, — обратился Красновидов к Валдаеву, — изменить немедленно у себя в роли фамилию Флейшера… На Тышлера, и ну его к черту.

Ермолина сказала:

— Для меня очень ценная деталь: «рядовая работа, трудная и не женская». Такой и надо ее играть.

Красновидов подтвердил:

— А как же иначе? Героизм — результат. Результат играть нельзя, к нему надо прийти. Через поступки. Роль старшины С., а по пьесе Ивана Кумейко, надо переписать. Дорофею Лукьянову придется посидеть с Борисоглебским, подумать над этим образом.

Шинкарева и Ермолина жили не разлучаясь. Бывало, Ермолина зазывала Ксюшу домой, они садились друг против друга.

— Давай-ка, душка моя, вот что. Я возьму твою роль, а ты мою. Ведь мы с тобой одна и та же Искра, так?

Они менялись ролями, читали, слушали друг друга, находили единую интонацию, голосовую тесситуру, оговаривали биографию Искры, ее манеру ходить, причесываться, смотреть, брать и держать предметы, выискивали особенности характера, которые обе актрисы должны будут одинаково подчеркнуть. Так, в терпеливом, придирчивом поиске рождалась единая психологическая характеристика образа, их внешняя похожесть.

Зрел в роли Максима Кучерова Роман Изюмов. Красновидов относился к этому актеру с особым пристрастием. Излишняя требовательность порой явно бросалась в глаза, но Роман неукоснительно подчинялся. Безотказно, самоотрешенно работал. Ни тени обиды на придирки режиссера. Не оспаривал, не разглагольствовал. Проминал роль со всех сторон, придумывал этюды, разыгрывал их в разных вариантах. Осваивал ассоциативный метод. Красновидов частенько напоминал и всем исполнителям: идите на роль не налегке, а с мешком ассоциаций — скорей придете к цели.

Ермолина сразу приметила Романа Изюмова и выделила его среди остальных. Актриса старой школы, она считала внешность первейшим достоянием. «Гибель актеру, — высказывалась она иногда в кругу друзей, — если он с искрой божьей, а ноги короткие, плечи узкие, голова огурцом и рот на боку. Не находка, конечно, если и ростом — сажень, и кудри русые, и голос — мед, а за душой ничего, на уме девчонки, ресторан да пиджак в клетку. Этот Изюмов всем взял. Будет толк! А уж горяч! Облей водой — не остудится. Подфартило нам на Кучерова».

Зайдя как-то к Олегу Борисовичу в кабинет, Лидия Николаевна, поговорив о том о сем, спросила:

— Изюмов у вас на договоре?

— Нет, — ответил тот, — в штате, по первой категории.

— Заслуживает вполне. Фамилию я бы ему сменила, немного сахар-медович. Но актер отменный.

Красновидов улыбнулся:

— Сам не налюбуюсь. И фамилия мне нравится: с изюминкой.

— Вот и сотворите себе, батенька, преемника. Вырастить одного великого куда как полезней для искусства, чем два десятка ремесленников.

— Ну, чтобы великого, так не замахиваюсь, а настоящего — неплохо бы.

Валдаев врастал в образ Тышлера тягостно. Рубашечный герой, поднаторевший на пьесах Островского, Писемского, Мамина-Сибиряка, психологию гестаповца понять не мог. Умозрительно еще куда ни шло. Воплотиться, стать фашистом доподлинно — задача. А Красновидов требовал воплотиться, ухлопал на Тышлера неделю драгоценного времени, а воз не двигался. Доходило до того, что Валдаев клал роль на стол и говорил:

— Баста. Сдаюсь. Не фашист! Убей — не сыграю.

Красновидов терял терпение, готовый разразиться бранью: заштамповался, набил мозоли на Разлюляевых да Кнуровых, вот и ни с места. Но усмирялся и непроницаемо спокойно:

— Давай-ка, Витя, разберемся, что к чему. Фашист — это не обязательно зубовный оскал, нож в руке, автомат в другой, кованый сапог и «доннерветтер», «швейнехунде», «круцевикс». Такой не страшен. Такой — дурак. От него и фашизму толку мало. И нам такого играть неинтересно. Фашист, Витя, это идеология, политика. Огромная истребительная машина. Тышлер — хитрый винтик в этой машине. Над ним много поработали, прежде чем получился такой Тышлер. Найди отвертку к этому винтику, развинти его, отдели от машины, и ты повредишь систему. А для этого положи каждый винтик на ладонь и рассмотри как следует. Изучи! Когда изучишь — постигнешь образ. И уже силой своего дарования одухотворишь, вскроешь нам Тышлера. И разоблачишь.

Валдаев обложился военно-политической литературой. Окунулся в ужасы лагерей, пыток, допросов, массовых расстрелов.

Эмоциональный настрой мягкого, жизнелюбивого от природы человека постепенно, с трудом изменялся, приобретал иные признаки, которые в чем-то уже были сродни характеру, мировоззрению фашиста.

Красновидов эти дни часто бывал у него на квартире и просиживал допоздна. Он не мог не заметить, что сдвиги в работе над образом произошли.

Валдаев чертыхался:

— Грязнее дела не встречал. Кошмары снятся: застенки, «шванцпарады», рыцарские кресты, черт бы их. Гитлера во сне видел. На танке. Строчил из пулемета и орал: «Хайль, хайль», черт бы его.

Жена, Элла Ивановна, потчевала их обливными пирожками с яйцами, чаем и мороженой клюквой.

— К черту пирожки! — взрывался Валдаев. — И клюкву к черту! Я Тышлер или не Тышлер?!

— Тышлер, Витенька, Тышлер, — пугалась Элла Ивановна. А он на полном серьезе орал:

— Тогда сырого мяса мне! Кружку баварского, сакрамент нох айнмаль!

— Ну вот, — вконец огорчалась Элла Ивановна, — он и со мной уже как солдафон.

Глаз у Виктора Ивановича становился порой водянистым. Он вроде бы обесцветился, опустел, во взгляде ощущалась холодная бесстрастность, в интонациях появились ноты неуверенности, панического страха, это уже «туда». Появилась надежда: вот-вот.

Но выходили на сценическую площадку и… ни одного попадания. Снова садились за стол, снова копались, спорили.

— Не идет! — Валдаев безвольно разводил руками.

— И не пойдет, — добавлял Красновидов, — пока ты не плюнешь на Тышлера-фашиста и не найдешь существо Тышлера-человека.

— Тышлера-человека, говоришь? — спрашивал Валдаев, будто проснувшись от кошмарного сна.

— И не иначе.

— Черт возьми, я же чувствую, что играю вообще бяку, вообще гада, сволочь. А?

Ермолина подлила масла в огонь:

— Ты, Витюша, забываешь одно: прежде чем дикую лошадь объездить, на нее надо залезть.

Валдаев потер утомленные от очков глаза, откинулся на спинку стула и начал раскуривать трубку. Потянуло «Золотым руном».

— Спасибо. Я, кажется, понял.

— Мы все рады, что понял. Для актера «понял» означает — сделал. А перерыв, между прочим, еще не объявлен, — мягко намекнул Красновидов, — студиец Дорофей Лукьянов тоже курящий.

Валдаев заткнул трубку большим пальцем.

— Всю первую картину сначала! — скомандовал режиссер. — Специально для Валдаева. После перерыва садимся за второй акт.

У Бурова совещание. Экстренное. Почти стихийное. Но непрошеных гостей нет. Вместительный кабинет забит до отказа. Стоят в дверях, сидят на подоконниках, на ковре, стоят вдоль стен. Геологи, буровые мастера, сейсмики, топографы, вышкомонтажники. Притопали из тайги, с лесопросек, из разведпартий, от буровых с дальних профилей, кто на вертолетах, кто на попутных тягачах. Усталые, промерзшие. Времени в обрез, но много наболевшего, неотложного. Среди них приткнувшиеся в углу Красновидов, Борисоглебский и Рогов. У них свои заботы. Но возникший в кабинете секретаря горкома партии разговор впрямую коснулся задуманной пьесы о газонефтедобытчиках, и это, пожалуй, важнее самой причины их прихода сюда. У Борисоглебского на коленях портативный магнитофон.

Духота. В открытую форточку врываются морозные струи, но воздух не свежеет, не разряжается от дыма и запаха отопревшей кожи дубленок, кирзовых сапог. Говорят, перебивая друг друга, но по-деловому, скупо, репликами.

Буров без места. Стоит посреди кабинета:

— В районе поселка Семнадцать опорной скважиной вскрыты битуминозные породы с содержанием битума до восьми процентов. Что скажут геологи?

— Рассчитываем получить прямые нефтепроявления.

С подоконника:

— Столько лет ползали по тайге впустую. Ни проектов, ни материалов, ни людей.

Чей-то промерзший, прокуренный бас:

— Самодеятельностью занимались.

Бородатый, лет сорока:

— Приезжал к нам на буровую из «Главгеологии». Сунул нос, повертелся, покуражился: «Свертываться!» Как так? Я бурю. Мне выговор. Все равно бурю. Меня снимают. А тут ударил первый фонтан. Небольшой, литры, но это же нефть?!

— РБ-9 предполагает суточный дебит одной скважины пятьсот тонн.

— Предполагает! Ну, допустим. А толку? Кругом болота. Как вывозить?

— РБ-9 дала фонтан внезапно, кто же думал?

— Кому положено, тот и думать должен.

— Поставить в обкоме вопрос: немедленно мобилизовать все силы на транспортировку. Ведь миллионы рублей полетят на воздух.

— Заложить трубопровод.

Краснолицый в каске, напяленной на ушанку:

— Испугаются затрат. Скажут: дай сперва промышленную норму, а тогда…

С подоконника:

— Во-во. Про белого бычка. И получится — газ, нефть будут, а использовать не сможем.

— Сергей Кузьмич, надо обустраивать быт. Люди так дальше жить не могут.

— С теплицами надо решить вопрос. На двенадцатом в столовке зимой свежие огурцы!

— Местные колхозы надо взять под надзор «Главгеологии». Тогда и огурцы, и молоко, и картофель. Капуста, если хорошо обихожена. До каких пор возить все это за тысячи верст?

— Пригласить артистов на буровые. Пусть выступят.

— В балке? Или на свежем воздухе?

— Надо клубы строить. Дичаем.

— Массово-политическая работа неудовлетворительная.

— Ее вообще нет.

— Бани нужны. Неделями на базе не бываем, а по уши в грязи круглый день, закоростели.

Начальник разведотряда, худой, с ввалившимися щеками, простуженный, сипит:

— А что же нам тогда говорить? Разведчики зимой в палатках месяцами сидят, без завоза продуктов, белья, медикаментов, три месяца не получают зарплаты. Десять лет топчем тайгу, оконтурены огромные площади. Явные показатели на нефть.

Начальник разведки закашлялся, прикрыв шапкой рот.

Буров дождался, пока все высказывались, а потом взял слово:

— Подведем черту. Ваши беспокойства справедливы, требования законны. Теперь уже ясно, что в Сибири нефть есть. В Крутогорском районе общее количество полученной нефти превышает две тысячи тонн. Определены горизонты, которые дадут по крайней мере двести тысяч тонн; годовой дебит нефти в нашей области может равняться числу с восемью нулями. И все-таки далеко не все еще убеждены в практической целесообразности сибирских открытий. Маловеров много. И, к огорчению, от них в основном зависит, когда, где и как начать добычу. Маловеров, перестраховщиков убедят только миллионы тонн уже поднятой нефти.

Он медленно вышагивал на маленьком пятачке ковра, окруженный взволнованными, сердитыми и обескураженными ребятами.

— Поднимем — тогда деньги, средства, техника и все остальное организуются сразу. По закону рентабельности. А сейчас — ножницы: мы рискуем здоровьем, силами, даже жизнью и верим. Иные рискуют лишь финансовыми затратами и не верят. Риск на риск. Один умный человек сказал: тому, кто участвует в деле, все потемки, тому, кто смотрит со стороны, все ясно. Пока что, скромно говоря, литры. Литры никого не убедят. Большие надежды возлагали на РБ-7. Пожар, вспыхнувший на буровой, — потеря большая. Пламя слизнуло вышку, уничтожены ценные показатели. При опробовании скважины допущена непозволительная ошибка. Что ж, бывает. Но объективно сам выброс вселяет веру: Крутогорская платформа может стать ведущей нефтеносной… Теперь. Культура и быт. Это первоочередная статья. Средний возраст жителей новых поселков — двадцать четыре — двадцать шесть лет. Все это в основном мастера, большинство с высшим образованием, некоторые становятся авторами крупных научных разработок. Отсутствие духовных и культурных ценностей здесь скоро станет причиной бегства из этих поселков. Надо больше заглядывать в глубину нравственных, психологических преобразований человека будущего. Нам от этой проблемы не уйти, и мы ее всеми силами решим. Люди пришли сюда не за длинным рублем, они и дома зарабатывали не меньше. Их влечет необычность, новизна, эксперимент, масштаб. Перспективные возможности Сибири измеряются континентальными масштабами. Это можно сравнить с открытием новой Северной Америки. И не к лицу нам называться провинциальной глухоманью. Провинция — понятие не нравственное. В дальнем уголке можно жить по-столичному, а в крупном городе провинциально прозябать. Обустройство базовых поселков — задача государственного значения.

— Такое уже слыхали, остается только заняться этим.

— Бесспорно. Но решать задачу нам.

Только когда все вышли из кабинета, Буров обратил внимание на примостившихся в углу Борисоглебского, Красновидова и Рогова.

— Послушали? — спросил, закуривая.

— Насладились, — Борисоглебский поставил магнитофон у ножки стула.

— Записывали?

— Ссыграть хотим этих ребят, восспеть в эпопее.

Буров улыбнулся иронически-снисходительно:

— На одних заседаниях материала для эпопеи вы, пожалуй, не соберете.

Борисоглебский наступал:

— Ррейд задуман, Сергей Кузьмич. Вот на этих железодерревянных конструкциях, — он постукал костяшками пальцев по протезам, — пойду в тайгу, в самое пекло, веришь?

— Верю, Федор Илларионович. Тебя тайгой не испугаешь.

— То-то. Отгрохаем феерию. Вылепим эдакий тюменский монумент в двух актах без антракта.

— «Арена» расширяет границы?

Буров заговорил о важности создания театра в дни, когда крутогорцы напрягают последние силы, чтобы наконец отрапортовать партии и народу о новой кладовой нефти и газа.

— Слышали? Истосковались люди по духовной пище. Зовут вас, ждут. Летают к вам на спектакли из медвежьих углов, простаивают у касс и не могут достать билета.

Борисоглебский обратился к Олегу Борисовичу:

— Скажи, чего растерялся? — И, не дав ему раскрыть рта, начал выкладывать цель их прихода. — Есть задумка. Артисты отправятся в тайгу к разведчикам. А? Здорово? Где возможно выступят, расскажут о себе, о театре. А попутно будут собирать материал. Интереснейшая тема, поверь на слово. Я возглавляю группу, по ледовому Иртышу, по зимнику как раз снаряжается автотракторная колонна. До Ханты-Мансийска. От Иртыша нас подберут тягачи «АТээЛ» — и до базы. Поддержишь?

— А если «АТээЛы» не подберут, — предостерег Буров, — замерзнут.

— Где наша не замерзала? Мы с тобой на фронте не замерзали? А у них что, иная плоть? Жиже кровь? Здесь, ко всему, романтика, таежное царство. Учти, половина из нас — местные: Эльга, Герасим, Лукьянов, Агаев, Манюрина.

— Манюриной скоро рожать, — напомнил Рогов.

— А мы ее брать не будем, пусть рожает на здоровье, это я так. Экипирруемся за счет «Главгеологии», пусть рраскошелятся. Им скоро деньги с неба в ладоши польются. Ты только помоги, Сергей, оповещением. Загодя. Мы тебе гррафик, а ты по гррафику радиограммой — туда. Начбурам, геологам, ну и так далее. Пусть потеснятся, а один балок, где возможно, чтобы для нас… Сскажи, фотографировать везде разрешено?

Буров был нескрываемо озабочен. Такой рейд и для испытанных людей таит кучу неожиданностей. Морозы, трудные, дальние от жилья трассы артистам будут не под силу, мало ли чего… Хорошо, если на «АТээЛах», размышлял он, а если на розвальнях? Но разве Борисоглебского переубедишь? Скрепя сердце обронил:

— Нешто тебе вообще можно что-нибудь запретить? — С тревогой добавил: — Но если что… Кто будет нести ответ?

— Все будем, все. — Борисоглебский не признавал отступлений. — И ты, и я, и Красновидов. Добро?

Буров пожал плечами, но запретить все же язык не повернулся.

— Теперь напррягись, — не остывал Борисоглебский, — вопрос второй. Олег, выкладывай, что ж ты все молчишь?

То ли потому, что он впервые оказался на таком совещании среди людей незнакомой доселе профессии, то ли тема задуманного действа одолевала его уже так, что он начинал забываться, но он даже и не слышал разговора завлита с секретарем. И думал-то, пожалуй, совсем о постороннем, его то уносило в будничную многолетнюю даль, то окунало в нынешний день, и прошлое и настоящее спутывалось в один клубок. Вставали перед глазами иззябшие, остроскулые лица таежных трудяг, слышались прокуренные надсаженные голоса, тяжелый топот кирзовых сапог, наследивших в кабинете у секретаря. И кого же они, эти ребята, ему напомнили?.. Вспомнил! Окопную братву, разведчиков с автоматами и кинжальными штыками на боку. Фронт. Они в бою. И эти… И смерть, ему показалось, от них не дальше, чем тогда, в окопах. И победа их будет, возможно, стоить победы Девятого мая…

Фантазия понесла Красновидова, и кабинет Бурова на какой-то миг обернулся театральной сценой; разыгрывалась захватывающая дух драма: лес, бой. И эти вот таежные ребята в полушубках и кирзовых сапогах, задубелые, злые, с воспаленными от мороза и усталости глазами, лежат в окопах. Огонь. Взрыв! И с рокотом вырывается в поднебесье гигантский, силою в сто атмосфер, фонтан. Нефть!!! Крики «Ура!» Где это? На передовой? Прорван фронт? Прорван!

Бой длился четверть века. Бойцы коченели в сугробах, тонули в болотах, гибли от комаров и гнуса, валили лес, рыли траншеи, бурили версты, сотни верст, в теле непокорной промерзшей земли, жевали без соли конину, лосятину, хлебали, тошня, болотную гниль. Забытые, заброшенные, без вести пропавшие… Взрыв. Скрежет и лязг. И в небо летят невесомые макароны стальных скважинных труб. Плюется земля и не пускает в недра, сопротивляется. Врешь! Распахнутся, земля, твои недра, потечет из чрева твоего черная кровь. Будут ребята, обезумев от радости, умываться, бултыхаться в потоках ее.

Пир.

На пиру в бутылях нефть. Не спирт. На этикетках: «3-й куст, буровая №…», «5-й куст, начбур…», «8-й куст, геолог…» Первый тост — символический глоток за нефть. Второй тост — за нефть. Третий, пятый, десятый — только за нефть, за нее, голубушку. Пейте, герои.

Жаркий пламень, разжегший воображение художника, формировал образы, строчки, мизансцены. Новый феномен заслонил «Искру», почти готовым рвался уже на сцену, к зрителю: загорись, ощути себя, зритель, в этом феерическом пламени. Это про вас, ребята. Узнаете? Вспоминаете? Вы дымили в кабинете у Бурова. Требовали, решали, отстаивали… Узнаете?

— Олег! — гаркнул Борисоглебский. — Ты где?

— Я здесь, — очнулся Красновидов.

— Выкладывай.

Олег пошел напропалую:

— Филиал нам нужен, Сергей Кузьмич. Вопрос стоит о выходе театра «Арена» на арену в полном смысле слова.

— От вас всего можно ожидать.

Буров не удержался от улыбки.

Но Красновидов был серьезен и предельно взволнован, словно стоял перед альтернативой: жить или умереть.

— Скажите, Сергей Кузьмич, проект крутогорского стадиона типовой? — спросил он.

— В принципе да, — ответил тот, еще не понимая, куда он клонит, — с небольшими дополнениями. Первое мая хотим отметить на стадионе.

— С дополнениями — в затратах? — спросил Красновидов.

— Именно.

— Новые дополнения исключены?

— Если они необходимы и не исказят архитектурно-инженерного замысла.

— Не исказят, — решительно сказал Красновидов. — И затраты невелики, а окупятся с лихвой.

— А в чем суть? — спросил Сергей Кузьмич.

— Суть в том, чтобы приспособить стадион и для театрализованных действ.

Красновидов встал. Он волновался.

— Построить специальные конструкции для поддержки сценического квадрата на высоте примерно пяти-шести метров от земли. Легкие, из прочного металла. Декоративно они должны хорошо смотреться и безупречно, бесшумно действовать. Сценическая площадка должна быть прозрачной.

Буров расширил глаза:

— Прозрачная сцена?!

— Представьте.

Красновидов пришел к Бурову с готовым проектом. Сделаны расчеты по масштабам, подсчитано, во что это приблизительно выльется по финансовым затратам. Но главное — это прозрачная платформа сцены. Она ему уже снилась, он мысленно видел на ней декорации, всю оснастку будущего спектакля. Подсвеченная снизу и со всех сторон рассеянным светом прожекторов, она будет ощущаться невесомой, парящей над землей, позволяющей достигать художественных эффектов, каких не осуществить на сцене, с трех сторон закрытой от зрителя. Простейшие мизансцены в этих условиях воспримутся ярче, убедительней, жанровые приемы действа прочтутся по-особому оригинально. Иной формы воплощения задуманной постановки он уже не представлял.

Красновидов бросил взгляд на Бурова, проверяя, какое впечатление он произвел на секретаря новой своей затеей, продолжал уже более уверенно:

— В осенне-зимний сезон спектакли, естественно, будут идти в закрытом театре, в весенне-летний — на двух площадках.

Буров выслушал Красновидова со смешанным чувством. Глубокое почтение к горячему, неутомимому человеку, доходящему в делах, касающихся театра, до самозабвения, и искреннее желание и в этот раз оказать поддержку. Но аппетит художественного руководителя уж как-то не сообразовывался с реальными возможностями. Парить в облаках прекрасно. Но надо иногда опускаться на землю. Актеры в напористости не уступают геологам, подумалось ему. Ценная черта, необходимая — не знать преград в своих дерзаниях. Святое побуждение всех мечтателей, приводящее их часто к разочарованиям.

А наши таежные искатели? Ничем они не отличаются от Красновидова, признался самому себе Буров. Та же ситуация. Десять лет мечтаем о миллионах тонн нефти, видим ее уже у себя на ладонях, диссертации пишем, воспеваем эти миллионы в стихах. А пока что? Литры и бесплодное мыканье по тайге, мучительные каждодневные разочарования и надежды, надежды.

Буров не мог покривить душой, идея Красновидова понравилась ему. Будь другие условия, он подписался б под нею двумя руками. Но сейчас, когда на обустройство маленького поселка со слезами выколачивались доски, гвозди, железные печурки, когда люди живут еще в землянках, в пещерах под речным обрывом, справляют там свадьбы, рожают детей, здесь замысливается уже прозрачная плексигласовая сцена. Первого мая стадион должен быть открыт, но со строительством затяжки, в бюджете дефицит, транспорт без конца перебрасывается на другие, более неотложные, объекты.

Буров старательно искал, как помочь Красновидову. Просто отказать — значит выбить из-под человека почву, он над этой идеей поди ночей не спал, истратился весь. Буров подошел к столу, достал папку, где лежали документы по строительству стадиона, углубился в бумаги. Борисоглебский, Рогов и Красновидов стояли посреди кабинета на наслеженном сапогами ковре, молча смотрели на Бурова. Тот наконец закрыл папку.

— Буду с вами откровенен, товарищи. Дело вы задумали интересное, но неожиданности всегда заставляют задуматься. Оттягивать достройку и заняться сценической площадкой — значит сорвать плановый график, а это, в свою очередь, означает законсервировать строительство как минимум на год: летом вся транспортная техника уйдет на другие объекты. Без техники ваш замысел за лето не осуществить. Нам просто не подпишут смету, а без денег вы ни туда и ни сюда. Мы накануне открытия промышленной нефти. У нас, правда, «накануне» понятие растяжимое, это может случиться сегодня, а может и через год. Вам, коммунистам, не надо объяснять, как важно для страны, чтобы нефть пошла как можно скорее. Говорить сейчас о немедленном осуществлении вашего плана — преждевременно. Остается что? Вынашивать замысел и ждать. Найдем вам помощников, подключим архитектурно-строительное управление. Будем надеяться, что через год-полтора ваш замысел осуществится. Повторяю: будем надеяться.

Он подошел к Красновидову, обнял его по-простецки.

— Расстроились очень?

— Очень, — не скрыл Красновидов.

— А мы здесь, Олег Борисович, живем ожиданием долгие годы. Но это не убило нашей настойчивости, наоборот, укрепило ее. Стали мудрее и уверенней. — Он помолчал секунду, с любопытством спросил: — Олег Борисович, вопрос непросвещенного, а как же вы предполагаете с такой площадки, на стадионе, доносить до зрителя текст? Ведь не услышат.

— Это вопрос десятый, Сергей Кузьмич, — безразличным тоном ответил Красновидов. — Японцы продали Советскому Союзу партию микрофонов на полупроводниках. Отличные усилители — и умещаются в боковом кармашке. Надо их только раздобыть.

— Итак, арена?! — с некоторой театральной аффектацией воскликнул Буров.

— Арена, — удрученно кивнул Красновидов.

— Аррена, черт ее возьми, — зарокотал Борисоглебский. — А мы-то на тебя, танкист, надеялись.

— Надежды могу оправдать лишь по мере своих возможностей, Федор Илларионович, — ответил Буров. — Сроки и финансы выше моих возможностей. Но компаньоном вашего дела все же прошу меня считать.

— Ла-адно, — широко повел рукой Борисоглебский, — еще никто не знает, когда мы пьесу-то закончим, тут сроки тоже властвуют над нами. Хорошо, коли сразу завяжется. А нет? Верно, Олег?

— Бывает, — сказал Красновидов и присел. Вступило в поясницу.

Борисоглебский напомнил:

— А экспедицию нашу поддержи. Поспособствуй, оповести таежников. Даешь слово?

— Даю, — сказал Буров, — с условием, что все у вас пойдет дисциплинированно. Законы тайги суровы и беспощадны, ты знаешь.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Зима бесновалась. Улицы Крутогорска стали непроезжими из-за сугробов. Метель застила свет, резала глаза снежной сечкой. Ртутный столбик на термометрах опускался все ниже. Строители, задыхаясь от холода, не прекращали кладку, сварку, монтажные работы. Бульдозеристы рыли котлованы, выворачивали из-под снега мерзлые глыбы грунта. Школьники сидели за партами не раздеваясь.

Под Крутогорском грохотали стосильные «АТээЛы», таща на длинных бревенчатых санях трубы, арматуру. Не нарушая графика проходки, бурились скважины. Вышкари на сорокаметровой высоте, пристегнутые к арматуре, монтировали, возясь с раскаленным от мороза металлом. Рубились просеки. Отмеченные геологами места для новых буровых освобождались от не замерзающей даже в такие холода болотной гущи, и получались навечно замороженные острова, которые станут естественным фундаментом для опорных вышек. Все брошено на поиски большой нефти.

А в Крутогорске по вечерам на фасаде театра ежедневно зажигалась реклама: «Сегодня «СВОИ ЛЮДИ — СОЧТЕМСЯ». В самые сильные морозы спектакли не отменялись, только раздевалка была закрыта. Зрители сидели в тулупах, дохах, медвежьих шубах. Актерам тулупов на сцене не полагалось, они мерзли в своих театральных костюмах, но качества спектакля не ослабляли.

Лежнев пригласил Красновидова в баню («Оторвись на час, омой тело — душа светлее станет»). Пошли. Баню Егор Егорович откопал на краю города, у самого леса.

Небольшой сруб с сенцами. По четырем стенам ромбики застекленных окошек. За узенькой бревенчатой дверью предбанничек с полкой, на которой горой лежат обмылки. И надпись: «Мытый немытого не разумеет, обмылок оставь на полке». По горе обмылков можно представить, сколько здесь перебывало мужского населения.

Геологи, уходя на месяцы в тайгу, в последний раз устраивают себе здесь баню. Прощанье с цивилизацией. Последний приют, а там… Побанятся теперь после возвращения. Они и сруб этот построили, и печь сложили, вмонтировали в нее десятиведерный чан.

Баня без замка: войди всяк страждущий, помойся, постирайся, выпей четушку, подотри, загаси печь, обмылок и стакан оставь на всякий случай: не каждый такой предусмотрительный, как ты. У печки на жестяном квадрате вязанка дров и топор.

В бане тепло. Видно недавно кто-то мылся: следы от сенец до тайги еще не занесло. Сняв шубейки, Лежнев и Красновидов принялись растапливать печь. Кинули в котел несколько ведер снега. Не остывшая еще печь накалялась быстро.

Голые они выглядели смешно, скованно. Ступали по скользкому полу несмело, растопырив руки. Лежнев худой, костистый, весь какой-то прозрачный, на тонких соломенных ножках; Красновидов завидно сложен, узкобедр, без признаков животика, смугл, еще от целинного загара, и плечист.

— Ну и силен же ты, брат, — Егор Егорович шлепал веником по спине худрука, — эк спинища, хоть в домино на ней стучи. Плесни-ка себе на спину-то. Ковш не утопи, не достанешь в кипятке-то.

О делах условились не говорить, отдохнуть от них, и разговор шел пустой, без темы. На лицах благодушие. И подчеркнутый серьез: занимаются важным и не вполне обычным делом.

— Можно с тобой поинтимничать-то? — осторожно спросил Лежнев.

— В бане самое место, — Олег Борисович постоянно чувствовал, что Лежнев ищет случая, чтобы поговорить с ним на личную тему.

— А ты думал, я тебя помыть захотел, пригласив в баню-то? У тебя теперь своя ванная, куда лучше. Поинтимничать и позвал. Сам ведь никогда не поделишься.

Красновидов согласно кивнул головой.

— Вот я и напросился.

— Спасибо.

— Страдаешь?

Лежнев придвинулся на скамейке, положил руку Красновидову на колено.

— Да, — кратко ответил тот.

— Стоит ли, Олег? Так уж ты ее действительно любишь?

— Сильнее, чем тебе кажется, Егор Егорович.

— Тогда молчу. Дело личное, но мне казалось, что вы ровно белок и желток, находились в одной скорлупе, а слитности меж вами не существовало.

Красновидов понял, что они, как в плохом водевиле, перепутали действующих лиц. Поняв, досадливо и грустно обронил:

— Ты прав, слитности не существовало.

В бане становилось все жарче. Дым, пар. Друг друга уже не видели. Ковшик, мыло, мочалку нашаривали ощупью. Лежнев припекся мокрым задом к печке, пронзительно завизжал, а Красновидов, хохоча, поскользнулся и поплыл по мыльной глади к водостоку. Распахнули дверь в предбанник, морозные клубы воздуха добавили дымно-серой темени, они теперь аукались, мылили и окатывали друг друга водой вслепую. Долго молчали.

— Как же теперь думаешь? — спросил наконец Лежнев.

— А что теперь?

Красновидов, сидя на мокрой скользкой скамье, распрямил плечи, приосанился.

— Жизнь хороша и прекрасна. К прошлому возврата нет. Ошибки молодости надо исправлять. И не повторять их вновь.

— Где она сейчас?

— Не знаю. Но уверен, что ей сейчас хорошо и беззаботно.

— Мерзость она, ты меня извини.

Лежнев нахохлился, глаз у него зло смотрел куда-то в угол предбанника.

— Дело прошлое, Егор Егорович… Она ждала лишь случая.

— Томский! — пришло Лежневу в голову. Добавил: — Не люблю я его. Весь дурной театр вобрал в себя.

Красновидов пропустил сказанное о Томском мимо ушей:

— Ей нужен был повод.

— И это говоришь ты?! Сколько вы прожили вместе?

— Лет десять. Как белок с желтком, ты прав, Егор. Мой образ жизни ей чужд. И на театр она смотрела с парадной стороны. В театре надо преодолевать, а не приспосабливаться. Лина — человек ветреный, нестойкий. Она привыкла к затхлости театра, того, умершего.

— Страшно ты говоришь, Олег.

— Я говорю нестрашно. Страшное произошло с Драматическим. Трагедия его гибели ни с чем не сравнима. Если бы он не сгорел, мы бы все протухли там заживо и сами не заметили, как протухли. Ни маститые, ни даже люди высокопринципиальные не смогли уже ничего сделать. Выстояли, как видишь, немногие. Ветвь, выросшая из гнили и пепла.

Лежнев как-то сник. Интимного разговора вроде бы и не получилось. Снова все уперлось в театр. Этот Олег любую нитку вплетает в свой узор.

— Она тебе пишет? — спросил он.

— Одно письмо написала. Как объяснительную записку. Сухо и принужденно.

Он поднялся со скамьи, отдышался.

— Все правильно, милый мой Егор.

Вышли в предбанник. И добавили на полку два обмылка. Когда оделись, Лежнев вытащил из портфеля пару бутылок пива. Стакан, оставленный геологами, пригодился. Сидели на скамье умиротворенные. Красновидов потягивал пиво из горлышка.

— Мое любопытство еще не удовлетворено.

Лежнев чокнулся стаканом о его бутылку. Отпил. Закурил. Начал с подходом:

— В театре секретов не утаишь. Но «Арена», я тебе скажу, и в этом — нечто исключительное. Вот тебе пустячный факт: нет сплетен. Знал бы ты, как глубоко пережили мы это Линкино бегство. Брошенный муж. Худрук. Известный артист. Какая пища для болтовни! А никто. Страдали, как по собственной беде. И ни звука. Оцени.

— Хорошо.

— Да не «хорошо», а оцени. Атмосфера товарищества в театре — твоя заслуга. Говорю без лести, я бы такой атмосферы создать не сумел. Злой я. Нет терпения, не умею ладить с людьми.

— Наговариваешь на себя, Егор Егорович. Нам лучше знать, что ты за личность и какое у тебя терпение. Сколько я тебя знаю, ты всегда на себя наговариваешь. Зачем?

— Комплекс неполноценности.

Лежнев притворно зевнул, отмахнулся. И в упор:

— Ксюшка-то, поди, страдает.

Этой темы Красновидов старался не трогать. Слишком дорого. Трепетно все. И не поддается обсуждению. Но Лежнев не отступал.

— Я старый гриб, Олег, в делах сердечных искушен ой-ой как. Никого не люблю так, как тебя и Ксюшку, потому и болею, можешь поверить.

Помолчал.

— Любишь?

И Красновидов помолчал.

— Люблю, Егор. Вот тебе первому признался. Ни одной женщины еще не любил. Не успел. — И, словно себе в оправдание, уточнил: — Юность была отдана фронту. Молодость — театру. Ну и… ранение.

— Теперь как?

— Болит, проклятая, — помрачнев, сказал он. — Особенно по ночам. Точно гвоздь торчит меж позвонками. Терплю.

— Лечись.

— Некогда. Пока гром не грянет, мужик не перекрестится.

— Ксюша знает?

— Рассказал я ей. Знает.

Он сцепил пальцы на затылке, с задушевностью и искренней теплотой в голосе вымолвил:

— Ксюша — солнечная женщина. Ей можно отдать всю жизнь.

— Ну и отдай!

Лежнев вскочил, поставил стакан с пивом на скамейку, засеменил по предбаннику.

— Платоник! Чего ты рассиропился-то? Оба из одного мира, имя которому Театр, из одного теста, название которому Актер. Одним воздухом дышите, одной страстью одержимы. Ближе этого что еще может быть? Вы созданы друг для друга, черти, весь театр вас благословит. Ксюшка тебе как богом послана, ирод!

Красновидов, ничего не сказав, надел шубу, шапку, схватил топор и размашисто зашагал к тайге нарубить хворосту.

Хороша зима в Крутогорске. Здоровая, ядреная, как сама жизнь.

В разбеге дней, в неспокойных, авральных буднях Крутогорска жизнь театра, словно подчиняясь лихорадочному ритму города, шла напряженно, в неустановленной еще колее. Тут одно наползало на другое, там, напротив, создавалась пустота, которую нечем было заполнить.

Кроеный-перекроеный, несчастливый «Платон Кречет» не увидел света рампы. Студийный эксперимент с участием мастеров, соорудить полнометражный спектакль не удался. Как ни рассчитывало руководство театра и студии включить его в репертуар сезона, этого не получилось.

Мог ли «Платон Кречет» встать в ряд со «Своими людьми»? Нет. Горячих усилий студийцев, стараний самого Рогова, который попытался что-то исправить после Стругацкого, не хватило на то, чтобы спектакль стал вехой нового театра. Жаль труда, жаль тщетных надежд молодежи, но Валдаев как заведующий труппой требовал высвободить занятых в «Платоне» актеров, чтобы срочно приступить к пьесе Борисоглебского «Оленьи тропы», — на одном лишь спектакле театр скоро выдохнется и сядет на мель.

Рогов предложил рассыпать «Платона» на сцены и составить из них концертный вариант, с которым группа студийцев во главе с Борисоглебским отправится в экспедицию к нефтеразведчикам; тем более, что заглавную роль студиец Александр Бушуев репетировал удачно, и лишить его этой работы вовсе было бы непедагогично.

Лежневу предложили составить список распределения ролей в «Оленьих тропах», дать Красновидову на визу и без проволочек приступить к работе. «Разведчицу Искру» готовить к премьере, Борисоглебскому и Красновидову рекомендовано незамедлительно собирать материал для новой пьесы-поэмы о сибирских нефтедобытчиках. Нельзя было на этом этапе оставить без внимания и классику, на постановку был утвержден лермонтовский «Маскарад».

Красновидов сознавал, какой груз ложится на его плечи: выпустить «Искру», сидеть над новой пьесой и репетировать Арбенина в «Маскараде». Ясно, что одному всего не одолеть. Поразмыслив, он пришел к выводу: в новой пьесе ему надо четко разделить работу с Борисоглебским, к постановке ее на сцене готовить сорежиссером Романа Изюмова, а художественно-творческие вопросы театра вверить на время Виктору Валдаеву.

Олег Борисович знал, что Валдаев ради дела готов на любое самопожертвование. Гвардии служитель Мельпомены всегда подтянут, элегантно одет, хорошо настроен, с людьми чуток и строг. И снисходителен. Сам актер, любящий свою профессию, он любит ее и в других. Работает за двоих и всегда все успевает сделать вовремя, в спорах, а их не избежать, сдержан, принципиален, точен в выводах. Театр для Валдаева — единый живой организм со своим сердцем и легкими, со своим хребтом, мышцами и нервами. Все взаимосвязано. Любой вышедший из строя орган отрицательно влияет на весь организм. Валдаев — «скорая помощь», моментально устремляется лечить, исправлять, приводить в порядок. Рука Валдаева постоянно на пульсе театра. Валдаев не хворает, не жалуется, не хандрит. С настроением своим ни к кому не лезет, ни от кого не ждет похвалы, не требует путевок в санаторий, отгулов за переработки в праздники, в выходные дни. В театре с восьми утра, из театра уходит последним. Когда обедает, перекусывает, пьет чай, никто не знает. Дома к полуночи у заведующего труппой начинается основная работа: кто из актеров недогружен, у кого переработка? Как занята в репертуаре молодежь? И чем занята? Каждому молодому — роль, тогда исполнение эпизодов, участие в массовках и бессловесных выходах не будет ущемлять самолюбие. Замены исполнителей, вводы и много-много разных прочих дел. А утром подробный рапорт худруку. И так всю жизнь, безропотно и вдохновенно, терпеливо и неустанно. Если Валдаев в театре, значит, все будет в порядке. Только работай, твори, не трать зря времени.

Красновидов был уверен, что на Валдаева можно положиться.

И как ни перегружен был день артистов, как ни захватывала их круглосуточная отдача новому театру, жизнь брала свое, и труженики Мельпомены кто как мог урывали минуты и для досуга: занимались спортом, ходили в кино, если мороз не был слишком лют, бегали по глубоким снегам на лыжах, справляли новоселья, обставляли свои однокомнатные со всеми удобствами, разыскивали мебель, посуду, покупали шторы, светильники, обзаводились утварью, без которой не обойтись.

Лишь Красновидову и Уфиркину трудновато было заниматься домашним уютом. Первый занят по горло, второй все похварывал да и ленив был шлендать по магазинам, приходилось кланяться студийцам, которые охотно шли на помощь глубокоуважаемому Павлу Савельевичу. Красновидов, тот, кроме раскладушки, так ничем обзавестись и не успел. Чемоданы, нераспакованные которую неделю, стояли в прихожей. Книги, бумаги разложены по подоконникам, шуба и шапка висели на оконном шпингалете.

Шинкарева, встретив Олега Борисовича в коридоре театра, спросила:

— У вас есть вторые ключи от квартиры?

— Нет. А что?

— Дайте мне, я закажу себе и, кстати, вам.

— Зачем, Ксюша?

— Так. А вдруг потеряете.

Ксюша уже знала Красновидова. Времени он не выберет, попросить никого не попросит. Будет до скончания века валяться на раскладушке и читать, стоя у подоконника. Улучив между репетицией и спектаклем время, Ксюша направилась в магазин. Сама еще ничего не имея, кроме двух зеленых табуреток, ухлопав последние сбережения, купила тахту, письменный стол, вешалку. Попросила завхоза театра Ксенофонта помочь ей достать машину. Вдвоем они втащили мебель в квартиру Красновидова. Ксенофонт прибил в прихожей вешалку, Ксюша принесла свою зеленую табуретку и на столе оставила ключи. И записку: «Не сердитесь. Ксюша». Волновалась, знала — устроит ей Олег разнос. Что ж, пусть отругает. А себе? Потом. В получку. Купит и тахту, и стол, и вешалку и много еще всего. Со временем.

И Красновидов ругался. Хотел перенести эти вещи к ней на четвертый этаж. Но потом ему захотелось сделать так, чтобы и ей было приятно, чтобы и она порадовалась. Он накупит ей воз цветов и завалит ими всю ее квартиру! Но тут же вспомнил, что это Крутогорск и за окном сорок пять градусов мороза. Тогда он дал себе слово, что во что бы то ни стало выкроит время, пойдет в мебельный магазин и сделает Ксюше подарок на новоселье. Эта идея привела его в восторг, он осуществит ее как можно скорее. Завтра же. Но завтра у него до трех репетиция «Искры», в три десять встреча с Борисоглебским по поводу пьесы, на семнадцать часов вызваны начальники цехов, художник и Валдаев. В семнадцать тридцать прием артистов по личным делам, в девятнадцать репетиция с Ермолиной, Изюмовым и Валдаевым. И магазин уже закрыт. Красновидов с огорчением подумал, что и послезавтра у него день забит до отказа.

Была отменена встреча с Борисоглебским.

Красновидов купил такую же тахту, обеденный стол, полдюжины стульев, туалетный столик. В хозяйственном магазине накупил тарелок, ложек, вилок и ножей. Но ключей-то у него от квартиры Шинкаревой не было… и отвез все к себе.

Дни летели один за другим, успевай только заглядывать в численник. Шла подготовка к первому прогону. До премьеры оставалось полторы недели.

Лежнев, долго относившийся к затее Красновидова самостоятельно поставить спектакль откровенно скептически, посидев однажды у него на репетиции, сказал:

— Этот возьмет не мытьем, так катаньем.

Еще в Драматическом, в ту давнюю пору, когда Олег Красновидов после института был принят в труппу и получил первую роль, актеры, присутствовавшие на репетиции, окрестили его прозвищем «псих с бритвой».

Прошло время, он научился управлять нервами, ушло напряжение. Но порывистость, неукротимая страсть не убыли. Он приходил на репетицию, тщательно проработав материал на каждый день, приносил готовые решения сцен, акта по всем ипостасям. Никто не знал, как Красновидов тренировал самого себя: анализ режиссерской этики, воспитание воли самовнушением, кропотливое изучение подхода к актеру с учетом привычек его, характера, настроения. Перед уходом на репетицию наставлял себя: не надейся на свою «гениальную память», мол, вдохновение придет — и все подключится. А если не придет? Если ничего не подключится? Будешь сидеть перед актерами и изображать, что устал, выгорел, мол, художник, зашел в тупик, естественное дело. И ты сидишь, сидишь в этом тупике. А репетиция прошла, день канул в Лету. Ты обманул себя и других. Чем? Халатно отнесся к мелочам, они вылетели из головы. Запиши!

Таких каждодневных записей у него набралось на толстую папку. Разное. Раздумья, цитаты. Просто фраза, нужное слово:

«Актер поначалу всегда своей роли боится: выйдет или нет? Посей уверенность — отпадут сомнения».

«Самое страшное в деле МХАТа настанет тогда, когда мы обратимся к пьесам, ставить которые легко и наверняка выгодно» (Немирович-Данченко).

Последнее время листки с пометами стали почему-то украшаться на полях профилями женских головок. Они не похожи ни на кого, но под каждым рисунком надписи:

«Ксюша», «Ксюша — Искра», «Такой я увидел Ксюшу во сне».

А на листках:

«Какая у меня мечта? Открыть сцену с четырех сторон. Вся тайна действа как на ладони, актер освобожден от кулис. За кулисами покой. Отлучить актера от покоя: действуй непрерывно или уходи из игры».

«Лет через пятьдесят театр или совсем перестанет существовать, или примет такие формы, которых мы даже не можем представить. В том виде, в каком он сейчас, — театр доживает последние свои дни». Чехов. (Не дословно.)

И женские головки на полях: «Ксюша», «Ксюша».

Находка в «Искре» линии Шинкарева — Ермолина в процессе работы оправдывала себя. Пожилая Искра — Ермолина перехватывала у молодой Искры нить действия почти незаметно. Во втором акте пьесы было впечатление, что не Ермолина, а Шинкарева выходила постаревшая, убеленная сединами, с походкой усталой и не очень здоровой женщины, с чуть хрипловатым, утомленным голосом и речью немного замедленной, отягощенной думами о пережитом. Даже актеры в какие-то моменты поражались естественности такого сосуществования, сходства и вместе с тем такой разницы.

А в Изюмове актеры заметили, что он мало-помалу становится похожим… на Красновидова. Голос, походка, взгляд, способность мгновенно взрываться и быстро остывать. Актером Изюмов оказался острым, экспансивным. И собранным. Перед выходом на сцену всегда молчалив, замкнут. Студенеет весь, и до конца репетиции никакая сила не выбьет его из рабочего состояния.

Виктор Иванович Валдаев после изнурительных поисков на какой-то пятнадцатой — двадцатой репетиции, будто невзначай, набрел на верный путь. Фашист Валдаева стал наконец человеком, обрел живую плоть. Тихий, внешне подкупающе обаятельный, но в сути своей — робот, душевно пустой, садистски беспощадный, высокомерный. И скрытый страх в глазах и обреченность. Валдаев в эти дни на должности заведующего труппой был невыносим. Тышлер! Подозрителен, бюрократически придирчив, необщителен. Могилевская избегала его, взгляд Валдаева доводил ее до смутного страха, актеры отложили наболевшие вопросы до после премьеры: придет в себя — добрее станет.

Он не снимал немецкого мундира до ухода из театра. Посторонний посетитель, встречаясь с ним, робел, а Валдаев, знакомясь, иногда представлялся: Тышлер.

Дорофей Лукьянов вместе с Борисоглебским переписали роль старшины Ивана Кумейко. Да, собственно, не роль — эпизод, несколько минут присутствия на сцене в первом акте и жестокая схватка с Искрой — во втором, тоже накоротке, почти проходно. Курносый, широколицый сибиряк, недавно еще слесарь шестого разряда, ныне студиец Дорофей Лукьянов под присмотром режиссера играл стремительно, на одном дыхании. У дочерей Искры (Алиташовой, Рябчиковой и Семеновой) найден характер, выверены смысловые нагрузки, линии поведения. Готовя постановку к первому прогону, Красновидов почти не верил: неужто плод его многолетнего труда подходит наконец к завершению? Выстроив спектакль постановочно, он вплотную занялся выверкой идеи пьесы. Она постепенно отслаивалась из вороха материала, концентрировалась на самом важном: непокоренность. Всесилие воли Человека, миссия Человека — миссия Народа.

И еще он думал о нашем солдате. Вот здесь он не скупился на подробности, не игнорировал детали. Но обобщал их. В Искре, в Максиме Кучерове, в старшине Кумейко. Во многом помог собственный опыт окопника.

Не раз вспоминалось состояние бойца во время артиллерийской подготовки. Все в тебе сжимается тугой пружиной: воля, злоба, боль за погибших, память о родных, обо всем, что было  д о  т о г о, там, что называлось жизнью. Артподготовка! Емкое, внушительное даже в этой сокращенности, слово, исполненное сосредоточенности и святого волнения.

А перед этим — кругом будто все вымерло. Команды шепотом, в траншее звенящая тишина. Молча едят, молча курят в рукав, молча бреются, ритуально извлекается из вещевых мешков смена чистого белья. Еще и еще раз повторяется про себя боевая задача, еще раз проверяются прицелы, наличие боеприпасов. Тишина длится долго, целую вечность, она напрягается, и, кажется, нет больше сил — вот-вот, не дождавшись команды, сорвешься, откроешь огонь, услышишь горячащий кровь грохот орудий. И разрывы. Бесконечные, неисчислимые. И содрогание земли, и пороховой дым. И охрипшее — почти стон, почти вопль: «Ого-онь!..» Состояние, сравнимое разве только с днями, когда актер, после долгих месяцев напряженной работы, оказывается перед фактом: завтра — премьера.

Артподготовка.

Красновидов, готовясь к прогонам, придумал ввести этот термин в театре: еще один психологический допинг, тем более что пьеса военная и военный термин АРТподготовка созвучно расшифровывается, как подготовка АРТистическая.

Это уже известно, актеру всегда не хватает одного дня, начинается нервотрепка, какие-то досадные накладки, срывы. Премьера зачастую становится голгофой для артистов. Чтобы снять напряжение, в распорядке выпуска спектакля Красновидов установил три дня предстартовой АРТИСТИЧЕСКОЙ ПОДГОТОВКИ. На доске приказов была вывешена памятка:

«ВНИМАНИЕ! АРТПОДГОТОВКА, ВЕСЬ АКТЕРСКИЙ СОСТАВ ПОСЛЕ ГЕНЕРАЛЬНЫХ РЕПЕТИЦИЙ ПОЛУЧИТ ТРИ ТВОРЧЕСКИХ ДНЯ. УСПОКОИТЬСЯ, ПРОВЕРИТЬ СЕБЯ ПО ВНУТРЕННЕЙ ЛИНИИ, РАСПРЕДЕЛИТЬСЯ В РОЛИ, СОСРЕДОТОЧИТЬСЯ. ПОМНИТЬ: ПРЕМЬЕРА ДЛЯ АКТЕРА — ПРАЗДНИК».

В дни артподготовки приехали гости из других городов. По Крутогорску были выклеены рекламы:

«Ближайшая премьера «Разведчица Искра». Автор Олег Красновидов. Постановка Олега Красновидова».

В эти дни в апартаментах дирекции, месткома, партбюро необычная тишина. Говорили на пониженных тонах, телефонные разговоры кратки: «да», «нет», «у нас премьера». Театр словно опустел, обезлюдел, замер. Концентрация сил перед важным событием: родится на свет произведение искусства.

И день настал. До поднятия занавеса не часы — минуты.

Актеры в своих уборных. Гримируются, одеваются. Сцена готова, заведующий постановочной частью, реквизитор, бутафор, художник последний раз проверяют, все ли на месте, все ли в порядке.

В театр пришел Красновидов. Свеж. Бодр. Под глазами мешки. Выдают, проклятые: три ночи артподготовки провел без сна. Ни с кем не общался. По вечерам к нему домой заходил только директор. На несколько минут. Мелкие детали, кое-какие вопросы.

Полчаса до начала спектакля. Красновидов внешне спокоен, улыбчив, мягок. Говорит о делах отстраненно, словно он к «Искре» не имеет никакого отношения. И вообще никакой премьеры никогда не состоится. Но актеров проведать необходимо. Традиция.

Зашел в уборную к Ермолиной.

— Все хорошо. Лидия Николаевна?

— Финал покажет, голубчик.

— Самочувствие?

— Вся горю… Не волнуйтесь, голубчик. Гореть — наша доля.

У Шинкаревой.

— Все хорошо, Ксюша?

— Я счастлива… Волнуетесь?

— Очень.

— Хорошо! Вы сегодня именинник. С премьерой вас.

— И вас, Ксюша.

У Изюмова.

— Поздравляю, Роман, с дебютом. Держись. Все будет в порядке.

Роман был уже Максимом. Военная форма, вылинявшая на солнце, соленые разводья под мышками и у воротника. Запыленные сапоги. Ввалившиеся небритые щеки, в глазах злоба и решительность, губы плотно сжаты. Когда Красновидов вошел, он на секунду отвлекся, взглядом показал, что все слышал, и снова отвернулся к зеркалу, смотрел на себя в гриме.

Худрук у студийцев в общей гримуборной. Тишина, расселись по углам, сосредоточены и напряжены. Пугливо смотрят на вошедшего.

— Ни пуха ни пера.

Валдаева беспокоить не надо. Он не любит перед спектаклем ни поздравлений, ни напутственных слов.

Первый звонок. Включено местное радио. Слышен зрительный зал. Словно море шумит, на мгновенье затихает, раздается чей-то кашель, кто-то кого-то окликнул, и снова, как в морской раковине, приятно волнующий шум.

Второй звонок. Помреж объявляет по радио: «Внимание! Поздравляю театр с премьерой. Начинаю спектакль «Разведчица Искра». Занятых в первом акте, в первой картине приглашаю на сцену. За кулисами — абсолютная тишина! Повторяю!..»

Третий звонок. Все на местах.

В зале вырублен свет, видны лишь бледно-синие светящиеся таблички «Выход» на дверях в партере, в бельэтаже, на галерке.

Красновидов оделся и ушел из театра.

Пусть актеры спокойно играют, он умер в них, сейчас им режиссер уже не нужен. Ничего не поправит, ничего не изменит. Они творцы и знают свое дело. Именинник волнуется, ему можно проветриться, посидеть на краешке заснеженной скамейки, подождать в одиночестве, пока спектакль закончится.

Занавес в полной темноте распахнулся.

Раннее-раннее утро.

Дымное небо, подсвеченное снизу восходящим солнцем. На тюль неба спроецированы затейливые облака.

Та-та-та-та. Свист мин.

Овраг. Траншеи.

Та-та-та-та.

По склону оврага, пластаясь, ползет к ближайшему окопу лейтенант Максим Кучеров…

Рождалась «Разведчица Искра».

Нет, не сидится ему на скамье. Замерз, зуб на зуб не попадает. Болит поясница. Поплелся в театр. Тихонько открыл дверь в зрительный зал, встал в нишу за портьерой и смотрел. На сцене Шинкарева. Что-то радостно сжалось внутри. Но стоять за портьерой не было сил, и он вышел опять на улицу. И ходил, ходил, дрожа на морозе. Мысли вразброс. Чего только не лезло в голову: «В зале сейчас Лежнев, Борисоглебский, Уфиркин. Страшно, черт побери. Первый режиссерский опус. Ксюша на сцене. Кто кого создал? Она пьесу или пьеса ее? Ксюша — мое детище! Вот почему сегодня вдвойне возвышенно все и необыкновенно; хожу в одиночку, а мне не одиноко. И страшно и спокойно: она там, рождает живое творение.

Через какую серию тайных анализов, ассоциаций, видений проследовала моя пьеса, пока вышла на сцену? Что мне мешало в процессе работы? Оглядка на публику, на некоего критика, который пренебрежет первоистоком, а зацепится за результат. Я сам знаю, что пьесе не хватает размаха.

А дальше? Что будет дальше, когда закроют занавес?»

Задал он себе вопрос и почувствовал, как воображение остановило его перед пропастью. И толкало, толкало, туда, в необозримую глубину, где тьма и безвыходность, где царит хаос, несовокупность нагроможденных событий и образов, где нет стройного смысла.

Воображение подсказывает: опустись туда и установи порядок, поставь все на свои места, одушеви мертвое, сделай фокус превращения неорганизованного в упорядоченное, упорядоченное одухотвори, наполни кровью. Собственно, займись творчеством…

И так всякий раз. Когда он освобождается от только что проделанной работы, в нем происходит какая-то внутренняя трансформация, которая сопровождается неодолимой потребностью скорее восстановить равновесие взяться за новый труд.

Еще «Искра» не отпраздновала своего рождения, а он уже захлестнут новой работой. Ни вздоха, ни передышки. Гореть — наша доля, так живет Ермолина. Так жить тебе. Так жить твоему театру. Ксюша? Она пойдет за тобой без раздумий. Пламень ее жарок, сердце огромно и щедро.

Красновидов пошел за кулисы. Разделся у себя в артистической. Близился финал пьесы. На сцене Ермолина. Он встал у пульта помрежа и смотрел на сцену из-за декорации. Холодом окатило спину. Ермолина — Искра вершила последний монолог. Актриса поднималась сама над собой. Огонь ее слов вылился в симфонию чувств, в патриотический апофеоз страстного призыва Человека к бессмертным подвигам… Вот только сейчас он пожалел, что не смотрел спектакля, явился, когда все уже кончилось.

Медленно закрылся занавес.

Сквозь маленький глазок в кулисе он посмотрел в зал. И снова по спине пробежал холодок: ни шороха, ни вздоха. Раскрыли занавес. Врубили свет в зале, но зрители пригвождены к своим местам. Что случилось? Актеры приготовились к поклонам, но нет аплодисментов. Провал?!

Казалось, через вечность зал раскололся от скандированных хлопков. Актеры выстроились по рампе. На сцену вызвали постановщика.

Красновидов на глазах у публики расцеловал актеров. Ермолиной и Шинкаревой положили к ногам цветы. И только теперь, пожалуй, поняли фокус. Увидели, что на сцене две Искры.

Ночью, когда все угомонились, разбрелись по своим квартирам, Красновидов, стараясь не стучать, не грохать, с трудом лавируя на лестничных поворотах, перенес на своих плечах к Шинкаревой ее мебель и посуду. Порвал сорочку, взмок, выпачкался в пыли.

Сидел у Ксюши на табуретке и отдувался.

Она подошла к нему, обняла за шею и поцеловала долгим поцелуем, зажигая Красновидова оглушительной радостью, за которой начинается бесконечность.

Упиваясь молчанием, они без слов могли теперь сказать друг другу все. Между ними не стало стены, не стало расстояния, между ними была близость чувств и взаимопонимания, а за этим — весь мир, вся жизнь.

Ксюша запустила ему пальцы в волосы.

— Какие они шелковые.

Красновидов сказал:

— У меня есть вино, мы отметим премьеру.

А Ксюша сказала:

— Я вскипячу кофе.

— Сейчас принесу.

Красновидов вышел. Ксюша переоделась, причесалась, ушла на кухню.

Когда Красновидов вошел с бутылкой вина и коробкой конфет, Ксюша возилась на кухне и пела.

Они целовались, а кофе убежал и залил плиту. Он сидел на подоконнике и говорил:

— Я старомоден?

— Ты настоящий.

Они чокнулись.

— Я знала, что у «Искры» будет успех, — сказала она. — За тебя!

Они выпили.

В третьем часу ночи оделись и пошли гулять. Город спал. Над ними безлунное небо. Оно серебрилось звездами, а звезды, казалось, крошились и множились, превращаясь в млечную пыль. От хруста снега под ногами звенело в ушах. Ксюша оглянулась на дом, где они жили. Светилось несколько окон. Не спали актеры театра «Арена». Отмечали премьеру.

Дошли до студии. Там тоже в окнах свет. Студийцы не отстают. И наверняка Лежнев с ними.

Красновидов поднял у Ксюши воротник, и они долго бродили молча.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Шесть человек вышли из дому, когда только-только забрезжил рассвет. Снегопад прошел. С крыш и карнизов огромными причудливыми козырьками свисали увалы снега; отрываясь, они грохались оземь, рассыпались непроходимыми сугробами на тротуарах.

Все шестеро одеты по суровой зиме: тулупы, вещмешки. Валенки, унты, пимы — у кого что. Алюминиевые кружки, фляги. Борисоглебский в громадной дохе. С увесистой тростью, а пожитки рассованы по мешкам его пятерки, в которой две студийки, Александр Бушуев, Павел Шилин, тоже студиец, и художник, молодой лобастый усач.

У подъезда стоял газик.

Вышибая из-под колес струи снега, по ось завязая в снегу, машина рванула по мостовой.

У пристани народ. Перебранка. На Иртыше караван. Тяжелые тракторы, к ним прицеплены сани, сделанные из бревен, конусом спереди. На санях техника, горючее, провиант. Два балка наподобие товарных вагончиков. В них устроятся люди.

Мороз жгучий.

На пристани грузовики. Идет загрузка. Начальник экспедиции, сухощавый, сердитый и, по всему видно, измученный до предела всякими нехватками и неполадками, небрежно пожал Борисоглебскому руку, окинул взглядом притихших за его спиной ребят. Почему-то улыбнулся и указал рукой:

— В первый балок. С комсоставом. — Еще раз улыбнулся: — Драть вас некому перед гибелью.

— Сспасибо тебе за доброе слово, Иван. — Борисоглебский ужалил Ивана взглядом. — Погибать будем вместе. Согласен?

— Лады. — И пошел, распахнув полы тулупа, к пристани.

Валил снег, подул ветер, заголосил, засвистел и поднял метель. Неоглядная даль Иртыша затуманилась, и скрылась из виду пристань.

Студийцы, держась поближе к Борисоглебскому, потащились в первый балок. Федор Илларионович, с силой вонзая в снег свою суковатую трость, шагал твердо, с каким-то азартом, уверенно передвигаясь на искусственных ногах. Это придавало уверенности и остальным.

— Мне Ссибирь мила, — перекрикивал он ветер, — своим озорством. Все время кто кого.

Ветер хлестал, валил с ног, бил в спину. Неожиданно завлит обернулся.

— Ребята, — голос стал отечески мягким, — еще не поздно… Кто одумался, говори сейчас.

Вьюга мела, ветром глушило его слова.

— Риск — не всегда благородное дело. Здесь рисковать глупо. Ну? Одумались?

— А вы? — спокойно спросил Александр Бушуев, закрыв лицо варежкой.

— Я пятнадцать лет из тайги не вылезал, мне ее капризы в масть.

— Мы тоже не с Кавказа.

Павел Шилин поддакнул.

— Как женщины? Не кокетничайте! — строго вопрошал Борисоглебский.

Одна, постарше, отмахнулась, с обидой бросила:

— Когда вам невмоготу станет, поможем.

— Я ведь к тому… — он почувствовал себя виноватым, — что актеры вы. Небывалое дело. Голоса, психика. Не той порроды, черрт бы меня побрал.

— Той, той, — опять спокойно и очень веско сказал Бушуев. — Нам играть этих людей и жизнь с них лепить.

Борисоглебский, как саблей, взмахнул тростью:

— Тогда по коням!

В балке теснота. Мешки один на одном до самого потолка. Дымила печка, тепла мало.

Последним залез в балок начальник экспедиции, и караван тронулся. По Иртышу разнесся запах гари, рев тракторов смешался с раскатами ветра, с хрустом тяжелых, грубых саней на снегу.

Долог их путь, трудна дорога. По нефть, по газ поехали — не по грибы.

Борисоглебскому эта трасса знакома. Все Прииртышье и Приобье исходил-изъездил. Помнит, где размещались первые буровые кусты, балки лесников, с которыми он — по имени.

У каждого из шести своя задача. Художник сделает эскизы, зарисовки, портреты буровиков, геологов, трактористов. Бушуев — магнитофонная запись. Девчата — быт: как живут, где едят, что варят, чем развлекаются, как лечат больных. Все записывать: кратко, точно. До мелочей. Студиец Павел Шилин с фотоаппаратом. Каждый кадр — снял и запиши с подробностями: где? кто? что?

Работу по созданию пьесы-сценария Борисоглебский и Красновидов разделили так: образно-художественная сторона Борисоглебскому, сюжетно-конфликтная — Красновидову. Роли пишутся с конкретным прицелом на актера-исполнителя. Экспедиционный материал и все наработанное Красновидовым обсуждается и обрабатывается совместно с участниками спектакля.

Шел караван по Иртышу, по твердому льду-дороге шел медленно, осторожно. А перед ним сплошная снежная завеса, и яркие фары тракторов не в силах просверлить ее своими лучами.

Лежнев вышел с «Оленьими тропами» репетировать на сцене. Пьеса, созданная но повести Борисоглебского, предвещала много интересного и неожиданного: герои-добытчики увидят себя на сцене. Ответственно. И таится в этом пугающая театр опасность: ну, как добытчики себя не узнают? Ну, как мешанина красок, холста, прожекторов, декораций и бутафории обнаружит липу, театр с дурной стороны, где стараются подчеркнуть, приукрасить. Лежнев об этом думал. Знал старик, что в мире театра все необыкновенней, жест, слово, цвет приобретают иное значение, усиливают восприятие и порой уводят от достоверности.

Лежневу нельзя ронять марку. Дело даже не в личном соревновании с Красновидовым. Театру надо идти сейчас только по восходящей. Лежнев уверенности не терял, но за успех своего спектакля тревожился всерьез. Изобретательный, умелый, тонкий мастер, он задумал зрелище, как говорят, на вынос, но без внешних эффектов. Страсти и конфликты взрывал, доводя их до обнаженности и зрелищно-ясной простоты. С другой стороны — не заземлял спектакля, не засорял бытовизмами, мужицкой правденкой, говорком провинциальных работяг. Убрать «дрова» со сцены, решал Лежнев, не загромождать ее намалеванными кедрами, пихтами, не городить нефтяных вышек. Только смех вызовет. Люди! Их души, страсти, поступки.

Лежневу трудно. «Разведчица Искра» заинтриговала, потянула в театр равнодушных и скептиков. Об этом спектакле говорят в кафе, в магазинах, на танцах в клубе, на стройплощадках. Пресса разразилась статьями: «вхождение театра в культурный быт крутогорцев», «утверждаются новые принципы художественного руководства». В одной рецензии автор без достаточных оснований прогнозировал: расформированный некогда Драматический театр берет разгон, и можно надеяться, что недалеко то время, когда его филиал вернется в свои пенаты вместе с обновленным коллективом и готовым репертуаром. Красновидов ответил этому автору сердитым письмом.

Пометка на листке: «Секунда — выигрыш или проигрыш. Не прозевай ни единой секунды». А Красновидов терял их. На текущих делах. Репетиции кончились — художественный руководитель сидел в кабинете, и тысячи мелочей отнимали порой весь рабочий день. Их не бросишь: мелочи в основном творческого порядка, связаны с актерами. Всецело доверяя, люди тянулись к Красновидову с этими мелочами. Ведь не прогонишь, не откажешь. У человека будет осадок, упадет настроение, мелочь может помешать ему в работе. А это тогда уже не мелочь.

Объявлен набор в студию. На конкурс приходили заявления уже от профессионалов. Актеров привлекало условие: совмещать студийные работы с работами на основной сцене.

Вывешено распределение ролей к спектаклю «Маскарад». Красновидову предстоит репетировать Арбенина. Нину поручили Шинкаревой. Им радость — играть дуэтом в одном спектакле.

Однажды на стол художественного руководителя легла докладная записка Валдаева: студиец Герасимов явился на спектакль «Разведчица Искра» в нетрезвом состоянии. ЧП! В присутствии Лежнева, Ермолиной, Рогова и Валдаева Красновидов потребовал от Герасимова объяснений. Тот бил себя в грудь: «Простите… Простите». Ермолина возмущалась с присущим ей темпераментом:

— Эт-того еще не хватало! Молодой человек, вы что? В таком театре. Вам доверили… Это оскорбление! — Старой закалки актриса бескомпромиссно настаивала на исключении Герасимова из студии.

И Валдаев требовал уволить. Рогов поддержал Валдаева. Лежнев молчал, хмурился. Знал: как решит худрук, так и будет. Красновидов понимал: случай экстраординарный, никакие оправдания проступка не зачеркнут. Но уволить?! Вспомнилась поездка на целину: безропотность, товарищеская чуткость в самые трудные моменты, неоднократные выручки в пути, на концертах. Он сказал:

— В театре установилась деловая среда. Взаимоуважение и соблюдение этических норм, если вы заметили, избавили нас от нарушений дисциплины. В таком коллективе напившийся Герасимов не в состоянии послужить кому-то примером. Единичный случай, впервые. Но он нанес ущерб спектаклю.

— И это уже преступление, — вставил Валдаев.

— Да. Поэтому я предлагаю: до спектакля его не допускать. Из студии исключить, но в театре оставить, с переводом на должность рабочего сцены. Уверен, это будет ему суровым уроком.

С такой формулировкой согласились. Бледный от позора Герасимов не знал, как благодарить: «Клянусь, заслужу, оправдаю ваше… В общем, спасибо».

И когда, отсидев в своем кабинете полный рабочий день и расправившись с текущими делами, Красновидов приходил домой, надевал пижаму и садился за письменный стол, тогда лишь он окунался в стихию неописуемо захватывающего труда.

Сценарий-поэма. Некое синтетическое представление с непривычными театральными условностями, которые достигнут эффекта лишь на раскрепощенном со всех сторон сценическом пространстве. Красновидов убежден, что на арене сказочно-неправдоподобное окажется более реальным, человечным, чем традиционная интерьерно-бытовая пьеса, замкнутая в трех стенах. Жизнеспособность любого жанра определяется в конце концов его полезностью, насущными проблемами, которые взволнуют зрителя.

Нет, идея его со стадионом не остывала. Он набрался терпения и ждал. Буров на ветер слов не бросает, это еще Рогов ему говорил. Спектакль на арене он осуществит. При первой же возможности. А пока в трех стенах. Локально. На миниатюрный зал. Лучше, если утка выведет лебедя, чем лебедь — утенка.

Конструировать, определиться в жанре, вживаться в образы, постараться ограничить количество действующих лиц до минимума — множественность образов на голой сцене породит сумятицу, создаст пестроту. Но с условием, если при малом количестве населения каждый персонаж будет предельно обобщенным, а в задуманном жанре образ можно довести до символа. Дело покажет. Борисоглебский прав: с пьесой работы невпроворот.

Комната устлана топографическими картами тайги и болот; папки с фотографиями геологов, вышкомонтажников, бульдозеристов. Летал Красновидов с Ксюшей на ближайший буровой куст, смотрели, беседовали, листали буровой журнал, заглянули в балок, где смена буровиков спала, грелась. Забирались на вышку, начбур пояснял, знакомил с техникой бурения. Начбур, сухой, равнодушный на вид парень, смотрел исподлобья, безнадежно кивал головой на вышку.

— Пока одни метры гоним. Который год. Скважина за скважиной, и все пустые. Тоска берет. О промысле забыли и думать. И там, — он кивнул куда-то в сторону, — изверились. Такие дела.

Подошли буровики, переминались с ноги на ногу, роптали:

— Пошлют и забудут.

— Солярки нет, десятидюймовые колонки кончились — не досылают.

— Валенки прохудились.

— Выручай, брат.

— Не нойте, — остановил начбур безразличным тоном, — дадим нефть, все будет. Пока не заработали, латайте свои валенки, стружки подложите. Такие дела.

Летали они и в областной центр. Встречались с руководством геологии и нефтегаза (нефти еще нет, а руководство уже в полном составе). Там учрежденческая запарка, едва минуту урвешь на разговор: вот-вот невиданно-неслыханное случится. По всем показателям должна быть нефть. Должна!.. Из разговора выяснилось, что на местах верят, надеются, а в министерстве, в Госплане некоторые упорно считают, что в Западно-Сибирской низменности — дело безнадежное и надо сматывать удочки. Геологов, топографов, сейсмологов, шастающих по тайге, величают не иначе как мальчишками, донкихотами, а «мальчишки», седоголовые уже, длиннобородые, забывшие уютные постели, женскую ласку, плюющие на язвенные болезни, на нервное истощение, знай свое — ищут.

Контраст мнений глубоко взволновал Красновидова, расстроил. Но как автора, занятого этой темой, по-своему обрадовал: он нашел подлинно серьезный драматургический конфликт. В «Главгеологии» заинтересовались пьесой. «Что? Спектакль о первооткрывателях? Давайте. Кстати. Скоро начнется… Мир ахнет. Работайте. Одобрим».

Приходили первые радиограммы от Борисоглебского, первые пакеты, оказией, с рукописным материалом, фотопленки, магнитофонные ленты.

«В экспедиции все благополучно, — писал Борисоглебский. — С Иртыша слезли, обосновались на короткое время в поселке неподалеку от буровых вышек. Здоровы, полны энергии. Дали концерт в бараке, сидя на койках (других условий не предвиделось). Получили в подарок бутылку серовато-коричневой жидкости — первый выброс только что пробуренной скважины, некая смесь воды, раствора и признаков нефти. Назови пьесу «Первопроходцы». Звучит».

Красновидов не мог ничего придумать. Согласился.

Ксюша разбирала присланные подарки Борисоглебского, раскладывала их по темам, составляла опись, нумеровала, датировала и подкладывала на стол Красновидову с правой стороны в папке: «Дело» для «Первопроходцев».

Там же лежали переписанные на листки выдержки из докладных записок сотрудников Научно-исследовательского института геологии Арктики.

На одном листке читает:

«В районах севера Сибири установлены и прослежены на сотни километров нефтеносные свиты. В отдельных скважинах получены промышленные притоки нефти и горючего газа».

На другом:

«Многие начатые бурением глубокие скважины ликвидированы. Проектных глубин не достигли. Геологические и разведочные работы брошены незаконченными. Созданные за последние 10—15 лет на ранее совершенно не освоенной территории базы ликвидируются. Таким образом, огромные материальные ценности, в том числе большой жилищный фонд, стоимостью, вероятно, в несколько сотен миллионов рублей, будут утрачены».

Фабула сценария завязывалась так: группа из одиннадцати геологоразведчиков заброшена в глубокую тайгу. Осень. Непроходимые болота. Найдены убедительные показания нефти. Необходимо бурить. Но средств для разработки нет. Ждут технику. Она застряла где-то в пути. Ожидание превращается в пытку.

Сергей Кузьмич Буров доверил Красновидову любопытные сведения, касающиеся доцента одного волжского университета Каширкина, занимающегося изучением палеолита Сибири. Адресуясь к Тюменскому управлению геологии, вышеозначенный предостерегал:

«Собираюсь доказать, что ваше управление зря тратит государственные деньги на поиски нефти, ее севернее шестидесятой параллели быть не может. Это неопровержимо».

И в сюжете сценария появляется прототип Каширкина. Невежда с кандидатским дипломом.

В разведпартию прибывает наконец караван тягачей, доставивший оборудование для буровой. Он высаживает и Каширкина, который заявился с тем, чтобы очно развенчать зарвавшихся фантазеров и свернуть дальнейшие поиски. Общего языка с ребятами не находит, ведет себя вызывающе. Ребята не робкого десятка: «Мы таких не выгоняем, они сами уходят».

В остром споре на тему добычи и транспортировки нефти в сибирских условиях начальник партии превосходит кандидата наук и в знаниях и в опыте, он лучше осведомлен, как нефть искать, как бурить и транспортировать. Кандидат, как любит выражаться один из персонажей — радист, расшифрован, но хорохорится, угрожает.

На столе у Красновидова протокол заседания партийного актива крутогорского горкома партии. Заключительные слова первого секретаря:

«В открытии крупных запасов нефти мы не сомневаемся, и это, нам кажется, дело месяцев. Если оснащение, организация доставки улучшатся, открытие будет сделано быстрее. Партия и Центральный Комитет нам в этом всемерно помогают».

Слова, подсказывающие финальную сцену. Красновидова не смущало, что она прозвучит агиткой, исполненной пафоса торжества открытия великой стройки коммунизма. Жанр агитки он высоко ценил за политическую сущность, неоднократно ратовал в своих газетных статьях за его возрождение.

Когда-то, вспоминалось ему, агитплакат «ПАПА, УБЕЙ НЕМЦА» воспринимался сильнее любого приказа. Плакат средствами художественного языка, преисполненного человечности и гуманизма, вдохновлял, призывал к действию. Боец смотрел на этот плакат, как на святыню. И шел в бой с удвоенной верой и силой.

Красновидова не пугала в финале плакатность языка, силой актерского мастерства он во что бы то ни стало добьется должного воздействия. Его как постановщика такое решение финала и грело и мобилизовывало. А значит, согреет и мобилизует зрителя; если это высокохудожественно, закон взаимосвязи будет соблюден.

За месяц до премьеры Лежнев заменил в «Оленьих тропах» студийца Лукьянова Романом Изюмовым. Тот не тянул роль, ответственность за выпуск спектакля заставила пойти на крайнюю меру. Лукьянов был переведен во второй состав.

Актер яркой индивидуальности, волевой, органичный, Изюмов увидел пьесу несколько с другой стороны и роль повел точнее и, в общем-то, проще, чем она была задумана постановщиком. Лежневу пришлось посторониться.

— Ну-у, я тебе скажу, — делился Лежнев с Красновидовым, — Изюмов далеко пойдет. Смачный парень. — И съехидничал: — Я теперь перепрыгну твою «Искру».

Красновидов ехидства не понял, наоборот, искренне обрадовался.

— Перепрыгни, Егор, перепрыгни. Или ты ревность хочешь во мне возбудить? Напрасно: весь доход — в свой же приход. И с чего мне ревновать, если говоришь, что Изюмов мой? Ты ведь не ревнуешь, что твоя Шинкарева блистает в моем спектакле.

— У-у куда хватил. Во-первых, Шинкарева теперь твоя, черт ты эдакий, во-вторых… — и тут он рассмеялся, как-то неестественно, но очень смешно закрутил руками, — во-вторых, мы, значит, квиты. — Конфиденциально, лукаво прищурив глаз, шепнул: — Счастливчик. Богач. Вот уж поистине ревную. Все хорошо?

Красновидов смолчал.

— Ну и дай вам бог. Такое в жизни не часто найдешь. Здоровье как?

— Богатырское, — бодрясь, ответил Красновидов.

— А позвоночник?

— Позвоночник — это ранение, Егор Егорович, наследство на всю жизнь.

— Болит?

— Не скрою.

— Так подремонтируйся.

— Хм. Тут не ремонтировать — менять надо. А новые позвоночники в Тюмень пока еще не завезли… У меня, Егор Егорович, панацея — лоскут солдатской шинели. Обернусь в него, похожу с недельку — легчает.

— Не шути. По здешнему климату, надо быть к здоровью повнимательней. Мы ведь существа тепличные, чуть что — за микстурой.

— Не надо клепать на здешний климат. По-моему, здоровей его едва ль отыщешь.

— Ну, хорошо, с тобой ведь не поспоришь.

А Красновидову впрямь что-то все чаще становилось от боли невмоготу. На репетиции «Маскарада» ему пришлось извиниться, прервать сцену и отбыть домой. Ксюша встревожилась, побежала за врачом. Узнав, что Изюмов занимался спортивным массажем, она попросила Романа найти время и растирать Олегу спину.

Роман массировал ядрено, разными способами, через неделю-другую полегчало, врач сказал, что двигаться ему не противопоказано, и Красновидов вновь ушел в дела.

Ксюша купила лыжи, теперь они изредка, если Олегу надо было помечтать, сосредоточиться, уходили в лес, бродили на лыжах по тайге. Успокаивающе, миротворно звенел морозный воздух, потрескивал кедрач. Сквозь валежник, укрытый снежными навалами, они пробирались поглубже, там останавливались, слушали тишину; бросив лыжные палки на снег, скрытые от глаз, от всего мира, жарко, упоительно-сладко целовались.

— Ксюша, родна-ая! — кричал Олег. — Я весь переполнен тобой. У меня два сердца, два солнца, две жизни и море по колено.

Стоило обронить словечко о пьесе, о роли, и он, забывшись, принимался брать на голос монологи Арбенина:

Послушай, Нина… Я рожден

С душой кипучею, как лава:

Покуда не растопится, тверда

Она, как камень… но плоха забава

С ее потоком встретиться! Тогда,

Тогда не ожидай прощенья…

И уже на слышал он, как шуршали над головами кроны пихты, не видел белку с мохнатым хвостом, резко скакнувшую с ветки на ветку. Мороз не щипал, и стоял он, Арбенин, не на лыжах, а в кабинете на мягком ковре. Горел камин, коричневатый свет чуть освещал его напряженно-взволнованное лицо. Красновидов до того увлекался, что Ксюша, словами Нины, обращалась к нему:

— «Не подходи… о, как ты страшен!» — И это получалось так искренне и правдоподобно, что Олег, в тон ей, продолжал с такою же искренностью:

— «Неужели? Я страшен? Нет, ты шутишь, я смешон!»

А вечер сгущал уже таежные сумерки. Ксюша целовала его:

— Олег, милый, уже стемнело. Ты посмотри! Мы не найдем обратно дороги.

— «…Любовник пламенный, игрушка маскарада…»

— Все, все! Оставим на завтра, мы спугнем медведя.

Плутая и падая, запинаясь о ветки, они выбирались из тайги.

У Красновидова со сценарием не получалось. Будь Федор Илларионович Борисоглебский рядом, можно было бы и поспорить и обсудить. Любая мелочь ставила в тупик. Сухие, разрозненные дневниковые зарисовки помогали умозрительно, а душа оставалась холодной, перо не оживало в его руках, образы не формировались. Как ни старался он со всей добросовестностью транспонировать замысел стадионного варианта в трехстенные габариты, спектакль все же неотступно мыслился ему в широких масштабах арены под открытым небом. Расчеты экстерьера, мизансцен, как нарочно, не помещались на квадратике театральной сцены.

Он бросил сценарий и, пока Борисоглебский в отлучке, решил построить макет сценической конструкции и декораций для арены стадиона. Красновидов уверовал в реальность современного Амфитеатра; сама эпоха, социальный строй, политическая система вызывают к жизни такую архитектонику театрального вместилища, которая позволяла бы направлять средства искусства и на воздействие и на объединение умов и сердец многотысячной массы.

Не находя покоя, разочарованный, Красновидов принялся за макет: четыре никелированных рычага, похожих на руки огромных атлантов, разгибаясь в локтях, плавно и легко поднимут над землей прозрачный плексигласовый квадрат. Сцена стеклянной гладью зависнет над землей, невесомая. Руки атлантов, как символ созидания и могущества труда, распрямятся и застынут в скульптурном величии, держа над собой сцену, декорации и артистов.

Тайком от Ксюши, когда она играла спектакль или уже спала, он уходил в театр, незаметно поднимался на третий этаж, где кончались служебные апартаменты, выше по крутой чугунной лестничке добирался до чердачной двери, отмыкал ее. И вот он в декорационной.

Здесь, кроме художника-декоратора, редко кто бывает. Весь чердак завален рамами, холстами, связками реек, ведрами с краской. Пахнет огнестойким раствором и столярным клеем.

Там, в глубине, у слухового окна, Красновидов отгородил себе фанерными листами угол, установил двухметровой длины стол. В масштабе один к двадцати пяти начал мастерить привидевшуюся ему конструкцию.

Он рвался к цели почти вслепую, всецело подчиняясь фантазии. Лишь поставил себе как закон: ничего лишнего. Пытался рисовать эскизы, они не получались, он рвал один, принимался за второй, третий, пятый, он психовал, готов был рыдать от отчаяния: закон упорной строгости — «ничего лишнего» — ограничивал его на каждом штрихе. То нарушались пропорции, то раздражала безвкусица; здесь не учтена техника безопасности, там переплетение несущих конструкций будет мешать актерам свободно передвигаться. Декоратор, застигший его за эскизами, только плечами пожимал и отходил.

— Никому ни звука! — приказывал Красновидов.

— Ладно.

Как избитый приходил он домой и, не раздеваясь, падал на кровать. А утром садился за сценарий. В ворохе материалов он не находил той главной пружины, которая раскрутит и приведет в движение всю пьесу.

Изучая документы, касающиеся нефтяной проблемы на Тюменщине, он узрел две противодействующие силы; одна из них по каким-то не понятным ему причинам тормозила ускорение разведки. Не укладывалось, почему? А здесь, ему казалось, и может лежать ключ к секрету конфликта в пьесе.

Красновидов позвонил Бурову, тот пригласил его к себе домой. Вечером, когда Ксюша ушла играть спектакль, они встретились. Вне рабочей обстановки Сергей Кузьмич оставался таким же простым, радушным, общительным. Жил он бобылем. Жену похоронил несколько лет назад и теперь воспитывал двух ребят сам.

Буров провел Красновидова в кабинет. Небольшой письменный стол заставлен мензурками и пузырьками с пробами нефти, завален ствольными образцами пород и топографическими картами, испещренными крестиками, стрелками, кружками и цифрами. В большом деревянном стакане — дюжины две разноцветных карандашей и ручек. На стенах таежные трофеи: чучела глухаря, лосиной головы, волка. На полу огромная шкура медведя.

— Садитесь, Олег Борисович, — и он указал на шкуру, — вообразите, что находитесь в мансийском чуме. Кстати, медведь зверь священный. По убитому медведю справляют тризну, пляшут и оправдываются: ты, мишка, все равно живой, душа твоя с нами, ты просто случайно попался. Дней пять-шесть оправдываются. Бывает, и шаман в чум забредет. Присаживайтесь.

И сам уселся по-турецки.

— Не повывелись шаманы? — спросил Красновидов.

— Повывелись… Не до конца. Вера — штука стойкая.

Разговор подобрался наконец к теме. Буров терпеливо выслушал Красновидова. На лице его можно было прочитать смущение: худрук затронул больное место.

— Видите ли, Олег Борисович, — Буров потянулся к столу, выдернул из кипы зеленую папку. — Моя компетенция в этой сфере равна, пожалуй, вашей.

«О-о, — подумал Красновидов, — сфера, компетенция. Смутил человека, заставил вежливо уклоняться».

— Я что-то невпопад? — спросил он.

— Да что вы, — Буров раскрыл папку. — Я понимаю, что интерес ваш не праздный, вам нужны факты, и вы их намерены использовать в работе над пьесой, так?

— Мне нужно докопаться до основной конфликтной сути, — сказал Красновидов, — в общих чертах она уже сложилась… Мне хотелось бы уточнить следующее: по документам явствует, что, исходя из хозяйственно-экономических соображений, правительство решило разведочные работы на нефть в нашей области свернуть.

— Временно! — уточнил Буров.

— Временно, — повторил Красновидов, — но непосредственные исполнители этого решения слово «временно» опускают, и это создает иную ситуацию, которую здесь, на местах, расценивают как вообще свернуть. Отсюда, естественно, возникает сомнение: дескать, нефти-то просто нет, все попытки ни к чему, закрывай лавочку!

— Тенденция такая есть, — сказал Буров. — И в связи с этим создаются дополнительные трудности. Морального, я бы сказал, свойства.

— Мне это очень важно. Моральная сторона дела непосредственно касается людей и не может не повлиять определенным образом на производственные отношения.

— Неминуемо, — согласился Буров.

— Какая же, по-вашему, причина временной остановки широкого фронта поиска, когда вы почти у цели?

— Если говорить о народнохозяйственных масштабах страны, мне думается, причина здесь в следующем: сейчас значительные силы и ресурсы брошены на освоение целины. Идет битва за хлеб, за увеличение посевных площадей. По значимости это целая революция. Распашка миллионов гектаров нетронутой земли требует огромных финансовых затрат. Передний край. Его надо обеспечить техникой, жильем, десятками тысяч людского пополнения. По цифровым показателям целина себя оправдывает. Она уже дает хлеб. Наши нефтяные районы также в достаточной степени уже разведаны, нефть, бесспорно, есть. Но когда она ударит на всю мощность, то потребуются такие же, если не больше, затраты, какие требует целина. Открытие нефти в Сибири, по существу, тоже революция. Представляете эти сложности?

— Мои догадки, — признался, оживляясь, Красновидов, — как раз возле этого и остановились, вы их подтвердили. И все же, — он подыскивал слова, — не хватает какого-то конкретного факта, детали, которая бы разбудила фантазию.

— Детали?

Буров достал из папки два листа.

— Давайте познакомимся вот с этими документами, возможно, они вам в чем-то помогут. Вот заключение комиссии Министерства нефтяной промышленности СССР о состоянии Крутогорской опорной скважины. — Буров надел очки. — «В результате изучения всех материалов комиссия отмечает, что Крутогорская опорная скважина РБ-7 на левобережье Иртыша начата бурением год назад с проектной глубиной 2900 м. Скважина заложена с целью изучения геологического разреза и перспектив нефтегазоносности мезозойских отложений в верхней части доюрского фундамента. Выводы: в районе Крутогорска на глубине 1305—1309 метров открыта залежь горючего газа с ориентировочным дебитом в несколько сотен тысяч кубических метров в сутки».

Буров пояснил: газ, как правило, тянет за собой нефть — и продолжал читать:

— «Не ослабевающая в течение длительного времени сила открытого газоводного фонтана убедительно доказывает, что скважина вскрыла не отдельную небольшую песчаную линзу, а мощную газовую залежь. Открытие горючего газа в Крутогорском районе имеет очень большое значение». А теперь я зачитаю вот этот документ: «Проведенные буровые работы на Крутогорской площади показали  о т р и ц а т е л ь н ы е  результаты по газонефтеносности; при испытании все скважины дали воду с растворенным в ней газом без признаков нефти, во всех случаях получена пластовая вода с газом в  н е п р о м ы ш л е н н ы х  количествах. Выявляющаяся неперспективность требует дальнейшее разбуривание Крутогорской структуры приостановить». — Снял очки, спросил: — Достаточно красноречивый, Олег Борисович, не так ли?

Красновидов согласился.

Сложив листки, Буров бросил папку на стол.

— Вот вам и материал для конфликта. Но это, так сказать, производственно-хозяйственная сторона. А за нею стоят люди. Энтузиасты, горячие головы, которым многого не объяснишь, если они всю эту материю испытали своим горбом, опытом поиска. Им противостоят и другого сорта деятели типа доцента Каширкина, верхогляды и любители осмотреться по сторонам. И такого контрастного мотива в пьесе, мне кажется, тоже не следует избегать. А перевес, я уверен, все-таки останется на стороне донкихотов.

Он задумчиво посмотрел на Красновидова.

— Не кажется ли вам, что первооткрывание становится приметой двадцатого века?

Красновидов ответил не сразу. «Буров, кажется, дал мне в руки ключи от секрета». Он приподнялся со шкуры медведя, с трудом распрямился. Сдерживаясь от боли, заставил себя улыбнуться.

— Спасибо вам, Сергей Кузьмич, я обогатился очень полезными сведениями.

— Рад помочь, — сказал Буров. — Если позволите, задам один вопрос.

— Прошу вас, Сергей Кузьмич.

Буров предложил сигарету, они закурили.

— Скажите, если не секрет, как вы отреагировали на рецензию, где пишут о вероятности вашего возвращения в родные пенаты? Честно признаюсь, этот абзац пробудил во мне ревность.

Красновидов вспыхнул.

— А во мне он пробудил бешенство, уважаемый Сергей Кузьмич. Провокационный абзац, беспрецедентный. Возмутительный! Я ответил рецензенту категорическим протестом. Мы театра еще не создали. Он еще младенец, которого надо долго и терпеливо взращивать. И название его, «Арена», пока еще звучит весьма претенциозно. У нас есть одна заслуга: создан коллектив, который можно воспринимать как общность, творческое единство. Создан нравственный, этический климат, в котором одно удовольствие трудиться. Это очень важно. Театр — искусство не индивидуумов, а контакта. В таком коллективе, как наш, мы решим многие проблемы, которых в других театрах, даже самых уважаемых, не решат. Театр в Крутогорске будет, на это я положу свою жизнь. И не я один, уверен. Здесь много дел, огромная страна Сибирь нуждается в очагах высокой, и только высокой, культуры. Вы посмотрите, сколь плачевно состояние театрального дела у нас в области: в окружном центре Ханты-Мансийске театра нет, в Сургуте театра нет. В Тобольске дивное, сказочно красивое здание, театр-теремок. Сработан сто пятьдесят лет назад без гвоздя, топором да пилой. Стоит и манит. Когда-то подмостки этого театра топтали знаменитые гастролеры, была труппа, губернский люд посещал теремок охотно, благоговейно. Сейчас в этом театре на  п р е м ь е р у  продается десятка два билетов. Стоит теремок, манит, а зритель не идет, театра, по существу, нет. Надеемся, что наша студия станет источником высокопрофессиональных кадров. Сейчас прошел конкурс, влились новые силы. Этот набор мы оставим при «Арене», но впоследствии отдельные выпуски будем готовить театральными коллективами, которые поднимут театры в крупных городах области.

Красновидов выпалил свой монолог на одном дыхании, сердито и взволнованно. Он будто продолжал конфликтовать с автором рецензии, беспардонно исказившим прогнозы дальнейшего бытия «Арены». Отдышался и, понизив тон, закончил:

— Вот мой ответ на ваш вопрос.

Поход их был тяжким.

Шестерка путешественников на одном месте долго не засиживалась и, если нечем ехать, шла пешком. Десять, пятнадцать километров сквозь таежный лес но компасу и карте. Борисоглебский чутьем выискивал кратчайший путь, знал он те места. Выше всех представлений, как этот феномен воли и выдержки неутомимо топал на своих протезах по лесным чащобам, в снегу форсировал овраги и буерачины. От профиля к профилю.

Бывало, и заблудятся. Тогда выручали лесники-следопыты, прямехонько выводили к поселку либо на буровой куст.

Упакованные в вещмешке смены теплого белья не залежались. Все, что могло обогреть, было надето на себя.

Студийки оказались героическими девицами, фронтовыми санитарками прозвали их. Ни слез, ни хныканья. Простудившегося художника отпаривали горчичниками, поили кипятком со спиртом, пичкали медикаментами. Выходили.

Готовили на кострах еду. И пели песни. Для поддержания духа. На базах отыскивали закутки в маломальски просторных помещениях, готовили сцену, подтапливали печи и варили чай. И ребята не могли допустить при них послабления, держались не менее стойко.

Борисоглебский, отшагавший день-деньской, с ходу, в тулупе, с тростью в руках, не снимая ушанки, выходил на народ и увлекал — за уши не оттянешь. Говорил, словно с кровью выхлестывал каждое слово; бились слова о стены тесной комнатухи балка, ворошили душу; рассказывал, читал отрывки из своих книг, импровизировал на ходу эссе о людях, с которыми вчера еще делил досуг, еду или топчан на ночлеге.

Студиец Александр Бушуев, неутомимый, выносливый, под стать Федору Илларионовичу, давал со своими партнерами-студийцами концерт.

Потом сидели в кругу зрителей, знакомились, расспрашивали, рассказывали, эти — о себе, те — о своем.

— А тут недавно случай был.

Посреди балка встал молодой бородач с обмороженным носом, остроскулый, в штормовочке поверх толстой рыжей фуфайки. В балке шумели, он рявкнул:

— Тихо, дайте расскажу.

Стихло.

— Случай, говорю, недавно был на седьмой. Опускали обсадные трубы — и вдруг выброс, целый фонтан. Скважина гудит, сипит, как паровозная труба.

— Сам видел или кто рассказал? — спросил кто-то с места подначливо.

— Мы на дневке у них стояли, — бросил бородач, — однако тебя там что-то не приметили, понял? И больше, паря, не перебивай, а то стукну. Сипит, говорю, скважина, вода бьет, метаном разит, не подойдешь. И мороз за тридцать, все кругом леденеет. Пар, шум, колготня. Фокин там был, бурильщик. Партгруппорг у них. Кричит: или ликвидируем фонтан, или хана нашему труду. Кто боится, не лезь, кто хочет, айда. И под струю, к устью. И получилось так, что мы-то ротозеи. А тут наш бульдозерист Копылов Сережа — за Фокиным. Тот у расчистки устья, этот, Копылов-то, у буровой молотом как ахнет. Фонтан на них сверху, а они вкалывают. Ну и все… И мы за ними… Однако остановили.

— Долго возились? — вякнул тот, с места.

Бородач осклабился, вытянув шею, срезал:

— Тебя, пижона, не было, а то бы до сих пор валандались.

В поселке под счастливым номером тринадцать в день появления там артистов был праздник по случаю выброса нефти из двух скважин. Буровики явились с куста пьяные от счастья, умытые нефтью, в лоснящихся задубевших (стояли под фонтаном) робах.

Во время своего выступления Борисоглебский поздравил их всех с победой и предложил из номера 13 переименовать поселок в Нефтеград.

На Крутогорский аэродром они спустились на вертолете. Вывалились из кабины, убитые усталостью. Куцый автобус, привезший смену буровиков для отправки на вахту, довез их до дома.

Федор Илларионович уже на следующий после прилета день засел с Красновидовым в кабинете разбирать материал. Целый баул фото, магнитофонных лент, блокнотов, дневники начбуров, геологов (взял с возвратом), графики бурения, списки передовиков и рационализаторов. Вызвали художника. Тот, больной, выложил им ворох рисунков, эскизов, портретов.

И закипела работа над сценарием. Теперь уже сообща.

В эти дни Лежнев объявил артистическую подготовку перед премьерой «Оленьих троп». Трехдневный творческий покой артистам-участникам. Лежнев волновался, но волнения своего не выказывал. Полководцем ходил по цехам, по сцене, въедливо опрашивал начальников подразделений. В рассуждения не вступал. Голоса не повышал. Его понимали по взгляду, по жесту, легкому намеку.

КАРТИНА ПЯТАЯ

Когда Красновидов ощущал, что время слишком быстро бежит, он становился неспокойным. Неудержимо проносящиеся дни вносили в его творческий ритм дополнительную нервозность. Он чувствовал, как его что-то искусственно подталкивало.

Как незаметно минул год! Можно уже подводить кое-какие итоги: поставлено три спектакля, еще два в заделе — «Первопроходцы» и «Маскарад», создана студия и хорошо себя оправдывает. Сколочен надежный, творчески одержимый коллектив. Целина, шефские встречи с производственниками, экспедиция к геологам, на буровые — это уже общественное лицо театра. Стабилизируется финансовое положение.

Возвращаясь назад, Олег Борисович размышлял: какие же все-таки побудительные причины, так, в общем-то, дерзновенно толкнувшие его бросить родной город, сагитировать людей и заложить новый театр, имея во всех отношениях нуль. Да еще и при его слабых организаторских способностях. Так что же? Горечь поражения не давала ему покоя и он решил не сдаваться? Едва ли.

Он помнит, как еще в больнице, узнав о решении расформировать Драматический театр, сам же сказал: строго, но справедливо. Одно, правда, ему тогда показалось: суровый приговор ударил слишком уж неравномерно. Руководство театра отделалось взысканием и устроилось на новых должностях, а актеры? Они взысканий не получили, но вся тяжесть позора легла на них. Так что же? Пожар? Он подействовал сокрушающе, но не побудительно. Возможно, все в комплексе?..

И тут его мысли скакнули на двенадцать-тринадцать лет назад, в войну, когда время не так быстро летело, как сейчас, день казался вечностью, жизнь измерялась часами, минутами и обдумывать жизнь свою приходилось, когда выжить-то не было шансов вообще.

Сидя в залитом водой окопе под орудийным обстрелом, машинально жуя вывалянный в махорке размякший сухарь, он думал: «Пересмотри самого себя, годишься ли на что-нибудь высокое, нужное? Прежде чем заниматься искусством, проверь, какой ты человек, наметь себе программу жизни».

Снаряд угодил в траншею. Жидкой грязью, комьями земли ударило в лицо, захлестнуло смрадом взрывной волны, и он перестал слышать вопли раненых.

«Будь мудрым, не впадай в панику, иначе не стать тебе человеком. Не страшись тяжелых ударов, они в искусстве — естественная среда. И поражений не бойся: искусство без поражений погибнет. Это броня, благодаря ей в искусство не проникнут трусы, а если, не дай бог, проникнут, они, как сорняк, задавят искусство».

Он не слышал команды, он видел, как его рота, потом взвод рванулись из окопов и, пластаясь, поползли по разгвазданной фугасами луговине. И он пополз… в кромешной тишине («Оглох!.. А как же театр?») и видел, как навстречу ему, взводу, роте бегут. Бегут, пригибаясь, и падают, отбросив руки в стороны.

Он спокоен, сосредоточен, и автомат его послушно, прицельно бьет. Он видит рядом своих бойцов, и они старательно делают свое дело, устремив все внимание на цель; их отвлечь от цели может только смерть, но об этом никто не думает — некогда: надо, чтобы навстречу никто не бежал, надо преодолеть луговину и добраться до речного обрыва. И закрепиться. Основательно, чтобы держаться неколебимо. Вот цель! «Пересмотри, артист Красновидов, свою цель и держись ее неколебимо».

Он снова не слышал команды, но увидел, что рота встала в рост и пошла, побежала, а он лежит. И встал, пошел, побежал. Его бодрит сознание, что справа-слева бойцы, его окопники. Его среда. И в этой среде ему легко и нестрашно идти, бежать, рваться вперед, и он совершенно уверен: они доберутся до обрыва реки.

Так, может быть, там, у обрыва, возникла побудительная причина, вселившая год назад веру, хотя в активе был нуль?

Бытие Драматического театра не определило его сознания, оно дремало, томилось; он был  н е  в  с в о е й  с р е д е. Рядом, но не вместе со всеми. «Ты не бил в цель, Красновидов. Ты ее не видел, вспомни окопы. Вера, воля твоя, ненависть и жизнелюбие — все было наведено на прицел, на мушку. И ты бил точно, без промаха. И рядом с тобой делали то же. Все шло на единую цель, а целью была Победа. Пересмотри себя, Красновидов. Пока не поздно. Театру надо вернуть жизнь».

Теперь, по прошествии времени, думал ли он хоть втайне, что рождение театра «Арена» — его личная победа? Нет. «Арена» — это победа Рогова и Лежнева, Валдаева и Шинкаревой и всех обитателей «Арены». Теперь он и рядом и вместе со всеми.

Центральную роль в «Первопроходцах» — начальника геологической партии — поручили Роману Изюмову. После премьеры «Оленьих троп» состоялось обсуждение на коллективе театра, и постановщик спектакля Егор Егорович Лежнев доложил, что Роман Изюмов, введенный вместо Лукьянова, показал себя не только как способный актер. Лежнев привел примеры, когда Изюмов в работе над ролью проявил и незаурядные режиссерские способности:

— С таким актером нужно работать прислушиваясь, а не подсказывая ему.

Характеристика достаточно веская, она, собственно, лишний раз подтвердила Олегу Борисовичу его желание пригласить Изюмова в сорежиссеры на «Первопроходцев». Молодому актеру двойная нагрузка, но сил у него много, справится. Когда актер в непрерывном тренинге, он научается так распределять свою энергию, что по каким-то законам психологии ему перегрузки только на пользу.

Уфиркин будет исполнять роль лесника, его жену — учительницу на пенсии — Лидия Ермолина, Валдаеву предстоит работать над образом, написанным с доцента волжского университета Каширкина, Шинкаревой утверждена роль врача. Помимо восьми центральных персонажей четверо студийцев из экспедиционной группы в знак поощрения распределены на эпизодические роли.

На первых порах репетиции носили импровизационный характер, на «рыбьем», не написанном еще авторами, тексте. Только по действию, по событиям.

Найденные на репетициях фразы, диалоги включались в текст сценария. Опыт такого процесса создания спектакля увлек и актеров и постановочную группу.

Были дни «пик», когда Красновидов работал круглые сутки. Ксюша приносила еду ему в театр, и он, стоя где-нибудь за кулисой, наскоро обедал.

Теперь еще параллельно пошли репетиции «Маскарада». Ставил Лежнев, а у него хватка мертвая. Устал не устал — никаких послаблений, и отработай свой кус добросовестно, и отсиди на репетиции от и до по его швейцарскому карманному хронометру.

Молва о новом театре в далеком Крутогорске заметно ширилась. Уход в народ группы артистов из бывшего Драматического театра расценивался теперь как государственного значения шаг. В этой связи указывалось на коллективы, утратившие связь с жизнью, с трудом, коптящие в четырех стенах репетиционного зала, ограничившиеся развлекательством, семейно-бытовым мелкотемьем, безыдейными побрякушками.

В министерстве поговаривали о восстановлении здания Драматического театра на старом месте. Стоял вопрос на коллегии о возвращении труппы Красновидова в родной дом. Это известие докатилось и до Крутогорска, обсуждалось на производственной летучке театра. В протоколе зафиксировано: «Лучших условий для творческого роста театра, как в Крутогорске, не найти. Родной дом здесь, в театре «Арена». Копия протокола была отправлена в министерство.

И вскоре в Крутогорск прислали еще одного представителя из главка. Это был не тот Леша, не разбиравший, где право, где лево. В этот раз инспектировать театр явился человек солидный, с дипломом искусствоведа, разбирающийся в тонкой механике театрального дела, преисполненный желания получить широкое представление о жизни и труде всего творческого организма «Арены». Он добился встречи с художественным руководителем, с директором, состоялась беседа и с заведующим труппой.

Инспектор много записывал, подробно расспрашивал, и видно было, что каждая мелочь вызывала в нем живое любопытство. Но с Валдаевым, видимо, инспектор допустил этическую оплошность: задушевной беседы не получилось. Инспектор знал Валдаева по Драматическому театру, любил как актера, в жизни представлял его почему-то жуиром, любителем театральных анекдотов и преферансистом, а вот как заведующего труппой не знал вообще. Гость старался склонить Валдаева на беседу полуделовую, облегченную, эдакого чайного характера. И когда разговор уже заканчивался, инспектор шутливо коснулся темы, которая Валдаеву показалась бестактной.

— А как вы ответите, Виктор Иванович, тем, кто считает, что у вас не растят, а… ну, что ли, высиживают актеров; приведись-де им попасть в другой театральный коллектив — и они не приживутся, не адаптируются?

Валдаев начал долго раскуривать трубку, начиркал целую горку спичек и тем вывел инспектора из равновесия, он и без ответа все понял. Но слово было сказано. После основательной затяжки Виктор Иванович с присущей ему сдержанностью сказал:

— Я им никак не отвечу, и несколько странно, что вы коснулись этого вопроса. Вам, чувствую, не до конца еще удалось ознакомиться с особенностями нашего театра. Я постараюсь помочь.

Валдаев сделал паузу, пыхнул трубкой.

— Ну, во-первых, было бы справедливее спросить, приживутся ли актеры других театров в нашей «Арене»? Я позволю себе ответить: не все. Но опустим это. В отношении высиживания. Ответьте, пожалуйста, тем, кого это волнует, что мы не инкубатор создали, а театр. На усмотрение злыдней, лезущих к нам с черного хода, продемонстрирую одну лишь сторону нашей жизни. Эти высиженные, как вы изволили выразиться, без оглядки, без принуждения пускаются в казахстанские степи, где не ступала еще нога актера. Там и приткнуться-то негде, не то что концерты давать. Давали. Невзирая на трудности. И здорово. Как в стационаре. Не ныли, не просились домой, не симулировали. Далее. Где, в каком другом театре нашлись добровольцы махнуть в экспедицию по льду Иртыша, по тайге и болотам, без дорог, без просек; бродом, наудалую в поисках зимовщиков, затерянных в дебрях лесных группками в пятнадцать — двадцать человек?..

Он опять пыхнул трубкой.

— Закон — не разглагольствовать о жизни, а помогать ее строить, одухотворять ее — уже органично слился с существом театра… Вот, пожалуй, и все.

Валдаев выколотил пепел из трубки, прочистил ее маленьким ежиком и положил на пепельницу. Инспектор чувствовал себя неловко. Он извинился и, снимая возникшую натянутость, задал еще один вопрос.

— Вы недавно провели студийный конкурс, сообщество ваше пополнилось свежими силами. Скажите, а отсев за этот период был? По линии профессиональной либо дисциплинарной.

— Был, — ответил Валдаев, — по линии, — он надавил на слово «линии», — дисциплинарной. Студиец явился на спектакль в нетрезвом виде. Мы его исключили из студии, сняли с ролей и выходов в театре и перевели на должность рабочего сцены. В течение месяца он сделал три ценных рационализаторских предложения, работает безупречно, выпивать бросил. По-видимому, взыскание мы с него снимем.

— Спасибо.

И они расстались.

И чем популярнее становилась марка «Арены» и заметней вырисовывалось художественное лицо театра, тем больше одолевало Красновидова необъяснимое, но глубокое чувство беспокойства, отдаленно напоминавшего, быть может, то, как любящая мать вдруг замечает, что дитя ее выросло уже из коротких штанишек, стало (так незаметно!) взрослым, самостоятельным, но для матери остается по-прежнему малым ребенком, хрупким, незащищенным. Ее неотступно мучает: как же оно будет жить? Первая буря сломит, малое горе душу сомнет.

Наверное, в сердце художника есть что-то материнское, если каждая новая работа, взлелеянная, всхоленная бессонным трудом, муками поиска, ввергает его в тревожные раздумья: как оно, его детище, будет жить? Какие бури будут трепать-испытывать его на стойкость, выдержку и долговечность? Не себя охранял Красновидов, не свое реноме. Он ложился на амбразуру, оберегая дело, неоценимо-тяжелый труд своих соратников.

И оберегал во имя театра мечту, которая покамест еще на макете, и он и сейчас не очень убежден, что она близка к осуществлению, но он ею жил, ею силен был в каждодневном неутомимом горении.

Он знал: иные поставят лыко в строку: дескать, а как же ты на своей арене насчет жизни человеческого духа? Ведь испарится дух на свежем-то воздухе. И театр, дескать, не футбол, болельщиков не приобретешь. Приобрету, возражал он невидимым скептикам, если театр будет рождать благородные страсти, глубоко вскрывать сущность жизни. Приобрету! И тут же, съедаемый сомнениями, сокрушенно признавался: поднимут, зубоскалы, вой, дадут мне по башке. Он даже поделился этим с Борисоглебским. Тот оказался более категоричным.

— Ты этих щелкоперров побольше слушай, — ярился Борисоглебский. — Они дают направление, а ты делай наоборот, и все будет правильно. Ваша театральная брратия, всякие там Стругацкие — наррод такой. Зубоскальство для них — защитная среда. И любят, ссобаки, удобства, только чтоб не по целине. Без риска. Рискнешь — из кресла вышибут. А без кресла они, как я без трости — три шага пройду и завалюсь, хха!

И даже малая поддержка вновь окрыляла Красновидова, он бежал к своему макету и часами возился с ним. Клеил, выпиливал, из сотен спичек, гвоздиков, фанерных уголков мастерил трибуны, на зеленом сукне монтировал подъемники, лесенки. Тонкими лесками подтягивался плексигласовый квадрат.

А в голове рождались занимательнейшие режиссерские проекты. Он уже видел на этом прозрачном квадрате загримированных актеров, репетировал какие-то не написанные еще сцены, губы его непроизвольно нашептывали реплики, целые монологи, он играл один за всех и слышал дыхание, шелест трибун и видел, как темное небо сыпало звездами на квадрат сцены и они мотыльками сгорали в лучах прожекторов. Только время! Оно сочилось, как песок сквозь пальцы. Уплотнить, уплотнить его, чтобы в сутки вмещалось два, три дня. И где бы занять хоть немножечко сил. Да конечно же у Ксюши!

И тут другая мысль больно ужалила сердце: «А ведь я ей совсем не уделяю времени. И она молчаливо терпит. Когда мы в последний раз были в кино? Неделю назад. Нет, месяц уже прошел, если не больше. Так же нельзя! Я не могу жить без нее, а живу без нее. Что же это?»

Ксюша сама не знала, как много она ему дала. Не знала, что только пламень любви ее и поддерживает в нем силы; выжег всю накипь, всю скверну из его жизни, он стал озаренней, возвышенней думать о ней и о людях. Он любил ее, Ксюшу, всю, во всем. Любил ее голос, глаза, волосы, ее ум, тело — воплощение женственности.

В этот раз он не мог дождаться, когда Ксюша вернется домой со спектакля. И сценарий был не в сценарий, и думать ни о чем не думалось. Ну что ему поделать? Просить прощения? Еще и еще раз поклясться в любви, а потом возвращаться, как всегда, к одному и тому же: дела — и у него нет времени? И все останется по-прежнему, он снова будет  т а м, а не с нею. Жалость, угрызения совести от невозместимой утраты будут по-прежнему терзать его и раздваивать.

Она вошла возбужденная, шумная, озорная. Увидев его, сразу смолкла, подошла, обняла, поцеловала, села рядом.

— Ты нездоров? Или что со сценарием? Ты расстроен?

Бесконечными вопросами она хотела сама угадать, что с ним, а он только мотал головой: нет, нет… Нет.

— Почему ты такой сумрачный? Мне нельзя знать?

Красновидов взял ее руки в свои, расцеловал их, прижал к себе, жаркую, манящую, и замер… И уже ни о чем не мог говорить, думать, и все терзания его испарились. Была бесконечная Ксюша, ее ласка, дыхание и невесомая, как пух, нежность. Плавая в неге, он услышал:

— А теперь скажи, что тебя угнетает? Нет, не раздумывай, а сразу скажи как себе.

Отрезвев, Красновидов громко и строго признался:

— Ксюша, я совсем не уделяю тебе времени.

Звонко, переполненная счастьем, Ксюша рассмеялась. Положила ему на глаза указательные пальцы.

— Ты мой незрячий, мой король самоедов.

Сняла пальцы и уставилась ему в глаза.

— Ты отдаешь мне все свое время и еще тебе мало?

— Ксюшка, ты лукавишь.

— Нет!

Теперь она была строгой. Отодвинулась и привстала.

— Ты репетировал «Искру» и уделял все свое время мне. Ездил по целине и был все время со мной. Ты пишешь сценарий и отдаешь всего себя мне, придумал роль врача для меня, репетируешь со мной. Ты Арбенин, я Нина, и мы неразлучно вместе. Мученик мой дорогой, ты уделяешь мне все свое время, жизнь свою отдаешь, и я в этой жизни живу.

Красновидов тяжело дышал, не находил слов, чтобы выразить, чем он сейчас переполнен. Невпопад пробурчал:

— Да-а, мы так давно не ходили в кино.

И Ксюша опять залилась колокольчиком.

— Подумаешь, невидаль! Зато мы каждый день ходим с тобой в театр, ты понимаешь это? В те-а-атр. Что может быть прекрасней? Ну? Успокоился?

Как мало иногда человеку надо, чтобы почувствовать себя вполне счастливым.

— Ты как мамка. Приголубила, слезки прошли.

Он подумал, подумал и рывком встал на ноги.

— Хочешь, открою тайну?

— Очень.

— Одевайся!

Они вышли на улицу. Он вел ее к театру. Ксюшу распирало любопытство, но она ни о чем не расспрашивала. Красновидов опять говорил о сценарии, о репетициях, о театре вообще, он будто и не знал другой темы, любая тема, какую бы он ни затронул, обязательно сопрягалась с театром. Он, как пчела, нес в свой улей взятки со всех цветов.

— И чего бы мне больше всего хотелось? Чтобы люди, отдавшись театру, не грешили перед ним, не поганили бы его пошлостью, бесстрастием, не безобразили бы его лохмотьями штампов…

Он посмотрел на ее профиль, вздохнул.

— А еще хочу знаешь чего? Чтобы все актрисы, во всех театрах были бы такие, как ты. Сияющие внутренним светом, приводящие в трепет одним взглядом, поворотом головы, движением пальца.

И он ущипнул ее за палец.

— А еще хочу, чтобы на земле установили День Мельпомены. Допустим, среду. Или пятницу. И все люди, все, все — и старики, и дети, и академики, и летчики — шли бы в этот день в театр. Как на причастие.

— А в остальные?

— В остальные по усмотрению. А теперь слушай. Мы сейчас придем, и ты увидишь. Что увидишь, то увидишь, а я пока расскажу такое, чего ты не увидишь. Представь: Верона. Арена. Построена полторы тысячи лет назад. Даже раньше. Тридцать семь рядов амфитеатра из белого тесаного камня. Над ареной бесконечное итальянское небо. Оно теплое. И луна. Тоже теплая, розовая. У кассы очередь. Туристы, туристы со всех концов света. И я среди них. К билету, к каждому, в придачу — подушечка, чтобы не подцепить радикулит, и свеча. Зритель проходит мрачными сводами под амфитеатром к арене, поднимается по высоким ступеням, садится на свое место и ждет. Как все. А всех тридцать тысяч. Сегодня идет «Аида». Третий колокол, вспыхивают два, всего лишь два, прожектора-пушки, направленные на арену. И в это время все тридцать тысяч зажигают свечи. Представляешь? Феерическая красота. Оркестр играет увертюру, выходят артисты, и начинается спектакль. Без микрофонов! Муха пролетит — услышишь. Акустика, как в Малом театре, и говорить и петь — одно удовольствие, а играть тем паче. На фальшь, на плохую игру реагируют в тридцать тысяч глоток, на отменное исполнение — тоже в тридцать. Цепная реакция. Вот что есть настоящий театр.

И они подошли к театру. Красновидов кивнул на здание «Арены».

— А это не настоящий.

— Не кощунствуй, — сказала Ксюша, — ты сам говорил, что играть можно в сарае, только хорошо.

— Да, Ксюша, да. И я не оговорился, но это лишь одна сторона: тогда шел разговор о той или иной театральной  к о р о б к е. Здесь существенная разница. В годы первой пятилетки мы кричали «ура» трактору, а теперь равнодушно взираем на четырехмоторные самолеты, а метрополитен воспринимаем как насущную необходимость. Насущная необходимость требует и переустройства театральной технологии. Уяснила?

— Почти.

— Теперь заходи.

Он открыл служебную дверь театра.

— Зачем? Так поздно, там никого нет.

— И хорошо. Пошли.

Три марша до верхнего этажа, потом по звонким ступенькам чугунной лестнички. Красновидов отомкнул ключом дверь и, держа Ксюшу за руку, повел ее по чердаку декорационной, ощупью нашел фанерную клетушку.

— Теперь сосредоточься. Я покажу, чем занимался несколько недель подряд втайне даже от тебя.

Он нащупал выключатель, зажег свет…

Схватившись за поясницу, медленно, на гуттаперчевых ногах, двинулся к стене и сполз по ней на пол. Ксюша, вскрикнув, бросилась к нему:

— Что с тобой?

…На стол, где из тысячи мельчайших деталей был построен макет стадиона с конструкцией сценической площадки, упал тяжелый декорационный щит. И раздавил макет. Кусочки трибун, посеребренный рычаг-рука, часть установочной арматуры, склеенной из окрашенных сажей спичек, валялись на полу.

— Погибло дело, — невнятно сказал Красновидов. — Тебе не повезло, Ксюша, это видел только я один.

Ксюшу сокрушало его горе, ей было невыносимо больно за Олега. В безысходности она повторяла только:

— Ты склеишь, ты склеишь…

Красновидов безвольно качал головой.

— Мечту не склеишь, Ксюша… Я не подмастерье. Мечта — вдохновенье. Попробуй склей его.

Они сидели за столом друг против друга, заканчивали сценарий. Красновидов правил, проверял, как текст ложится на исполнителей, Борисоглебский писал. Размашисто, неразборчиво, крупным почерком. Скакал от сцены к сцене, от темы к теме и, порой казалось, запутывался совершенно, не зная, где начало, где конец.

Работал он с частыми перерывами, отвлекался, переходил на посторонние житейские разговоры, потом вдруг, словно с цени срывался, с жаром набрасывался на рукопись.

Сетовал на свое писательство:

— Почему всегда так тррудно? Каждый раз ссадишься за новую вещь — и как дошколенок. Белый лист страшит, рручка трясется, в душе сумятица, и ты ссовершенно ничего не умеешь. Вещь рождается без кожи, ничем не защищенная, всяк ее может рраздолбать, поставить под вопрос, а то и просто стереть в порошок.

Он задыхался от возбуждения, в горле у него клокотало, как у заядлого курильщика, он прокашливался.

— У нас ведь, друг, в Сибири аналогичная история. Покуда мы ррыскали в поисках газа, ссверлили без устали земную твердь, держались исключительно на вере, на интуиции. Нас вместо поддержки костыляли со всех сторон: хватит пускать мыльные пузыри, рразбазаривать миллионы — второго Баку не откроете. Песню сложили, черрти, про буровиков:

Раз без газу — закрывай заразу,

Успокойте буйный раж:

Газу нет, один метраж.

А?! Вот ведь, дьяволы, что поют. Теперь и с нефтью то же самое. Зудят, злопыхают, матерят. А она есть, нефть-то, уже есть! Дело за тоннажем, за промышленным количеством. Будет! И тогда эти же зудилы-матерщинники начнут поливать нас не матом, а елеем с патокой: да здравствует, урра, даешь второй Баку. Вот ведь как, Олег. Так что трудись и верь, со мной не пропадешь.

Он усаживался за стол и вновь принимался за сценарий. Работали в спорах. Порой гладко и образно написанное вянет и блёкнет, когда попадает в руки актера.

— Язык сцены имеет свои хитрости, — напоминал всякий раз Красновидов. — Актер любит недомолвки. Недосказанное автором — пища для актерского воображения. Намек, ремарка, легкий штрих актеру порой дороже многих самых убедительных слов.

— Не учи ученого.

Злился Борисоглебский. Делал паузу, набычивался, сопя, над столом. И жестоко марал, переписывал диалоги, целые сцены.

— Ну как? — спрашивал.

Красновидов мысленно проигрывал эту сцену, примеривая к исполнителям, говорил не очень убежденно:

— В таком виде, пожалуй, сыграют.

— Сатрап, — бурчал Борисоглебский, — нассильник. «Пожалуй»!

И бывало, принимался переписывать сцену в третий раз.

Действие первой части (спектакль задуман без антракта с одной световой паузой на музыке) проходит на буровой, установленной в районе Ржавого озера на болоте. По всем показателям этот куст — один из самых обнадеживающих. Ждут мощного выхода нефти. Скважина прошла уже отметку «2000 метров». Последние сотни метров проходки. Бригада бурильщиков работает ударными темпами. Напряженно. На карту ставится все. Здесь, у Ржавого озера, должны наконец распечатать кладовую, открыть нефтяное море, которое удивит весь мир… И в такие горячие дни, когда у вахтовых каждый из пяти был на вес золота (замены нет, доступ сюда далек и труден), помбура заныл. «Сорвалась нерва». Скулит, огрызается, всем недоволен. Собрались буровики на минуту в балке. Обсудили. Изгнали. Прибыл вертолет с новой вахтой — только помбура и видели. А буквально через неделю неожиданно одна из скважин выдала на-гора нефть. Огромной мощности фонтан едва успели приспособить в устье.

У авторов возник спор. Красновидов утверждал:

— Не нужна эта сцена с изгнанием помбура. Частность. Не типично.

Борисоглебский доказывал:

— Знаешь ли ты, ссколько сюда приехало за длинным рублем? Знаешь?

— Знаю.

— Нет, не знаешь. Текучесть у нас огромная, дорогой товарищ. Приедут, поноют: этого нет, в тайге не жизнь — каторга. Лучше меньше заработать, но не загибаться… Не частность, Олег, не единичность. Из-за этого срывались целые экспедиции, замораживалось бурение.

Красновидов согласился сцену изгнания оставить.

— Ты знаешь, меня тут брратцы но перу пытали, почему, мол, для театра пишешь, а называешь свой опус сценарием? Чем отличается, мол, он от кинематографического?

— И что же вы ответили? — поинтересовался Красновидов.

— Ответил: тем, что в нем отсутствует все кинематографическое. Сценарий, сказал, пишется для постановщика. Во всех подрробностях, все, что за кадром, то бишь за рамками сцены. Прравильно ответил?

— В общем, да.

Готовые куски сценария приносились на репетицию.

Считка. Разводка. Примерка на мизансцене. Обсуждение. Утвержденное фиксировалось. Все, что вызывало сомнение, возвращалось авторам на доработку.

И когда в середине марта сценарий был готов и распечатан по ролям, у Красновидова вчерне уже сложился весь спектакль: по сквозной, по образам, мизансценически. И все же чуть что — за советом к своему наставнику Лежневу.

— Егор Егорович, нашла коса…

Лежнев без церемоний, как врач, выслушивал, расспрашивал, не менторствуя давал наказы.

— Множество мизансцен, учти, создает нагромождение. Актеры будут чувствовать себя как в тесной комнате у тещи на именинах. Изюмов играет роль героическую?

— Да.

— Мы разучились играть героев. Тем более современных. Совет: освободи его от бытовизма, отними у него эти бесконечные «однако». Трафарет. Пусть не боится открытого темперамента. Ему можно. Шинкаревой как раз не давай играть героиню, хотя именно она это умеет делать хорошо. По роли она врач. Пусть врач будет скромным, незаметным. И операцию на снегу пусть делает со страху, а не как завзятый многоопытный хирург. Боже упаси! Испугалась, что человек умрет, и сделала. А уж судить — герой она или не герой — предоставь зрителю. И еще: поменьше Сусаниных, которые чуть что, так «чу-у-уют пра-авду». И без этого пафос вещи не оскудеет. Давай!

И он наигранно снисходительно, затаив в кривой губе улыбку, гладил Красновидова по затылку.

— Смелого пуля боится, смелого штык не берет. Но если что, приходи. Слышишь?

Репетиции шли параллельно. На студийной сцене Роман Изюмов доводил первый акт, а второй Красновидов репетировал на сцене театра. Валдаеву перед каждой репетицией приходилось ломать голову, как распределить актеров на две точки. Выкраивал отдельные сцены, эпизоды. У подъезда театра постоянно дежурил взятый напрокат автобус, который перевозил артистов из театра в студию и обратно.

Репетиции «Маскарада» не были отменены, но проводились вечерами, когда Шинкарева и Валдаев, он репетировал Казарина, были свободны от спектаклей.

Через неделю Изюмов закончил работу над первой частью, и все хозяйство «Первопроходцев» обосновалось в театре. Осваивали костюмы, обнашивали, истрепывали новенькие рабочие куртки, штормовки, робы, в которые были одеты почти все исполнители.

Красновидов похудел, осунулся, часто хватался за поясницу. Сон почти не приходил, и ночами, чтобы не огорчать Ксюшу, он мучительно, терпеливо, не двигаясь, с закрытыми глазами притворялся спящим. Но Ксюша чувствовала. И огорчалась. И терпеливо молчала. Понимала состояние Олега, знала по себе, как трудно перед премьерой позволять себе роскошь — спать.

…Первый прогон. При ярком свете прожекторов на сцене буровая вышка, ажурная, строгих, технически естественных форм, уходящая ввысь к колосникам. На заднике дремучий таежный массив, наседающий на маленький пятачок опушки, где расположилось хозяйство бригады буровиков. Щемящая сердце музыка, сквозь мотив прорывается шум леса, хлюп падающих капель дождя. У балка стоят люди, среди них Изюмов — начальник буровой, уставший, нервный, простуженный. Идет далеко не мирный разговор: еще одна скважина пробурена впустую, нефти нет, надо свертывать работы. Куда теперь? Среди буровиков разлад, появились нытики. «Начбур, тебе решать…»

Прогон шел трудно. Из-за технических накладок. Они нервировали актеров, мешали сосредоточиться. Красновидов останавливал репетицию, устраняли неполадки и начинали все сызнова. И потому первый прогон длился целых пять часов!

В паузе между действиями Ермолина, возбужденная, подняв руку в перстнях, произнесла:

— Простите, что отвлекаю. Хотите весть?.. Сестра письмо прислала. Бесноватый-то ваш…

— Это кто же бесноватый? — спросил Уфиркин.

— Господи, да Стругацкий, Паша Стругацкий, анафема. Нашел приют под крышей русского драматического театра в Прибалтике. Каков хлыщ? Уж и пьеску выхлопотал, и в план вставлен. Слыхано ли?

— Вполне закономерно, — угрюмо, точно самому себе, обронил Валдаев.

— Ты в уме, Виктор Иванович? Ермолина затряслась от возмущения.

— Напакостил здесь, пошел туда — и скатертью ему дорожка?

Лежнев буркнул:

— В доме повешенного не говорят о веревке.

Красновидов приказал начать второе действие и не отвлекаться.

Генеральные шли без зрителей. Дирекция театра разрешила присутствовать представителям горкома партии, аппарату отдела культуры и Управления культуры из области. Несколько человек из «Главгеологии» и «Главнефтегаза».

Корреспондентам, фотографам, театральным рецензентам, намеревавшимся заготовить для печати хотя бы «болванки» будущих статей, доступ на генеральную был воспрещен. Этих Федор Илларионович Борисоглебский взял на себя: нечего, дескать, предвосхищать события. Спектакль основную проверку проходит на публике, с него рождается первое его дыхание. Вот, мол, и приходите, милости просим.

Борисоглебский разослал афиши со своими автографами в поселки и таежные закутки, где побывала экспедиция. В знак памяти. Ну и, быть может, кто-нибудь расстарается, выберется на денек в Крутогорск.

После пятой генеральной Красновидов объявил артподготовку.

На последней репетиции Ксюша, отыгравши роль, переоделась, пришла за Красновидовым и почти силком, взяв его под руку, отвела домой.

— Артподготовка, — значит, артподготовка, — строго сказала она дома, снимая с него пыльник и шляпу, — это касается и тебя.

Красновидов с неподдельной грустью сказал:

— Только не меня, милая Ксюша… Каждому свое. Нам, актерам, предстоит начинать, я, режиссер, уже закончил. Все что мог сделал, теперь это ваше.

Он ласково обнял Ксюшу и прижался к ее груди.

— В долгий путь, на радость людям. Играйте каждый раз, как и первый раз…

В эту ночь он совсем не спал. А наутро, как ни силился, подняться не смог. Ксюша побежала за Изюмовым. Роман сделал массаж. Не помогло. От боли в пояснице Красновидова прошибало потом.

— Не надо, — утомленно сказал Олег Борисович, — поверни-ка меня, Роман. На потолок смотреть интересней, чем на подушку… Ксюша, родненькая, сварила бы ты нам кофе для бодрости.

Ксюша вышла.

— Что же это с вами, однако?

Изюмов был встревожен, пристально смотрел ему в глаза.

— Со мной-то?

Красновидов улыбнулся. Изюмов подумал: не скажет правду.

— Со мной, друг мой Роман, старая история. Когда-то один профессор сказал мне: ранение твое, лейтенант, серьезное. Умереть не умрешь, но наследство получил ты на всю жизнь. Не перегружайся, иначе может быть сюрприз.

Он опять улыбнулся.

— Вот, видимо, этот сюрприз мне и преподнесен… перед премьерой… Ладно, Роман, переболит, пройдет. Ты вот что… Если не встану, возьми-ка все на себя. Проверь костюмы для массовки. Там кому-то жали сапоги. Смени. В тесной обуви играть — пытка. Тебе я бы посоветовал не пользоваться капюшоном. Пусть он у тебя остается все время откинутым. Скрываешь лицо, а зрителю надо его видеть. И вообще… Последи. Доверяю. Ты меня понял?

— Так что же, однако, — спросил Изюмов испуганно, — вы не будете на премьере?

— Это не беда. Я ведь, Роман, и на «Разведчице Искре» не был. Только подглядывал. Незаметно, из-за портьеры. Но исполнителям этого знать не надо, слышишь? Ни одна душа в театре не должна знать, что я слег. Учти. Если что, говорить, что я занят, готовлю… это… Арбенина… И чтобы меня не беспокоили. Только после премьеры.

— Премьеру надо перенести, — твердо сказал Роман. — Венчание без попа. Не по обычаю!

— Ни в коем случае! — приказал Красновидов. — Слышишь?

Изюмов кивнул головой, понурился.

— Слышу, — сказала Ксюша, входя с подносом. Она была в слезах. — Слышу вас, Олег, — вдруг перешла на «вы», — мы сделаем все, чтобы премьера была достойна вашего мужества, но я сейчас иду за врачом. Мы примемся лечить вас любыми средствами.

— Хорошо, хорошо.

Он был смущен и недоволен, что Ксюша слышала их разговор.

— Только перед этим мы попьем кофе. И с коньяком. Уговор?

— Не могу вам прекословить, я сейчас сбегаю в магазин.

— Коньяк в шкафу, Ксюша, — Олег Борисович постиг ее уловку, — а в магазине вы врача не найдете.

Врач, чистенький, в отутюженном белом халате, личиком похожий на морского окуня, не осматривая, достал самописку и начал заполнять больничный лист, приговаривая:

— Недельку постельного режима. Вот та-ак. Никаких премьер, вы что?

Извлек из огромного кармана халата блокнот, исписал пять листков.

— А это рецептики. Болеутоляющее и так далее. И банки. Исключительно банки. Сестра забежит, поставит.

Изюмов смотрел на врача, и у него чесались руки вынести этого беленького из квартиры на лестничную площадку. А доктор, складывая блокнот и самописку в карман, приговаривал:

— Вот та-ак. Недельку лежать не двигаясь. Буду заходить. И никаких премьер, — повторил он, вставая.

Красновидов поймал его за руку.

— Доктор, обращаюсь к вашей профессиональной этике: ни звука о моей болезни. Город невелик, сплетня быстрокрыла. Прошу вас. Иначе в субботу я буду на премьере в любом состоянии.

Врач вскинул бровки.

— Как это? Я же вам выписал больничный. Лежите себе.

— Мне больничный не нужен, доктор, — Красновидов говорил раздраженно.

— Не нужен? Как это?

— Так это. Я здоров.

— Здоровы?!

Доктор прищурил глаз.

— Хм. Странно. А зачем же вы…

— Я прошу об одном, — остановил его Красновидов. — Никому ни звука. Вы меня поняли?

Нет, он не понял. Он не понял, зачем это больной потащится на премьеру в таком состоянии. Чудаки эти артисты. Как дети. С капризами. Но просьба сохранить тайну — право больного, и он ее, конечно, сохранит.

Назавтра Ксюша вызвала другого врача.

У касс стояла очередь, билетов в продаже уже не оставалось. Лежали стопки пригласительных, которые разойдутся по рукам перед спектаклем. День был безветренный, теплый. Светило предзакатное солнце. Настроение праздничное, приподнятое. И приятное волнение от нетерпения: скорее бы.

Удивляло, конечно, всех, что Красновидов в дни артподготовки даже не заявился в театр. Рогов посылал за ним Могилевскую, но Ксения Анатольевна, приоткрыв дверь, шепнула: «Он очень занят», и секретарша ушла.

Рогов решил, что делается это ради спокойствия артистов. Всевидящее око худрука дополняет волнение всякими ненужными сомнениями; посмотрел пристрастно — недоумение, беспристрастно — смущение. Пожалуй, правильно, что его нет. «Режиссер умер в актере» — не фраза. Закон. Пусть будет так. И Рогов, прихватив молчаливого нынче, не по обыкновению хмурого Изюмова (волнуется, решил Рогов), пошел с ним осматривать одежду сцены, артистические уборные, где висели — у каждого актера на своем месте — костюмы, лежали у зеркал гримировочные принадлежности. Проверили с помрежем повестки, сигналы.

На площади у театра скапливались грузовики, автобусы, газики, персональные «Победы».

В шесть часов пришли артисты, отметились у помрежа в явочном списке и разбрелись по своим местам.

Ксения Шинкарева держалась из последних сил.

Дома, прощаясь с Олегом, она понимала, чувствовала всей душой, как ему тяжело. Мало того, что, сокрушающая могучий, выносливый организм боль приносит ему нечеловеческие страдания, — он не может присутствовать на премьере! Это казалось ей непереносимым. Но Олег, отпуская Ксюшу на спектакль, крепко стиснул ее руки.

— Не думай обо мне, Ксюшенька, думай сейчас о роли. Это самое главное.

Она села на кровать, склонилась над ним, поцеловала в щеки, в лоб.

— Я люблю тебя, моя самая дорогая на свете. Перенесу все, если ты будешь сегодня умницей и хорошо сыграешь.

— Я постараюсь, родной, постараюсь.

— Роману скажи, чтобы после спектакля зашел. — Он помолчал, превозмогая боль. — Пусть последит.

Ксюша дала ему таблетку.

— Тебе пора. Ни пуха… — Красновидов поцеловал ей руку. — С премьерой!

Ксюша с усилием приподнялась.

— Тебя тоже.

И тихо прикрыла за собой дверь. Проходя по коридору театра, она встретилась с Роговым.

— Придет? — спросил тот.

— Наверное, — ответила Ксюша.

Больше ничего сказать не смогла и, боясь, что не сдержится, опрометью бросилась в артистическую уборную.

Красновидов не в силах уже был бороться с болью, и она стала еще острее. Приходил врач, долго стучался, слышалось из-за двери: «Больной! Кто-нибудь есть дома?»

Красновидов не мог встать с постели, чтобы открыть. Потом стихло. Он пребывал в полузабытьи. Находил силы лишь поглядывать на часы, они у него на руке, а рука на груди, почти у самого подбородка.

Девятнадцать пятнадцать. Первый звонок… И радостно и тревожно забилось сердце. По телу едва ощутимая дрожь. Пять минут до второго звонка. Целая вечность. Можно еще успеть и до театра дойти. Он попробовал встать — ничего не получилось. Если бы его кто-нибудь сейчас приподнял, помог бы дойти, доползти. Полжизни за один вечер! За один лишь миг! Только бы услышать тишину зала, увидеть взрыв света на сцене, а там…

Темное небо нависло над ареной стадиона. Ослепительно ярко метнулись на сцену лучи прожекторов, музыка смешалась с завыванием ветра и шумом дождя, неслышно заработали лебедки, и четыре могучие стальные руки поднимают над землей прозрачный квадрат, на котором покоится ажурная вышка. Парашютом распахнулся над сценой тент, и еще два прожектора, освещая его, врезались в небо. Напоминало световой салют, салют искателям Большой нефти. Тысячи зрителей разразились аплодисментами. Потом почти пугающая тишина. Вот оно! Началось… Красновидов лежал переполненный радостью, небывалой радостью…

Второй звонок. Еще пять минут вечности. Актеры встали, пошли из артистических уборных за кулисы. Молча пошли заряжаться на выход. Он встать не мог, не мог пойти за кулисы… Мысли путались, и какой-то другой Красновидов ему возразил: какие кулисы? Кулис нет. Ты же сломал их, открыл сцену со всех сторон… жизнь не может свободно парить в плену кулис. А и верно, подумал Олег. Стадион! Он открыт уже с Первого мая, а нынче июль. «Первопроходцы» идут на арене… Все выверено, учтено, испытано… Люди, взгляните на макет! Убедились, какая реальность?.. Опять стучатся… Нет сил крикнуть: «Сломайте дверь», нет сил вздохнуть. И что-то горит слева, где сердце, и щемит, обволакивает жаром. Душно.

Третий звонок. Он взглянул на часы: семь тридцать?! Спектакль только должен начаться…

Так, значит, это был сон?! Но почему тогда такая тишина и почему не начинают? В чем дело! Что случилось? Кого-то нет? Кто-то опоздал?.. Надо подняться. Бежать. Туда! Преступно валяться в постели, если там…

Нет. Поздно… Рука с трудом держала карандаш, он тяжелый, как лом.

Дрожащими пальцами успел написать:

«Ксюша, я самый счастливый человек на све…»

Москва — Тюмень — Ханты-Мансийск — Ларёво

1970—1977

Примечания

1

Надья — по-местному — костер.

Content

Без четвертой стены

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

КАРТИНА ВТОРАЯ

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

КАРТИНА ПЯТАЯ

АНТРАКТ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

КАРТИНА ВТОРАЯ

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

КАРТИНА ПЯТАЯ

КАРТИНА ШЕСТАЯ

АНТРАКТ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

КАРТИНА ВТОРАЯ

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

КАРТИНА ПЯТАЯ

АНТРАКТ

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

КАРТИНА ВТОРАЯ

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

КАРТИНА ПЯТАЯ

Примечания