Давид Бергельсон

На Днепре

Роман

Рассказы

На Днепре

Пер. Б.Х.Черняк

Глава первая

1

«…Вот родословный список Адама… …И родил он сына и нарек ему имя Сиф… …И жил Сиф сто пять лет и родил Еноса…»

Именно такой хотелось бы кое-кому из них видеть летопись своего прошлого — величавым библейским сказанием, легендой о патриархах.

Однако краткости ради приходится пожертвовать патриархами и начать так:

То было поколение, жившее лет за тридцать до революции. То были города на правом берегу Днепра, вдали и от Иордана и от патриархов, вдали даже от Днепра — города, расположенные в глубине черноземной, зеленокудрой Украины…

…………………………………………

2

Главе «дома» Михоелу Левину, сыну реб Гавриела, лет шестьдесят пять.

Сыну Пенеку — младшему отпрыску «дома» — лет семь.

Главу «дома» величают даже за глаза и среди своих и во всей округе «реб Михоел». Титул «реб» — дань уважения богатству, раввинской учености, уму, житейской умелости (где возможно — на копейку поскупится, но при случае и на сотню расщедрится).

У главы «дома» борода длинная, но совсем будничная, темная с проседью, словно у бедняка. Лицо же его, красноватое по-стариковски, как бы опаленное солнцем, сохраняет выражение торжественное, праздничное. И все оно в мелких морщинках. Морщинки змеятся по сторонам крутого, с горбинкой носа, покрытого еще более темным загаром, расходятся лучами вокруг блестящих темно-серых пытливых глаз. Морщинки бороздят лицо, разбегаются по нему, вновь сходятся и кладут отпечаток горечи на облик главы «дома», в особенности на его высокий, выпуклый лоб, на котором как бы незримо начертано:

«…Не пойму… От велений священных книг я никогда не отступал. Да и жизнь как будто бы сложилась удачно. А все же недоволен я чем-то, и мира в душе моей нет…»

Выражение это никогда не покидает его лица. Особенно отчетливо оно в жаркие летние дни, когда глава «дома» у себя в конторе смотрит поверх дешевеньких очков и диктует служащему, кассиру Мойше, письма, полукоммерческие, полудружеские, полные глубокомысленной раввинской учености. Диктует он медленно, не спеша, на тяжеловесном древнем языке, как бы извлекая нужные слова из старинных гробниц.

Не меняя выражения лица, он внезапно перестает диктовать и уходит в расположенную рядом просторную столовую. Там он, шестидесятипятилетний старик, спрашивает семилетнего малыша Пенека:

— Объясни-ка мне, голубчик, что это вдруг на тебя такое веселье нашло? С самого утра ты бесишься, орешь, прыгаешь. Скажи, пожалуйста, в чем дело? И я не прочь был бы развеселиться.

Пенек (уменьшительное от Пинхос) носит имя своего почтенного, добропорядочного деда. Однако сам он уродец, безобразно гримасничающий озорник с вечно беспокойными руками и оттопыренными губами, слегка напоминающими свиной пятачок. Так неоднократно утверждала его собственная богобоязненная мамаша (она уже несколько месяцев в отъезде). Она всех уверяет:

— Ненавижу его, как мачеха, и даже еще сильнее. Вы только взгляните на него: это же не рот, это почти рыло… Когда я носила его, я засмотрелась на приказчика Лейзера. Вот горе! У него Лейзеровы губы…

У Пенека разные прозвища: «выродок», «недотепа», «Эле-Мордхе» (имя местного юродивого).

Глядя на простертые, вопрошающие руки отца, Пенек растерянно замирает. В прохладной затемненной комнате он только что с неистовыми криками скакал верхом на опрокинутых стульях и табуретках. В первое мгновение его охватывает жалость при виде отцовского лица, искаженного гримасой недоумения. Скорбным глазам отца чуждо даже мимолетное веселье, им не постичь, как радостно дурачиться, прыгать и переворачивать все вверх дном. Пенек готов был схватить отца за руки, пуститься с ним в пляс, закружиться волчком, чтобы заразить отца своей радостью. Но тут же оробел и притих — в столовой появился чужой; в белых чулках и легкой обуви, со скрещенными высоко на груди руками, в комнату бесшумно вошел Ешуа Фрейдес.

Ешуа — нестареющий человек, словно оплетенный седой паутиной неудач и несчастий. То и дело у него умирают дети, родные, умирают часто, в любом возрасте. Он торжественно суетится на их похоронах, снаряжает их в последний путь, сам опускает в могилу, проделывает все это достойно, без единой слезинки в глазах. Не однажды горел его дом. И все же он улыбается каждым уголком своего лица: усмехается седеющая борода, сдерживают улыбку дрогнувшие губы, сверкнула усмешка в полуприкрытых веками глазах, сморщился в улыбке протабаченный нос и, мнится, даже ермолка на голове ехидно потешается над кем-то.

Когда ему удается разжиться трешницей у Михоела Левина, он неизменно бубнит:

— А мне безразлично, чьими руками всевышний меня хлебом кормит: твоими или «гоя»[1] — не все ли равно? А чем ты лучше «гоя»?

Сейчас, пройдя столовую и подмигивая Михоелу, он насмешливо бурчит:

— Перестань! Что ты привязался к малышу? Ему семь лет, тебе шестьдесят пять. Хорошее дело: ты у него хочешь научиться веселью! Ввек не научишься, вот чудак!

И как ни в чем не бывало исчезает в дверях.

Глава «дома» будто и не слышал его слов. Он продолжает журить мальчика:

— Что с тобой будет, Пенек? Подумай, ведь родная мать тебя не любит!

Лицо матери перед Пенеком как бы в тумане. Он помнит, как она сидела в столовой на кушетке и убивалась: «Посмотрите только! Ведь у него не рот, а почти рыло… Зачем только я его родила?!»

— Пенек, — грустит отец, — Лея и Цирель тебя ненавидят…

Для Пенека это ново. Лея и Цирель — его старшие сестры от другой матери. Они давно вышли замуж и живут здесь же, в городе, но отчужденно от семьи отца, словно дальние родственницы.

— Пенек, — докучливо пилит отец, — Фолик и Блюма тебя ненавидят…

Пенеку досадно: Фолика и Блюму дома зовут «дети». Их и этим летом отправили на лиман, а он, Пенек, томится здесь. Пенек вспоминает, как перед отъездом они его дразнили: «Не скучай! Пиши письма!»

— Пенек, — стыдит его отец, — представь себе, вот и отцу ты станешь ненавистен. Умрет твой отец. Подумай, что тогда с тобой будет?

Тут отец, взглянув на стенные часы, огромные, с тяжелым, медлительно ленивым маятником, спохватывается:

— Половина четвертого!

Он вне себя.

— Эй, молодуха, — раздраженно кричит Михоел Левин, направляясь к кухне, — как тебя там звать? Почему мальчик дома? Ему время быть в хедере. Ведь наказывали тебе: следи за этим!..

Женщину, которую он зовет из кухни, зовут Шейндл. Здесь же ее нарекли дополнительно: Шейндл-третья, она же Шейндл-долговязая, чтобы по праздникам, когда съезжаются все дети, не спутать ее с любимой дочерью Михоела, Шейндл-первой (она же Шейндл-важная), или с невесткой, Шейндл-второй (она же Шейндл-маленькая).

С тех пор как хозяйка уехала за границу лечить печень, Шейндл-долговязая позвякивает в доме связками ключей, выдает кухарке мясо к обеду, ведет расчеты с лавочником, мясником, торговцем мукой, меняет каждую пятницу белье на кроватях и крахмальные скатерти на столах, присматривает за кухаркой Буней, русской девушкой Фросей, кучером Янклом, сторожем Яном и за маленьким Пенеком — он тоже числится скорее по кухонному штату, чем среди членов семьи.

Шейндл-долговязая — дочь местного переплетчика. Она молода и чертовски упряма. Недавно сразу же после венца развелась с мужем. Она страстно, почти с религиозным пылом зачитывается авантюрными романами (их она меняет каждую субботу у Цодека-книгоноши).

Шейндл-долговязая влюблена в Зусе-Довида. Это молодой пекарь с таким же, как у нее, приплюснутым, плоским носом. Он, бывший подручный меламеда[2] так же, как и она, развелся с женой сразу после венца, подобно ей зачитывается занимательными книжками, работает крендельщиком у местного булочника и, стоя целыми днями у пылающей печи, неугомонно распевает народные песенки:

В сохе счастье,

В плуге благодать…

Или:

На крылечко выйду,

Оглянусь кругом.

Полночь…

Луна сияет в небесах.

Стоит Шейндл-долговязой услышать, что ее зовет сам хозяин, как она тотчас появляется, пунцово-красная с перепугу. Щеки ее пылают, бледен только нос: он приплюснут, но неистово упрям, почти горд. При виде хозяина ее горящие глаза смиренно опускаются. Она готова поклясться, что история с Пенеком ее доконала, честное слово, доконала! Голос у нее полухриплый.

— Был ли Пенек сегодня в хедере? Конечно, был. Пенек показывал сегодня мальчикам фокус с вишневой косточкой. Одну косточку он незаметно клал в ухо, а другую держал перед ребятами: «Вот я косточку проглочу и тотчас же выну из уха!» Фокусничал с полчаса, пока одна косточка не застряла глубоко в ухе. Учитель узнал об этом и стал доставать косточку головной шпилькой, долго копался и задвинул ее еще глубже… Меня какой-то мальчик позвал. Я бегу, хватаю ребенка — и сразу к фельдшеру. Фельдшер мучил ребенка не меньше часу, вертел бедненького то туда, то сюда…

— Кто вертел? Почему вертел?

На лице хозяина — горечь. Дальше слушать ему невмоготу, он машет руками:

— Ну, а косточку-то вынули? Говори внятно. Вынули? Ну, вот! Зачем же, сорока, трещишь? Зачем мне подробности знать?

И, как бы страшась, что его вновь займут такими же вздорными делами, он быстро уходит в контору. Там его ждут кассир Мойше и Ешуа Фрейдес.

— Так… так… — обращается он к кассиру. — На чем же мы остановились в этом письме?

Медлительно, важно раскачивается тяжелый медный маятник в столовой и каждым взмахом своим словно подтверждает слова хозяина.

Пенек сидит верхом на опрокинутом стуле. Из конторы еле доносится голос кассира Мойше. Расслабленным, замирающим голосом кассир повторяет последние строки письма:

— «В каких же случаях могут быть зачтены благодеяния милостыни и помощи ближнему? Если они проистекают из побуждений разума. Когда суетная гордыня сердца направляет тебя на стезю злых помыслов, но ты борением разума своего сокрушаешь тлетворный дух сердца и творишь добро».

— Сокрушаешь тлетворный дух сердца… и творишь добро… — повторяет в раздумье Михоел Левин.

Такими богословскими посланиями он вот уже третий месяц обменивается с Иойнисоном, арендатором Верхнепольского сахарного завода, вооруженным столь же глубокомысленной раввинской ученостью. Лишь в конце письма последует маленькая приписка о восьми тысячах кубов дров, которые Левину необходимо возможно скорее распродать, чтобы очистить лес к назначенному числу (в контракте с помещиком обозначено: «Если купец Левин не вывезет заготовленных дров к обусловленному сроку, то все оставшееся в лесу переходит в пользу продавца»).

«А что касается восьми тысяч кубов леса, — будет приписано в конце письма совсем мелкими буквами, — то я намереваюсь их пока придержать и не продавать. Тем не менее, если мне предложат подходящую цену, то я готов поразмыслить над этим вопросом».

На это старый Иойнисон ответит ему еще более длинным, глубокомысленно-ученым посланием, полным благочестиввго спокойствия, как будто он и не метил с самого начала лета на эти восемь тысяч саженей дров, без которых не сможет с началом сезона пустить завод.

«А что касается восьми тысяч кубов леса, — припишет Иойнисон еще более мелкими буковками в конце длинного богословского трактата, — то в данное время у меня нет намерения запасаться дровами. Тем не менее, если кто-либо будет сейчас спешно продавать дрова и удовольствуется умеренной ценой, то я готов поразмыслить над этим вопросом…»

— «Ибо, — диктует Михоел Левин кассиру, — если кто творит добро, подвигнутый одними прихотями сердца, а не властными велениями бесстрастного разума, то в чем отличие человека от неразумной твари? Ибо и неразумная тварь также следует лишь влечениям своего сердца…»

— Эх, Михоел, Михоел!

Это проснулся Ешуа Фрейдес. Он было задремал, прикорнув в уголке конторы. Его мало интересует заключительная, мелко исписанная часть письма — к торговым делам он совершенно равнодушен. Основное для него — ошибка, и притом преднамеренная, в истолковании богословских текстов.

— Ты, Михоел, свою выгоду соблюдаешь? Но ты забываешь, что здесь есть еще одна сторона!

И с привычной напевностью талмудиста-начетчнка он пускается в толкования:

— Ибо, если ты, Михоел Левин, оказываешь добро, скажем, мне, Ешуа, то ты — одна сторона, я же — другая сторона. И мне, Ешуа, который нуждается в твоей помощи, все равно, проистекает ли она из велений разума или от прихотей сердца… Постой, постой, я еще не кончил. Это во-первых. Во-вторых, сейчас я докажу тебе черным по белому… ты богатый и творящий добро, желаешь ты этого или нет, в конце концов, какая важность? Разве речь о тебе? Речь о добре идет!

Теперь начнутся споры. Из объемистого шкафа достанут груду старинных богословских книг; раскрытые, они будут нагромождены на столе. Спорщики будут стараться перекричать друг друга, пока не наступят сумерки, пока оба не устанут и Ешуа не закончит с горькой усмешкой:

— Ты прав? Ну конечно! Все толстосумы веруют, что они правы…

Затем Пенек услышит, как беседуют вполголоса, выходя из конторы, кассир Мойше и Ешуа Фрейдес. Расслабленным голосом кассир примирительно закончит:

— Ума-то у него палата. Голова, что и говорить, большая! Только вот причуды… Притом же упрям. Все богачи упрямы!

Пенек тоже думает: у отца «большая голова». На Новый год и судный день молящиеся в синагоге не отрываются от молитвенников, — один отец, укутанный с головой в талес[3], повернувшись лицом к стене, весь день шепчет наизусть длиннейшие праздничные молитвы.

Не станет Пенек возражать и против мнения кассира, что отец не без причуд. Например, отец часто наставляет его: «Не должно человеку предаваться безделью… Человеку надлежит всегда что-нибудь делать». Но тут же он бранит Пенека: «Что ты руками выделываешь? Держи руки спокойно! Не размахивай ими!» Как же может человек что-либо делать, если ему нельзя пошевелить руками?

Споры в конторе еще только разгораются. Они затянутся надолго. Пенеку скучно. Он забыл о наставлениях отца, забыл, что его все ненавидят.

Пенек вдруг вспоминает о знойном солнце на улице и вздрагивает от нахлынувшего сразу беспокойства.

Буйная радость солнечного дня, жадное любопытство к двум главным улицам городка, с базаром среди них, пригорком на одном конце, речкой на другом, с бесчисленными домишками в боковых уличках, залитых расплавленным золотом пылающего солнца, — все это заставляет его сорваться с места. Пенек не помнит, как он выскочил из дому — в дверь или через окно. В мгновение ока он перемахнул через изгородь.

У белого дома с зеленой плоской крышей и коричневыми ставнями шелестят старые высокие акации. Кажется, что они заодно с отцом, что они шепчут: «Одумайся, Пенек… Что из тебя выйдет?»

Пенек не слышит шелеста деревьев. Он бежит все вперед и вперед, и чем глуше шепот акаций, тем сильнее радость в груди. Внезапно Пенек разочарованно останавливается: улицы не узнать.

— Что произошло?

Он озирается по сторонам.

Как будто бы ничего не случилось, но сегодня городок очень похож на отца, городок такой же старый-престарый. Сегодня «пост тамуза», и у всех улиц великопостный облик.

Лавочники и весь городок постятся в этот по-летнему длинный день.

Все городские торговцы желают удостоиться летописных сказаний, желают, чтобы о них слагали легенды, как о патриархах:

«И родил Адам сына и нарек ему имя…»

Глава вторая

Хозяйка «дома», вторая жена Михоела Левина (мать Пенека), — женщина гордая и замкнутая.

Проезжая по дороге мимо «дома» — праздничная белизна стен, зеленая плоская крыша, высокие акации, нарядная изгородь, — порой увидишь у окна хозяйку с турецкой шалью на плечах.

Едва взглянешь на нее, так сразу почувствуешь, что она в этом доме сила и власть.

Ей пятьдесят пять лет, детей она больше не рожает, но по-прежнему стройна и крепка. В ее синих, чуть поблекших глазах мерцает огонек все еще не утоленной страсти. Густые тени вокруг красивого чувственного рта вызывают у стареющих мужчин желание обзавестись ребятами на склоне лет. У нее широкие бедра и небольшой, но благословенный живот — чрево, которое с ненасытной яростью исторгало из себя одного за другим детенышей, без устали одаряя ими «дом».

Историю ее жизни знают здесь, в городе, многие.

Сирота, воспитанная с детства у достопочтенного деда, она предназначалась им в невесты любимому, единственному сыну. Но вышло по-иному. Дедушкин любимчик женился не на своей племяннице, — и ее отдали другому.

Дедушкин первенец, белокурый неженка, запал ей, видно, в сердце. И поныне, увидев издали белокурого мужчину, она все еще безотчетно вздрагивает. Именно поэтому она развелась с первым мужем. Именно поэтому она сразу же после второго замужества стала подавлять частыми родами свои мечты о белокуром суженом. Принесла одного ребенка — не помогло, родила еще двух, трех — снова не помогло.

В этом доме она рожала четырнадцать раз — четырнадцать раз пыталась родовыми муками преодолеть свою греховную тоску.

Ее первые восемь детей — немощные праведнички, святые, бестелесные ангелочки, бескровные, безжизненные недоноски. Ни один из них не прожил даже несколько месяцев, все они перебрались в мир иной, словно горько сетуя на земную жизнь.

В ту пору она стала болезненно-суеверной и исступленно набожной. Гадала у цыганок, щедро раздавала милостыню, окружила себя бедными родственниками, которых содержала на свой счет. Поехала к цадику-чудотворцу (ее муж чудотворцев не признавал; не одобрил он и ее неожиданного припадка благочестия: это не чистая, бескорыстная вера, а животный страх, что бог отнимает детей; осуждал и ее филантропические порывы: все это-де только от сердечной жалости, а если кто творит добро, повинуясь одним лишь зовам сердца… и т. д. и т. д.).

Цадик, к которому она поехала, бледный и немощный, преждевременно поседевший, и по виду вовсе не чудотворец, — всю жизнь язвил и потешался над чудесами. Теперь же, лежа, больной, в постели, пожалуй, сам нуждался в чуде спасения. К себе он никого не допускал, но ее все же принял, — очевидно, из-за ценного подарка, который она привезла.

Цадик ей объявил:

— У тебя будет пятеро детей…

Ему хотелось возможно скорее избавиться от нее. Она все еще стояла в дверях и плакала. Цадик торопил:

— Езжай, езжай домой!

И, забыв число детей, которое он ей только что напророчил, добавил:

— Сказал же я, будут у тебя дети… шестеро… шестеро… будут… И проживут долго…

Тогда именно появились на свет, с перерывами в два — два с половиной года, долгожданные Шейндл, Иона и Шолом.

Удачливые.

Благословенные.

Мать была в этом твердо уверена.

— Должно быть, действительно удачливые, — полушутя соглашался Михоел Левин, холодное рассудочное благочестие которого было верным отражением сухого философского духа Маймонида, ибо с появлением на свет детей стало расти богатство, ширились и множились торговые дела: лес, винокурня, транспорты хлеба и сахара, которые он гнал через Одессу и Кенигсберг в Западную Европу.

Тревога за детей понемногу сливалась с радостью наживы. Каждый раз, когда ребенок заболевал, возникало опасение: рухнет благосостояние. Когда ребенок выздоравливал, в субботу, после моления в синагоге, звали гостей, пили вино, улыбались, верили, что вернулось счастье и богатство.

Это был вихрь сплошных удач. Они укрепили известность «дома» далеко по всей округе.

Бывало, Михоел Левин в деловой поездке собирается заключить новую сделку. Он шлет телеграмму домой: «Как здоровье детей?» Получив ответ: «Здоровы», — он подписывает договор с непоколебимой уверенностью: «Будет удача!»

В те годы, когда дети часто болели, как-то само собой случилось, что «дом» Михоела Левина отдалил от себя Лею и Цирель, старших дочерей от первого брака.

Лея — маленькая, цвета спелой ржи, матерински добрая, с непреходящей застенчивостью в глазах. Ей стыдно, что ее волосы прикрыты париком, а не головным платком, как у всех бедных женщин.

Цирель — статная, крепкая, с круглым ясным лицом и столь же ясными глазами. Она со странностями, услышав дурную весть, в первое мгновение замрет на месте, вопьется пронзительным взглядом в того, кто сразил ее тяжкой новостью, поведет сердито бровью, затем вздрогнет маленьким ротиком и заорет неистовым голосом человека, которого режут по живому телу:

— Что-о-о-о?

Обе вышли замуж давно, еще в те далекие годы, когда Михоел Левин только начинал богатеть, и жили серенькой будничной жизнью. Вместе с мужьями и детьми они постепенно стали чувствовать себя дальними родственниками большого «белого дома». Они остались жить в своих невзрачных домиках, которые когда-то купил для них отец. Прислуги у них не было, они сами мыли деревянный некрашеный пол, по пятницам мазали глиной накат в кухне, а Лея, она была скуповата, как отец, сама стирала белье.

Их мужья — Калман и Хаим — пытались тянуться за зятьями богачей: носили по субботам шелковые длиннополые сюртуки. Но в торговых делах Михоела Левина они были лишь служащими на жалованье. Их угнетало одно обстоятельство, неизменно повторявшееся: иногда отец, начиная какое-нибудь «дело», брал их в долю, но, надо признать, им не везло. Именно это «дело» давало убыток. Над ними стали посмеиваться в духе Михоела Левина:

— Видимо, и впрямь неудачники!

Тогда их охватил страх: не навлекут ли они неудачу и на предприятия, где состоят только на службе? Упаси боже, взбредет это кому-нибудь в голову — и их лишат работы.

Так самым тягостным днем стала для них суббота, когда они возвращались из служебных поездок домой. И особенно — субботний вечер, когда приходилось в ярко освещенном «доме» представлять тестю недельный отчет.

В эти минуты они мало чем отличались от прочих служащих, терпеливо дожидавшихся в дверях конторы приема у хозяина. Мало они в те субботние вечера выделялись и среди многочисленных почтенных евреев, толпившихся в «белом доме». Эти евреи чувствовали себя на равной ноге с Михоелом Левиным. По субботним вечерам они приходили — кто попить чайку, кто перекинуться с хозяином острым словечком, а кто просто перехватить трешницу и польстить при этом хозяину, хотя Михоел Левин всегда, как бы наперекор себе, ссужал трешницей именно тех, кто говорил ему колкости. Стоило кому-нибудь угодливо похвалить Михоела Левина, как он тотчас резко обрывал его:

— Не выношу льстецов! До того не терплю их, что мне противен и тот, кому они льстят.

В те годы Лея и Цирель приходили с мужьями и детьми по субботним вечерам к отцу пожелать ему «доброй недели». Появлялись они с детьми и в пятницу вечером, когда уже были возжжены субботние свечи, чтобы поздравить отца с «доброй субботой». Навещали «дом» и в субботу днем или в будни, чтобы посидеть с мачехой на крылечке или в беседке маленького сада, отгороженного высоким забором. Почтительно робея перед отцом, перед богатым «домом», они величали мачеху «мамашей» и ограничивали свои беседы с ней вопросами о здоровье ее ребят и родной сестры, которую вместе с ее взрослыми детьми хозяйка «дома» приютила у себя. Речи Леи и Цирель были полны изъявлений и почтительной преданности и любви.

Когда какой-либо ребенок в «доме» заболевал дифтеритом или скарлатиной, Лея и Цирель покидали свои дома, своих детей, не показывались у себя по целым суткам, бодрствовали ночами у изголовья больного, озабоченно бегали с пузырьками льда или льняными припарками и не покидали «дома», пока ребенок не был «спасен».

От всего этого, от суеты и беготни по «дому», они проникались еще большим восторгом и почтительной робостью перед великим отцом. Но все же в глубине души у них шевелилось и другое чувство. Порой в будний день забежит одна из них к другой поговорить втихомолку о брильянтовых сережках, о дорогом перстне или жемчужной подвеске, которые отец купил «ей».

— Говорят, жемчуг редкостный. Уйму денег стоит…

Они понижают голос, чтобы даже дети не подслушали их, и смотрят пытливо друг другу в глаза, как бы советуясь: не счесть ли это за обиду? В маленьких глазках Леи, отцовски умных и темных, вспыхивает тогда скорбный огонек, но быстро гаснет в ее неизменной застенчивости.

Этот стыдливый робкий огонек загорелся в ее глазах давно, очень давно, в былые годы, когда Михоел Левин впервые ввел новую хозяйку в «дом». О Лее, еще молодой девушке в ту пору, как-то забыли. Ее не научили не только письму — она не умеет свое имя подписать, — но даже и чтению молитв. Ее обрекли на вечный позор: по субботам в женской половине молельни ей, дочери Михоела Левина, приходится склоняться к плечу своей младшей сестры и с багровым от стыда лицом, виновато озираясь, вслушиваться в то, что сестра читает по молитвеннику.

В те же дни откуда-то издалека к хозяйке «дома» донеслась весть о дедушкином первенце: он-де обеднел, скитается на чужбине в великой скудости, едва не протягивает руку за подаянием.

Охваченная страхом, не воскресят ли эти вести в ней прежней греховной тоски, она спустя долгие годы вновь стала тяжелеть и одарять «дом» детьми.

Она родила еще двоих — Фолика и Блюму.

На этом ее материнство могло бы, в сущности, закончиться. Дедушкин первенец был уже в могиле и не вызывал больше властного желания отдать ему и себя, и свое состояние, и душу, а ведь душа должна явиться в мир иной незапятнанной. К тому же и богатство в эти годы уже не только не приумножалось, но даже, пожалуй, несколько пошло на убыль. Рождение детей не возбуждало больше в отце никакой радости.

Блюму, щуплую, на редкость злую, с отметинами на щеке и шее (рубцы от перенесенной в детстве операции), он открыто недолюбливал, не выносил ее резких криков, морщился:

— Да… видать, растет добро!

Удивлялся:

— Откуда такая у меня?

А с Фоликом, веселым, упитанным толстяком, ненасытным обжорой, — он сопит от удовольствия, когда дорвется до еды, судорожно глотает куски, даже не разжевывая их, — с Фоликом совсем беда. Когда ему пошел четвертый год, обнаружилось, что он заикается, словно полунемой, невнятно бормочет отрывки слов, — нужен целый синклит мудрецов, чтобы понять его речь. К тому же он досаждал всем в доме своими проказами: запрячет ключи так, что люди собьются с ног, пока их разыщут; схватит, когда никто не увидит, шаль или шелковый платок и сунет их в горящую печь. На шестом году, после двух лет пребывания в хедере, его стали возить по лекарям и знахарям:

— Вот мальчику уже скоро семь лет, а он даже азбуки не знает. Не назовет ни одной буквы в молитвеннике и произносить их не умеет.

Кто-то в конце концов надоумил:

— Поставьте ему пиявочек на затылок!

Отца дома не было, да он и не вмешивался в эти дела. Пиявки Фолику поставили раз, другой — немного помогло: он стал узнавать буквы в молитвеннике, стал говорить более внятно. Все же учителя жаловались:

— Уж очень туг по части грамоты. Нет, не отцовская голова у него!

Все это происходило в те годы, когда «дом» был полон забот о подросших детях, когда выдали замуж Шейндл, женили Иону и готовились к свадьбе Шолома.

Супруга Михоела не желала больше иметь детей. Ей не верилось, что она способна еще родить, но все же вновь понесла и сразу возненавидела свой пухнущий живот. Она ненавидела надвигавшуюся старость и сочла позором беременность на склоне лет. В этой беременности ей почудились возмездие и кара, — ведь все прежние дети были лишь средством избавиться от греховной тоски и неутоленных желаний. Где-то она слышала: всевышний карает ту часть тела грешника, которой он нарушил закон, ибо так указано в библии: «Ухо, которое было отверсто на горе Синай и слышало мое веление: „Да не продаст себя никто в рабство“, но не пожелало покориться божественному гласу, должно быть пригвождено».

Ее охватила неодолимая грусть. Тоска, словно тяжкая болезнь, сотрясающая все тело, мерцала в ее глазах, расползалась желтыми пятнами по рукам, по пальцам и даже ногтям. Неожиданно она обнаружила глубокие морщины, избороздившие ее лицо, старческую желтизну, окаймлявшую рот. Тогда она стала скрывать свой располневший стан в отдаленных, тихих комнатах, прятала позор от людей. Там, наедине с собой, она молилась. Потом выходила заплаканная, так и не найдя успокоения, — все великое множество слов, наполнявших молитвенник, не могло ее насытить.

В эти годы она привадила к дому одного бедного еврея, пожилого, смуглого, низкорослого, набожного, хмурого, молчаливого. Она помогла ему стать мучным торговцем. Жалкая то была торговля. Он сам поставлял товары в «дом». Делал он это крадучись, стесняясь посторонних, — ведь все знают, кто и из каких соображений помог ему обзавестись торговлей. Тихими, вкрадчивыми шагами проникал он в дом, бесшумно и незаметно.

Проникшись жалостью к этому человеку, хозяйка не давала его в обиду прислуге, сразу невзлюбившей его за неизменную мрачность, за опущенные к земле глаза: он никогда не смотрел женщинам в лицо, он никогда не улыбался.

— Вот и Зейдл, — вздыхала она, увидев его, — вот горе горькое…

Зейдл не входит в дом, как все, а появляется неведомым образом: обернешься, а он уж тут как тут.

Его руки, засунутые в рукава, прижаты к груди, сам он, навалясь верхней частью туловища на дубовый стол, стоит один-одинешенек в пустом углу столовой. Его взгляд всегда устремлен в истрепанную записную книжку.

Хозяйка «дома» выходит к нему с шалью на плечах, шарфом на голове, будто к богослужению, встречает его как божьего посланца, усаживается робко вдали, у противоположного края стола, и остается в таком состоянии по часу и более. Вначале она расспрашивает Зейдла о его скудных заработках, о его бедствующей семье, затем, чрезвычайно осторожно, пытается разузнать у него о разных карах, которые господь ниспосылает на грешников в этой земной жизни и в будущей, загробной.

— Что же уготовано грешнику на том свете? — спрашивает она.

— Грешнику?

Зейдл сердито наклоняется к своей записной книжке. Он раздражен и недоволен хотя бы тем, что его, ученого благочестивого талмудиста, принимают за бабьего учителя. Он отвечает сердито и нехотя:

— Есть грешники, которые будут гореть в огне вечном, разве что пришествие мессии избавит их от страданий. Есть и другие… «коемуждо по делам его воздастся».

— Ну, а женщины? — допытывается она.

— Женщины?

Зейдл морщится. Он вообще недолюбливает эту разновидность рода человеческого.

— Что ж… женщины? И женщинам не миновать того же… Но скудно число богоугодных деяний, кои будут им зачтены…

Тишина. Хозяйка погрузилась в раздумье. Тяжелая тоска охватила ее, мерцает в глазах, проступает в каждой складке лица. Вдруг она шепчет:

— Ну, а если замужняя женщина согрешит? Что ее ожидает «там»?

Зейдл питает к этому виду грешниц — какую-то непримиримую ненависть, старинную и глубокую, унаследованную им от прадедов. Согрешившую замужнюю женщину он вообще никогда не видел, не может даже вообразить ее возле себя и поэтому с легким сердцем хлещет по грешнице величайшим наказанием, какое только мыслимо, — ему не жалко! Он живописует, как эта грешница будет вечно сидеть в гробу — сидеть, а не лежать. Волосы ее будут огнем неугасимым пылать в ее же собственных отверстых устах, и так до скончания века… на веки веков! Зейдл сердито вертит в руках огрызок карандаша:

— И никогда она не истлеет в гробу. И в день воскресения мертвых не восстанет!

Зейдл опасается, не переборщил ли он, и поэтому бурчит скороговоркой:

— «…И опухнет чрево, и опадет лоно ея, и будет она проклятием в среде народа своего».

— Постой, постой, — вздрагивает хозяйка, — что вспухнет?

— Живот… Живот вспухнет… — Зейдл сердит. Его заставляют вторично осквернять уста упоминанием нечистого женского чрева. Он поэтому бурчит еще более сердито: — Ну да, вспухнет. Должен вспухнуть. Как же! Разве она этого не заслужила?

Но хозяйка уже больше ничего не слышит. Того, что она узнала от Зейдла, ей вполне достаточно. Тяжелая тоска мерцает в ее глазах. Она хочет спросить Зейдла еще о чем-то, но, подавленная, забывает. Она твердо верит во все, что Зейдл ей сказал. Не станет же он ее дурачить! Она ведь помогла ему обзавестись торговлей, значит, он ей сказал правду:

— …«И опухнет чрево ее…» — так сказано.

Когда Зейдл уходит, она уединяется в одну из отдаленных комнат. Там нет никого. Она раздевается и глядит на свой вздымающийся живот. Ей кажется, что в одном месте он припух… А может быть, ей это только кажется? Все равно! Самая беременность в таком возрасте, когда женщины обычно не тяжелеют, уже есть род опухоли. Должно быть, это и есть кара небес.

Правда, она не знает в точности, были ли ее запретные желания настоящим прегрешением, о каком говорил Зейдл, или это, может быть, вовсе не «то»… Может быть, это пустяки и такой грех богом даже и не засчитывается. Но спросить у Зейдла она страшится: а вдруг это вовсе не пустяки? Из частых бесед с Зейдлом она твердо усвоила одно: покаяние смягчает вину грешника.

— «Нет такого греха, который не уменьшился бы через покаяние». — Так однажды разъяснил ей Зейдл, тяжко вздохнув, то ли из-за того, что она досаждает ему своими бабьими расспросами, то ли из жалости к кающемуся грешнику.

Покаяние очищает от всего, ибо сказано: «Покаяние, молитва, милостыня бедным отвращают грозную кару небес».

Уединившись в дальних комнатах, она часами погружена в молитву, даже в будни, и ощущает в себе после этого прилив большого благочестия. Она уповает, что господь избавит ее от великой кары: плод, который зреет в ее чреве, погибнет недоношенным или родится мертвым, как это было при первых родах. Ни на одно мгновение она не хочет верить, что ребенок будет жить и вечно находиться перед ее глазами, как живой укор и напоминание.

Когда ее муж свободен от торговых дел и глубокомысленного разбора философски благочестивых вопросов, она пытается его подготовить:

— Ты уже стар. Я тоже не молода. Какого ребенка можно ждать от таких родителей… Кто его взрастит? Кем он станет? Беспризорное дитя… Сирый и убогий…

Отцовская борода, темная с проседью, задумывается над этим:

— Конечно… Несчастный ребенок… Как корабль без руля, будет плыть в неизвестность. Чужим людям придется его воспитать…

Старчески красноватое лицо его неожиданно проясняется:

— Все же дела идут успешно. Годика три назад было хуже. Теперь стало лучше. Будет чем ребенка обеспечить..

Мать размышляет вслух:

— Забеременеть в такие преклонные годы… Не ровен час: родится недоносок или урод… все может быть. И мертвый может родиться…

Отец не хочет больше слушать. Он хмурится.

— Довольно! Вздор несешь. Болтаешь попусту!

Но ребенок в материнской утробе не понимал, чего от него требуют, и он не захотел ни появиться преждевременно, ни родиться мертвым. Как живое олицетворение греха, как знамение того, что всевышний не пожелал отпустить ей грехи, восприняла мать рождение ребенка, крепкого вопреки всем молитвам, на редкость здорового.

Ребенок показал миру свою курчавую головку, зажмуренные темные глазенки, толстые вытянутые губки и сразу издал крик ликующего, жизнерадостного греха. В голосе его прозвучала безграничная наглость:

— Я, Пенек, здесь!

В комнате роженицы находились городская повитуха, две служанки и русский врач. Мать смотрела усталыми глазами. Она не могла понять, почему все хлопочут вокруг нее с той же заботливостью, как и при родах прежних, вожделенных детей. С ожесточением слушала она, как врач восторгался ребенком, осматривая и взвешивая его:

— Молодцы! На старости лет, да такого крепыша! Богатырскую силу надо иметь! Прекрасный, здоровый мальчугашка! Молодцы старики!

Теперь Пенеку уже семь лет, но мать все еще не может простить врачу тех слов. Больше она его не приглашает. А когда упоминают его имя, она точно отплевывается и говорит:

— Ему бы все мои несчастья!

Глава третья

1

Пенеку пошел восьмой год.

Лето. Мать Пенека, как обычно, уехала лечиться за границу. «Детей» — Фолика и Блюму — отправили на лиман.

Уже не раз Пенека уличали в разных прегрешениях:

он не совершает утреннего омовения,

нарушает святость субботнего отдыха — рвет вишни с деревьев,

не читает перед сном ночной молитвы,

вызывающе держит себя с пожилыми, почтенными евреями,

ночует в конюшне с кучером Янклом.

Не раз мать распекала Пенека за эти проступки. Распекала громогласно. Делала это намеренно при чужих, чтобы избегнуть кары божьей, чтобы никто не мог обвинить ее в беспричинной неприязни к сыну, чтобы все поняли, почему она держит Пенека на кухне, среди прислуги.

Да не одна только мать — Пенека часто вразумляют Фолик и Блюма (Фолик старше его лет на семь, Блюма — лет на пять). С набожным и постным видом они укоряют Пенека:

— Нечестивец!

— Отребье!

— Вырастешь шантрапой!

А главное, стыдят библейскими словами: «Блудный сын».

При этом злорадно напоминают: Пятикнижие велит «сына буйного и строптивого» самим родителям «побить каменьями насмерть».

Однажды Фолик, упитанный дюжий малый, сильно побил Пенека. Пенек завопил, надеясь, что мать заступится за него (когда отец дома, он никому не дает бить Пенека). В это время мать шептала длинную молитву. Не спеша она дочитала ее до конца. Ей, видно, и в голову не приходило заступиться за Пенека. Словно начиная новую молитву, она тихо произнесла:

— Да благословит господь твои руки, Фолик!

Тогда Пенек рванул со стола тяжелую каменную черепаху и, швырнув ее Фолику в лицо, радостно замер. Фолик, обхватив голову руками, завыл на разные голоса: так захлебываются собаки в ночную пору хриплым лаем. После этого Фолик долго ходил с повязкой на лице, — под повязкой красовались разноцветные подтеки.

Мать, словно беседуя сама с собой, произнесла в раздумье:

— Вот как? Значит, дело не в одной распущенности. С божьей помощью, в семье нашей душегубца растим. Ну что ж! Будем знать, с кем имеем дело!..

2

Такова супруга Михоела Левина. На нее часто находят приступы ненасытной набожности. Находят внезапно, без всякой видимой причины. Тогда, даже в будни, она уединяется в тихую комнатку позади просторного, пустынного зала, проводит целые дни в молитве, почти не вкушает пищи, часто омывает руки, словно набожные евреи в судный день, — и чувствует близость к богу. В такие дни турецкая шаль на ее плечах — как покрывало на алтаре, как святая завеса, отделяющая и ее и бога от греховных взоров недостойных творений всевышнего.

Приступ благочестия охватил ее и этим летом накануне отъезда.

Незадолго до прощания с домашними она случайно увидела, как Пенек принялся за еду, не помыв рук и не сотворив предтрапезной молитвы. Посмотрела она на его грязные ногти, на его толстые губы, посмотрела с отвращением, словно увидела свой омерзительный безобразный грех.

— Слушай! — начала она, отчетливо и даже торжественно чеканя слова. Прищурившись, она снова посмотрела на сына и отодвинулась от него, как от нечистого существа. — Слушай, Пенек, — повторила она, и ее устами словно заговорил сам молитвенник: — Благочестия от тебя не жду. Видно, не суждено тебе благочестивым быть. — Она вздохнула. — Что ж из тебя выйдет? Нечестивец? Лиходей? Уж лучше прибрал бы тебя всевышний в детстве! — И опять вздохнула. — Дай бог, чтобы я ошиблась! Тебя уж никто не исправит. Дело пропащее!

Пенек и сам склонен так думать: «Да, я „пропащий“!»

И не без оснований думает так Пенек. Поводов к тому много в любое время. Взять бы хоть это лето: мать за границей, всех «детей» отправили на лиман, недаром же его одного оставили дома:

— Он «пропащий»!

Пенек повторяет про себя:

— Пиши пропало… Мне уж ничто не поможет!

Тут он слышит голос Шейндл-долговязой. Она хочет предупредить неминуемое недовольство хозяина и настаивает:

— Пенек, прошу тебя, пойди ты в хедер!

3

Знойный летний день. Будни. Послеобеденное время. На улице пылает раскаленное солнце.

Пенек сидит в хедере и вместе с другими школьниками — их человек двенадцать — громко вторит за учителем, почти выкрикивая, грозные, суровые слова Пятикнижия, сопровождая их переводом.

От неустанного повторения одних и тех же слов, от гула детских голосов нарастает волна какого-то дурманящего угара. Монотонный говор сливается в ленивое жужжание, туманит голову, тяжелит сердце, заполняет всю комнату — похоже, будто кругом мерцают и чадят бесчисленные восковые свечи. Под его мерцание, под однообразный гул голосов перед глазами Пенека беспрестанно мелькает турецкая шаль: мать кутается в нее, когда пылает благочестием и любовью к богу.

Словно из-за туманной завесы дребезжит голос учителя, постепенно замирает, но тотчас же вновь пробуждается и зычно гаркает, словно бичом подхлестывает стадо.

И вдруг Пенека пронизывает неожиданная мысль. Он ясно чувствует всю бесполезность хедера, учителя, священных слов Пятикнижия о вечно пылающем Синае. Все это не для него, все это ему не впрок. Ведь он «нечестивец», «блудный сын», он швырнул черепахой в Фолика, он уже не раз преступил закон, не раз ночевал в конюшне у кучера Янкла, он «пропащий».

Губы Пенека как бы с разбегу продолжают повторять священные слова, сам же он их больше не слышит. Его мысль поглощена другим. Перед ним видение, объятое легким туманом.

Послеобеденный час. Кучер Янкл выводит на водопой рослых, красивых коней. Отец прилег у себя в конторе вздремнуть после обеда. Лежит он на боку в черном длиннополом сюртуке, глаза его полузакрыты, рот разинут, как у рыбы, выскочившей из воды. На морщинистом, старчески красноватом лице — капельки пота. Темно-седая борода странно сбилась набок. Когда отец проснется, лошади уже вернутся с водопоя. Янкл заложит их в коляску. Отец, в сером дорожном балахоне, с богословской книгой в руках, заберется на сиденье. Углубившись в чтение, он уедет куда-то по делам надолго, на целую неделю.

В большом «белом доме» останутся одни служанки, во главе с Шейндл-долговязой. «Белый дом» затихнет, будет полон покоя и прохлады.

Пенек любит эту тишину и прохладу, любит, когда родителей нет дома, любит оставаться со слугами, любит наблюдать за ними, когда спокойно, не спеша, они шествуют по комнатам. Они больше не подневольные люди! Они говорят независимо и уверенно, непринужденно и подолгу зевают, словно освобождаются от последствий дурного глаза…

А в хедере ребята по-прежнему выкрикивают громко, нараспев священные слова Пятикнижия. Слова густеют, наливаются свинцом, начинают походить своей святостью на отца, на мать, помогают им сковывать смирением Пенека — его, «пропащего», которому «уж больше ничто не поможет».

Пенек не чувствует, как его губы перестали повторять вслед за учителем слова Пятикнижия, не сознает, что медленно крадется из-за стола на улицу.

Не замечает этого и никто вокруг.

Немного спустя гул голосов неожиданно замрет — все в хедере спохватятся, что Пенека нет. За ним пошлют в «дом».

Но Пенек предусмотрителен. Он пошел в противоположную сторону, к залитым расплавленным солнцем убогим домишкам в боковых уличках. Начинаясь у молельни, сруба со старинным грушевым деревом у окон, они бегут в желтом пылающем мареве вниз по склону, к реке.

Здесь, вдали и от хедера и от дома, Пенек будет бродить один-одинешенек, словно неприкаянный. В «белом доме» его ведь так и зовут: «нечестивец», «блудный сын», «пропащий».

Из-за реки, из заросших густой буйной зеленью крестьянских дворов к нему далеким, звенящим эхом доносятся крики петухов.

Ну что ж! Пусть так! Пусть и его, Пенека, считают таким же никчемным и бесполезным, как это никому не нужное пение петухов!..

4

На выщербленных порогах, подстелив лохмотья, сидят, словно на страже своей нищеты, беременные женщины и греют распирающие утробы. Женщины залиты тем же горячим, расплавленным солнцем, что и их домишки, они пропахли летними ароматами задних уличек.

Они развлекаются: зевают, копаются у себя за пазухой, ищут в головках у своих крошек.

Две бабы повздорили, началась ссора. Пенек тут как тут. В сутолоке его могут ушибить, но это неважно. Бабы осыпают друг друга такими чудовищными проклятиями, что и боли от пинка не почувствуешь. В ссоре бабы становятся страшилищами. С их уст брызжет:

— Да одарит тебя всевышний десятью ребятами и единой сорочкой!

— Пусть твои кишки повиснут на кладбищенской ограде!

— Пусть у тебя выпадут все зубы! Пусть останется только один для зубной боли!

Перебранка замирает. Из-за реки, из заросших густой, буйной зеленью крестьянских дворов вновь доносятся отдаленные звонкие голоса петухов.

Пенек, увлеченный сутолокой и шумом ссоры, не ощущает больше своего безделья, как не ощущают своей праздности домики, лениво замершие под знойными лучами одурманивающего солнца, как не терзаются своей праздной жизнью бродячие собаки; они разлеглись в тени с высунутыми от жары языками и дышат часто-часто.

5

На пороге хибарки сидит невзрачная старушка, ей лет за восемьдесят, — сидит и шьет детское одеяльце из разноцветных лоскутьев. Ей знакомы в лицо все ребятишки в городе — она повитуха. Маленькое, сморщенное личико, все в темных складках, походит на потрескавшиеся, обмазанные глиной стены ее избушки; старушечий голосок квохчет, как курица-наседка.

Она щурит глаза, узнает Пенека, — он заглядывается на ее пестро-разноцветное одеяльце.

— Не Пенек ли ты? Не сглазить бы, тьфу, тьфу! Не сглазить бы! — Ее рот — темная дырка. Она шамкает: — И не хотела же тебя рожать мамаша твоя родная, ни за что не хотела. Уж всю корежит, рожать пора, а она все на ногах. Уж схватки начались, а лечь в кровать — ни за что. «Ложитесь, благодетельница, — говорю я им, — ложитесь, сердечко мое. Младенчика господь дарит, дорожить им надо, любить его». А они, мамаша-то, все стонут, все свое твердят: «Господь, избавь меня от ребенка! Не нужен он мне! Не хочу я его!» Так тебя я и принимала. Пуповину перевязала, обмыла в корытце, говорю… им, маме-то твоей: «В добрый час! — говорю. — Со счастьем, говорю… Ребенок, говорю, в сорочке родился…» А они, мамаша-то, лежат с закрытыми глазами, зубы стиснуты, на тебя, младенца бедненького, даже взглянуть не хотят… «Не кладите, — стонет она, — не кладите его ко мне в кровать! Уберите его!» Неделя целая прошла, все только об одном молит: «Возьмите его в другую комнату! Уберите с моих глаз!» Так и невзлюбила тебя мамаша твоя… Зажиточная какая, а мне даже порядочного гостинца не пожаловала. Ох, невзлюбила тебя мама. Ох, и невзлюбила!..

Пенек не выносит разговора о том, как относится к нему мать, не любит и вспоминать об этом.

Он незаметно пятится, скрывается от старушки так же, как скрывается из дому, из хедера. Он движется осторожно, не спеша, но ему кажется, что он мчится сломя голову.

6

Чем дальше в боковые улички, чем ближе к реке, тем сильнее разнятся между собой бедные домишки, — но каждый лишь иной облик все той же позорной нищеты. Здесь неделями не топят печей, неделями не варят обеда.

Есть и крепкие домишки, они еще не покосились. Обмазанные белой глиной, они смотрят даже бодро.

Это домики ремесленников. Когда перепадает работа, в них гнут спину до одури. Целую неделю живут впроголодь, все копят на субботу, а к субботе изнемогают до того, что нет сил даже поесть. Между одним блюдом и другим мужчины засыпают от усталости, и жены будят их.

Для Пенека здесь много занятного. Через открытые двери интересно наблюдать, как строчат разбушевавшиеся швейные машины, как со свистом вылетают стружки из-под быстрого рубанка столяра. Здесь приятно вдыхать щекочущие запахи сукна, по которому снует тяжелый раскаленный утюг, свежеобструганных бондарных клепок, густых скорняжных красок, беспокойной сапожной дратвы. Каждое ремесло по-своему соблазнительно в глазах Пенека. Тут, у раскрытых дверей, он готов стоять часами и наблюдать. Этот кипучий труд Пенек пожирает жадными глазами голодного, взирающего, как объедаются обильными вкусными яствами.

Но Пенека и в скромных домиках ремесленников ждет отрава. И здесь всем знакома его причудливая судьба: у матери он постылый пасынок, обретается вечно на кухне, одет в рванье — обноски старших детей.

Лишь появится здесь Пенек, как подымается шум, словно пришел бродячий скоморох:

— Вот он!

— Гость-то какой!

— Сам Пенек!

— Музыку готовьте!

Тут все сразу забывают о своей работе. Пенека окружают, расспрашивают:

— Верно о тебе говорят?

— Сказывают, мамаша тебя из поганой чашки кормит?

— Говорят, на кухне спишь, на голом полу?

— Ах, бедняжка ты!

Здесь, в бедных семьях ремесленников, ему рады, как живому олицетворению греха богатеев. У греха ножки, грех вертится на них, бегает по улице, к греху можно подойти, зазвать к себе в дом, оглядеть, даже потрогать руками…

7

В доме столяра Исроел-Герша двери распахнуты настежь. Пенеку кричат:

— Ну, ну, ну! Касатик, не робей! Покажись! Шагай смелей! Топай ножками!

Пенек осторожно озирается. Он недоверчив: кто их знает, жалеют ли они его или злорадствуют! Ведь он родом оттуда, из большого «белого дома». Обитателей «белого дома» здесь не жалуют — это Пенек чувствует.

— Войди, войди, светик, не стыдись!

Из домика, загроможденного некрашеными дверьми и свежеобструганными оконными рамами, доносится визг и скрежет прилежно работающей столярной пилы. На полу — стружки по колено. Сам Исроел-Герш неказист ростом — едва ли не весь состоит из большого сердитого носа и круто выгнутой груди, похожей на горб. Исроел-Герш всегда преисполнен сознанием собственного достоинства — достоинства лучшего столяра в городке и достоинства своих работников-сыновей. Уж если он со своими ребятами смастерит вещицу, ей износу не будет. Именно поэтому он с заказчиков заламывает втридорога, именно поэтому он так горд, вызывающе молчалив и мало тревожится, когда кто-нибудь порой принимает его за немого. Он редко разговаривает даже с собственной женой. Разве когда приходит очередь женить следующего сына, то Исроел-Герш приоткроет рот и гаркнет неожиданно могучим басом:

— Ну-ка, сватушка, выложи-ка за выучку парня пятьдесят карбованцев наличными об это место. Я всерьез. Шутить не люблю.

Если сват улыбается этому как шутке, Исроел-Герш быстро краснеет и сердито настаивает на своем:

— Ну, пошевеливайся. Развязывай мошну!

Если ему не отсчитать пятидесяти рублей, он не даст своего благословения на венчание сына.

Он молчит и теперь. Пенека зазывает в дом молодой парнишка, младший сын столяра:

— Поди-ка сюда, барчук задрипанный!

Пенек упрямо опускает острые темные глазенки.

Его толстые вытянутые губки дрожат. Он не только порога не переступит, он в эту сторону и не взглянет больше.

— Пенек! — кричит ему кто-то.

Пенека ухватила за руку молодая бабенка и насильно тащит к дому, что напротив переулочка. Бабенка сейчас ходит в молодухах, только месяц, как она вышла замуж. Ее муженек из соседнего города, и бабенку распирает от нетерпения показать мужу живой грех богатеев. Пусть посмотрит, как эти богачи — провалиться им в преисподнюю! — ненавидят собственное детище, как тиранят его!

В домике, куда она затащила Пенека, передняя пуста. Рядом, в «каморе», на столе мехом вниз лежит выделанная овчина. Тут же рядом стоит хозяин, молодой скорняк. Он чертит по коже мелом, подтягивает брюки, шмыгает носом: это он соображает, как выгоднее раскроить мех.

— Вот он! — Молодуха подталкивает Пенека к мужу.

Широкий рот хозяйки полон молодым бабьим задором. До свадьбы все было под запретом, теперь же ей море по колено.

— На днях я рассказывала тебе о нем. Вот он, тот самый. Сейчас покажу тебе его синяки. Погоди, погоди: штанишки ему только расстегну. Ишь, рубашонка-то на нем какая — срамота чистая! Как сажа черная! Клочьями висит! Точь-в-точь как у юродивого Эле-Мордхе! Вот изверги! Даже бельишко цельное родному дитю пожалели. Околеть им, гадинам таким! Лопнуть им, бесстыжим!

Молодуха захлебывается от возмущения. Но в то же время она полна сладострастного злорадства, словно уличает всех богатеев мира в позорном грехе, — вот они какие!

От судорожного сопротивления молодухе, от нежелания дать ей расстегнуть штанишки зубы Пенека все еще стиснуты. Он весь охвачен одним властным порывом — вырваться отсюда, удрать во что бы то ни стало. Его толстые губки кривятся словно в исступлении, дрожат. На глазах слезы. Наконец он вырвался из ненавистных объятий, выбежал на улицу, осмотрелся. Ему хочется схватить камень и запустить скорняку в окно. Пенек бежит, ему безразлично, в какую сторону понесут его ноги.

Пенек на окраине городка.

У зеленого лужка две крестьянские девчонки пасут гусей. На лужок выходят окна хибарки сапожника Рахмиела, самой убогой и крохотной во всем городке.

Недалеко от домика кто-то усердно кладет земные поклоны, — это тряпичник Гершон, старик лет под девяносто, собирает тряпки, рваную бумагу, куски стекла, проволоки и бросает их полупарализованной рукой в вонючую плетенку.

Пенек сразу решает, что к старику подойти стоит. Гершон для Пенека — прелюбопытнейшее зрелище. Никто так не сощурит сонных глаз, никто не жует так удивительно губами, как этот впавший в детство старик. Его дряхлые, обвислые губы беспрерывно шлепают, то ли от привычки часто молиться, то ли от бессмысленных разговоров с самим собой. В старческих внутренностях что-то неустанно всхлипывает, словно в его тощий живот забралась и стонет там заболевшая индюшка. Это стонет бремя прожитых лет — девяносто лет жалобно плачутся всему миру:

— Хлюп, хлюп… хлюп, хлюп!

8

У Пенека немало прегрешений. Теперь к их длинному списку прибавилось еще одно. Из своей хибарки, что у околицы, сапожник Рахмиел увидел, как Пенек помогал старому тряпичнику подбирать рваную бумагу, куски стекла, железа и класть их в короб.

Рахмиел: шарообразное лицо — месяц в полнолуние с выросшей на нем бородой.

Работает Рахмиел не спеша: «Поспешишь — людей насмешишь». Зато уж сдаст работу, так любо посмотреть: сапоги на славу, со «скрипом», на ранту, с подметками, столь же основательными, как сам мастер. Работников Рахмиел никогда не держит, ибо, во-первых, столь жаден до работы, что жалеет уступить ее другому, а во-вторых: «Положись-ка на них попробуй, — растягивает он слова так же не спеша, как работает, — у них ведь тяп-ляп и — готово!»

В этих словах нет ничего смешного, но стоит их сказать Рахмиелу, и все покатываются от хохота. У Рахмиела прочно установившаяся слава философа-балагура, — любое его слово вызывает смех. Даже отец Пенека, уж на что серьезный человек, и то порой не без интереса слушает Рахмиела, удивляется:

— Совсем простой ведь, а умница-то какой!

На Рахмиеле — фартук. Сидит он у низенького сапожного верстака. Высоко поднятый лоб улыбается; луна с бородкой, а у луны — ухмыляющийся желтый лоб.

Большие, озорные глаза Рахмиела полны беспричинного восторга. Они всегда опущены, всегда устремлены на сапожную работу, что у него на коленях. Когда появляется посторонний, глаза неторопливо подымаются. Веки блестят, словно покрыты лаком, и медленно решают: подыматься нам? А может, и подыматься не стоит?

У Рахмиела потомства нет. Его детвора — изречения и поговорки. Их вслед за Рахмиелом повторяет весь город:

— Как говорит сапожник Рахмиел: «Горе-то, горе-то мое! Длинен летний день, конца и края ему нет, а понюхаешь, как у богача мясо жарится, так день еще длиннее покажется».

Голос Рахмиела напоминает скрип нового ремня, дребезжит сухо, надтреснуто, словно вот-вот разломится и рассыплется, как песочный пирог.

— Пенек! — грозит он из своей избушки. — Ай-яй-яй! Расскажу я папе твоему и маме расскажу.

Пенеку не везет. Его родители на виду у всех. Богатство родителей доставляет радости только Фолику и Блюме: их отправили на лиман. Пенеку достаются одни шипы. Именно потому, что его не любят дома, держат среди прислуги на кухне, он стал своего рода «знаменитостью»— все его знают и готовы при случае ему напакостить.

Пенек с минуту стоит против Рахмиела, глядя на свои опущенные испачканные руки, которыми он помогал старому тряпичнику подбирать ветошь, трет одну руку о другую, мысленно подбирает слова, чтобы упросить Рахмиела не говорить родителям о его проступке.

— Поди-ка сюда! — зовет его Рахмиел.

Пенек оглядывается с таким чувством, будто перед ним не живой человек — перед ним луна с желтым лбом и бородой.

— Ну-ка, поближе! — приглашает его Рахмиел. — Еще ближе!

С минуту Рахмиел смотрит на него серьезно сквозь очки, которые вот-вот соскользнут с носа.

— Скажи-ка правду, — подмигивает Рахмиел, — шлепают тебя дома? Шлепают, наверное, бедненького! — и тянет все ближе и ближе к себе.

От Рахмиела, из его раскрытого рта несет смешанным зловонием — постным духом и запахом сапожного вара. Этим зловонием он дышит Пенеку в ухо:

— Скажи правду!

Подмигивая Пенеку наморщенным лбом, Рахмиел высоко поднимает кверху глаза, видны одни белки. Этим он хочет сказать: люди — олухи, понимаем друг друга лишь мы с тобой, а?

— Ну, а жаркое? — спрашивает он. — Жаркое-то все-таки лопать дают? Уплетаешь небось, приятель? И поди каждый день?

Пенек молчит, опускает голову, впивается глазами в землю.

— Ай-яй-яй-яй! Ай-яй-яй! — жалеет его Рахмиел.

Он оглядывает Пенека поверх очков.

— А что? Не любят тебя? Бедненький! Чего же они от тебя хотят?

Пенек опускает голову еще ниже, еще сильнее впивается глазами в землю и вдруг невольно жмурится: Рахмиел уцепил его крепко за ухо и, стиснув зубы, бурчит:

— Вкусное жаркое? Вкусное небось? А я, брат, его и в глаза-то редко вижу!

9

Пенек медленно плетется прочь от избушки Рахмиела. Он чувствует: его жизнь сейчас и медной полушки не стоит. В памяти все еще звенят последние слова Рахмиела: «Вкусное небось жаркое?» Ухо, за которое только что дергали Пенека, горит и пылает. Летний день в нем звенит великопостным колоколом. Часы унылы, как тоска по жареному мясу в этих бедных, жалких уличках. Тоска — без предела. Тоска — как вечность.

Двери и калитки избушек открыты. Из каждой двери, куда заглядывает Пенек, несет одним и тем же зловонным запахом, будто дышит рот Рахмиела.

Пенек стоит у речки и видит: напротив — три кузницы. Там подковывают лошадей, обтягивают колеса железом. Стоит дым и чад от скверного угля. Внутри кузницы дым и чад еще гуще. В полумраке снуют взад и вперед какие-то странные торопливые существа. Засученные рукава мелькают то здесь, то там. Раскаленное железо мчится как бы по воздуху к наковальне. Молотки звенят и стучат в загадочно-радостном ритме, яростно набрасываясь на беззвучно пламенеющий металл. Искры падают на передники, руки, лица, но все спешат, не чувствуют боли от сверкающих брызг и ни слова не произносят. Все три кузнеца — три брата — уж давно оглохли от непрерывных гулких ударов молота. Друг друга они не слышат и разговаривают одними губами или же гнусавят — носы у них полны копоти и дыма.

По субботам они, как и все прихожане, плетутся в синагогу, но там не молятся, а беспрерывно дремлют.

— Вставайте! — кричат им со всех сторон. — Началась главная молитва!

Тогда, осматриваясь недоверчиво, они чуть прикрывают сонные рты — не знают, то ли над ними пошутили, то ли это всерьез.

Их младший брат, девяти лет, круглый сирота, раздувает мехи в средней кузнице. С ним у Пенека давнишнее знакомство. Как-то за семишник он дал Пенеку покачать мехи в кузнице. Сейчас Пенек вновь вступает с ним в переговоры:

— Дай покачать… в долг…

Мальчишка угрюмо отвечает:

— Кукиш с маслом!

Он вымазан в саже гораздо больше, чем его старшие братья, и для важности, подобно им, говорит в нос, ибо твердо уверен, что солидные люди именно так должны разговаривать.

С минуту Пенек стоит в кузнице и пробует украдкой добиться своего. Осторожно касаясь рукоятки кузнечных мехов, он незаметно пытается вместе с мальчиком двигать ее вверх-вниз. Но мальчик тотчас замечает уловку Пенека и отталкивает его локтем. Глаза мальчишки неожиданно темнеют, становятся чернее измазанного лица, сверкают молнией.

— Убирайся отсюда! Не то по загривку получишь!

Уйти Пенеку стыдно. С минуту он не двигается, переминается с ноги на ногу, смотрит, как на раскаленное железо вновь обрушился град ударов молота. Неожиданно Пенек замечает: в кузнице над ним потешаются. Смеются все, даже взрослые, даже немые мехи раздуваются, словно от улыбки.

Никто не произносит ни единого слова, у кузнецов едва хватает времени, чтобы кинуть на него мимолетный взгляд. Однако все безмолвно смеются. Тогда Пенек удивленно озирается: оказывается, искра подпалила ему штанишки, прожгла дыру, и притом на самом неприятном месте.

Пенек выбирается на улицу, но и здесь над ним смеются все три кузницы, смеется над ним и голубой летний день.

10

Пенек плетется теперь домой очень медленно, прихрамывая на ходу.

Правая рука у него согнута — прикрывает дыру на штанах. На сердце у Пенека тяжело и от дыры, прожженной на штанишках, и оттого, что сегодня он сбежал из хедера. Его глаза всматриваются в глубину улицы, туда, где базар, — там живут зажиточные благочестивые евреи. В каждом из них Пенек видит частицу своего отца, каждому из них Пенек подвластен.

Пенек боится встречи с ними, идет в обход, делает большой крюк. Он уже приблизился к окраинным домишкам, но забылся и остановился возле старой хибарки. Он вслушивается в стук жерновов крупорушки, которая неутомимо грохочет в полурасшатанных сенях. Здесь живет Алтер Мейтес со своими жерновами и мельничным поставом с хитрым механизмом, состоящим из двух ступенек. Чтобы заставить крупорушку вертеться, нужно поочередно наступать обеими ногами на каждую ступеньку, прыгать с одной на другую. На этих ступеньках в старых полутемных сенях Алтер Мейтес пляшет целыми днями, перемалывает для города всякие крупы — овсяные, гречневые, ячменные.

Алтер — запуганный человек. Он в вечном страхе, что недостаточно усерден в своем благочестии. Алтер не чужд богословских книг. Он читает их болезненно красноватыми глазами, отодвинув книгу в сторону. Увидеть что-либо Алтер может, только взглянув искоса, боковым зрением.

По субботам Алтер приходит в синагогу спозаранку, раньше всех и уходит, когда уж никого нет. Все время стоит он лицом к стене, укрытый с головой в молитвенный плащ, в талес.

Молится Алтер степенно, не спеша, нараспев, но всегда недоволен. Он не может угнаться за молящимися, потому что, как говорит он, «слишком они торопятся, уж очень спешат».

Когда пьют за его здоровье, он вздыхает и просит со слезами на болезненно красных глазах:

— Смилуйтесь! Пожелайте мне стать благочестивым. По-настоящему благочестивым, хоть на старости лет.

Его единственный «грех» — непреодолимое «земное» вожделение к стакану горячего чая, огненному, как крутой кипяток, обжигающему не только губы, но и все внутренности. Алтеру неважно при этом, если чай жидковат.

Иссохшими пальцами он поддерживает стакан под самое донышко, почти дрожит от «искушения». Сделав обжигающий глоток выпяченными бледными губами, он поднимает стакан высоко, ко лбу: это он хочет убедиться, много ли еще осталось допить. Тут же он жалуется на свое влечение:

— Вот искушение, чистая напасть!

Он просыпается в полночь, молится, читает богословские книги, а затем целый день без устали пляшет, прыгает у жерновов с одной ступеньки на другую, ибо, оказывается, так угодно богу! Правда, всевышний заботится круглый год не о нем, а о зажиточных обывателях: у них дом — полная чаша. Тем не менее ему угодно, чтобы изнемогающий ежедневно от усталости Алтер, помимо своих прочих благочестивых достоинств, был также еще и бедняком; «бедных бог любит» — так ясно сказано в богословских книгах.

Все это можно прочесть на потном лице Алтера, когда он беспрерывно прыгает на ступеньках своей крупорушки. Он пляшет и трудится не только для целого города, но также и во имя господа бога…

Несколько месяцев назад вместе с ним отплясывал его двенадцатилетний сынишка Нахман. Но с наступлением лета, с тех пор как он отдал Нахмана в ученики к столяру, Алтер пляшет уже один. Неустанно целый день гудят жернова крупорушки: «Быр-быр-быр…»

Пенек вслушивается в гудение жерновов и забывает о злосчастной дыре, которая зияет на самом неудобном месте штанишек. Он осторожно просовывает голову в полуоткрытую дверь старых расшатанных сеней, ступает одной ногой внутрь. Его никто не замечает.

Босой, в подвернутых подштанниках, с наброшенным поверх рваной рубашки талескотном — нательной молитвенной безрукавкой, — Алтер раскачивается возле жерновов, прыгает, как стреноженная лошадь, с одной ступеньки на другую. Его жидкая бороденка и редеющие волосы под ермолкой промокли и взлохмачены, как у человека, только что слезшего с верхней полки в бане. Рот он судорожно разевает, словно окунь на берегу. Пот струится с него в три ручья. Мокрое лицо со зловеще алеющими щеками повернуто в сторону, к плечу. Ноздри широко раздулись, как бы желая оторваться от носа, и беспрестанно трепещут, а глаза скошены набок, словно Алтер хочет убедиться, много ли еще осталось чаю в недопитом стакане.

— Кто там? — глухо спрашивает Алтер и прекращает на мгновение свой непрерывный танец. Он часто дышит, глубоко скашивает глаза и узнает Пенека: — А-а-а!

Он говорит открытым ртом, не шевеля губами, глуховатым, грудным голосом, как тяжелобольной.

— Га! Кто? Ты чей будешь? Кажись, из детей «реб Михоела»? Так, так… Верно, уже из хедера возвращаешься? Учился святой торе? Тьфу, тьфу, не сглазить! — Он вздыхает: — А мой Нахка-то… мой Нахка-то… беда! Пришлось забрать его из хедера. К столяру в ученики пришлось отдать. А я-то надеялся: из него выйдет толк, раввином будет…

Алтер отирает пот молитвенной безрукавкой, крепко трет ею лицо.

— Вот хорошо, что ты пришел. А я уж о тебе вспоминал. Просить тебя хотел… Вы вот по субботам в молельне деретесь. Как раз в самом углу, где я молюсь! Ты да другие ребята. Молиться мешаете. Так вот… Хотел я тебя просить: не шалите в этом углу. Найдите себе другое место. Пожалуйста!

Минуту спустя он вновь пляшет, прыгает с одной ступеньки на другую.

Жернова вращаются сначала как бы с трудом, а затем все быстрее и быстрее: «Быр-быр-быр-р-р-р!..»

Пенек не уходит. С минуту он присматривается к прыжкам Алтера, чуть-чуть наклоняется и пытается попасть в ритм движений мельника, прицеливается, — миг! — и готово! Один прыжок, и он уже рядом с Алтером, вместе с ним прыгает с одной ступеньки на другую. Алтер этого не замечает. Его лицо и плохо видящие глаза повернуты в сторону. Запыхавшийся Алтер удивленно бормочет под нос:

— Вот так чудо! Жернова как будто легче пошли!

Пенек притворяется, что ничего не слышит. Так проходит минут десять. Алтер уже больше не удивляется. Пенек с трудом дышит. Оба раскачиваются и пляшут, раскачиваются и пляшут…

Глава четвертая

1

Михоел Левин получает письма из-за границы от жены — она все лечится. Туда же, за границу, ей и переводят деньги.

Пенек как-то подметил, что распоряжение перевести деньги отец отдает невзначай, как бы между делом. Так во время чинной беседы передвигают иногда безделушку на столе.

Обычно происходит это так. Отец, не переставая расхаживать по конторе, бросает кассиру Мойше приказание отправить деньги, ускоряет шаг, решительно трет лоб и, окинув кассира мимолетным взглядом, говорит:

— Да-а-а… Так о чем же мы толковали?

Кассир, немощный, хилый, простодушно напоминает:

— О посылке денег за границу. Вот об этом мы и толковали.

— Да нет же! — Михоел Левин пренебрежительно морщится: уж не думает ли кассир в самом деле, что его, Левина, все еще занимают эти деньги?

— Не то! — раздражается Левин. — О чем мы говорили раньше?

Болезненно искривившись, прижимает он обе руки к боку: нынче летом здоровье его стало пошаливать.

Другой на его месте давно бы слег, но для Левина все это «вздор!». От житейской суеты Михоел Левин отгородился высоким частоколом богословских книг.

Михоел Левин хочет убедить всех: замечаете? Нянчиться с собой я не намерен! Это урок для вас!

К «пустякам» он причисляет и болезни, и деловые неприятности. Лишить спокойствия Михоела Левина могут разве уж очень тяжкие бедствия, например убытки, грозящие разорением, или предчувствие близкой смерти.

Таков он для себя, но таков он и для других.

Несколько лет назад Левин потерял тридцать тысяч рублей на продаже сахара. Все думали, что тут-то наконец он падет духом. Ничего подобного! В пасхальный вечер на торжественной трапезе жена посетовала на то, что из-за поздних заморозков не удалось достать хрена (его, по обряду, полагалось отведать как символ испытанных некогда в Египте страданий). Михоел Левин, восседавший по-праздничному в кресле, усмехнулся:

— Пустяки. Вели подать немного сахару.

Острота обошла весь город, ее долго вспоминали.

Однажды в молодости Левин болел глазами. Предстояла операция. Врачи приготовили наркоз, но Левин сказал профессору

— Усыплять не надо. Я не нуждаюсь в этом. Я погружусь в раздумье и ничего не буду чувствовать!

В этом он ничуть не похож на свою жену.

У той, едва она почувствует легкое недомогание, сразу на глазах слезы, крупные, медлительные. Лицо спокойное, грустное, и слезы катятся одна за другой. Это она в думах своих прощается с любимыми детьми — Пенек не в счет, — мысленно раздает свои драгоценности нищим на помин души. После этого она начинает ходить по врачам, и благочестивое намерение раздать драгоценности понемногу забывается.

Так было и этим летом, перед ее отъездом за границу. Михоел Левин тогда сказал жене:

— Уж слишком большая ты неженка, любишь себя очень…

В голосе его звучало обычное пренебрежение к чрезмерной чувствительности жены. Он пожал плечами:

— Из-за твоих вечных страхов жизнь не в радость.

Она повернула к нему грустное, спокойное, заплаканное лицо:

— Не упрекай меня. Погоди — и к тебе придет страх.

Ее слова оказались зловещим предсказанием. Вот уже вторая неделя, как Михоел Левин не выезжает из дому, — ему не по себе. В сокровенных глубинах своего шестидесятипятилетнего не очень крепкого тела он чувствует что-то тревожное, необычное.

2

Первая неделя.

Михоел Левин притворился, что занят спешной работой, засел дома на несколько дней, погрузившись, впрочем, больше в богословские книги, чем в торговые дела. Призвав к себе в спальню кассира Мойше, он, лежа в постели, объяснял ему скрытый, полный многозначительной глубины смысл библейских строф.

Когда Мойше покидал спальню хозяина, на лице его, обычно непроницаемом, было заметно волнение. В дверях он столкнулся с Ешуа. Этот словно согнулся под бременем своих несчастий, но старался казаться оживленным, улыбался.

У Мойше — лицо в каменных складках, голова втянута в плечи, нижняя губа отвисла. Кивая на двери спальни, он произнес с оттенком восхищения:

— Память богатейшая! Ведь я давно его знаю, а изумил он меня сегодня! Прочел наизусть страниц двадцать… А болен он, кажется, серьезно.

— Неужто болен? — спросил Ешуа с легкой усмешкой на лице, скрестив высоко руки на выпуклой груди.

Ешуа похоронил уже немало родных и близких, собственноручно опускал их в могилу. И всякая болезнь кажется ему пустяком.

И в самом деле Левин недолго сидел дома.

На той же неделе, во вторник, вдруг он сорвался с постели и рано утром, не сказав никому не слова, уехал по делам.

3

Вторая неделя.

Жена Левина все еще лечилась за границей.

В третьем часу дня, едва притронувшись к обеду и тщетно попытавшись вздремнуть, — сон не клеился, — Михоел Левин, как обычно, приготовился к деловой поездке.

Облачившись в серый дорожный балахон, с богословской книгой под мышкой, он после обеда и неудавшегося сна вышел на крыльцо, но внезапно, как будто по чьему-то властному велению, изумленно застыл на месте.

Затуманившимися глазами он, словно впервые в жизни, увидел, как перебегают с места на место игривые легкокрылые солнечные блики. На высоких акациях шелестела трепещущая листва. А вдали на дороге ветер подымал фонтанчики пыли и гнал их все дальше и дальше.

Так же словно сквозь пелену тумана Михоел Левин увидел ожидавшую его коляску. На высоких козлах восседал кучер Янкл, ухмылялся и прищелкивал языком.

Михоел успел только удивиться:

— С чего это Янкл так весел?

Но тут же мучительная судорога согнула Левина. Он пошатнулся, краска сбежала с его лица. Беспомощно, точно ослепший, взмахнул он руками, пошарил ими в воздухе, ухватился за колонну и медленно опустился на скамью. Закрыв глаза, он испустил тихий вздох:

— Во-о-о!

Бледный, в полузабытьи, он просидел с минуту и вновь открыл глаза. Порыв ветра как бы повторил его вздох:

— Во-о-о!

Потихоньку, как бы опасаясь, что кто-нибудь его увидит, напрягая все силы, Левин приподнялся, сделал несколько шагов к коляске, но опять пошатнулся, повернул назад и, хватаясь по дороге за столы и скамейки, медленно заковылял к себе. В голове у него в это мгновение блеснуло: «Пенек!»

Не потому ли, что он увидел Пенека вдали? Он вспомнил о своем завещании, — оно было написано лет десять назад. Как чудно! Ни разу за все эти годы не вспомнилось ему: «А Пенек-то… ведь его в завещании нет!»

4

У Пенека глаза зоркие — за версту увидят.

В этот будничный летний день он, как обычно, вышел из дому, лениво поплелся в хедер, часто оглядывался на коляску, стоявшую у крыльца, оглядывался с завистью, но вдруг забеспокоился, почуял: с отцом неладно!

Мгновенно повернув назад, он, как стрела с туго натянутой тетивы, понесся к дому. Сделал он это не из страха или нежелания идти в опостылевший хедер.

Пенек понял: начинается что-то необычное…

Пенек безошибочно почувствовал, что сегодня один из тех редких дней, когда «дом вверх дном», когда монотонный, строгий, размеренный распорядок дома неожиданно превращается в вокзальную суматоху и сутолоку.

А для Пенека — острое наслаждение, когда все летит вверх тормашками: он чувствует, как в такие дни рушится незримая преграда, отделяющая его от «детей» в «доме», — все становятся равны. В Пенеке не затухает чувство обиды за то особое положение, которое он занимает в «доме»: всех любят — его не выносят. Пенек рад тем минутам, когда в «доме» забывают, кто любим и кто ненавистен.

Причины могут быть разные: пожар неподалеку, бурный ливень, рожает жена учителя.

Главное, не повторилось бы сегодня то, что было вчера. Пенеку хотелось, чтобы внезапно наступила тьма кромешная и невозможно было выйти из дому или чтобы среди ночи вдруг стало так ослепительно светло, что всем пришлось бы подняться с постели и… тогда-то пусть все они почувствуют, каково это, все, все, и Фолик, и Блюма, и мама, и учитель… да, пусть почувствуют..

5

Пенек по-настоящему струхнул лишь позднее. Запыхавшись, он вбежал в дом.

На низком диване, в комнате, лежал отец. Странно согнувшись, он ежеминутно вздрагивал. Глаза его были полузакрыты, а ноги силились скинуть с себя дорожные сапоги. Со стороны казалось, что ноги пытаются оторваться от туловища и сползти на пол — пытаются, но не могут.

У Пенека защемило сердце, защипало в глазах, — они стали влажными, почти обжигающе горячими.

Это была не жалость к отцу, даже не любовь — это было недоумение, доходящее до потрясающей боли: отец должен быть сильным, бодрым, всезнающим, мастером на все руки, а сверх того, мудрым и знатоком талмуда, и так далее, и так далее. А вот глядите, каков отец! Лежит на диване как-то чудно, глаза закатились кверху, блестят одни белки, и его, маленького Пенека, отец умоляет о помощи…

Сейчас главное, чтобы он, маленький Пенек, как-то сразу стал большим и сильным, ибо отец… смотри, как он слаб, беспомощен, — даже сапог с себя стащить не может!

Ощерившись, готовый вцепиться в горло виновнику несчастья, Пенек кинулся к отцу, начал стаскивать с него сапоги. Он это проделал ловко и быстро, продолжая скрежетать зубами все сильнее, пока не разрыдался. Пенек не понимал, что именно вызвало в нем эти потоки слез. Он чувствовал только одно: отец беспомощен, слаб. Рыдания вырывались из груди Пенека, как вспенившееся вино из лопнувшей бутылки.

Вдруг он услышал слабый голос отца:

— Пенек, иди… ступай в хедер.

Пенек мгновенно замер, словно это заговорил не отец — заговорила отцовская, будничная, пыльно-седая борода: сейчас она была как-то странно загнута кверху, к носу.

Пенек смолк: ему казалось, он слышит не голос человека, а голос бороды…

6

Именно с того дня отец стал в глазах Пенека как бы живым мертвецом, существом, дни которого уже сочтены.

Именно с того дня Пенек загорелся привязанностью к отцу, желанием быть с ним постоянно в одной комнате. Хотелось сидеть возле него неподвижно, тихо, чтобы никто посторонний, и даже сам отец, не замечал этого: сидеть, притаившись в уголке конторы, смотреть на отца издали, слышать его голос, его разговоры с кассиром Мойше, с Ешуа Фрейдесом и с другими, улавливать малейшее движение отцовского лица, каждую морщинку и сохранить все это глубоко-глубоко в памяти.

Это была потребность не только любви и сердца, но всего существа Пенека, смутный зов к чему-то большому, как бы к части самого себя, части, которая будет скоро отнята.

Так молодой волчонок, предчувствующий неминуемое безжалостное изгнание из родного логова, лежит с полузакрытыми глазами, лежит целыми днями и тянется к ласкающему теплу горячей шерсти волка-отца и матери-волчицы…

7

О своей болезни Михоел Левин не сказал никому ни слова. На предложение вызвать врача он раздраженно ответил:

— Прошу вас, оставьте меня в покое…

Больного навестили Лея и Цирель, его старшие дочери от первого брака.

Пришли они, как бедные соседки, накинув впопыхах шаль на плечи. В их глазах мелькала тревожная забота, на лице отражался испуг. Они недолго сидели у постели больного, почтительно робко и вежливо поджимали губы, боясь громко вздохнуть. Ни одна не решалась спросить отца о его здоровье — они знали, что он «этого» не любит, «это» может его рассердить.

Пенек был, конечно, здесь же и вышел вслед за сестрами в переднюю. Он был весь — любопытство. Он видит: сестры остановились, смотрят друг на друга, Лея, старшая, — у самой взрослые дети на выданье, — разводит руками и спрашивает дрогнувшим голосом:

— Что же это будет? — Она осторожно озирается. Голос ее дрожит: — Он тяжело болен!

Цирель мгновение молча смотрит на Лею хмурыми — словно облако налетело — глазами. Лицо ее такого же цвета, как и ее посиневшие губы. Глаза, обычно такие ясные, удивленно расширены. Она стискивает руки, дрожит от волнения.

Глухим, мучительно болезненным голосом, словно ее режут по живому телу, она спрашивает:

— Лея, что же делать?

Лея отвечает:

— Беда! А тут «она» еще в отъезде! Изволит прохлаждаться за границей.

Словом «она» Лея и Цирель в интимной беседе заменяют имя мачехи.

— Хоть бы «она» была дома! «Ее»-то он слушается!

8

Прислуга в доме твердо помнит: о «его» болезни даже и заикнуться запрещено!

«Он» — так именуют хозяина на кухне — этого не терпит.

«Он» наказал через Пенека, чтобы не смели вызывать сюда Шейндл-важную.

Шейндл-важная — старшая дочь от второго брака — любимица отца. Она живет вместе с мужем верстах в десяти отсюда, у винокуренного завода.

Кухарка Буня провела немало лет в этом доме. Сейчас рядом с Буней у печи стоит Пенек и слушает, как она говорит о Михоеле Левине:

— Чудак, каких мало! От его причуд с ума сойдешь!

Она орудует ухватом — передвигает в пылающей печи чугунные горшки и заканчивает сердито:

— Господи! Чего только я в этом доме не перевидала!

Кучер Янкл тут же, но в беседе участия не принимает. Он томится бездельем, — уже с неделю ему не приходилось закладывать лошадей. Янкл слоняется по кухне, посвистывает сквозь зубы, расчесывает свою веселую кучерскую бородку, мягкую и русую, старательно раздвигает ее в обе стороны.

Янкл повсюду сует свой нос, заглядывает мимоходом и в горшки. Кухарке Буне это не по душе. Обнаженным локтем она отталкивает Янкла от печи, клянется, что в следующий раз хватит его кочергой по голове.

Янкл молча ухмыляется: у него смеются лоб, нос и щеки. Свист его по-прежнему беспечен. Этим он дает понять, что ему с высокого дерева наплевать на кухаркины угрозы. Буня может вертеть, как ей заблагорассудится, кем угодно из прислуги, что же касается его, Янкла, то тут уж извините: руки у Буни коротки. Янкл бесцеремонно подмигивает:

— А ежели ручки потянутся больно далеко, то их и отрубить можно…

Буня вызывающе подбоченилась. Ее лицо озарено пламенем пылающей печи. От злости она скрежещет зубами.

— Вот как?

Янкл невозмутим.

— Вот именно…

Невозмутимость Янкла имеет свою историю. Ему в этом доме случилось однажды отличиться.

Был он тогда еще молодым парнишкой, числился в «доме» не по кучерской части, а услуживал в комнатах: подметал пол, стелил кровати, подавал к столу. Как-то раз Михоел Левин вернулся из деловой поездки позже — обычного — под самый. вечер накануне праздника. Он спешил в синагогу. Торопливо смыл он с себя дорожную пыль, переоделся и швырнул жилетку под подушку. А жилетка была вся набита пачками денег, большими тысячами. Второпях забыв о жилетке, Левин ушел. Вечером, приготовляя хозяину постель, Янкл нашел под подушкой жилетку, нащупал в ней деньги, но даже не взглянул на них: ну их к лешему!

На другой день рано утром все ушли в синагогу, на праздничное богослужение. Янкл начал прибирать хозяйскую постель и вновь нашел на том же месте жилетку. Она была грязная и распухшая, набитая чем-то тяжелым, весила, пожалуй, фунтов с пяток. Янклу захотелось рассмотреть жилетку поближе: такую кучу денег он еще никогда не видел. Тут же его охватило желание пересчитать деньги: еще ни разу в жизни он не прикасался руками к таким тысячам. Он стал пересчитывать одну пачку за другой: ишь, черт — все сплошь «катеринки»! Сколько же их? Считал, считал — получилось двенадцать тысяч и еще несколько сотняжек. Собрал деньги, сложил пачку к пачке, все в прежнем виде, сунул их в жилетку, а жилетку — вновь под подушку. Ушел как ни в чем не бывало, однако начал беспокоиться: в доме прислуги вон сколько, а деньги без присмотра, на самом виду…

Вечером Янкл, взбивая постель для хозяина, вновь нашел на том же месте под подушкой проклятую жилетку, будь она трижды неладна!

Янкл хотел было пойти сказать хозяину, но удержался. На второй день праздника все опять в синагогу ушли. Дом опустел. Янкл вновь остался один. Захотелось ему вторично пересчитать денежки: а может быть, он ошибся, может быть, в пачках не двенадцать тысяч и несколько сотен, а лишь одиннадцать. Этакую груду денег разве достаточно пересчитать только один раз?

Но нет, все верно и точно, как в аптеке: двенадцать тысяч и несколько сотен. Деньги не дают Янклу покоя, целый день не идут из головы, как проклятые привязались, не хотят отстать. Еще никогда в жизни праздник для него не был так тягостен.

Вечером, когда праздник уже отошел, Янклу стало невтерпеж. Он вскипел, ворвался к хозяину в контору и, не обращая внимания на посторонних, разразился потоком упреков:

— Что вы меня, хозяин, проверять вздумали, что ли? Зачем в искушение меня вводите? Жилетку, говорю я, отчего не приберете? Зачем вы ее под подушку подбросили! В грех ввести хотите? Думаете, дурак, я, что ли? В деньгах не разбираюсь? Уберите жилетку! Отстаньте вы от меня…

После этого случая все убедились, что Янкл честен: чужого не тронет. Деньги все же несколько раз пересчитали: а вдруг чего-нибудь не хватает? Денежки счет любят! Когда же все оказалось налицо, хозяева даже посмеялись.

С тех пор все знают, каков Янкл. Нет, пусть Буня зарубит себе на носу:

— Под меня тебе не удастся подвести мину! Кого хочешь выживай из дому, но меня — дудки!

— Ладно, ладно! — шипит Буня. Она очень зла. — Запишу это углем внутри печки.

Буню не собьешь и не запугаешь: у нее много способов насолить Янклу, хоть он и чувствует себя неуязвимым. Она в долгу никогда не останется. Долг платежом красен. К обеду она кладет Янклу в тарелку кусок жилистого мяса, пусть давится и жалуется в небесную канцелярию! Пенек видит это. Украдкой он берет со стола кусок мяса и крадучись несет его Янклу.

— Ну, погоди, Пендрик! Не буду больше любить тебя. Буду как твоя мама. — Буня грозит ему пальцем. — Не жди, чтобы я за тебя заступилась. Фолик и Блюма станут колотить тебя, так пусть хоть до смерти забьют!

Пенека ее угрозы мало трогают. Он не любит далеко загадывать. Ему приятно смотреть, как Янкл усердно поглощает все, что Пенек принес из столовой. Не так уж и голоден Янкл, но все же обсасывает пальцы, чмокает от удовольствия, чтобы Буня слышала и лопалась от злости. Пенек доволен Янклом, восхищается им.

Когда Янкл выходит из кухни, Пенек бежит за ним следом по двору, огороженному высоким забором. Янкл беседует с Пенеком, как с ровней.

— Буня, — говорит он, — зловредная баба. А с чего, думаешь, взъелась на меня. Хотела бы за меня замуж. А на черта она мне сдалась! Старше меня на пятнадцать лет. Замужем была за конокрадом. Помер он в одесской тюрьме. Честь какая!

Любопытство Пенека обострено до крайности. Ему хотелось бы, чтобы Янкл и Буня поладили между собой. Пенек — большой любитель свадебных торжеств, да и, кроме того, ведь хочется немного веселья. Его так мало в этом большом «белом доме».

Он думает об этом, стоя возле Янкла в конюшне.

Янкл чистит красивых, рослых коней. Он снял с них попоны, железной скребницей сдирает с брюха засохшую грязь, расчесывает шерсть круглой, плоской щеткой.

— Пенек, — бросает он весело, не оборачиваясь и продолжая чистить брюхо лошади, — что-то больно невесел ты, Пенек, нынче…

— А что?

— Отец болен. Этим огорчен, что ли? Пустяки! Выздоровеет… Крепок он, отец твой, выдержит. Не любит он только лечиться. Ну, да и чудак он. Терпеть не может, чтобы его голым видели. Даже доктора не допускает. А уж притронуться к нему голому — упаси боже! Не знаю я его, что ли? Поколесил с ним, чай, немало. Терпеть не может, чтобы в дороге ему чем-либо услужили. Даже сапог почистить не даст или веничком постегать в бане. Все сам, все сам, — умора, да и только! Уж такой человек. Известное дело, богатей. Чудак!

Пенеку становится грустно уже от одного того, что Янкл его утешает. Он мысленно согласен с Янклом: «Отец чудаковат!»

Пенек знает, что самые тягостные дни для отца — это те, когда ему надо стричься. Он терпеть не может, чтобы к нему прикасались, даже к его волосам. Отец, бывало, входит украдкой в зал, становится против большого зеркала и пытается постричь себя сам. Увидя это, мать подымает крик:

— Господи, с ума сошел человек!

Но теперь матери дома нет, нет и никого из детей, — больной может чудить сколько душе угодно, тут его видит один Пенек, но он не в счет. Для Пенека у больного не более чем несколько считанных слов. Вот они:

— Пенек… ступай в хедер…

Да, нашли дурака, так он и побежал!

9

В общем, у Пенека никогда еще не было стольких хлопот, как сейчас. Уж хотя бы то, что приходится повсюду бегать, за всем следить.

А следить есть за чем. После случая с отцом, дня три спустя, заболел и муж Цирель — Хаим.

В городе нашлись остряки, — они посмеивались:

— Видать, человек из кожи вон лезет, за тестем тянется.

Заболевшего Хаима — он было уехал по делам тестя — доставили домой на тряской крестьянской телеге.

Был ясный летний полдень, и со всей улицы сбежались поглазеть, как больного снимают с телеги и вносят в дом под высокой черепичной крышей.

Слухи немедленно докатились до самой кухни «белого дома».

— Цирель с испугу голову потеряла!

— У нее зуб на зуб не попадает!

Пенек, понятное дело, не замедлил наравне с другими ринуться к месту происшествия. Еще не бывало случая, чтобы переполох в городке обошелся без участия Пенека. Любое событие, радостное или печальное, его волнует. Вывихнет ли кто ногу, утонет ли, угорит ли где — все это кровное дело Пенека, все это его глубоко трогает, хотя он и не может объяснить почему.

А тут ведь и случай необычный: заболел не кто-нибудь, а сам Хаим — высокий, веселый Хаим, с грустной сединой в волосах.

Когда он в субботу вечером является в контору тестя с недельным отчетом, его радостное лицо выглядит взволнованно-тревожно, словно у пристыженного шалуна. Благообразно-бесцветный, похожий на тугоухого, он двух слов вымолвить не может. Сделает шаг к тестю и остановится, не осмеливаясь присесть в его присутствии. Дома же у себя он говорлив, весельчак, любит пошутить и поиграть. Бывает, схватит Пенека или кого-нибудь из своих ребят, вскинет ловко к себе на плечи и над самым ухом звонко закричит петухом:

— Ку-ка-ре-ку!

В доме, где живут Хаим и Цирель, Пенек — как в родной семье.

Пожалуй, даже больше того, он лучше, чем сами хозяева, знает, что в каком ящике лежит. Если в доме не могут найти молотка, говорят с уверенностью: «Подождем. Вот придет Пенек, он отыщет».

Даже чердак дома Хаима, со всеми его темными, таинственно уютными уголками, и тот обстоятельно обследован Пенеком.

Ему точно известно, что именно хранится у Цирель на чердаке. Там, в прохладном пыльном сумраке, покоится несколько мешков, доверху набитых книгами, — они валяются вместе с поломанной мебелью и разной рухлядью.

Книги эти не нужны ни Цирель, ни Хаиму. Они остались после смерти младшего брата Хаима — он надеялся их продать, но покупатель не нашелся.

Пенек однажды прокрался к этим мешкам с книгами, вытащил одну из них, толстую, тяжелую, запыленную, — они, за малым исключением, все такие, — раскрыл ее и удивился: книга на древнееврейском языке, точно библия! У слухового оконца на чердаке Пенек разобрал на заглавном листе:

«Haschacher».

Пенек знал еще из хедера, что «Haschacher» означает «утренняя звезда». Но как «утренняя звезда» попала к Цирель на чердак, да еще, вдобавок, в пыльный мешок?

К этим книжкам Пенек все же проникся тайным сочувствием. Было что-то общее в его судьбе с судьбою этих книг. Пенека содержат на кухне — книги запрятаны на чердаке. Пенек стал время от времени навещать их пыльное убежище.

Пенек всегда прислушивается ко всяким разговорам в доме Цирель. Теперь, во время болезни Хаима, он к ним особенно чуток.

Больного Хаима вместе с постелью перенесли в комнату с кирпичным полом, где обычно семья обедала, — там просторнее. Цирель не отходит от больного и поминутно тяжко вздыхает, — это она готовится, в случае смерти Хаима, не ударить лицом в грязь.

В прохладном коридорчике, где стоит столик, покрытый старой истрепанной клеенкой, Пенек подслушал разговор между Цирель и Леей. Они говорили о больном. Надтреснутым голосом Лея глухо сказала:

— Не нравится он мне… выглядит неважно… Видать, болен не на шутку!

Цирель заломила руки, сердито повела бровями и сипло проворчала:

— Вот горе, несчастье! Сказывают, тиф у него… Лечить надо… Без ведома отца деньги его расходуем! А тут еще и сам отец заболел… Страх берет, как бы он часом о Хаиме не узнал…

Лея неожиданно оглянулась и заметила Пенека.

— Конечно, — пожаловалась она, — он тут как тут…

— Нигде от него не укроешься. Послушай, Пенек, о болезни Хаима отцу не смей и заикнуться. Ни звука! Понял?

Пенеку страсть как интересно наблюдать весь этот запутанный узел.

С одной стороны — больной отец, с другой стороны — больной Хаим. Отец не должен знать о болезни Хаима, а Хаим не должен знать о болезни отца. Но вот интересно: что случится, если отец узнает о болезни Хаима, а Хаим — о болезни отца?

Именно потому, что Пенеку строго-настрого наказали: «никому ни полслова», ему до смерти хочется помчаться стремглав домой и разузнать: знает ли уже отец обо всем? Если так, жаль… Почему Пенек дал опередить себя…

Запыхавшись, Пенек прибегает домой. Нет, зря он тревожился: отец пока еще ничего не знает.

Отец как ни в чем не бывало встал с постели. В домашних туфлях, еле передвигая ноги, он бродит из комнаты в комнату. Теперь, когда никто за ним не наблюдает, он все же добился своего: раздобыл ножницы и, стоя в зале против большого зеркала, пытается подстричь если не голову, не бороду, то хотя бы усы.

Из-под них обнажились мертвенно-бледные губы; бледны и щеки; по сравнению с ними пыльная седая борода кажется повеселевшей, почти радостной.

Кажется, борода эта живет независимо от ее хозяина. Но и ей ничего не известно о болезни Хаима.

Отец чудит — это Пенеку ясно. Отец всячески старается обойтись без чужой помощи, ни на что не жалуется, никого не тревожит, не стонет и не просит ничего подать. Его навещает Лея. Раза три в день она приходит с шалью на плечах, робко останавливается в отдалении, глядит на отца с тревожной озабоченностью и спрашивает срывающимся голосом:

— Ну, как здоровье?

Михоел Левин отвечает слабым голосом:

— Отчего же ты стоишь? — и добавляет еще тише: — Почему тебе не присесть?

Пенек видит, как у Леи вздрагивает нижняя губа: вот-вот расплачется, все расскажет. Но нет, Лея боится, как бы отец не спросил ее, почему не приходит Цирель. Поэтому она старается уйти поскорее. Она торопится, спешит вернуться к Цирель.

Там, у изголовья больного Хаима, она просиживает ночи напролет. Михоел Левин вновь остается один, и никто не мешает ему «лечиться» по собственному способу. Способ этот заключается главным образом в том, чтобы поменьше думать о болезни, углубиться в размышления.

Лучшим лекарством для себя он считает: спозаранку приступить к утренней молитве, а затем, не снимая молитвенного облачения, засесть за богословские книги до четырех-пяти часов дня.

На столе стоит нетронутый стакан кипяченого молока, поданный Шейндл-долговязой еще утром. Она частенько заглядывает к хозяину.

Вернувшись, Шейндл сообщает кухарке Буне:

— К молоку не притронулся даже. Отощал. Постится, как святой.

Кучер Янкл на минуту прерывает песенку, которую насвистывает.

— Хе! — смеется он. — Знакомо! Бывало, в дороге он и меня уговаривал: «Попостись денечек, это, мол, и для желудка полезно… иной раз от поста всякая болезнь проходит». А меня от этого смех берет. «Хозяин, — говорю я, — зачем вы меня постами лечите? Здоровье у меня неплохое, не жалуюсь. На кой же мне лечиться? Да и бога беспокоить мне нечего постами. Я — человек маленький… И богу говорю то же, что сапожник Рахмиел: ты, господи боже, — говорит он, — только заработать мне не мешай, а уж водочку сам раздобуду, без твоей, божьей, помощи…»

Затем Пенек узнает, что к отцу в комнату прошел Ешуа Фрейдес. Пенек сразу подается вон из кухни — спешит узнать, не рассказал ли Ешуа отцу о болезни Хаима.

Добежав до комнаты отца, он сразу разочаровывается: «Ничего подобного!»

Оба углубились в учетный спор. Возле отца все еще стоит нетронутый стакан молока. Отец в молитвенном облачении склонился над богословской книгой и всячески доказывает собеседнику, что слова молитвы «О ниспослании утешения нищим разумом» («и избави нас от скудоумия») относятся не только к болезням духа, но и к самим телесным страданиям — попросту говоря, если что-нибудь болит…

Но Ешуа Фрейдес на этот раз чем-то недоволен. Легкой походкой, со скрещенными высоко на груди руками, он шагает вдоль комнаты и не то соглашается с хозяином, не то отвергает его мнение.

— Ерунда! — кривится он. — Это курам на смех. Не по душе мне эта молитва… Вот что скажу тебе: не для нас она. Это для людей с тугой мошной.

Он хмурится:

— Знаю я, знаю, ты богат. Если от еды отказываешься, значит, хандришь. Этим хочешь убедить бедняка: не страшно, мол, когда кушать тебе нечего… вот, мол, и я, богач, не ем. Знаю тебя, знаю…

Сегодня четверг — день, когда беднота запасается мукой на всю неделю. Четверг — будь он трижды проклят! Это худший день в жизни Ешуа Фрейдеса. На какие деньги купить муки, когда у него нет ни гроша? В этот день даже добряк Ешуа раздражен.

Пенек не спускает глаз с Ешуа. Тот неожиданно остановился, задумался, прикрыл рукой дрожащие губы, но, и прикрытые рукой, они как бы повторяют невольно:

— Человек не может отречься от пищи… Не может, говорю я, не может!..

И трудно понять, кого же он имеет в виду: себя ли со своим злосчастным «четвергом» или Михоела Левина с его непочатым стаканом молока.

Глава пятая

1

Из всего, что Пенек слышит от окружающих, ему становится ясно, что с больным Хаимом дело обстоит плохо, гораздо хуже, чем с заболевшим отцом.

Чаще всего об этом напоминают Цирель и Лея.

Лея едва шевелит губами:

— Хаим… несчастный… измучился, бедняга…

Цирель никогда ничего тихо не скажет. Ее слова грохочут, сверкают острой бритвой, вонзаются прямо в сердце:

— Не хочу я жить больше! Напасть-то какая на меня свалилась! Не выживет Хаим… Руки на себя наложу..

Этому разговору своих сестер Пенек не придает особого значения. Знает он их с давних пор — записные они плакальщицы, вечно каркают. Высадишь стекло — ненароком, понятно, — они сразу визг подымут:

— Я же это предсказывала! Знала же, что этим кончится! (А откуда им было заранее знать?)

Не успеешь что-нибудь в руки взять, как обе сразу напустятся:

— Вот-вот разобьет!

— Вот уже разбил!

Гораздо хуже, по мнению Пенека, что о Хаиме стали жалостливо говорить такие надежные веселые люди, как кухарка Буня, и кучер Янкл, и Шейндл-долговязая. В них Пенек уверен: о пустяках они всерьез говорить не станут.

На кухарку Буню, когда она, склонив набок свое пылающее лицо и орудуя ухватом в печи, молодецки поводит бедрами, заглядеться можно. Рот у нее полуоткрыт, вся фигура пышет здоровьем.

Кучер Янкл сидит тут же, слегка надувшись.

Пенеку непонятно: «Отчего бы Янклу не жениться на Буне?»

Но Буня сейчас и не глядит на Янкла. Все на кухне озабочены больным Хаимом.

— Подумать только, — говорит Буня, — овдовеет Цирель, не позавидуешь ей! Что-то с ней станется!

Шейндл-долговязая, перестав чистить серебряный подсвечник, отгоняет локтем муху, севшую на ее крохотный упрямый нос. Ее круглые черные глаза всегда излучают лихорадочный блеск. Приплюснутый бледный нос — ледышка, а сверкающие глаза и пылающие щеки — сплошное пламя. Скажешь при ней что-нибудь, она тотчас же задумается и мигом постарается выискать аналогичный случай из прочитанных ею книжек занимательных приключений. Бросит кто-нибудь мысль, она не замедлит тут же придать ей возвышенное значение. Шейндл-долговязая всегда стремится к чему-то возвышенному. Именно поэтому она сразу, едва выйдя замуж, развелась с мужем, лодырем, базарным пустомелей. Она втайне влюблена в молодого просвещенного пекаря Зусе-Довида.

— Однако, — говорит она, — Цирель не первая. Не раз бывало, что женщины внезапно вдовели. Не все же из-за этого погибали. Кое-как перебивались…

Она задумывается: ей хочется выразить свою мысль точь-в-точь, как бы ее высказал Зусе-Довид. Она заканчивает:

— Как говорит сапожник Рахмиел: «С годами все постигаешь: и то, что внутри ватрушки творог, и то, что, если в колокол ударили, — не страшно: позвонят — и перестанут».

Шейндл-долговязая довольна: сам Зусе-Довид, когда ему нужно что-нибудь разъяснить, всегда начинает со слов: «Как говорит сапожник Рахмиел».

Кучер Янкл перестает насвистывать сквозь зубы. Он не согласен ни с Буней, ни с Шейндл-долговязой:

— Ерунда!

Ему порядком надоели все эти бабьи разговоры, и он нетерпеливо потирает колени обеими руками.

— Ерунда! — говорит он. — Одним богачам думка об этом, а нашему брату… Чего мне бояться? Помирать так помирать. Чего там! Не буду я загодя горевать!

В этом весь Янкл: ему не нравится размышлять о смерти. Всякие мысли об этом ему просто ненавистны.

— Да и не поможет это! Думай не думай — все одно. Придет время, хватят обухом по затылку и — готово!

Руки Янкла заложены глубоко в карманы, словно он готов повернуться на каблуках и улыбнуться: «Дурак я, что ли?»

Пенек глядит на Янкла с уважением. Привязан он к нему и любит его крепко: «Вот человек! Настоящий!..»

Многие, по мнению Пенека, не стоят и мизинца Янкла.

Вот и сейчас один Янкл спокоен; всех охватила тревога, словно болезнь какая-то напала, всех обуяла печаль — она растет с каждой новой вестью об ухудшении здоровья Хаима. Все стали неузнаваемы. Даже на бедных окраинах только и разговору что о Хаиме.

Эти окраины Пенек часто навещает, заглядывает в убогие домишки сквозь раскрытые окна. Ему теперь порой кажется: на все эти улички надвинулись дни необычного страха, страха смерти, собирающейся похитить одного из обитателей городка. Все охвачены этим болезненным страхом — ходят словно помешанные.

Об этом-то толкует сапожник Рахмиел:

— Человек жив? Ну, и на здоровье! Меня это мало касается. А как помер, свояком стал: ведь и я помру…

2

Позади длинного дома Цирель, там, где выливают кухонные помои, собрались люди в кружок. Никто ни слова не вымолвит — все молчат. Посредине стоит Муня, длинный долгоносый безбородый еврей. От него разит карболкой; его слабость — возиться с лекарствами, порошками, микстурами. Ему при этом безразлично, пользуются ли этими лекарствами сейчас или же они остались после кого-нибудь.

К лекарствам у Муни особая страсть. Бывает, умрет кто-либо из соседей. Окружающие засуетятся: кто плачет, кто шьет саван, кто над усопшим псалтырь читает. Муня же войдет и сразу спокойно протянет руку к пузырькам с лекарствами и баночкам с мазями, что сиротливо стоят на столике у изголовья умершего. Вокруг покойника суета, зажигают свечи, голосят. Муню все это ничуть не трогает. Он занят своим: рассматривает бутылочки у окна на свет, взбалтывает их, раскупоривает, обнюхивает. Все аптекарские познания Муни сосредоточены в носу, длинном и важном, — не нос, а профессор! У Муни глубоко подо лбом два маленьких глаза; вспомнишь о них — они покажутся величиной с булавочную головку.

Никто и не заметит, как Муня, быстро переправив все лекарства прямиком в карман, улизнет с ними домой.

Впрочем, у Муни страсть не к одним только лекарствам: он всюду собирает испорченные ламповые горелки, механизмы швейных машин, части от часов. Он одержим манией добираться до тайной сущности всяких механизмов. Над Муней в городе подтрунивают:

— Вот это мастер! Развинтит тебе любые часы в два счета, а уж чтобы их вновь собрать — не взыщите! Не сумеет!

Муню это ничуть не обижает. Он молчалив и в споры не вступает, хотя в глубине души и убежден, что собирать разобранные часы как раз его главная специальность.

Недавно из находящегося неподалеку имения в городок приезжал помещик-поляк в щегольской коляске с замысловатыми двойными рессорами. На базаре помещик вошел в лавку. Коляску окружили базарные зеваки, толпились, ахали, удивлялись. Тогда среди них вдруг появился Муня. Все расступились. Не сказав никому ни слова, Муня озабоченно смерил коляску пытливым взором. Длинный нос Муни издавал привычные тихие звуки:

— Гм-гм-гм!

Нагнувшись к земле, он уселся на корточки, всунул голову между колесами и так на минуту замер: это он осматривал низ и сиденье коляски. Вся кровь хлынула Муне в лицо. Затем он выпрямился, заложил руки за спину и, не отрывая взора от коляски, тут же решил: «Ничего особенного! Дивиться нечему!»

Тогда все успокоились.

Успокаивать людей Муня издавна считает своей специальностью.

Так поступает он и сейчас, окруженный кучкой людей, позади дома Цирель. Он сообщает им нечто такое, что должно сразу всех успокоить:

— Что ни жизнь… то механизма. И человек — механизма. В нем есть и котлы и трубы. Кипит все там и бродит, точно на винокурне. Заболеет кто, к примеру, тифом… Это что значит? Кровь, значит, в нем перекипает. Выдержат его котлы, не сдадут, — значит, выздоровел; лопнут — пиши пропало, заупокойную читай…

Окружающие спрашивают Муню:

— Зачем же тогда лекарства?

— Лекарства? Это чтобы кипение убавить. От лекарств и сердце крепнет…

Муне задают вопрос:

— Ну, а бог? Бог, по-твоему, здесь ни при чем?

Муня разъясняет:

— Бог твой, как и мой. Спроси у него сам…

Муне задают еще вопрос:

— Ну, а вот при тифе бывает такое: люди говорят — «наступил кризис». Это что значит?

— Кризис? Кровь перекипела. Тогда всем ясно: выдержали ли котлы и трубы или сдали…

Муня выжидательно молчит. Ему задают последний вопрос.

— Ну, а Хаим, как, по-твоему, — выздоровеет?

Муня отвечает после некоторого молчания:

— Вот в том-то и дело…

Его глубоко сидящие глаза все время уменьшаются: вот-вот станут с булавочную головку. Нос неопределенно хмыкает. Голос и тот, кажется, пропах карболкой.

— В том-то и дело… Хаим давно болен… Кризиса нет… Бывает, иной до кризиса и не дотянет… помирает..

Все молча с минуту смотрят на окна Хаима.

Пенек впился глазами в Муню — не любит он его. Вещун тоже нашелся! Как ворона каркает: «Иной до кризиса и не дотянет». И это о Хаиме!

Здесь, конечно, не без пересола — это Пенек понимает, все взрослые любят страху нагнать. А Муня и подавно!

С Муней Пенек еще рассчитается, но это — в будущем. Вот вернется мать с курорта, Муня в субботний вечер, как всегда, придет к ним, попросит посмотреть и понюхать привезенные из-за границы лекарства.

Пусть только этот длинноносый сунется к ним в дом!

Пенек тогда придвинет Муне мягкое кресло. В сиденье будет торчать иголка. Пусть Муня на здоровье сядет в кресло.

Будет тогда знать, как каркать!

3

Все же болезнь Хаима вызывает в городке все большую тревогу, отрывает многих от работы, лишает сна.

Даже Пенек последние ночи плохо спит: вертится с одного бока на другой, никак не поймет: «Как же так? Жил Хаим да поживал — весь как он есть, рано поседевший. Уезжал на всю неделю по делам тестя, ходил молиться по субботам в своем стареньком длиннополом сюртуке, исправно являлся к тестю с недельным отчетом, чувствовал себя при этом пришибленным — стоял перед тестем навытяжку, как перед начальством, отвечал на вопросы коротко, с расстановкой, точно глуховатый: „Ась?“ А у себя дома был весельчаком, балагурил, сажал на лету ребят к себе на плечо, радостно орал им в ухо: „Ку-ка-ре-ку!“ Как же это так? Живет человек да поживает, и вдруг — на тебе! Сразу не станет человека!»

По мнению Пенека, прежде всего надо было бы спросить у самого Хаима, желает ли он этого? Согласен ли он никогда больше не подбрасывать ребят к себе на плечо, не кричать им радостно в ухо: «Ку-ка-ре-ку!»?

Если же без ведома Хаима его превратят в «Хаим умер», то, по мнению Пенека, это будет: «Неправильно… очень неправильно… даже подумать ужасно!»

Наиболее тягостно для Пенека то, что ему в последние дни приходится остерегаться даже самомалейшего греха: а вдруг бог ошибется и за грех Пенека накажет Хаима? Проводить же дни за днями без единого прегрешения для Пенека просто невыносимо: это бесцельно-унылая жизнь, какой-то сплошной судный день. Пенек отсчитывает на пальцах эти унылые судные дни: один, два, три…

Если это затянется надолго, Пенеку не совладать с грешными соблазнами, это будет выше его сил! Нет, пусть уж лучше с ним поступят, как говаривал кучер Янкл: «Обухом по голове и — готово!»

Особенно остро переживает эти чувства Пенек, когда стоит в коридоре Цирель и слышит, как Лея, выходя из комнаты больного, повторяет своим сипловатым голосом:

— Мается, несчастный… ох, как страдает!

Сколько Пенека ни предупреждали, что у Хаима в комнате «можно заразиться», он все же не в состоянии удержаться и старается прошмыгнуть туда, чтобы посмотреть, как это «мается несчастный» Хаим.

Вот он опять в комнате Хаима и первым же делом замечает, что насчет этого «ох, как страдает!» Лея изрядно приукрасила. Удивительно, как эти взрослые любят все омрачать; что ни увидят, непременно переделают по-своему; только и знают, что нагонять страх, наводить уныние на ребят! А в действительности дело обстоит иначе. Хаим лежит на кровати. На этой кровати его несколько дней назад перенесли в большую комнату с кирпичным полом. На всех трех окнах занавески приспущены, в комнате из-за этого полумрак, а на улице ярко пылает солнце — теперь еще только три часа дня. Возле больного нет никого, кроме Цирель. Вместо обычного парика на ее голове простой белый платок. Из-под него выбились непричесанные волосы. Босые ноги — в порванных, несуразно больших шлепанцах. Стоит она окаменевшая, с заложенными за спину руками, прижавшись вплотную к печке, словно теперь зима, а не знойное лето. Нахмурившись, она смотрит издалека на горячечное сонливое лицо больного, смотрит сердито и упорно, точно взглядом своим хочет отогнать жар. Время от времени она тяжко охает, этот вздох исторгается из сокровенных глубин ее души:

— О-о-о-ох!

Это она готовится на случай смерти Хаима не ударить лицом в грязь.

Вслушиваясь в ее вздохи, Пенек находит: в «охах» и «ахах» Цирель за последние дни намного подвинулась вперед. По этой части с ней, пожалуй, теперь никто потягаться не сумеет! Пенек это чувствует на себе — своими вздохами Цирель вот-вот его доконает.

И вот еще что замечает Пенек.

И для Хаима последние дни не прошли впустую: в своей болезни Хаим шагнул далеко вперед — ишь как далеко! Лежит он на постели без памяти, сам не свой, пронзительно стонет чужим, пискливым голоском. Изможденный, пересохший рот зияет чернотой — ни на минуту не закрывается. Хаим бредит от сильного жара, говорит несуразности. Лея как-то сказала: «Никого в лицо не признает». Но это неправда. Вот Хаим внезапно признал Пенека, вот он взметнулся на постели, — казалось, еще немного — и соскочит на пол, вот он крикнул:

— Цирель, Пенек здесь!

Все это он проделал, по мнению Пенека, как совершенно здоровый человек. Разве только, что Хаим не помнит больше, какой сегодня день. Сегодня среда, а Хаим кричит:

— Цирель, угости Пенека «кугелем»![4]

А ведь «кугель» готовят только по субботам!

По разным причинам Пенеку нельзя здесь дольше оставаться. Он стремглав несется домой. Ему необходимо убедиться, не успел ли кто опередить его и сообщить больному отцу:

— Хаим не знает, какой сегодня день! Хаим думает, сегодня суббота…

Когда надо преподнести такого рода весть, Пенек чувствует себя совершенно незаменимым. По этой части, он уверен, у него не найдется никаких соперников.

Однако вышло по-иному.

Оказалось, Пенека и тут обошли.

4

Оказывается, Пенека опередили. Да еще кто! Уж этого Пенек никак не ожидал.

К больному отцу — он ночи напролет не спит, еле дремлет — глубокой ночью ворвались Лея и Цирель, Отец как раз задремал. Но и это их не остановило. С душераздирающими воплями они ввалились в дом.

— Папаша… родной ты наш…

Тут последовали крики, плач, стенанья и слезы, слезы — сколько горьких, беспомощных слез!

Плакали, надрывались, устали, лишь затем объяснили, зачем пришли:

— Кончается Хаим… отходит.

Вот кто опередил Пенека!

Но Лея и Цирель сумели обойти Пенека лишь потому, что он спал. А сон у Пенека всегда глубокий и крепкий, полный сновидений, как у кучера Янкла, к которому Пенек льнет, как к другу и товарищу. Сновидения у Пенека бывают разные, но они всегда диковинные, все они сводятся к тому, что виденное днем представляется во сне вверх ногами, расположенным по-новому, а это Пенек как раз любит.

Пенек видит во сне: самый богатый человек в городе это — Ешуа Фрейдес. В бедняках же ходит отец Пенека — Михоел Левин. Бедняк Михоел Левин является к Ешуа выпросить трешницу, чтобы накормить семью в субботу. Важный и серьезный Ешуа сидит у стола. Перед ним нагромождены богословские книги, тут же полный до краев стакан молока. Ешуа обращается к отцу:

— Вот как… значит, хлеб на субботу тебе нужен… М-да-а-а!.. Это можно…

Однако, прежде чем достать трешницу из кармана, он порядком терзает отца Пенека разными рассуждениями о том, что, мол, молитва «И избави нас от скудоумия» относится не только к душевным страданиям…

Пенеку очень нравится один сон, который он часто видит.

Кухаркой в доме — мать, мать Пенека. Буня же стала хозяйкой. Она украшена тяжелыми жемчугами и брильянтовыми серьгами. Буня жеманится — ей померещилось, что она не совсем здорова. Она уже денька два не встает, не выходит из спальни, а мать, мать Пенека, вынуждена несколько раз на день подавать Буне кушанье в постель. К тому же еще Буня очень не любит «детей», то есть Фолика и Блюму, которых зовут в доме «дети». Она их терпеть не может и дальше кухни не пускает.

Если Пенек заснул с вечера не раздеваясь, без ужина и видит такой сон, лучше его не будить! Пусть попробуют: он будет кусаться, брыкаться — ему жалко оторваться от сновидения. В подобных случаях никто не решится притронуться к Пенеку. В подобных случаях Буня и Шейндл-долговязая говорят:

— Будить его? Храни бог! Боюсь!

Другое дело, когда. Лея и Цирель, тесно обнявшись, словно слившись в одно, вваливаются глубокой ночью в «дом», да еще с душераздирающими криками и воплями.

Спросонья Пенек взглянул на них и сразу испугался.

Сестры напоминали сросшихся близнецов: их крики, вопли и стоны, казалось, вырывались из одной груди.

5

Сон у Пенека сейчас же отлетел. «Дом» переполнялся рыданьями. Рыданьями были наполнены все комнаты. Казалось, они непрестанно приливают извне, из-за стен, из-за ставен. За окнами, как приглушенный сигнал ночной тревоги, шумели старые разросшиеся акации. Разбуженные частыми порывами ветра, они кряхтели, зловеще стучали о крышу, стены, окна. Их гул сливался в одно целое с рыданьями внутри дома.

Пенек не понимал: «С чего это деревья так неистовствуют? Кому они угрожают?»

Сердце Пенека забилось тревогой. Быстро спустив ноги с кроватки, он, в одной рубашонке, стрелой понесся в отцовскую комнату…

Отец лежал на боку. Его голова, приподнятая над подушкой, упиралась о локоть, лицо было мучительно искривлено, а пыльно-седая борода, еще более дряхлая и больная, чем сам отец, неподвижно замерла.

Слова, которые отец бросал, обжигали всех в комнате. Пенеку они показались больнее ударов.

— Несчастье!

— Вот вы какие…

— Скрыли от меня все! От отца…

— Как давно болен?

— Третью неделю?

— Не люди вы, а душегубы…

— Жалели меня… покой мой оберегали… Так, так… ну что же… спасибо вам… радуйтесь…

Тут отец засуетился. Еле шевеля трясущимися руками, тотчас начал одеваться: он спешил к умирающему Хаиму. Сделав несколько шагов, отец зашатался, обеими руками судорожно сжал бок, присел и взглянул на окружающих вопрошающими глазами.

— Что же теперь будет?

Он все же пересилил себя. Решил:

— Дойти сил не хватит… разбудите Янкла… пусть заложит… поеду…

Кто-то из домашних побежал на конюшню. Пенеку было безразлично — поехать или пойти. Охваченный желанием не отставать от взрослых, он побежал в дальнюю комнату, чтобы одеться. Схватив платье в охапку, он быстро вернулся и удивленно замер: ни отца, ни сестер уже не было. С улицы слышался стук удаляющихся колес, сонный стук, глухой, ночной, будто спешащий помочь умирающему Хаиму.

Но помощь запоздала, — Хаим умирает.

Стоя в длинной рубашонке, с платьем, зажатым в охапку, Пенек растерянно оглянулся. Расставив голые ноги, чувствуя босыми пятками ночную прохладу пола, Пенек мгновение прислушивался к дребезжанию удаляющейся коляски и вдруг разрыдался.

Кругом все сразу стало холодно и мертво. Приспущенный огонь лампы на круглом, накрытом скатертью столе, зеркало, наклонно висевшее между двумя задрапированными окнами, диван в углу, высокие плетеные кресла — все это удивленно замерло: никогда еще Пенек, такой упрямый и сдержанный, не изливал перед ними душу в таких истошных криках.

Из дальней комнаты у самой кухни, по ту сторону всех этих черных теней, что расползлись по столовой, передней и, дальше, по длинным коридорам, послышались голоса. Оттуда на плач Пенека прибежали кухарка Буня и Шейндл-долговязая, обе босые, в одном исподнем, с платочками на всклокоченных волосах, видно, прямо с постели. Но даже по сонным лицам их можно было угадать, что это они впустили Лею и Цирель, это они после ухода отца закрыли дверь тяжелым засовом. Обе ежились от ночного холода, но в овалах их заспанных лиц, в глазах и всем их облике было что-то необычно милое, ночное, женственное.

Этого Пенек в них еще никогда не замечал.

Они заторопились, успокаивая мальчика:

— Ну, хватит… хватит…

— Не плачь…

— Ты же умница!

При этом обе почему-то часто, как-то по-особому поглядывали на стенные часы и повторяли, зевая:

— Ну и ноченька!

— Неужели еще и двух не пробило?

6

Тогда ночная тьма объяла дом, окутала его бесконечно длинной черной мантией. Дом тонул в ее необъятных складках. Во тьму ушли и беспокойно шумящие старые разросшиеся акации.

Под порывами ветра гнулись деревья, заупокойно стонали, завывали вокруг дома, словно море вокруг гибнущего корабля, стучали ветвями о ставни и железную крышу. Была темь, безграничная и бескрайняя. Бесконечно тянулись минуты предсмертного томления Хаима, человека рано поседевшего, любившего качать ребят на плече, любившего озорно крикнуть им над самым ухом «ку-ка-ре-ку».

Пенек притих, съежился; укрывшись коротенькой курточкой, он прикорнул на диване в углу. От волнения он стучал зубами. Все в нем ныло, исходило беспредельной тоской.

Хаим…

А за круглым столом у приспущенного огня лампы в одном исподнем, с платочками на спутанных волосах, все еще сидели Буня и Шейндл-долговязая. Они подолгу протяжно зевали, как-то необычно сонно произносили слова. Они теперь не только присматривали за перепуганным Пенеком. Им было страшно вернуться в этот час в свою дальнюю темную комнатку близ кухни, страшно лечь там в измятую постель. С каждым порывом ночного ветра за стенами дома они замирали, затаив дыхание вслушивались в затихавший шум старых акаций. Тогда казалось: за скрипом крыш и заборов слышатся тяжелые, шлепающие шаги — не человека, а исполински грузного истукана, палача с железной палицей в руках. Он отряжен, чтобы оборвать нить жизни, прикончить Хаима, но он слеп, этот истукан. Нелегко ему добраться и найти дверь Хаима. Он пробует лапами дверные засовы. Порой кажется: гулкие отзвуки его шагов слышны и здесь, над чердаком.

Шейидл вслушивается, словно до ее уха донесся отзвук этих грозных шагов. Ее взор почти безумен, — кажется, вот-вот закричит. Вдруг она говорит:

— Уйдем, Буня… ляжем в постель…

— Хорошо, — соглашается Буня. Она указывает взглядом на Пенека: — Возьмем к себе…

Но они не трогаются, опять зевают, ежатся от ночной прохлады, напряженно ждут: с минуты на минуту могут прийти с последней, недоброй вестью. Буня вздыхает:

— Сказывают: у человека, когда он отходит, с глаз пелена спадает… все ясно видит, точно в зеркале… сразу все вспоминает… ну, значит, и свою жизнь вспомнит… всю, как она есть… с первого дня, как свет увидел, и до самой последней минуты…

Она задумывается, всматривается прищуренными глазами в приспущенный огонь лампы:

— Вот так… все наяву видит… как на ладони…

Шейндл-долговязая повторяет то же, только иными словами, словами, вычитанными из книжек:

— Ну да, верно… прошлое… пережитые годы и дни, это тоже чего-нибудь да стоит… годы, как живые, приходят на тебя посмотреть и навек распрощаться…

Тишина.

Буня говорит:

— Знала-же я… еще позавчера… как сказал доктор: «Посадите больного в ванну», так и почуяла… поняла… что не жилец он на свете…

Тишина.

Шейндл-долговязая с минуту молчит и потом замечает:

— Что же… новость какая. известное дело… заболеет кто тифом, позовешь доктора, он сразу скажет: «Опустите больного в горячую ванну…»

Буня зевает:

— Известна она, эта ванна… в ней одних покойников обмывают… не ванна это, а обмывальная доска, что у нас на еврейском кладбище… Еще такого случая не было, чтобы человек выжил после этой ванны…

На заспанном лице Буни — в ее глазах, овале рта — вновь мелькает что-то необычное — милое, ночное, женственное, нечто такое, чего Пенек еще никогда не видел.

Вновь наступает тишина.

Шейндл-долговязая всматривается в полузакрытые глаза Пенека.

— Кажется, — шепчет она, — малыш заснет на диване. Не разбудишь его потом… — Пенек, — говорит она, — послушай! Будь умницей! Я лучше сейчас отведу тебя в твою постель…

Пенек не отвечает.

— Дурачок…

— Ведь вместе пойдем…

— Не оставим одного…

— Лампу прихватим…

— Возле тебя и сядем…

Пенека убеждает не Буня, а то милое, ночное, что проглядывает в ее лице, — и он покорно идет спать.

7

Пенек вновь уснул в кроватке, уснул, как всегда, — крепко и глубоко. Он не слышал, когда Буня вместе с Шейндл-долговязой оставили комнату, прихватив с собой лампу.

Во сне Пенек увидел все то же, с чем он встречался и виделся последние дни, но все выглядело теперь по-иному, предстало в каком-то новом, необычном освещении.

Пенеку снилось: летние сумерки. В такие часы пустеют дома в городке, — все уходят подышать воздухом, Хаим давно умер. Мертвый, он продолжает долгие годы лежать в своем доме. Долгие годы он там покоится. Лежит он в маленьком прохладном коридоре на старом сундуке Цирель. Хаим прикрыт черным покрывалом.

На улице — ласковые летние сумерки, когда все покидают свои дома, чтобы подышать воздухом. У Цирель в доме — ни души. Пенек входит к Цирель в коридор.

— Хаим здесь?

Да, он спит… Долгие годы он спит, умерший, покрытый черным покрывалом. Пенек не торопится — он постоит. Вдруг Хаим сбрасывает со своей мертвой головы черное покрывало, пытается запеть петухом, но не может. Мертвым голосом он глухо кричит:

— Пенек пришел! Угости его, Цирель! Дай ему отведать субботнего пирога!

Пенек пробует, удастся ли ему во сне испуганно закричать? Удалось! Он сразу издал вторичный крик, еще и еще несколько отчаянных воплей, тут же проснулся и услышал: из отдаленной большой спальни доносится голос отца:

— Вот еще недоставало! Что с тобой?

Значит, отец уже успел вернуться от Цирель, вновь улечься, а ночь, шум и шелест деревьев все еще заволакивают дом, по-прежнему темные, зловещие. Умирающий Хаим все еще борется со смертью, среди стонов и скрипа забора и крыши по-прежнему слышны тяжеловесные гулкие шаги слепого истукана, осторожно ощупывающего все запоры.

Ни звуком не ответив на окрик отца, Пенек помчался к нему. Дрожа от страха, забрался к отцу в кровать, совершенно забыв, что он это делает впервые в жизни, не зная, дозволено ли это или запрещено. Пенек помнил только об одном — о сне и ночи: ох, как бесконечно тянется эта ночь! Как бесконечно долго умирает человек…

Всем своим худеньким, костлявым телом он прижался к отцовскому крупному, волосатому туловищу, почувствовал дыхание отца на своей коротко остриженной голове. Зубы Пенека стучали от волнения.

Он зажмурил глаза крепко-накрепко, до боли в висках, — не помогло; страх наползал из ночной тьмы, с улицы, от шумящих стонущих деревьев и, еще дальше, из усадьбы Цирель, что вправо от «дома» у самой околицы. Пенек долго сдерживал дыхание — не помогло.

«Папа, почему мы все не умираем?..»

«Папа, почему один только Хаим?..»

Пенек лишь мысленно задает эти вопросы. Свои мысли он может доверить разве только кучеру Янклу, но не отцу, — к этому он не привык. Отец лежит тут же — далекий, чужой. Хотя Пенек и прижимается к нему, отец молчит. Он дышит открытым ртом, вероятно, обдумывает то, о чем должен думать глубокой ночью отец, когда умирает его зять Хаим… всем известный Хаим… служивший у него же, у тестя… в его конторе… не участником в делах был он… а служащим… жалованье получал…

Прижавшись к отцовскому волосатому телу, можно закрыть глаза. Зубы больше не стучат. Все тело расслабло, тоскует по забвению, по исцелению в глубоком, крепком сне. В полусне Пенек смутно чувствует, как чья-то слабая костлявая рука гладит короткие волосы на его стриженой головке. В полусне еле верится: это рука отца? Неужели? Возможно ли, чтобы отец его ласкал… впервые в жизни… теперь, в ту минуту, когда умирает Хаим…

И вновь проснулся Пенек в великом страхе. Он лежал один в темноте — лежал, всеми забытый, в большой отцовской постели.

8

Нет, эта ночь никогда не кончится.

Ночь, с ее страхами, не имеет предела, как горе и страдания умирающего человека.

В столовой горела лампа. Огонь в ней был приспущен: напротив, в отверстие ставен, уже пробивался начинающийся день.

Набросив на себя по-зимнему шубу, отец сидел в столовой, близко от лампы, смотрел поверх простеньких очков в богословскую книгу. Он держал эту книгу близко к свету и бормотал что-то под нос. Лицо его было напряженно, задумчиво, — это он отгонял навязчивые, неотступные мысли.

Босиком, в одной рубашке, Пенек быстро соскочил с постели, побежал в столовую и улегся в углу на диване. Отец перестал бормотать и беззвучно уставился на Пенека. С минуту оба смотрели друг другу в глаза: оба боялись смерти — сознавали свое бессилие перед ней.

Медленно, заплетающимися шагами отец засеменил в спальню, принес оттуда одеяло, укрыл Пенека и вновь присел к лежащей на столе книге.

Широко раскрытыми глазами Пенек уперся в потолок. Он думал. Вот человек умирает… Значит, не живет больше. Как же это «не живет больше»?

Зажмурив глаза, Пенек задерживал дыхание так долго, что уже больше ничего не чувствовал вокруг себя. «Ну вот так, вместе с ним умирают все и всё — отец, „дом“, городок, далекие пространства, со всеми городами и людьми». Пенеку стало страшно, он не мог этого перенести, не хотел.

Сразу столько покойников!

Он вновь задышал и впился в потолок взором существа, начинающего что-то понимать и постигать.

В эту минуту в столовую вошла Лея с платочком на голове, а за ней на пороге застыли смертельно побледневшие Буня и Шейндл. Лицо Леи было судорожно искажено, она плакала беззвучно, без слов. По ее измятому лицу безостановочно струились слезы. Отец посмотрел на нее и стиснул зубы.

— Не мучай… Скажи… Все сразу скажи…

Лея, вся в слезах, едва не подавилась одним-единственным словом:

— Кончено…

Она простерла к отцу руки:

— Все… больше сказать нечего…

Не выдержала и тут же глухо зарыдала.

Глядя ей в лицо, отец, забыв, что ослабел, поднялся со стула, шагнул по комнате, повернулся лицом к стене, задумался и однотонно отчеканил слова молитвы:

— «Благословен судья праведный…»

Пенек острым взглядом следил за его движениями. Он не совсем понимал значение слов, произносимых отцом, но чувствовал их бездушную жестокость.

«Почему отец произнес их именно теперь, ночью, когда умер Хаим?..»

Затем дом наполнился множеством плачущих людей. Они привели сюда рыдающую Цирель и ее двух малюток — Авремеле и Ханку, которые не понимали, что их отец умер. Среди плачущих людей оба уцепились за кресло и ссорились из-за отверстий плетеного сиденья — каждый из них хотел просунуть свой маленький мизинец как раз в то же отверстие, что и другой.

А затем уж далеко за полдень, после похорон и обычных слез, Цирель сидела в столовой на полу, подстелив под себя подушку и плед, и справляла по обряду «седьмицу печали». От поры до времени плачущая Цирель тяжко вздыхала. Вздохи эти были какие-то особые. Резкие, необыкновенно глубокие, они всех подавляли, угнетали, остались в памяти Пенека на всю жизнь.

Позже из кухни принесли обед. Цирель отказывалась от еды, однако понемногу уступила настояниям. Еле притронувшись вначале, словно больная, к отварной курице, она постепенно, с очень печальным лицом, начала жевать — на тарелке оставалось все меньше и меньше, Ленек не отводил взора от медленно жующей Цирель. Из сочувствия к умершему Хаиму ему хотелось вырвать у нее тарелку из рук.

Затем Пенек заглянул на кухню, услышал, как беседуют об умершем Янкл, Буня и Шейндл-долговязая:

— Ну вот… Цирель курицу все же съела… Значит, потерять хозяина не так уж страшно. Раз курицу уплетает, значит, все в порядке…

Шейндл-долговязая тут же по-книжному вставила:

— А говорят, очень-очень любила она Хаима…

Это задело кучера Янкла, он даже надулся:

— Знаем мы любовь… Слышали… Ерунда! Я это про Цирель… Молода еще… Подвернется кто, так и замуж выйдет!..

Глава шестая

1

За кухней, в одной из кладовок собраны старые ненужные лекарства. Запыленные скляночки как бы предостерегают:

— Лучше к нашей помощи не прибегать!

Там же валяется большая книга в кожаном переплете, очень толстая, тяжелая, сильно потрепанная. Это журнал «Нива». Здесь собраны номера за несколько лет.

В доме ее почтительно именуют: «Книга Шейндл-важной».

В памяти Пенека книга связана с пузырем для льда, термометром и нескромной клистирной трубкой. Это неспроста: «Нива» неизменно появляется в детской, когда в «доме» заболевает ребенок. В таких случаях книгу суют ребенку в постель:

— Возьми, смотри картинки и не надоедай.

«Нива» заставляет Пенека вспомнить о Шейндл-важной. О ее девичьих годах, проведенных здесь, в «доме», часто судачат на кухне:

— Похозяйничала здесь всласть…

— Любила пожить…

— Непокладистой была…

— Упрямая, хоть кого переспорит…

Сегодня Пенек вспоминает об этом как-то особенно ярко.

Сегодня — второй день после похорон Хаима, день, полный событий.

2

После полудня из своей усадьбы, что верстах в двенадцати отсюда, у самого винокуренного завода, неожиданно примчалась Щейндл-первая, самая любимая дочь Михоела Левина, она же Шейндл-важная.

Ее появление сразу взбудоражило весь «дом».

Приехала она по-мужски, во всю прыть, в почтовой кибитке с колокольчиком у дышла.

Так мчится наводить порядок становой пристав или губернский чиновник.

На ней была непромокаемая накидка без складок и украшений, крохотная шапочка из розового бархата с золотым пером сбоку, как у жандарма. На лбу — надушенная вуалетка, прикрывавшая лишь глаза и нос.

В кибитке она сидела легко и твердо, чуть подавшись вперед. Это должно было означать: «Кибитка мчится быстро, но я мчусь еще быстрее».

Пенеку она рисовалась очень похожей на одну из барышень, изображенных в толстой «Ниве». Пенек мог бы даже указать в книге, на какую картинку похожа Шейндл-важная.

От ее платья, перчаток, дорожной сумочки, даже — как казалось всем в доме — от ее быстрых слов разносится по комнатам благовонный аромат, напоминая об адвокатах, врачах, о преуспевающих молодых людях, когда-то увивавшихся за Шейндл-важной.

В «дом» она вбежала быстро. Поднявшись по невысокой лестнице, она как бы нарочно участила дыхание и, не упомянув имени Хаима, спросила:

— Когда умер? — Вновь участив дыхание: — Чем был болен? — Глядела она при этом строго и внушительно, словно все знают: не запоздай она, Хаим не умер бы, — она бы этого не допустила. Под вуалеткой по спокойному лицу скользнули три-четыре слезинки. Тут же, сдержав себя, она быстро глянула в зеркальце на крышке своей сумочки, поспешно припудрила покрасневшие бархатистые щечки. От слез не осталось и следа. Торопливыми шагами направилась в комнату отца. Узнав, что он уже третью неделю болен, удивилась: и это от нее скрыли? Широко раскрыла глаза, посмотрела на исхудалое лицо отца, отсвечивавшее желтизной, на его поседевшую бороду и произнесла одно только слово: — Боже! — Но произнесла очень внушительно: — Б-о-о-же!

Затем молитвенно пошевелила губами:

— Что здесь творится!

Отец — он безгранично доверял ее уму — чуть оживился, увидев Шейндл-важную, но тотчас же приуныл и произнес, как бы оправдываясь:

— Ну, ничего!

Она, не дослушав отца, понеслась в зал, где внутренние ставни были полуприкрыты. Передохнув в большом мягком кресле, покрытом, как и вся мебель, чехлом, Шейндл-важная взглянула на Цирель. Та все еще, как полагалось по обряду, сидела на полу, среди подушек. Охватив голову руками, Цирель раскачивалась то направо, то налево, не подымая глаз, и ни разу не посмотрела на приехавшую сестру. По спокойному лицу Шейндл-важной вновь скользнули три-четыре скупые слезинки. Затем она задумалась и с минуту посидела, бессильно опустив руки на колени. Это должно было означать: «Признаюсь… побеждена…»

Она заговорила о Хаиме. Ее слова были довольно обыденны, но лицо Шейндл-важной в эту минуту было гордо и значительно, точно приглашало восхищаться каждым произносимым звуком.

— Хаим… какая потеря… не только для тебя… он был братом родным… — Она вздохнула: — И мне был братом… — Снова вздох: — Всем нам был братом… — Заключительный вздох, как бы в раздумье: — Всех любил… словно отец родной!

На это Цирель, раскачиваясь в обе стороны, ответила лишь глубоким душераздирающим вздохом:

— О-о-о-о-х-х-х!

Пенек, понятное дело, не спускал глаз с Шейндл-важной, следовал за ней по пятам. Сестра вызывала в Пенеке то же чувство, что и женские фигурки на картинках «Нивы». Фигурка ожила, ходит по безлюдной столовой, садится за стол. У нее такой вид, словно она покончила если не со всеми заботами, то с самой трудной их частью. Вот Шейндл-важная кладет на стол сумочку, перчатки, облокачивается и задумывается. Пенека разбирает любопытство: о чем это может раздумывать фигурка из «Нивы»? Он смотрит на сестру во все глаза.

Тут Шейндл-важная внезапно замечает брата и неприязненно озирается. Но мальчик этим ничуть не смущен.

Заложив руки за спину, он по-прежнему спокойно разглядывает ее. Тишина. С минуту они смотрят друг на друга. Неприязнь сменяется во взоре Шейндл-важной любопытством.

— Подойди-ка ко мне! — обращается она к Пенеку.

Пенек сразу было двинулся к Шейндл-важной, но тут же замер, — Шейндл-важная как бы с перепугу затараторила:

— Не так близко.

— Чуть подальше…

— Вот так…

— Остановись…

Она смерила Пенека взглядом с головы до ног:

— Постой!

И стала сыпать упреками:

— Почему оборванцем ходишь?..

— Нос когда-нибудь утираешь?..

— Постой, не рукавом же! Как? Носового платка у тебя нет?

— Где измазался?

— Стой, стой…

— Где набрал столько грязи?

— Грязь у тебя на лице, на носу, даже на лбу…

— Боже, какие уши!

— Покажи свои руки.

— Когда ты мылся последний раз?

— И не стыдно тебе?

Пенек посмотрел ей в глаза, подумал и опустил голову.

Шейндл-важная рассердилась:

— Тебя ведь спрашивают!

— Ответь наконец: не стыдно тебе?

Пенек еще раз посмотрел на сестру и, чтобы позлить ее, ответил:

— Нет, не стыдно!

— Ах, вот как?!

Шейндл-важная взглянула на него, как на убогое, презренное существо, и закончила разговор:

— Иди! Пришлешь мне Шейндл-долговязую.

Пенеку захотелось показать, что он вовсе не убогий и кое-чего стоит. Он ответил:

— А я не пойду!

Шейндл-важная встала и с усилием, явно чрезмерным, нажала кнопку звонка, свисавшего с лампы. Она позвала сначала Шейндл-долговязую, затем Буню и Янкла и каждому надавала кучу приказаний. Вместе с Шейндл-долговязой она обошла все комнаты и нашла: дом никогда еще не был так запущен, как сейчас; пусть Шейндл-долговязая извинит ее, — дом просто весь в грязи.

— Дом узнать нельзя. Вернется мама из-за границы — то-то обрадуется… Что? Вторую горничную рассчитали? Ну и рассчитали — что ж из того? Это не оправдание. Вот Янкл ничего не делает, целые дни ничем не занят. Ведь лошадей уже сколько времени не запрягали! Кстати, где Янкл? Позовите его…

Но Янкл, едва ему сказали: «Поди, она тебя опять зовет», — подумав с минуту, решительно убрался из кухни. Он не спеша направился в конюшню, вывел рослых гнедых коней во двор и повел их к реке купать и поить.

Открыв дверь во двор, Шейндл-долговязая вторично окликнула Янкла, но он и не думал отзываться; сев верхом на лошадь, он пробурчал:

— Чего торопиться! Успею. Ничего не потеряю…

Явился он лишь часа полтора спустя и на недовольство Шейндл-важной отозвался довольно холодно. Ответ, по его обыкновению, был деловито расчленен на «во-первых» и «во-вторых»:

— Хозяин у меня один, а не десяток. Это во-первых. Во-вторых, работы у меня хватает, беспокоиться нечего, по целым неделям разъезжаю с хозяином, сутки напролет не сплю. Отдыха не знаю. В дороге хозяин не дает пощады ни себе, ни лошадям, ни мне. Гонит вовсю. Что ж, разве я прибавки за это требую. А если не требую, то и с меня нечего взыскивать, коли неделя-другая посвободнее выпадет…

Не собираясь выслушивать ответ Шейндл-важной, он быстро повернулся и направился в кухню.

— Вот тебе, — сказал он, — приехала! Без нее командиров не хватало…

Пенек, понятное дело, побежал за Янклом на кухню, нежно прильнул к нему, заглядывая в лицо. Затем, сев к Янклу на колени, стал трепать белокурую бородку кучера, вдыхая запах его шеи — приятный запах свежевымытого тела, словно вдыхая запах реки и летних пряных трав на ее берегах. Пенеку хотелось потрогать каждый бугорок, каждую впадинку на лице Янкла, — вот молодчина Янкл! Уж коли он говорит с хозяевами, все выложит начистоту. Янкл не за одного себя постоит, а сразу за всех отчитает: и за Буню, и за Шейндл-долговязую, пожалуй, и за него, Пенека, за то, что в «доме» его считают убогим, презренным созданием. Хорошо, если бы кто-нибудь похвалил сейчас Янкла. Хоть бы кто-нибудь оценил.

Ну и ответил же он! Уж задал ей перцу!

Но нет. Все на кухне сейчас словно чем-то озабочены и молчат. Пенек видит, что Буня отбирает картошку и кладет ее в горячую золу, в очаг большой русской печи. На этот раз она делает это, желая угодить Янклу: он большой охотник до печеной картошки и любит, чтобы вместе с ним все на кухне лакомились этой картошкой. Пусть каждый возьмет по картофелине, слегка посолит ее двумя пальцами и глотает обжигающее лакомство, от которого идет такой вкусный, чадный запах.

Пенек откусил кусок горячей картошки. Рот у Пенека открыт. Он перебрасывает языком обжигающий кусок от одной щеки к другой: точь-в-точь как Янкл. Пенек не спускает с него глаз, повторяя каждое его движение. Янкл — его первый, настоящий учитель. Это Пенек чувствует. Ни учителя в хедере, ни мать, ни даже отца он не считает своими наставниками. Настоящий его учитель — это Янкл. Что бы Янкл ни сказал, всякое его слово — это неподдельное золото. Вот каков Янкл!

Надвинулись сумерки. Картофель съеден. Лампу в кухне еще не зажигали, пылает только огонь в большой русской печи. Теперь хорошо посидеть у Янкла на раскачивающихся коленях и вслушиваться в молдавскую песенку, которую Янкл негромко напевает:

Ты да Дунай, Ду-у-у-най,

Ду-у-у-най, Ду-у-у-най да…

Пенек знает, почему Янкл так часто повторяет слово «Дунай». Янкл давно пришел в этот дом. Сначала он служил здесь не кучером, а чем-то вроде лакея. Затем его забрали на военную службу. Вместе с полком Янкл находился где-то далеко, возле большой, красивой реки, которую зовут «Дунай».

И еще Пенек знает: мать Янкла выкормила Шейндл-важную. Его матери-вдове не на кого было оставить младенца, и она забрала его с собой в «дом»; здесь она вскормила грудью Шейндл-важную одновременно с ним, потом служила кухаркой и потом умерла. Осиротевший Янкл остался в «доме».

Однажды в конюшне Янкл рассказал об этом Пенеку, жалуясь ему, точно взрослому:

— Так-то, брат, к ремесленнику на выучку они меня не отдали, твои-то. Ну, а у самого ума не хватило, мал был… — Подмигнув в сторону «дома», он закончил — Что с них возьмешь? Дело пропащее…

Об этом, кажется, Янкл не забывает и сейчас, сидя подле пылающей печи и вплетая свой молдавский напев в надвигающиеся сумерки:

Ты да Ду-у-у-най, Ду-у-у-у-най,

Ду-у-у-най, Ду-у-у-най да…

Пенеку приятно, что Янкл раскачивает его на коленях, что Янкл его обнимает. Вся жизнь матери Янкла в этом доме, — здесь она кормила Шейндл-важную, здесь служила кухаркой, здесь же и умерла, — все это вызывает в Пенеке чувство, будто Янкл — в родстве с обитателями «дома». Пенек помнит, как Янкл шел третьего дня за гробом Хаима.

Шел он поодаль, позади всех, один, словно вел с Хаимом свой особый душевный разговор, и ему не хотелось, чтобы чужие его подслушали. Люди за гробом уже дошли до окраины городка, а Янкл, в пиджаке поверх темной кучерской рубашки, еще только вышел из-за ограды «дома» и зашагал к кладбищу окольной тропинкой, что вилась за крайними домами городка. Плелся он в одиночестве, как-то бочком, словно всюду сияло солнце и только он один брел в тени.

Пенек, хотя ему строго наказали оставаться дома, стремглав понесся за Янклом и догнал его у мостика. Впрочем, Янкл дальше мостика и не пошел. От реки налетел сырой ветер. Ветер крепчал, задрал на Янкле пиджак и рубашку, чуть не сорвал картуз. Но Янкл ничего не замечал. Один глаз у него был прищурен, другим он все смотрел вверх, на гору, где ползло и чернело похоронное шествие.

— Хаим был мне приятелем, — заговорил Янкл, понизив голос, — свой человек… Бывало, едем иной раз вдвоем, отца твоего в коляске нет, всю дорогу калякаем… Случаи веселые друг другу рассказываем, от хохота животы надрываем, чуть из коляски не вываливаемся… А коли втроем едем, с отцом твоим, тут Хаима не узнать: сидит прибитый, робеет, молчит, словно воды в рот набрал. Мертвый, можно сказать, человек… Мало корысти ему было от богатого тестя… Пользы ни на грош…

В кухне задребезжал звонок — это из столовой. Все считают:

— Раз, два, три…

Если «три», — значит, зовут кухарку Буню. Звонит все она, Шейндл-важная, — только и знает, что отдавать приказания! Буня отправляется в столовую и через несколько минут возвращается на кухню. Она взволнована:

— Почему лампу не зажгли? — сердится она. — Темень у вас египетская!

Голос у нее злой, обиженный, хотя несколько минут назад она наслаждалась здесь уютом надвинувшихся сумерек и пламенем, полыхавшим в печи.

Шейндл-долговязая нехотя зажигает стенную лампу. Она готова сейчас делать самую черную работу, лишь бы не разговаривать. Вот вспыхнул огонь в лампе. В кухне стало светло. Шейндл-долговязая почему-то осторожно оглядывает всех. Ее круглые черные глаза горячечно блестят, веки пылают, а приплюснутый плоский нос бледен и холоден. Буня уже успела засучить рукава и заложить края головного платка за уши. Она шмыгает то к кухонному столу, то к печи, двигаясь точно и ловко. С засученными рукавами, она опять принимается за работу, — словно теперь утро и день лишь начинается.

Отжимая мокрый салат, она всей грудью налегает на стол. Она стискивает зубы при одном упоминании о Шейндл-важной.

— Пожаловала мать-командирша… Забот у нее немало… Подумаешь! Разносолы для Цирель заказывает… Позаботилась бы лучше, чтобы Цирель не обошли в папашином завещании… Яствами потчует, а коли наследство делить придется, как липку ее обдерет…

Янкл насупился.

Разговор о Шейндл-важной ему, видно, не по душе. Насвистывая молдавскую песенку, он поглубже засовывает руки в карманы брюк и выходит во двор. Его зовут обратно и напоминают, что Шейндл-важная ночует здесь. Стало быть, оба фонаря во дворе, как всегда во время приезда почетных гостей, должны гореть всю ночь.

Но Янкл не отзывается, продолжая насвистывать песенку. Пенек следует за ним в конюшню, где Янкл зажигает большой фонарь. С минуту оба стоят у порога, любуются на красивых, рослых лошадей, погруженных по колено в разостланную солому. Засунув морды в ясли, они жуют овес, сочно хрустя зубами. Глаза у этих больших, сильных животных красные, светящиеся, не по-лошадиному умные. Близ лошадей лицо Янкла светлеет. Он чувствует себя здесь гораздо свободнее, чем в присутствии обитателей «дома». В углу против фонаря стоит его просторная постель: большой ящик, набитый сеном и прикрытый сверху старой конской попоной и медвежьей полостью; на взгляд Пенека, удобная, заманчивая постель. Его неотвратимо тянет к себе ее спокойный уют. С величайшим удовольствием повторил бы теперь он одно из своих тягчайших прегрешений: остался бы ночевать с Янклом в конюшне. Но из кухни прибежала Шейндл-долговязая и требует, чтобы Пенек сию же минуту вернулся в дом: ему пора спать. Она и слушать не хочет Янкла, который бурчит себе под нос.

— Да, — насмешливо повторяет она, — «оставьте его». Легко сказать! А потом пилить будут не вас, а меня: «Зачем, мол, оставила?..»

Она берет Пенека за руку:

— Не упрямься, будь умницей…

Все же она медлит уйти. Янкл, не раздеваясь, лег на свою койку, подложив локоть под затылок. Шейндл же все еще стоит, длинная, чуть-чуть наклонившись вперед. Глаза лошадей блестят в свете фонаря, но глаза Шейндл светятся еще сильнее: черные, жгучие, они напоминают раскаленные угли. Еще более жгучими кажутся ее пальцы, схватившие ручку Пенека. Дышит она часто и глубоко, словно долго бежала. Запах недавно прибранной конюшни и красивых, вычищенных лошадей щекочет нос. Этот острый и терпкий запах с каждой минутой возбуждает ее все больше и больше. Пенек удивленно озирается на Шейндл и ловит ее затуманенный взор, устремленный украдкой на Янкла, на его постель. Пенек смотрит на Шейндл, на Янкла, на постель и не понимает, что здесь происходит.

Вдруг раздается приглушенный голос, странный, чудной:

— Что же вы стоите? Шли бы спать…

Чей это голос? Янкла?

Шейндл-долговязая вздрагивает. Горячими пальцами она крепко сжимает руку Пенека и уводит его в дом. Во дворе слышен молдавский напев. Это поет Янкл, лежа на своей постели:

Ты да Ду-у-у-най, Ду-у-у-най…

Ду-у-у-най, Ду-у-у-най да…

3

Известное дело, то, чего Шейндл-важная способна добиться от отца за один вечер, иному не удастся за всю жизнь. Впрочем, не меньшего может добиться и отец от дочери.

Каждый из них считает другого единственно достойным себе соперником: по части ума не сыскать такого во всем свете. Но стоит отцу с дочерью о чем-либо поспорить, как оба безжалостно осыпают друг друга дерзостями, не зная пощады, словно ни в грош не ставят один другого.

А потом каждый у себя в комнате не спит до утра: не наговорил ли другому чего лишнего. Особенно тревожится в таких случаях Шейндл-важная. Поэтому она каждым своим словом как бы заранее дает отцу почувствовать:

— Ты большой человек, пожалуй, один из самых значительных, не спорю. Недаром о тебе слава по всей округе идет. Мне бы такую славу, ничего бы против этого не имела. Но именно потому я и могу себе позволить резкости, когда слышу от тебя нелепости. Именно потому, что я дочь такого отца…

Тут пахнет лестью, — этого отец не любит, — однако до известного предела эта лесть приемлема.

Теперь как раз один из таких вечеров. Шейндл-важная не выходит из отцовской спальни и полна решимости: она должна переломить отцовское упрямство! Пусть он оставит мысль, что ему не надо лечиться. Оттого лишь, что он ежедневно до четырех часов будет сидеть в молитвенном облачении и поглядывать на непочатый стакан молока, его болезнь не пройдет. Пусть соизволит немедленно поехать лечиться!

— Первым делом, — говорит она, — ты поедешь к маме, за границу. А уж там видно будет. Ты выедешь завтра…

— Неужто завтра? — насмешливо отвечает отец, разыгрывая удивление. — А может, разрешишь отложить это на послезавтра?

— Ах, вот как? — оживляется Шейндл-важная. Она останавливается среди комнаты, смотрит на отца прищуренными глазами, ноздри у нее раздуваются. — Послушай, — говорит она, — прошу тебя не разговаривать со мной, как с девчонкой. Мне не пятнадцать лет…

Набросив на себя мамину турецкую шаль, она звонит на кухню и велит подать свежего чаю.

Шейндл-долговязая на кухне не торопится, полощет чайник. Буня говорит:

— Сцепились, слава тебе господи!..

Она имеет в виду Михоела Левина и его дочь.

— Нашла коса на камень. Теперь сами спать не будут и людям не дадут…

При каждом звонке из спальни она повторяет:

— Ну вот, готовьтесь. Спать уж не дадут… пропала ночь…

В таком случае от Пенека легко добиться, чтобы он отправился в свою постельку.

Его кроватку перенесли по соседству с отцовской спальней, поставили за полуоткрытой дверью. Это сделали сейчас же после отъезда матери и «детей». Но сейчас Пенек и не думает засыпать. Лежа в темноте с открытыми глазами, он готовится ловить каждое слово из тех, которыми отец и сестра будут честить друг друга, постарается ничего не упустить. В такие вечера можно узнать много любопытного. А Пенек, этот маленький отверженец, выросший на кухне, твердо знает: на других не надейся! Не подслушаешь — ничего знать не будешь, в дураках останешься.

Пенек так и поступил: улегся в кроватке и навострил уши. Беседа отца с сестрой только началась. По ту сторону тонкой двери Шейндл-важная говорит отцу:

— Тебе ехать надо. И ты поедешь. Обязан поехать.

— Обязан? — слабым, удивленным голосом спрашивает отец. — То есть как обязан?

— Конечно, обязан! — Шейндл-важная энергично наступает. — Я забочусь о твоем здоровье. Это забота не только о тебе, но и обо мне, о маме, о детях, о городе, о всей округе. Да, нечего улыбаться! Кассир Мойше сегодня показывал мне по книгам: вокруг твоих дел тридцать четыре семьи кормятся. Упаси бог, тебя не станет, им что же, по миру идти?

— Вот как! — подтрунивает над ней отец. — Даже книги в конторе просмотрела. Видать, к сегодняшнему вечеру ты основательно подготовилась…

Шейндл перехватила меру лести, допускаемой Левиным. Поэтому он морщится.

— Оставь… О семьях, что кормятся вокруг моих дел, лучше не говори. Противно мне. Не ребенок же я, чтобы меня уламывать: ты, мол, чудненький, открой ротик, покушай кашку… Не поеду я! Вот и все. Оставь меня. Не хочу я ехать!

— Не хочешь?

Шейндл-важная глубоко задета. У нее сразу пропадает желание ходить вокруг да около. Сам отец довел ее до этого. Ее судорожно сжатые губы вот-вот выпалят дерзость. Зубы готовы вцепиться в противника.

— И «ты» решаешься мне сказать: «Я не хочу»? — Ее голос хоть и не громок, но полон возмущения. — «Ты» не хочешь… Кто же это «ты»? А — я? А мне ты хоть раз в жизни позволил сказать: «Я не хочу»? Забыл уже? Хорошо. Тогда я тебе напомню. За Бериша я вышла по твоей воле или по своему желанию? Кто этого добивался, я или ты?

Тишина.

Ее голос крепнет:

— Молчишь? Напрасно… Мне любопытно было бы услышать твой ответ.

Возбуждение Шейндл постепенно нарастает. Это заметно по ее учащенному дыханию, по быстрым шагам, которыми она меряет комнату. Начинает она с того, что выкладывает всю тяжесть обиды, нанесенной ей отцом. Она больше не подыскивает деликатных слов, начинает выражаться почти что грубо, — так в подобных случаях разговаривают в простонародье.

— Уж лучше бы ты меня избил тогда! Из дому выставил! Как прислугу за порог выбросил бы!..

— Да замолчи ты! — умоляет ее отец.

— Оставь! — еще сильнее вскипает она. — Почему я должна замолчать? Кто же скажет тебе правду в глаза, если не родная дочь? Ты разбил мои девичьи мечты, всю мою жизнь растоптал. В твоем доме я и желать ничего не смела. Да, да… Не смела! Ты меня всегда пилил даже за одни желания… Хотела я выйти за человека с высшим образованием… За адвоката Минскера. Он только поселился тогда в нашем городе… Ты знал: я изнываю по нему, брежу им. Он стал известен, приобрел большую практику. За ним охотились во всех богатых домах, где только были девицы на выданье. Минскер у нас пороги обивал, несколько лет ко мне сватался, подсылал разных людей уломать тебя… Считался с твоей набожностью, готов был на уступки пойти: кошерную кухню у себя завести обещал, бороду был готов отрастить, как полагается набожному еврею…

— Ерунда… — перебивает ее отец. — Воображаю: у адвоката Минскера — и вдруг борода раввина, да еще кошерная кухня… Многого все это стоит, если человек обзаводится ими не для бога, а чтобы заполучить жену…

— Хорошо, пусть так, — уступает Шейндл-важная, — но ты ведь знал, что я по нему сохла, а при тебе даже заикнуться об этом не смела…

Отец непоколебим.

— Ну, довольно, — говорит он, — ты и сама не знала, чего хотела. Об этом и говорить нечего. Ты ведь было задумала замуж выходить за этого… доморощенного комедианта Шлему. По уши была влюблена…

— Пожалуйста, — повышает голос Шейндл-важная, — не путай, прошу тебя. Не я была в Шлему влюблена, а наоборот — он в меня. Вот как это было…

— Вот как? — иронизирует отец. — Почему же это он был влюблен именно в тебя? Почему не в кухарку Буню или Шейндл-долговязую?

4

Вот оно что…

Тут только и становится по-настоящему занятно.

Шлема — младший сын тетки Пенека со стороны матери — «прошел огонь и воду», как отзываются о нем в городе. Сейчас он — инспектор страхового общества, имеет под началом нескольких агентов, разъезжает с ними по уезду, собирает страховые взносы у помещиков. Он все еще холост. Случается, по дороге он останавливается перед «домом». У подъезда его ожидает парный экипаж, самый щегольской в городе извозчик.

Сидя на козлах, широкозадый возница рассказывает кучеру Янклу о Шлеме:

— Не скупой он, грех жаловаться. Цена мне по такции три рубля в час положена. А он как когда. Порой и четыре и пять рубликов пожалует. Любит очень быструю езду, вовсю велит гнать. Это так, езда с ним нелегкая… «Гони во всю ивановскую» — требует.

Шлема — высокий, бритый, одет с иголочки, носит котелок и коротенький пиджачок. Его как-то спросили:

— Неужто, Шлема, такая мода теперь пошла? На голове горшок, а сиденье все наружу?

На Шлемином цыгански удлиненном лице едва заметно улыбнулась одна лишь точка.

— Да, — ответил он тихо, едва шевеля губами, — что касается сиденья, то лишь теперь поняли: это самое главное из того, что человек должен показывать миру…

На Шлемином лице улыбается одна лишь точка, но и этой одной улыбающейся точкой он заставляет всех окружающих покатываться от хохота, — такая уж сила в этом Шлеме! Умеет он изображать разных людей, даже самых старых женщин, умеет подражать говору маленьких детей, старых евреев, умеет петь на разные голоса — басом, баритоном, тенором, женским голосом, умеет он и но-настоящему петь: задушевно, сильно, красиво, так что за сердце берет. Иногда ему вдруг вздумается передразнить голос сердитого Зейдла или же старого Ешуа. Тогда из кухни прибегают Буня и Шейндл-долговязая, становятся у дверей, но их не замечают — до того все захвачены искусством Шлемы.

Все им восторгаются:

— Ну и Шлема!

— Такого не сыщешь во всем мире!

— Психологику всех людей знает…

— А умница какая! По лицу видать… Продувной малый…

Заезжающие иногда в «дом» гости из Киева и те им восторгаются:

— Большой талант! Зря он здесь пропадает. Актером был бы знаменитым…

О том, что Шлема был связан какой-то особой дружбой с Шейндл-важной, об этом Пенек неоднократно слышал на кухне.

История этой дружбы часто всплывала в разговорах Буни и Шейндл-долговязой. Пенек помнит один летний вечер. «Дом» опустел, родители со старшими детьми куда-то уехали. Во дворе на ступеньках небольшой лестницы, что у кухни, непринужденно расположилась вся прислуга. Шейндл-долговязая распевала все песенки, каким ее только научил Зусе-Довид. Одну песенку все подхватывали хором, хватались за бока, повторяли много раз. Песенку эту сложил сам «шельмец» Зусе-Довид.

Шлоймеле и Шейнделе —

Два сердца молодых…

Шлоймеле и Шейнделе —

«Ее» отец меж них.

В окошко милой Шейнделе

Шлоймеле стук-стук,

В окошко он стучится,

А ночь молчит вокруг.

Он на свиданье Шейнделе

Зовет в ночную тьму:

— К чему богатства, Шейнделе,

Сокровища к чему?

К чему тебе томленье неволи золотой?

Гляди, гляди, готов я

Склониться пред тобой!

На воле обвенчаемся,

В садочке я и ты,

Умчимся мы далеко,

Нас утром не найдут.

Свидетели — деревья

Да шелесты листвы,

Трепещущие ветви

И звезды в небесах.

— Нет, Шлоймеле, нет, милый,

Богатство — не пустяк.

Любовь родится утром,

А к вечеру умрет.

Нет, Шлоймеле, нет, милый,

Не надо тратить слов.

Ведь как жилье без крыши,

Без золота любовь!

И вот, оказывается, теперь обо всем этом можно услышать от отца, да и от самой Шейндл-важной.

Вот интересно!

5

Лежа в кроватке по ту сторону полуприкрытой двери, Пенек готов ущипнуть себя, лишь бы не уснуть и дослушать беседу до конца.

Мысли у Пенека быстрые, они разбегаются, словно табун диких лошадей.

«Вот тебе и на!»

«Видать, и у сестры Шейндл есть свои грешки…»

«Да еще сколько! Да еще какие!»

Отсюда Пенек быстро делает вывод: зря мамаша считает его, Пенека, самым большим грешником в мире. Вот сестра — та сумела прикрыть свои грешки, и никто не смеет ее укорять. А он, Пенек, ходит со всеми грехами напоказ, поэтому его вечно и ругают.

Однако долго думать над этим Пенеку сейчас некогда. Он и так уже упустил часть беседы отца с сестрой. За полуприкрытой дверью больше не упоминают имени Шлемы. Теперь там говорят о муже Шейндл-важной, Берише, смугло-черном, всегда одетом по последней моде. Шейндл-важная никогда не допустит, чтобы ее муж, низенький Бериш, с очками на носу, был одет менее изысканно, чем Шлема. Однако почетом и уважением она окружает его лишь потому, что он имеет величайшую честь лично состоять ее мужем, мужем Шейндл-важной… Теперь она говорит о нем с горькой усмешкой, неприязнью, почти издевается над ним.

— Знает он языки — немецкий, французский, английский, книги читает, математику изучал, а что мне от его знаний? Не мил он мне… Черствый он, бездушный… Сухарь настоящий… Нелюдим… Даже когда к тебе в дом придет, никогда за стол не сядет, ни к чему не прикоснется… Извольте видеть: «Не может есть у чужих». Подумаешь, неженка! Это у тестя «чужие»! Не зря до тридцати пяти лет холостяком прожил. Неуживчив с людьми был. Никто за него замуж не хотел. А ты меня заставил выйти за него. Ты меня принудил! Ты убеждал тогда: «Он сахарозаводчику Шавелю близкой родней приходится»… Вот мне и радость! Вся его семья вечно жила на содержании у Шавеля… Да!.. Хоть и двенадцать тысяч в год у Шавеля получали, а все же нахлебниками их все считали. И мать, его и сестры — все они сухари, как и он сам. Нахлебники они по натуре своей. А фасону-то сколько! Сейчас же после свадьбы меня в подвенечном платье к Шавелю повели, чтобы он на меня взглянул. Как корову осмотрел, достойна ли я быть у него нахлебницей. «Уж чем-чем, — уговаривал ты меня тогда, — а сытой жизнью навсегда обеспечена будешь…»

— Не сочиняй, пожалуйста, — тихо перебивает ее отец, — этого я тебе никогда не говорил. Может, это сказала твоя мамаша… Я придавал значение только знатности рода. Мать Бериша и мать Шавеля — родные сестры. Обе из рода известного Якова Эмдина. У них даже родословная книга была.

Тут ему приходится прервать речь. Шейндл-важная едва не хватила кулаком по столу:

— Врут они! Никакой родословной книги у них не было. Родословную им смастерил тульчинский раввин, жулик первостатейный, хоть и духовного звания! По секрету тебе скажу: этого проходимца раввина Шавель двумя тысячами за «работу» вознаградил. Заранее с ним сторговался. Бериш мне сам как-то проговорился…

Тут Пенек заволновался. Он опять невольно упустил часть дальнейшей беседы. Он задумался. Вот интересно! Муж родной сестры — потомок царя Давида, а Пенек этого и не подозревал…

Пенеку это показалось очень важным. Он тут же решил: вот придет Бериш в гости, надо будет его по-новому разглядеть, осмотреть со всех сторон, не похож ли он хоть чем-нибудь на царя Давида? Не поет ли он втихомолку, не играет ли на арфе, как царь Давид, не грешит ли, наконец, и он порою с какой-нибудь красавицей Вирсавией, как сказано в библии. Об этом Пенек учил в хедере:

«И царь Давид, встав с ложа своего, прогуливался по крыше царского дома и с крыши увидел моющуюся женщину».

Пенек скоро очнулся от своих дум. Беседа отца с сестрой шла уже о винокуренном заводе, близ которого Шейндл-важная живет с мужем.

Сестра донимала отца своими жалобами:

— Заарендовал ты винокуренный завод и передал его нам. Не завод это, а разоренье. Нашел ты для нас дело, нечего сказать, благодарю покорно! Прошло то время, когда винокуренные заводы были золотым дном. Люди наживались тогда на том, что утаивали акциз от казны. При перегонке «градусы крали». Теперь же всюду поставили новые приборы, да еще с казенной печатью. Утаить немыслимо. Бериш ничего не придумает. Сколько ни старался, ни одного градуса ему не удалось украсть…

Пенек поражен: «Вот те раз!.. Бериш — потомок царя Давида!»

Потомок царя Давида рисуется Пенеку вооруженным пращой, чтобы метнуть камень в филистимлянина, великана Голиафа, — прямо в висок! Но чтобы потомок царя Давида «крал градусы» на винокуренном заводе?!

Отец пытается возражать, но Шейндл перебивает его:

— Вложи ты в винокуренный завод и мои деньги и средства Бериша, всего восемнадцать тысяч. Обещай, что убыток пойдет за твой счет. Уплати нам за наши деньги проценты. Обещай сейчас же. Не отступлю от тебя!..

— Постой, погоди! — хмурится отец. — Дай слово сказать…

Тишина.

Отец слегка передразнивает дочь:

— «Наши деньги»… «Твои деньги»… «Наше»… «Ваше»… Скоро все будет не мое, а ваше… Покрыть убыток тебе и Беришу — значит забрать деньги у твоих братьев, твоих сестер, твоей матери… Обидеть их… Ну вот… Болен я… а ты приехала и мучишь…

Тишина.

Отец медленно продолжает:

— Подумаю… Может, в самом деле есть смысл поехать к маме за границу…

Неизвестно, говорит ли он это всерьез или только хочет прекратить разговор о винокуренном заводе. Ну да, Пенек и раньше знал — Шейндл-важная всего у отца добьется.

Он удивлен: зачем же тогда отцу понадобилось упираться?

Шейндл-важная не любит откладывать дела в долгий ящик: сказано — сделано. Она тут же начинает укладывать отцовские чемоданы. В поисках нужных вещей она ежеминутно забегает в комнату, где лежит Пенек. Возбужденному Пенеку это не дает заснуть. Он слышит, как сестра снова донимает отца:

— Дом запущен. Нужно использовать летнее время, когда все в отъезде, и сделать ремонт. Хотя бы полы покрасить…

— Хорошо, хорошо, — соглашается отец, только чтобы отделаться от нее, — пусть ремонт… сделай, сделай ремонт…

В таком случае Пенек вряд ли заснет сегодня: забот у него — хоть отбавляй!

«Какой же маляр здесь в городе может полы покрасить?»

С этой работой, по мнению Пенека, пожалуй, справится только один человек: этого человека зовут Нахман, маляр Нахман. Живет Нахман у самой околицы, неподалеку от сапожника Рахмиела. Нахман на редкость беден. Дом у него полон ребят. Он раскрашивает толстые крестьянские полотна, разрисовывает их разными узорами и петушками. Однажды Нахман в «доме» уже работал: красил крышу пристройки. Правда, краска после первого же дождя слезла, словно ее и не было, но все же он ведь красил…

У Пенека страсть приносить людям вести, все равно — хорошие или дурные, лишь бы первому доставить их по надлежащему адресу.

Завтра чуть свет Пенек, даже не умывшись, накинет на себя платье. В городе все еще будут спать, а Пенек помчится к маляру Нахману. Пенек не допустит, чтобы его опередили: ведь никто, кроме него, не сумеет так быстро примчаться к Нахману и залпом выпалить радостную весть:

— Вас зовут… Вы будете у нас красить полы во всех двенадцати комнатах…

Глава седьмая

1

Глазки закрыты, головка склонилась набок. Пенек спит, но сердце его бодрствует.

Надолго ли затянется короткая летняя ночь?

Приятно свернуться калачиком, занять в кроватке как можно меньше места, подогнув колени к самому животу, зажать руки между теплыми ножками. Весточка, которую нужно завтра доставить маляру Нахману, как будто тоже жмется к горячим ножкам, нежится у коленок. Вот она, весточка: «Вас зовут… нужно покрасить полы во всех наших двенадцати комнатах».

Всю ночь Пенек помнил о весточке, чувствовал ее близ себя; так спящий чувствует дремлющую кошку, забравшуюся к нему в постель.

Ну и обрадуется же этот Нахман! Какой заработок для бедняка!..

Малыши Нахмана — их трое — самые оборванные во всем городе. Сестра Нахмана недавно умерла. Ее муж в Америке. У Нахмана остались их дети — Цолек и Додя. По утрам Нахман собирает всю пятерку, усаживает их за стол, обучает грамоте. В хедер он их не отдает.

— Как же я могу учителя нанять! — говорит он. — Учителю платить — набитую мошну надо иметь…

А Нахман, понятно, не из тех, у кого мошна набита.

Свой скудный дневной заработок он добывает малеваньем петушков на крестьянских холстах. На каждом холсте по три пары петушков: каждая пара клюет друг друга в смертоубийственной схватке. Правый петушок получается у Нахмана сносно, почти как живой, левый же больше похож на утку и хоть убей — не хочет драться. Пенеку уже не раз случалось подолгу стоять, наблюдая, как Нахман малюет. Работа давалась Нахману не легко: сильно досаждал левый петушок. Случалось также Пенеку видеть, как Нахман торгует этими холстами на базаре и жалуется на покупателей:

— Холеры на них нет… Лопнуть можно… Только и знают, что щупать товар да прицениваться, а покупать и не думают…

А теперь — всего через несколько часов… Вопрос лишь в том: надолго ли затянется короткая летняя ночь?

Через час-другой Пенек прибежит к Нахману с радостной вестью: «Есть для вас работа! На все лето хватит! Только бы вам с ней справиться…»

Ну-ка, пусть кто другой умудрится проспать крепким сном всю ночь с такой радостью в душе! Пенеку это не под силу. Он дремлет, но сердце его бодрствует: в нем бурлит и переливается великая радость Нахмана.

В шелесте близких акаций, в отдаленном крике. петухов Пенеку слышится все тот же зов, все то же напоминание: не пора ли вскочить, накинуть платье, побежать?

Едва он задремлет, как его всего пронизывает мысль: ты, Пенек, мал, а весть-то — большая какая, радостная!

Нет, Пенеку эта ночь больше невмоготу. Уж лучше сразу соскочить с кроватки, не умываясь, быстренько одеться и, повозившись у тяжелых дверных засовов, пуститься бегом к дальней окраине города, к лужку, где находится избушка Нахмана. Не пора ли в самом деле?

Сквозь щели ставней пробивается рассвет, уже пропели в третий или четвертый раз петухи, воробьи радостно чирикают на ветвях акации, что подле дома.

Их голоса молоды, как разливающаяся заря.

2

Боже, чего только не совершается на белом свете за одну короткую летнюю ночь!

Выскочив из дому, полузаспанный Пенек не узнал привычных для него просторов, не узнал и себя среди них. От изумления Пенек тут же забыл, что ботинки у него не завязаны, шнурки волочатся по земле. Быстро вдохнув свежий предрассветный воздух, Пенек сразу сочувствовал какой-то необычный аромат. Никогда еще он так рано не вставал, никогда еще не вдыхал этих запахов. Глаза Пенека разбежались, хотели сразу охватить весь горизонт, но остались прикованными к роще, что слева от дома, у края оврага.

Нет, не та роща. Ее словно перенесли сюда из какой-то далекой, чужой страны. Стоит эта роща, правда, на том же месте, что и вчера, влево от дома, у края оврага, и зовут ее в городе просто: «Сад».

Но сейчас она другая. Волшебница ночь околдовала своими чарами эту рощу: не то приблизила ее к городку, не то отдалила. Летняя ночь, воспользовавшись часами, когда все спят, выкупала рощу в лунной, праздничной росе, смыв пылинку с каждого листочка.

Ночь — как праздник! Каждую ночь заново рождаются и роща, и городок, и люди. Этого Пенек не знал. Как может сердце вместить такую великую радость, радость стольких волшебных рождений?

Пенек пробежал несколько шагов по улице, которая вела к избушке маляра. Нахмана. В нос ударил запах зеленых огурцов, росших вдали, на огороде. Незавязанные шнурки ботинок болтались у Пенека под ногами. Вот-вот Пенек разозлится, заскрипит зубами, оторвет их ко всем чертям, эти проклятые шнурки. Хоть Пенеку и некогда, все же он невольно останавливается и оборачивается: его глаза приковывает роща.

Ничего подобного Пенек еще никогда не видел: над рощей восходит солнце… По спине мальчика пробежала дрожь, он весь съежился. Глаза, словно впервые прозрев, заморгали, не веря себе.

— Неужели это солнце? Откуда же оно?

Бледный огонек у лесной опушки. Этот огонек обронила ночь. Лунная речка на небе. Из речки выплывает огненно-красный мяч. Он огромен, свежевымыт. Это солнце, это матерь всего мира, сама себя родившая. Оно сияет, светит красным счастьем жизни, оно, о котором все говорят:

— Взошло красное солнышко!

— Закатилось солнышко!

…Шейндл-долговязая однажды вечером после прогулки с Зусе-Довидом… Шейндл-долговязая стояла тогда посреди кухни и делилась только что услышанной новостью:

— Солнце больше не вертится вокруг земли. Сейчас земля уже вертится вокруг солнца!

Вид у Шейндл-долговязой был довольно гордый. Она добавила:

— Со временем люди станут говорить: «Земля восходит». Так и знайте!

В кухне Шейндл-долговязую подняли на смех.

Буня сказала:

— С ума спятила! Какой это дурак скажет: «Земля взошла»? Это твой Зусе-Довид в своем календаре разную чепуху вычитывает… А ты, дура, веришь всему, что он тебе наплетет… Корова ты! Это он тебя нарочно дурачит…

Шейндл-долговязая, как всегда упрямая, твердо стояла на своем. Все же решили справиться по этому вопросу у сердитого Зейдла. Но Зейдл — он никого не удостаивает взглядом, — когда к нему обратились, сразу обиделся, даже рассердился. С него достаточно, что он, ученый, благочестивый еврей, должен сам таскать в «дом» кули с мукой. А тут еще служанки пристают к нему с разными вопросами.

Он недовольно ответил:

— В святом писании сказано: «И взошло солнце над землей»… Не земля, значит, восходит, а солнце… Солнце восходит…

Зейдл до того обиделся, что даже забыл на кухне свой порожний мешок. Уходя, он пробурчал:

— Сказано о солнце: «Восходит оно, как жених в брачном убранстве своем»… Это значит — как новобрачный из-под свадебного балдахина…

Обо всем этом Пенек сейчас вспомнил.

Пробежав несколько шагов, он невольно остановился и, повернув голову, обратил глаза к восходящему светилу.

Теперь он видит — прав был Зейдл. Точь-в-точь как Зейдл говорил: «Как новобрачный из-под свадебного балдахина…»

Пенек не может оторвать глаз от восходящего солнца.

Какое оно огромное! Как сверкают его лучи!

Вращается ли оно вокруг земли, земля ли вращается вокруг него, — не все ли равно Пенеку?

Главное: оно здесь!..

Теперь, когда все еще спят, оно взошло!!! Видишь? Вот оно — солнце!

Оно уже вынырнуло из огненной реки.

Оно господствует над всем миром, подобно тому как Шейндл-важная господствует над всеми в кухне. По ее приказу все ложатся спать, по ее приказу все встают. Но Шейндл-важную все на кухне ненавидят, в особенности Пенек; он не любит, когда им командуют. Другое дело солнышко: пожалуйста, пусть оно им командует сколько угодно… пусть прикажет вскочить на крышу, — Пенек это сделает с большим удовольствием… Еще одна секунда… В последний раз Пенек взглянет на солнце и побежит. Нет, верно, угрюмый Зейдл наврал. Ведь не может быть, чтобы столь важной лучезарной особе приказали бы: «Сделайте одолжение, потрудитесь вертеться вокруг земли!»

Еще разок взглянуть на солнце и — кончено! Последний разок!

Вот странно! Косые солнечные лучи сверкают, падают на домики, дремлющие в прохладе раннего утра. Только что засиявший солнечный свет нежен и ласков. Таким Пенек видит его первый раз в жизни. Он вовсе не знал, что сияние солнца подобно человеку: рано поутру оно молодое и нежное, покрыто легким пухом, как слабый, только что вылупившийся птенчик; днем оно могучее и властное; под вечер разморенное, как хилый старик, который еле кряхтит… Это надо запомнить!

На этот раз Пенек окончательно говорит себе:

— Хватит!

Он быстро мчится к Нахману. У него такое чувство, будто само солнце велит ему торопливо бежать к Нахману. Само солнце радуется, что он послушен. Хочется ему помчаться еще быстрее, полететь во весь дух, словно стрела с туго натянутой тетивы.

Не тут-то было!

По пути к Нахману приходится пробежать мимо дома Цирель. Высокая черепичная крыша еще покрыта росой. На входной двери висит большой замок. Домик сиротливо одинок. Он опустел и ждет, когда Цирель закончит траур в большом отцовском доме. Дом весь окутан ночными тенями, ставни уныло затворены. Здесь волей-неволей прервешь свой бег и остановишься на мгновенье. В голову приходит сон, привидевшийся в ночь, когда умирал Хаим:

«Умерший Хаим лежит, прикрытый черным покрывалом, на старом сундуке в прохладном коридоре».

Пенек оглядывается: как далеко отсюда до солнца?

Дом Цирель теперь какой-то скорбный, унылый. Хорошо бы солнцу пригреть этот дом, прогнать отсюда грусть…

Пожалуй, не мешало бы и самому Пенеку порезвиться около этого дома, растормошить его, рассеять его уныние. Но Пенеку некогда: он бежит, спешит к Нахману.

Бежать осталось немного, — теперь уж рукой подать…

Пенек несется по тесным закоулкам, где живут ремесленники. Солнце, видит он, будит домик шорника Эли, глядит на него искоса, щекочет окна золотыми нитями лучей. Домик от щекотки улыбается, да, да, улыбается!

Перед входной дверью лежит забытое с вечера кухонное корытце. Удивительно еще, что корытце ночью не стащили. Пенеку, пожалуй, следовало бы постучать хозяевам в окно: пусть уберут корытце, но некогда! Ноги несутся быстро-быстро, глаза жаждут поскорее увидеть лужок… вон он, лужок… вот хибарка сапожника Рахмиела. Сущий дьявол этот Рахмиел!.. Чуть свет, а он уж на ногах. В одном исподнем, засученном до колен, босой, он месит глину, чтобы заделать развалившуюся стену своей хибарки.

Хорошо бы постоять и посмотреть, как он заделает стену, но опасный человек этот Рахмиел! Скверная у него привычка: как только увидит возле себя Пенека, тотчас же схватит его за ухо… Изо рта Рахмиела несет постным духом, смешанным с запахом сапожного вара, и этим добром он дыхнет тебе не в ухо, а прямо в рот, да еще оскалит при этом зубы:

— А жаркое уплетаешь небось? Перепадает тебе кусочек иной раз? Перепадает?

Нет, уж лучше миновать хибарку Рахмиела, обойти ее справа.

Лишь вспомнишь, как обрадуется Нахман, и тут же перестанешь чувствовать всякую усталость… Еще бросок… еще один… и вот она, покосившаяся набок избушка Нахмана. Она уже вся на виду.

Еле стоит эта избушка… Того и гляди упадет… чудом держится…

Стены кругом в трещинах, люто враждуют между собой: чем ближе к земле, тем больше отступают друг от друга.

Дырявая соломенная крыша из года в год все больше и больше оседает. Доведенная до отчаяния раздающимися в обе стороны стенами, крыша словно жалуется: «Злодеи вы… в клочья меня разнесете!..»

У крыши уже переломан хребет. Посредине, у самой дымовой трубы, она осела и не сегодня завтра провалится. Окна с закоптелыми, из кусочков составленными стеклами давно потеряли четырехугольную форму, оседают вместе со стенами. Вот-вот они достанут до земли. Ни окна, ни двери на улицу больше не открываются. Открыть можно одну заднюю дверь, и то лишь наполовину.

Теперь, с восходом солнца, она была уже отперта. Пенек сразу понял: «Ну да, эту дверь ни днем ни ночью не закрывают!»

Пенек приоткрыл ее чуть больше и сунул голову в сени.

Ого! Пахнет гарью, как на пожарище…

В тот же миг он и сам словно угорел. Голова закружилась, в глазах что-то замелькало. Все из-за порога!

Порог состоял из одной дощечки, прибитой довольно высоко. Порог как бы предупреждал: «Смотри в оба! Шею свернешь!»

Пенек это проглядел. Запнувшись ногой о порог, он ввалился в сени, точно в яму, упал животом на большой камень и ушибся так сильно, что сразу замер. О том, чтобы быстрее подняться, он даже не думал. В голове помутилось, все мысли погасли. Полежав немного, Пенек сообразил: «Вовсе не глуп этот Нахман… недаром на ночь дверь не запирает… За таким порогом и воров бояться нечего…»

Пенеку показалось: он лежит ничком уж очень давно. «Это надо запомнить, — сказал он себе, — теперь по крайней мере я уже знаю, что чувствует человек, падая навзничь… Знаю в точности…»

Поднявшись, он скривил лицо и схватился обеими руками за живот. Содранная кожа вызывала жгучую боль. Пенек пошевелил губами:

— Ф-у-у-у!

Лишь теперь он заметил: из сеней в избу ведет другая, закрытая дверь. Эта дверь сразу внушила Пенеку страх: «Хитрая она… притаилась… Верно, у нее такой же порог, как у первой…»

Мысли в голове все еще путались. Боль от содранной на животе кожи лишь теперь давала себя знать по-настоящему. Все же это не помешало Пенеку вслушаться в странные звуки, наполнявшие избу, — хор полудюжины детских голосов, не то певших, не то плакавших. Хору вторил зычный голос взрослого и удары плетки, со свистом рассекавшей воздух.

«Что бы это могло означать?»

Впрочем, ясно: в избушке Нахмана сердитый учитель обучает детей грамоте. Одному из школьников, видно, здорово попало: рассерженный учитель излил на него всю свою злость. Мальчик, заливаясь горючими слезами, орет благим матом; так кричит во время порки ребенок, защищая ручонками обнаженный зад… Но с каких это пор изба Нахмана превращена в школу? Пенек знает всех учителей в городе: по соседству с Нахманом ни один не живет.

Пенек осторожно приоткрыл дверь. В нос тут же ударил удушливый, спертый воздух, напомнивший зловонный рот Рахмиела, — постный дух, смешанный с запахом сапожного вара. В глазах сразу зарябило — настолько в комнате было темнее, чем на залитой солнцем улице. Из окна, покосившегося, замызганного, плыла солнечная струя. Конус золотистой пыли упирался острием в середину стола, его ежеминутно заслоняла фигура двенадцатилетнего Боруха, старшего сына Нахмана, сидевшего у окна первым. Рядом с Борухом, за раскрытым потрепанным молитвенником, сидели двое его младших братишек. По другую сторону стола, также у раскрытого молитвенника, сидел лишь один мальчик — Додя, младший сын сестры Нахмана. Его старший брат, Цолек, стоял среди комнаты, против Нахмана, вооруженного ременной плеткой. Цолек стоял со спущенными штанишками, верхом на палочке, с рубашонкой, задранной поверх головы.

Это Нахман занимался на заре со своей паствой, сам обучая ее грамоте, ибо: «Как же я могу учителя нанять? Учителю платить — набитую мошну надо иметь…»

Раз за эту работу взялся сам Нахман, то, ясное дело, он выполнял ее добросовестно, со всеми приемами заправского учителя еврейской религиозной грамоты. Нахман до крайности честен, это всем известно. Порой он сам не рад своей честности, но ничего не может с собой поделать. Такая уж у него кровь…

Именно поэтому он теперь задал Цолеку трепку по всем правилам учительского искусства. Оказывается, Цолек уже два дня не ходил в синагогу, два дня не читал заупокойной молитвы по матери.

При появлении Пенека все голоса сразу смолкли. Позже всех прозвучал возглас Нахмана:

— Тише!

Но этот призыв был излишен: в комнате и без того нависла выжидающая тишина. Было слышно, как жужжат мухи, черные, предосенние, злые. И сколько их! Сколько! Они густо покрывали огромную нетопленную печь, окна, пятна плесени на стенах и углах низкого потолка. Они накинулись на лицо и руки Пенека, набросились с яростью встревоженных пчел.

— Берегись! — предупредил кто-то Пенека, спускавшего ногу с высокого порога.

Но Пенек ничего не слышал. От вони у него дух захватило. В пересохшем горле точно кость застряла. В то же время он был чрезвычайно удивлен: доставленная им весть зазвучала не в меру слабее, чем он ожидал:

— Вас зовут… нужно покрасить полы во всех наших двенадцати комнатах…

Пауза.

— Тише!!!

Слово «тише» произнес вторично Нахман. Из его правой, бессильно повисшей руки сразу выпала плетка, легла на глиняный пол, словно здесь, в избе, она никогда больше не будет нужна. Руки Нахмана, согнутые в локтях, чуть приподнялись и повисли в воздухе. Его голова с застывшим лицом очень медленно поднялась, глаза уперлись в потолок. Сразу стало заметно: уж очень худ этот Нахман, худ и длинен. Из его застывшего, полуоткрытого рта высовывались три передних кривых зуба, торчали почти наружу. Они были крупные, почерневшие, такие же прокопченные, как и впалые, худые щеки Нахмана. Эти зубы давно шатались, будут век шататься, мешать верхней губе коснуться нижней, но никогда не выпадут. Из-за этих шатающихся зубов речь Нахмана не совсем ясна, порой вовсе невнятна.

Застывшие глаза Нахмана все еще упирались в потолок.

Нахман сказал:

— Ите… подай мне кафтан…

Тут только Пенек заметил: в комнате находился еще один человек. В темном углу между печью и стеной сидела жена Нахмана, сшивая какие-то тряпки.

По-прежнему не сводя глаз с потолка, точно боясь лишним движением разбить неожиданно свалившееся счастье, Нахман натянул на себя заплатанный кафтан. Только после этого он перевел взгляд на Пенека и, не открывая рта, спросил одними губами:

— Кого велили позвать? Это меня-то?

Пенек быстро подумал: «Ясное дело. Полы заново красить надо. Кого же позвать? Кроме Нахмана, в городе и маляров-то нет».

Вместо ответа Пенек утвердительно кивнул головой.

Длинные, худощавые пальцы Нахмана торопливо нащупывали пуговицы уже надетого кафтана. Нашли, быстро застегнули. Длинные ноги двинулись было к двери, но, поравнявшись с Пенеком, Нахман остановился, расстегнул кафтан, медленно подошел к окну и, облокотившись о подоконник, приложив лицо вплотную к стеклу, составленному из кусочков, задумался. На подоконнике сохли вонючие окурки. Нахман раскрошил несколько окурков, разложил табак на узенькой полоске бумаги, свернул из нее тоненькую закрутку и, смочив ее края дрожащим языком, повернулся к жене.

— Так и знал… — сказал он. — Рано утром, как только проснулся, сразу почуял: сегодня печь затопим… обед варить будем… верное слово, почуял… Не сойти мне с места — так и подумал: сегодня придет к нам счастье…

3

Шейндл-важная всегда останется верной себе.

— Не человек она, а сущее несчастье!

Это слова Янкла.

— Она, — говорит он, — всегда считает, что ее обидели: я, мол, осчастливила всех уже одним тем, что соблаговолила родиться, а меня, изволите видеть, никто не благодарит!

В дни ее пребывания в «доме» оба дворовых фонаря должны гореть всю ночь. На кухне говорят:

— Хорошо еще, что она не приказала вывесить флаг на крыше, как при коронации…

Очень большой барыней ее, впрочем, никто не считает. Зато она сама уверена в знатности и значительности своей особы. Рано спать она никогда не ляжет. По вечерам она скорее просидит в одиночестве несколько часов за пасьянсом, чем снизойдет до того, чтобы спозаранку улечься в постель.

Потом она спит при закрытых ставнях до полудня, как бы нарочно для того, чтобы все в доме ходили на цыпочках и ни на мгновенье не забывали, что она здесь.

Пенек вспомнил об этом с большим запозданием, — он и Нахман уже подходили к самому «дому».

«Сестра, — вспомнил Пенек, — никогда раньше одиннадцати не встает… Кто же с Нахманом договариваться будет? Отец? Он болен. Цирель? Она справляет траур по умершему Хаиму. Да и вообще она не в счет: она дочь отца от первого брака, небогатая, в дела „дома“ никогда не вмешивается. Тем более сейчас. После смерти Хаима она только тем и занята, что надрывает всем душу своими стонами».

— Как же быть? Вот уж и «дом»…

Пенек взглянул на Нахмана и несколько успокоился. Нахман, видел он, остановился и дрожащими пальцами свертывал закрутку из окурков.

Его плечи ссутулились, брови насупились, как у сильно удрученного человека. Такому человеку хочется курить табак покрепче. Нахман закурил, закашлялся при первой же затяжке, задумался, — это он, должно быть, мысленно высчитывает, сколько ему запросить за окраску полов в двенадцати комнатах. Он до того задумался, что не замечает больше Пенека. Заодно он, по-видимому, подсчитывает в уме, хватит ли заработка от этого заказа на жизнь семьи до осенних праздников. Это видно по двум худым, желтым, прокуренным пальцам, зажавшим папиросу. Два замечательных пальца! После каждой затяжки они как бы получают новое выражение. Глядя на них, Пенек видит, как они словно помогают Нахману решить вопрос:

— Не скинуть ли что-нибудь с намеченной цены?

Пальцы подносят ко рту Нахмана закрутку для новой затяжки. Пенеку опять кажется, что пальцы принимают участие в решении трудной задачи.

— Пожалуй… можно малость скинуть… самую малость.

«Ну, хорошо, — думает Пенек. — Нахман мог бы теперь поменьше ломать голову. Раз он обеспечен заработком до праздников и даже позже, то ему нечего больше беспокоиться. Мог бы он теперь хоть чуточку повеселеть, полюбоваться чудесным утром, как и подобает обеспеченному человеку». Пенек мысленно ставит себя на место Нахмана, обводит взглядом все пространство вокруг и находит: теперь, когда у Нахмана заработок, можно сказать, в кармане, мир выглядит прекрасно, — не мир, а праздник!

Жаль только, что солнце не светит чуточку ярче. В сравнении с радостью Нахмана оно, по мнению Пенека, сияет так… средне… даже словно подернуто дымкой.

Пенек глядит, не отрываясь, на дневное светило и находит, что оно скуповато. Он думает: «Эх, дали бы мне развернуться!»

Такая мысль часто приходит Пенеку в голову: «Дали бы мне развернуться! Все имело бы другой вид!»

Пенек советовался бы тогда лишь с одним человеком, с кучером Янклом. Кое-кто перестал бы у него кататься как сыр в масле! В первую голову он взялся бы за Шейндл-важную, — почему она встает так поздно? Любопытно: что было бы, если бы приказать Шейндл-важной ежедневно заправлять лампы, мыть посуду, делать всю домашнюю работу, а Шейндл-долговязую отправить на отдых на винокуренный завод, — пусть поживет там немного с Беришем!

Было бы очень любопытно взглянуть тогда на обеих. Но руки коротки! — что поделаешь, если власть не в твоих руках?

Пока что лампы заправляет Шейндл-долговязая, а Шейндл-важная спит за закрытыми ставнями в отдаленной тихой комнате, Нахман же все больше и больше теряет терпение: уже два часа, как он ждет…

— Вот бедняга!

Пенеку тяжело видеть, как Нахман волнуется. Уже раз пять маляр заходил на кухню справляться о Шейндл-важной:

— Когда же в конце концов она встанет?

В кухне на Нахмана даже не взглянули. Кто-то сказал:

— Когда встанет? Когда ей заблагорассудится…

Нахман постоял на кухне, посмотрел на свои два длинных желтых пальца, точно советуясь с ними: «Что делать?»

Затем спросил:

— Как же все-таки устроить, чтобы она проснулась?

Кухарка Буня раздувала огонь в печи, засунув туда голову и, казалось, верхнюю часть туловища. Вместо ответа она отодвинулась от печи, обернулась, взглянула не на Нахмана, а на три его передних шатающихся зуба и лишь после этого сказала:

— Проси бога, чтобы ее блоха укусила, тогда барыня вскочит!..

Лицо у Буни было испачкано сажей. От этого оно казалось дерзким, полным вызова. Нахман удивленно взглянул на нее. Видно, ему сильно хотелось отчитать кухарку, но он отложил это до другого раза. Не заведет же он ссору теперь, когда ему бог удачу послал.

Он все же буркнул полусердито:

— Что же вы гневаетесь? Обидел я вас, что ли? Ничего я не сказал… Вашей родни не задел…

Этим он лишь слегка намекнул на то, что муж Буни был из воровского мира и умер в одесской тюрьме…

Нахман вернулся во двор. Вот уже третий час пошел, как он ждет.

Пенеку от нетерпения не сидится на месте. Он то и дело бегает в зал, смежный с комнатой, где спит Шейндл-важная. Постояв там с минуту, он задумывается: хорошо бы сдернуть бархатную скатерть вместе с настольной лампой на пол! От грохота Шейндл-важная, наверное, проснется… скатерть длинная — до полу… ее можно нечаянно, мимоходом, зацепить ногой… А то можно сунуть в щель между дверью и косяком большой грецкий орех, жесткий, крепкий, и раздавить его прихлопнутой створкой..

Пенек с беспокойством вспоминает о Нахмане и затаив дыхание опрометью бежит назад во двор.

— Не ушел ли уже Нахман?

Нет? Ну слава богу! Нахман не обиделся. Он сидит здесь, у калитки, вновь свернул папиросу, затянулся и внушительно закашлялся.

В благодарность за то, что Нахман не ушел, Пенек готов поднести ему подарок: длинный камышовый мундштук, недавно забытый кем-то из гостей у отца в конторе. Пенек нашел этот мундштук и куда-то его запрятал. Какая жалость, он не помнит, куда именно. Какая жалость! Было бы интересно посмотреть, как из этого мундштука станет курить Нахман, человек, которому предстоит крупный заработок…

Пенек спешит на кухню, чтобы отыскать мундштук. Все сокровища Пенека хранятся на кухне между чуланом и печью. Пенек торопливо роется в своем тайничке: где же мундштук?

Тут из внутренних комнат вдруг прибегает Шейндл-долговязая. Схватив два больших, полных воды кувшина, она спешит назад, бросив на ходу:

— Встала!

На это Буня откликнулась стишком:

— Пойте и славьте — перцу прибавьте!..

4

Шейндл-важная не так-то еще скоро сядет завтракать.

Съедает она по утрам два яичных желтка всмятку, тарелочку компота, два гренка, стакан кофе со сдобной булочкой.

Буня по этому поводу говорит:

— Как составлено, а? Не завтрак, а рецепт из аптеки!

Однако вся трудность не в самом завтраке, а в том, как его подать. Начать с подноса: он должен быть по-праздничному накрыт салфеточкой, каждое блюдо должно красоваться на особой тарелке из праздничного фарфорового сервиза и сверху прикрыто такой же тарелкой. Установить все это в должном порядке Шейндл-долговязой дается не так-то легко: она при этом порядком потеет. Ее лицо полно тревоги:

— Пронеси, господи!

С подносом на длинных вытянутых руках, точно восприемник с младенцем, она пускается в столовую, но скоро возвращается обратно со всем своим снаряжением. Ее щеки пылают, нос смертельно бледен, глаза полны смущенья.

Буня, занятая у печи, оглядывается.

— Что же? Не угодила?

— Да нет… пустяки…

Оказывается: скатерть мала, покрывает только половину круглого стола. Шейндл-важная была недовольна.

— Так, — сказала она, — накрывают стол только у нищих!

— А мне-то что? — сконфуженно рассказывает Шейндл-долговязая. — Я ей выложу на стол хоть дюжину скатертей… Мне скатерти не жалко!

Она возвращается в столовую, расстилает скатерть по всему столу, как это делается по праздникам.

— Так?

Так нет же! Шейндл-важная не любит сидеть одна за столом, накрытым по крайней мере для десятерых.

Шейндл-важная недавно встала, умылась и как будто сейчас не в плохом настроении. Она возвращается из спальни, где только что напудрилась и надушилась, и милостиво вступает в беседу с Шейндл-долговязой, как с ровней.

Разглядывая себя в большое трюмо, Шейндл-важная спрашивает:

— А гости не наведывались сюда в последние дни? Не проезжал ли случайно Шлема?

Расспрашивает она об этом очень тихо, почти с закрытым ртом.

— К нам в дом не заезжал ли?

— Нет, — отвечает Шейндл-долговязая, — не заезжал.

Она теперь окончательно растерялась, это видно по ее черным, округлым глазам, неподвижно уставившимся на Шейндл-важную. Оказывается: Шейндл-важная находит, что класть большую скатерть на стол вовсе излишне. Достаточно расстелить две салфетки на конце стола против трюмо: Шейндл-важная очень любит во время еды поглядывать на себя в зеркало. На салфеточках расставить завтрак. Вот и все.

— Вот как?.. Ну и угоди ей! Что же она раньше не сказала?

Шейндл-долговязая торопливо снимает большую скатерть, приносит две салфетки, расстилает их как раз против зеркала. Затем бежит вторично на кухню, вновь приносит на своих длинных руках поднос с завтраком.

Пенек выжидает: кажется, волынка с завтраком заканчивается, можно позвать Нахмана. Но нет же! Шейндл-важная прикасается к одной тарелке, к другой и возмущается:

— Почему же завтрак холодный?

Она сердито отодвигает поднос.

— Остывшей пищей, — замечает она, — кормят собак.

Она уже больше не говорит с Шейндл-долговязой, как с равной, даже не удостаивает ее взглядом. Но и у Шейндл-долговязой лопается терпение.

— Остыло? — говорит она. — Понятное дело, остынет, если семь раз на стол подавать…

Этого было достаточно. Шейндл-важная вспыхнула, покраснела и с шумом отодвинула стул. Бросив завтрак, она убежала в спальню.

Вспомнив, что Нахман все еще ждет во дворе, Пенек беспокойно забегал между кухней и столовой. Больше всего его пугало дурное настроение Шейндл-важной, злоба, все сильнее и сильнее проступавшая на ее лице. Пенек был полон беспокойства.

— Плохо… Что же будет с Нахманом?

Если Шейндл-важная не позавтракает, если ее гнев не рассеется, то, чего доброго, все дело расстроится!

Мысль Пенека быстра, как молния, бороздящая небо.

Нахман вернется домой ни с чем. В избе Нахмана сегодня, как и вчера, печь будет не топлена. Борух со своими братьями и Цолек с Додей и сегодня останутся без обеда. Из их ртов так же, как изо рта Нахмана и его жены, будет исходить постный дух и запах сапожного вара. Напрасно Нахман сказал сегодня: «Так и знал, как только проснулся, сразу почуял: сегодня печь затопим и обед варить будем… верное слово, почуял… не сойти мне с места…»

Напрасно Нахман рассчитал, что заработка ему хватит до осенних праздников.

Но неужели все это действительно напрасно? Неужели все это рухнет? Нет, не может, не должно быть!!

Постой… где же Нахман?

Пенек несется во двор. Нахман, видит он, все еще сидит у калитки. Он весь съежился. Его лицо обращено к улице. Как он съежился! Он собирает свои же окурки, закуривает один из них, затягивается и кашляет, кашляет без конца… Уж не почуял ли он недоброе? Уж не проведал ли, что если Шейндл-важная не позавтракает и не успокоится, то конец всем его расчетам, конец его заработку, конец всем его надеждам обеспечить семью до осенних праздников?

Нет, Нахман, к счастью, еще ничего не почуял, еще ничего не знает. Он лишь жалуется Пенеку, словно взрослому, жалуется тихо:

— Долгонько… долгонько ждать приходится…

Пенеку неприятно: Нахман — взрослый, отец семейства — пал духом. Пенеку даже чуть совестно: с ним, мальчишкой, Нахман разговаривает, как с ровней.

От большой жалости к Нахману на глазах Пенека вот-вот выступят слезы. Как всегда, когда его упрямство не позволяет ему расплакаться, он стискивает зубы. Ах, да!.. Пенек согласен:

— Ждать долгонько приходится!

Он вспоминает рассвет и восход солнца, вспоминает, как он бежал с радостной вестью к Нахману. Ему кажется: все это было не сегодня, а давно, очень давно, в первые годы его жизни.

Пенек видит, как длинные худые пальцы Нахмана подносят ко рту закрутку. Нахман дрожит, — это от долгого, долгого ожидания. Пенек вновь стискивает зубы.

Но вот Шейндл-важной подали подогретый завтрак. Пенек видит: сестра садится за стол, против зеркала и снова мирно, спокойно разговаривает с Шейндл-долговязой, как с равной. Сестра начинает наконец есть… слава тебе господи! Теперь как раз время бежать во двор к Нахману. Теперь можно уверенно сказать:

— Пойдемте… можете войти!

5

Вот отрывок из разговора Шейндл-важной с Нахманом.

Шейндл-важная:

— Полы? Какие полы? Кто вам сказал, что мы собираемся полы красить?

Нахман:

— Кто мне сказал? Вот те и на! То есть как? Ведь меня сюда позвали!

Шейндл-важная:

— Вас?! (Взгляд не на Нахмана, а на его отражение, которое виднеется в зеркале, — точно Шейндл видит там рехнувшегося.) Кто же вас позвал?

Нахман:

— Как кто? (Его лицо хочет рассеять сомнения.) Ко мне прибежал тот… ну, этот, малыш… как его? Одним словом, этот самый… Пенек то есть…

— Ага! Понимаю!

Она взяла в руку кнопку звонка, свисавшую с лампы, нажала и не выпускала, пока из кухни не явился человек.

— Пришлите ко мне Пенека!

В открытые окна послышались голоса, оглашавшие двор:

— Пенек! Где ты?

— Тебя зовут!

— Сестра тебя требует.

В таком случае Пенека нелегко будет найти. Он хоть дома, но его не разыщут. Пенек теперь в шапке-невидимке: он может видеть всех, оставаясь при этом невидимым. Делается это довольно просто. В углу просторной столовой, за тяжелыми складками дверной портьеры стоит полированная домашняя лесенка. Почти рядом с ней огромный буфет. Если тихо, по-кошачьи, забраться на лесенку, то оттуда один шаг до верха буфета. Там, на буфете, хоть и пыльно, зато великолепно: можно спокойно лежать за широким, резным карнизом — высокой птицей с распростертыми крыльями, — венчающим буфет. Находишься в очень выгодном положении: в щелочку видишь все, что происходит в столовой, всех держишь на виду. К тому же обладаешь полной уверенностью: здесь тебя никто не застигнет.

Наблюдая за людьми, Пенек убедился: они все странные. Если случится пропажа, то они ищут только внизу, на земле. Поискать же на небе или на потолке у взрослых ума не хватает!

Во дворе все еще зовут:

— Пенек!

— Пенек!..

Однако прислуге скоро надоедает звать Пенека. Ясно, что это бесполезно. Голоса во дворе умолкают, поиски прекращаются.

Пенек лежит животом на буфете, смотрит одним глазом, точно в подзорную трубу, не пропускает ни одного движения, ни одного слова из происходящей внизу беседы. Шейндл, видит он, сидит лицом к зеркалу, боком к Нахману. Она уже пьет кофе. Жирные, густые сливки с плавающими на них жирными глазками ей, видимо, очень по вкусу. Каждый глоток доставляет неизъяснимое наслаждение, разливается по всем жилочкам, успокаивает, будит в ней нежность к самой себе, своему собственному свежеумытому и напудренному лицу, что отражается в зеркале. По всему видно, что она довольна. Это хорошо для Нахмана. Он стоит поодаль от нее, у самой двери, с поникшей головой; он все еще погружен в раздумье. В этой позе он застыл несколько минут назад, когда Шейндл-важная сказала, что его никто не звал. До каких же пор Нахман будет думать?

Еще хорошо, что он не растерялся окончательно и пробует наконец заговорить.

— Пускай по-вашему, — соглашается он. — В чем же тут дело? Звали меня или я сам пришел — ведь не в приглашении дело! Главное вот что: вам полы красить нужно? Ну, а я маляр. Маляр я или нет — вот в чем дело!

— Вы — маляр?

Шейндл-важная откладывает в сторону сдобную булочку и, глядясь в зеркало, задумывается. Лицо ее, видит она, довольно красиво, но не одной только внешней красотой. Такие лица бывают только у людей честных, бескорыстных. Ее голос звучит под стать лицу: так звучат голоса честных, бескорыстных людей. Она говорит мягко, сочувственно, она «входит в положение».

— Вполне допускаю, — говорит она, — живи вы в большом городе, маляр из вас мог бы выйти хороший, даже, пожалуй, первоклассный. Я о вас хорошего мнения. Я всегда думала: Нахман — человек способный. Но вы завязли здесь, в нашей глуши, не учились. Откуда же вам было стать хорошим маляром? Разве вы знаете, как надо полы красить?

— Знаю ли я? Хорошее дело! — Нахман задет: его не признают как маляра! Этого он никак допустить не может. Нахман пытается тут же восстановить свою честь мастера: — Вот те на! Знаю ли я, как полы красить! Да что здесь знать-то? Пол, конечно, промазать надо вареным маслом. В масло пустить малость охры. Это как, к примеру сказать, голодному человеку сначала попить дай, а уж потом покорми. Вот и доски так. Сначала маслом пропитаются, а уж потом краску примут. Они… то есть, я хотел сказать — мы, маляры, так и говорим — прогрунтовать. Пройдет день, другой, доски вберут в себя масло, малость подсохнут. Тут щели замазкой протрешь. Маляры так и говорят — шпаклюем. Замазку, понятно, даешь хорошую, на натуральных белилах, а то она выкрошится вся. Шпаклевка подсохнет, ну и обделаешь ее камнем, пемзой называется. Полируешь пол, пока гладкий не станет, к примеру сказать, как плешь у лысого. Теперь можно пройти разок-другой настоящей хорошей краской, навести тонкой кистью глянец. И все. Что ж еще? По желанию можно и черную каемку вдоль стен провести. Каемку, конечно, вытянешь в струнку, ведешь ее по шнуру… Ну вот и все. Хорошее дело, — знаю ли я?! Как же маляру да такое не знать?

Пенек, лежа на буфете, не отрывает глаз от щелки. Он восхищенно глядит на Нахмана и тает от удовольствия.

«Молодец Нахман! Прекрасно знает свое дело. Лучше и не надо! Ведь как хорошо все объяснил! Любо слушать!»

Пенек уверен: нет в мире маляра лучше Нахмана!

Сам Нахман, видит Пенек, окреп во время разговора: тверже стоит на ногах, словно сам себе удивляется: «Ну и знаю же я!»

Он обращается к Шейндл-важной:

— Что же? Прикажете мне у кого-нибудь учиться полы красить?

Пенек того мнения, что Шейндл-важная теперь разбита наголову. Нахман ее разнес в пух и прах. Сейчас можно будет над ней посмеяться. Пенек охотно подразнил бы ее:

— Б-б-б-б-э-э-э-э! М-м-м-э-э-э!

Но Шейндл-важную не так-то легко одолеть. Она спокойна. Человека она угробит не сразу, а раньше наговорит ему сколько угодно любезностей. Жертва добровольно ложится в гроб в полной уверенности, что Шейндл-важная его же облагодетельствовала.

Повернувшись на стуле, она всматривается в лицо Нахмана, как бы раздумывая: с какого же конца приступить?

Она говорит:

— Послушайте, Нахман, зачем нам обманывать друг друга? Вы говорите, что вы хороший мастер! Вот я у хорошего мастера и хочу спросить. Я вас считаю человеком правдивым. Да и все вас таким считают. Скажите правду: хорошо ли вы покрасили крышу на пристройке нашего дома? Не сошла ли краска после первого же дождя?

У Пенека замерло сердце, он припал к щелке. Нахман, видит он, снова поник головой; Нахману нанесен смертельный удар; конец Нахману! Конец его мечтам. Печь в его доме по-прежнему не будет топиться, не будут в ней варить обеда, не будет у Нахмана заработка. Нахман устал, пришиблен, еле держится на ногах. Вот-вот он упадет в изнеможении…

Но нет же! Нахман не растерялся окончательно. Его голова медленно поднимается. С минуту он смотрит на Шейндл-важную. Видимо, он в нерешительности. Ему хочется быть, как сказала Шейндл, правдивым человеком, но, с другой стороны… нетопленная печь… обед… заработок… выпустить все это из рук ой как не хочется!

Он опускает руки и в отчаянии хлопает себя по бедрам.

— Да, — вздыхает он, — уж эта крыша! Лучше не напоминайте мне о ней. Достаточно я намучился из-за нее, достаточно поломал себе голову… Как все это у меня так вышло — просто не пойму… Чистое наказание! Ну вот, думал я, все по совести сделаю, все как полагается. Материал припас наилучший. В лавке взял у этого живодера, Арон-Янкелеса… все взвесил, ровно как в аптеке… И скипидару пустил туда, и всякой всячины, которую мы, маляры, секретно добавляем в краску… Сам себе не доверился: лишний раз все краски растер… Из кожи лез вон… Слышал я как-то раз от одного опытного мастера: краска любит соломяк… Ладно, думаю, пусть так! Пустил потихоньку в краску и кусочек соломяка… Вот что я вам скажу… Я уж думал: с вашей крышей перестарался я… слишком усердствовал… а все, что «слишком», к добру не ведет… Так говорит народ: все, что «слишком», к добру не ведет!

Только последние слова вывели Нахмана на верную дорогу, — так думает на буфете Пенек. Нахман попал в самую точку… Пенеку хотелось бы подбодрить Нахмана: так ее, так… не давай спуску… повтори еще раз!

Но Нахман и сам знает, что ему делать. Он похож на больного, только что вставшего с постели. Силы к нему возвращаются очень медленно, но все же непрерывно растут. Раз уж он пришел в себя, то больше за словом в карман не полезет.

Он повышает голос:

— С крышей я переусердствовал. От этого вся беда. Да и вообще при чем тут крыша? Крыша, к примеру, одно, а пол совсем другое дело. Пол — внутри дома, а крыша, известное дело, снаружи, под открытым небом. Не мог же я заручиться у господа бога письменным обязательством, что дождя не будет. Не успел я крышу покрасить, как ливень хлынул, потоп настоящий, всю ночь лил. Ясное дело, краска свежая, дождем ее и смыло… За это ни один мастер в мире отвечать не может…

Сквозь щель Пенек видит: щеки Нахмана покрылись легким румянцем. Теперь нелегко будет сбить Нахмана с ног. Раз он взял верх, он не перестанет крыть Шейндл-важную. Ну и кроет же он ее! Здорово!

— Ну да, — говорит Нахман, — случается… Бывают у человека неудачи… Что же… Его за это заживо похоронить надо? А я не так поступил: человек, к примеру, поскользнулся, упал… Что же… Я его не растопчу… Скажу вам правду: человек я простой, необразованный, но упадет кто — я ему руку подам, встать помогу… Это к тому, что вы сказали: «Почему, мол, крыша…»

Нахман обычно медлителен в разговоре, скуп на слова. Другое дело — теперь. Его заработок висит на волоске. Нахман стал многословен и не умолкнет, пока не скажет всего, что у него на душе. Многословие для Нахмана — то же, что уменье плавать для утопающего: он выбивается из сил, но не перестает загребать воду руками… еще усилие, еще взмах… потому что выбора нет… либо плыть, либо пойти ко дну. Нахман уже слегка охрип, рот его пересох, язык начинает заплетаться, ворочается с трудом, как колеса плохо смазанной телеги. Побледневшие губы покрыты трещинами, как земля после долгой засухи. Но он не перестает говорить. Нахман живописует, как он раскрасит пол под паркет, как разобьет его на маленькие клеточки:

— Одну клетку разделаю под дуб, другую под ольху, третью под орех… Получится настоящий паркет. Не пол будет, а, прямо скажем, — шахматная доска… Четыре темные клетки, а посередке светлая, как будто за ручки взялись, в пляс пустились… Верьте на слово — так и будет… Дайте только за работу взяться, приступить к ней дайте… Невесело, знаете, взрослому человеку ходить все лето без дела, слоняться по дому. Ох как невесело! Я о заработке уже не говорю. Печь дома не топлена. Детишки оборванцами ходят, голодные. Тоска!.. А какое счастье сидеть на полу за работой, ползать на коленях, вымерять все по шнуру, очертил мелом — и тяни полосу по линейке! Поверьте, даже не имея голоса, вроде как я, начнешь петь, все внутри тебя поет… Встал я сегодня чуть свет. Перекусить, понятно, нечем. Даже чаю не выпил… нету… И жена так… И дети так… Одним словам… Не то я хотел сказать… У меня, знаете, старший сынок Борух хворал зимой скарлатиной. На заводе сжалились, доктора прислали, а денег на лекарство нет… Так и не взял его… Одним словом, не то я хотел сказать… Припоминается мне день, когда я призывался. Это было много лет назад. Помню, как теперь… Вот уже два часа дня… вот уже три… шесть… А я натощак пришел… Стою, жду и не знаю: забрили мне лоб или я свободен… Так и сейчас. Аккурат, как тогда, в тот день, когда призывался. Хотите — верьте, хотите — нет, это ваше дело… потому что… скажу вам правду…

Тут Нахман вынужденно останавливается на полуслове. Стоит он угрюмый, пришибленный. Все равно: он уже сказал все. Продолжать говорить — значит повторяться. К тому же Шейндл-важная, прислушиваясь к тому, что делается в отцовской комнате, уже несколько раз нетерпеливо поворачивала голову. Сделав вид, что ее зовет больной, она вышла из комнаты.

— Не обижайтесь, — сказала она Нахману, — скоро вернусь.

Что же случилось с Нахманом? Дурно ему стало? Он прислонился головой, всем туловищем к дверному косяку и закрыл глаза: вот-вот упадет в обморок.

Пенеку, пожалуй, следовало бы теперь как можно быстрее спуститься с буфета, чтобы помочь Нахману.

В этом деле у Пенека уже есть некоторый опыт: он однажды видел, как долговязый Муня приводил в чувство человека, упавшего в обморок.

Но Пенек не успел спуститься с буфета: вернулась Шейндл-важная. Тут Нахман сам открыл глаза: очевидно, одно появление Шейндл-важной вновь отрезвило его. На этот раз она подошла к Нахману очень близко, почти вплотную, словно надеясь близостью своего красивого тела вылечить Нахмана от всех болезней.

— Послушайте, — сказала она, — зачем нам этот спор — мастер вы или нет? Конечно, вы — мастер. Но не тот, что нам нужен… Постойте, не перебивайте. Хочу, чтобы вы поняли. Представьте себе: у вас есть для продажи ржаная мука. Это не плохой товар. Но ко мне собираются гости, мука мне нужна для торта, высший сорт муки — «четыре нуля». Вы же не захотите, чтобы гости надо мной посмеялись? Как же я их угощу тортом из ржаной муки? Поняли? Ну вот! Дом мы должны теперь отремонтировать по-особому. Сорвать обои, покрасить стены и потолки масляной краской, да еще с разными рисунками. Прямо скажу вам: то, что нам нужно, умеют делать одни лишь тульчинские мастера, те самые, что работали у нас в третьем году. Об их работе, знаете, даже в газете пишут. Сейчас они работают по соседству со мной, близ винокуренного завода. Не скрою от вас, я с ними уже сговорилась, даже о цене условилась. Ничего не поделаешь… Слово дала. Не станете же вы говорить, что сделаете работу лучше тульчинских мастеров?

— Лучше тульчинских мастеров? — повторяет Нахман.

Рот его остается открытым. Глаза остекленели, смотрят, но никого не видят. Три торчащих изо рта зуба дрожат.

— Лучше тульчинских? Н-н-нет! Зря говорить не стану…

Его руки бессильно опускаются.

— Нет, — вздыхает он, — с тульчинскими я тягаться не могу…

— Ну вот, — подхватывает Шейндл-важная, — вот вы и сами говорите…

Через мгновение она исчезает в комнате отца.

Медленно-медленно, еле держась на онемевших ногах, Нахман плетется из комнаты. Короткими, слабыми шажками, словно после длительных побоев, он идет во двор.

Во дворе он останавливается и застывает, даже не сознавая, что стоит на одном месте. От огороженного садика веет легким летним ветерком. Молодые березки среди старых высоких деревьев шумят и шелестят по-летнему. Нахман почему-то снимает картуз и подставляет голову ветру. Темно-русые, шелковисто-тонкие волосы на его голове растрепались, разметались под ветром во все стороны, стали похожи на веник. Нахман этого не замечает. Мимо проходит кучер Янкл, Нахман спрашивает у него заплетающимся языком:

— Не рано, должно быть? Часа два, пожалуй, будет?

Он не сознает, о чем спрашивает. Он вспоминает свою жалкую избу, потрескавшиеся стены, жену, ребят, нетопленную печь, мух, поднимает медленно руку и говорит, обращаясь к самому себе:

— Кажется, объяснился в доме как следует быть… все наизнанку вывернул… пожалуй, с час проговорил, а то и больше… но словно горох об стенку… не люди это, а камни… с места не сдвинешь…

Это он, видимо, готовится к предстоящему разговору с женой. Он делает несколько шагов и вновь останавливается.

— Однако, — говорит он, — есть же люди посчастливей меня… Взять, к примеру, Зейдла… кормится ведь он от этого дома… Как-никак — поддержку имеет… Или Ешуа Фрейдес… сказывают: каждую неделю ему здесь трешница перепадает… Но они люди деликатные, талмуд знают… с богачами словно родня… друг за дружку стоят…

У Нахмана такое чувство, словно он лишь сейчас постиг, как надо говорить с людьми, подобными Шейндл-важной.

Не спеша он возвращается в столовую. Там он вновь долго ждет, пока наконец не выходит к нему Шейндл-важная. Голова у Нахмана опущена.

— Все же, — разводит он руками, — хочу вам сказать..

Лоб у Нахмана морщится. Он упорно думает, но это бесполезно. Нахман тяжко вздыхает, подымает глаза, бросает острый взгляд на Шейндл-важную.

— Простите, — говорит он, — Ешуа Фрейдес знает, как вам объяснить надо… Но я… Я человек простой, простите… не учили меня тонкостям… прощайте…

Он направляется уже к двери, как вдруг издалека раздается слабый голос:

— Постой там… подожди!

Это больной Михоел Левин спускается с постели. Его лицо бледно и сморщено. Борода у него старая-престарая, загнулась кверху, как у покойника.

Он в домашних туфлях, черном, длиннополом кафтане поверх нижнего белья. Он не шагает, а шлепает, хватаясь по дороге то за стул, то за дверь. Дыхание у него прерывается, он еле говорит. Ремонт, затеянный дочерью, ему вообще не по душе.

— Несчастье! — сердится он. — Ремонт задумали… Только ремонта в доме не хватает… — Послушай, — обращается он к Нахману, — надоела мне вся эта возня. Ну, хорошо… уж лучше ты покрась… Все же меньше суеты будет…

Шейндл-важная не дает ему закончить.

— Тогда знаете что, — говорит она Нахману, — вы второй раз покрасите крышу пристройки нашего дома…

— Нет, — морщится отец, — не пристройку… но… пусть он все красит… меньше суеты, говорю, будет…

Шейндл прерывает отца:

— Ну, хорошо… я же и говорю — пусть крышу покрасит да еще пол в той комнате, где Пенек спит… Вы ведь на этом прилично заработаете!.. — обращается она к Нахману. — Хорошо? Вы довольны? Ну вот, папа… все в порядке… Нахман доволен…

Нахман не успел подумать, доволен он или нет. Шейндл-важная его опутала. В «доме» за Нахманом с тех пор осталось прозвище: «Простой человек, простите!»

Сама Шейндл-важная расписала, как он тогда говорил: «Простой человек, простите!»

На кухне это подхватили. Кухарка Буня, с первого же дня невзлюбившая Нахмана, теперь при виде его кривит лицо и, едва Нахман покажется в «доме», говорит:

— Вот и пожаловал… как его… «простой человек, простите!»

Глава восьмая

1

Почти каждая поездка Михоела Левина за границу сопровождалась долгими спорами. Уступая настояниям дочери, Михоел Левин в конце концов уезжал вслед за женой. Шейндл-важная неизменно пользовалась отсутствием отца, чтобы подновить «дом», произвести в нем ремонт, освежить его и покрасить.

Так было в позапрошлом году, то же повторилось и в этом.

На глазах у Пенека такие поездки отца и последующий ремонт дома повторяются уже в третий или четвертый раз.

Теперь Пенеку десять лет.

Михоел Левин готовится к путешествию за границу. Наступили минуты отъезда.

Левин морщится. Он недоволен.

— Надоели мне эти поездки, — хмурится он. — Да и незачем мне таскаться по курортам.

— …Не выношу я этого!..

— …Не один же я болен на белом свете… да и пользы мне никакой от лечения…

— …Больных сколько угодно, а еду я один…

— …Стыдно, и больше ничего…

Пенек слышит все это, но ему непонятно: зачем отец так говорит?

Среди провожающих — кассир Мойше, хилый, больной. Его душит кашель. Пенек смотрит, как отец прощается с домочадцами.

Все же за границу едет отец, а не больной кассир Мойше… Почему же отец говорил: «Не я один болен на белом свете…»

Вот все вышли на крыльцо. Отец садится в коляску. Кучер Янкл повернулся на своих высоких козлах, осматривается. Коляска наконец трогается. Слышен скрип мягких, пружинящих рессор. Шелестят акации, словно ветер шевелит страницы старинной пергаментной книги. Провожающие все еще стоят на крыльце. Последними остаются там кассир Мойше и курчавый, седой, точно покрытый паутиной, несчастный Ешуа Фрейдес. Они говорят о Левине. У Ешуа в каждом волоске бороды, отливающей серебром, в пожелтевших усах дрожит усмешка.

— Как он изворачивается, как чудит, — говорит он. — Сделай милость, объясни, чего он хочет? И богачом оставаться, и слыть приличным человеком? Зараз оба удовольствия? Нет, так не бывает…

Ешуа почесывает кадык под бородкой, прижимает скрещенные руки к костлявой груди и торопливо бурчит:

— Чего ему захотелось? А того, чтобы мы с тобой, мы, бедняки, не чувствовали к нему злобы. Понял? Чтобы мы его, бедненького, пожалели.

Пенек припоминает слова отца: «Не один же я болен на белом свете!»

Стоя на крылечке, он теперь подслушивает разговор Ешуа с кассиром. Чувство у Пенека такое, словно отец своими прощальными словами что-то себе напортил: уж лучше бы он уехал молча.

Пенек слышит, как Ешуа смеется, спрашивая об его отце:

— Ну так что же, Мойше? Очень ты его жалеешь? А?

Довольно улыбаясь, Ешуа уходит. Он всегда верен себе. Хоть здесь ему иногда и перепадает трешница-другая, но совестью своей он никогда не покривит. О Михоеле Левине он всегда готов сказать:

— Не по вкусу он мне. Нет, никак не по вкусу…

И Ешуа легкой походкой удаляется домой, семенит мелкими шажками. Он как бы плывет, не торопясь, неподкупный, такой же чистый, как этот светлый летний полдень, как тихий шепот деревьев.

В дымке ушедших лет таились юные, давно минувшие годы Ешуа, годы, когда он и Михоел Левин вместе росли среди окружавшей их еврейской бедноты: так растут два одинаковых деревца в реденьком лесочке на скупой песчаной почве. Вместе учились у давно умершего богобоязненного старика талмудиста, чье имя еще и поныне вспоминают в городке. Левина тогда именовали просто «Михоел».

Немало их было, юношей, изучавших богословие у старика талмудиста. Среди них Михоел ничем не выделялся. Однажды о нем заговорили в связи с маленькой пачкой чая, присланного ему зажиточной родней, жившей неподалеку в деревне. В те годы чай был редкостным напитком. Жена старого учителя, которой Михоел отдал чай, не знала, как с ним поступить. Она отварила его как лапшу, отцедила воду, посолила и подала к столу на тарелке.

Из всех местных бедняков, помнящих юность Михоела, один Ешуа не порвал с ним знакомства. Поэтому-то у Ешуа такое чувство, словно за свои отношения с Михоелом Левиным он, Ешуа, отвечает перед всеми бедняками городка. Уж очень позорно будет, если он простит Михоелу его богатство, ибо ведь это значило бы: все бедняки простили Михоелу.

Мойше все еще стоял на крыльце. Его большие, овечьи глаза следили за удаляющимся Ешуа. В этих глазах таилось недоумение: «Не поймешь этого Ешуа! Левина он не признает, а от трешницы из его рук не отказывается! Чего же Ешуа хочет? Не признаешь богачей, тогда и трешниц не принимай!»

Стоя на крыльце, Пенек не спускал глаз с Мойше: хилый он, нос у него острый, щеки впалые. Вот странно: знаешь человека много лет, как вот этого Мойше, и вдруг сразу замечаешь, что у него мертвое лицо, бородка точно из меди. Тихоня он, этот Мойше, а закашляется — кашлю конца не будет, как у ребенка, больного коклюшем. Закатит при этом глаза — дрожь берет: вот-вот человек кончится.

Тишайший человек этот Мойше. Единственный раз в жизни он по службе своей вступил в пререканье с хозяином. Для второго раза его слабых сил, пожалуй, не хватило бы. Спор вышел из-за ста рублей, оказавшихся у Мойше лишними в кассе: Левин ни за что не хотел принять этих денег.

— По книгам сто рублей не значатся. Книги ведутся правильно. Стало быть, эти деньги не мои.

Кассир Мойше не сразу понял: «Неужто хозяин хочет мне сотню подарить?»

Однако нашлись люди, разъяснившие Мойше, в чем дело:

— Это — хитрость. Неужели ты не понимаешь? Если сегодня у тебя в кассе есть излишек, то завтра может быть недостача, а по книгам все будет правильно. Следовательно, ты вор. Вот на что твой хозяин намекает.

Перепуганный до смерти Мойше явился к Левину:

— Помилуйте! Как же эта сотня может быть моей? Ведь, кроме жалованья, у меня никаких заработков нет!

Немало он тогда потратил усилий, пока Михоел Левин согласился принять обратно сто рублей. Этот случай Мойше запомнил на всю жизнь.

Теперь, после отъезда хозяина, он, как бы боясь, чтобы с ним не повторилась такая же история, тихо поплелся в контору и засел за торговые счета.

Прошло три-четыре дня. От Левина с дороги стали прибывать письма и телеграммы. Они содержали разные деловые распоряжения.

Был четверг. В контору зашел Ешуа Фрейдес. Лицо у него было озабоченное, недовольное. Он спросил у кассира:

— Я насчет того… э… насчет трешницы… Перед отъездом Михоел ничего не наказал?

Кассир посмотрел на Ешуа кроткими, овечьими глазами. Его тонкие губы побледнели.

— Нет, — произнес он, смущаясь, — я уже подумал… странно… видно, забыл он…

Ешуа насмешливо опустил веки, задумался.

Обращаясь к самому себе, он тихо произнес:

— Да, брат… Туго тебе придется. Что ж с тобой будет?

На столе лежали только что полученные от Левина письма. Ешуа мотнул бородой в их сторону:

— И в них обо мне тоже не упоминается?

Кассир сильно раскашлялся, закатив глаза, и чуть не подавился мокротой.

— В письмах? — сказал он. — Может, проглядел… Прочту еще раз…

У Ешуа вновь усмехается каждая черточка лица, каждый волосок бороды и густо заросшей взлохмаченной головы — бесчисленные серебристые улыбки. Все же в его облике светится злорадная удовлетворенность, он доволен, почти счастлив…

— Ну да, — открыл он рот, — забыл. Конечно, забыл. Иначе и быть не могло. На то и богач…

2

В доме, почти во всех комнатах, надолго закрывают ставни. Так делают ежегодно на время отъезда хозяев.

Ставни закрывали Буня и Шейндл-долговязая, обходя не без удовольствия все комнаты. Двигались они медленно, лица у них были выспавшиеся, спокойные, говорили скупо, чувствовали себя охваченными какой-то особой праздничной ленью. Эта лень сквозила в каждом их вздохе, была приятна, как прохлада в знойный летний день. От обеих женщин пахло свежестью легкого ветерка. Ветерок, казалось, забрался к ним в рукава, веял под белыми летними кофтами; вот-вот вырвется наружу. Служанки долго ждали этих дней: они теперь отдыхали.

Пенек ходит за ними по пятам из комнаты в комнату. Ему любопытно: как они будут закрывать ставни. Буня и Шейндл-долговязая уступают друг другу эту честь. Так учтивые хозяева уступают гостям дорогу и покои. Закрывают они ставни очень медленно, торопиться нечего. Подражая хозяевам, Буня в шутку торопит Шейндл:

— Чего стала? Закрывай же!

— Потерпите, мадам, — говорит та, — вам подадут на отдельном блюде…

В отдаленной богато убранной комнате она хочет рассмотреть фотографии. В кожаных разноцветных рамках они стоят на круглом столике красного дерева вдоль вышитой дорожки. Фотографии эти были собраны Шейндл-важной еще в ее девичьи годы. Тут были портреты девушек из ближнего города, фотографии нескольких молодых людей, среди них портрет «доморощенного комедианта» — двоюродного брата Шлемы, когда он был еще юношей. Было, наконец, несколько снимков самой Шейндл-важной, изображавших то скромную мину, то проказливую гримасу ее красивого девичьего лица.

Буню и Шейндл-долговязую в первую очередь интересовали портреты молодых людей. Указывая на эти портреты, Буня говорит о Шейндл-важной:

— Это ее бывшие кавалеры, видишь? Даже тут, на этом столике, она окружила себя ими со всех сторон. Оторваться от них не может.

Затем они внимательно рассматривают один из портретов Шейндл-важной. Она в шляпе и ротонде. Фотография переходит из рук в руки, говорят они при этом как-то странно, отрывисто, чуть в нос.

Буня щурится.

— Смотри пожалуйста… скромница какая…

Шейндл-долговязая:

— Вот именно…

Молчание.

Шейндл-долговязая:

— Ну и погуляла же она… Полакомилась досыта…

Тут Буня и Шейндл-долговязая начинают спорить: остаются ли дочери богачей девушками до свадьбы?

Буня бросает наставительно:

— Глупая ты…

Она многозначительно вертит носом, в глазах ее вспыхивают озорные огоньки. Она повторяет:

— Ну и глупая же ты… У богатых есть разные средства. За деньги чего не сделаешь…

По ужимкам на их лицах Пенек понимает, что разговор у них какой-то особый, быть может, Пенеку его и слушать не полагается. К тому же Буня испуганно оборачивается и, заметив, что Пенек здесь, подмигивает Шейндл-долговязой.

— Оглянись, — лукаво шепчет она, — мальчишка уж тут как тут. Вишь как притаился, уши навострил, подслушивать собрался!

Ее хитро подмигивающие глаза плутовато поблескивают. У Пенека такое чувство, как будто он на самом деле только что сделал нечто непристойное, хотя ему все еще неясно, что же он такое сделал. «Ну ладно, — думает он, — пусть их!»

Он скоро забывает об этом. Ему некогда долго задумываться. Он следит за темнотой, постепенно наполняющей комнаты. Темнота забирается теперь сюда надолго, на все лето. Комнаты укладывают спать так же, как укладывают спать детей. У иного это означало бы:

— Комнаты опустели.

У Пенека это звучит как раз наоборот:

— Комнаты наполнились.

Для Пенека «дом» оживает как раз с отъездом всех хозяев. Тогда Буню и Шейндл-долговязую часто навещают их знакомые. Буня и Шейндл-долговязая говорят своим гостям:

— Что ж это мы торчим на кухне? Пойдемте в столовую.

В праздничной столовой все непринужденно рассаживаются у круглого стола. Смотреть любо, загляденье! Всем, в том числе и Пенеку, легко на душе.

Скверно лишь одно: в эти прекрасные летние дни приходится посещать душный хедер, долгими часами сидеть неподвижно за столом и делать вид, будто вместе с ребятами повторяешь вслед за учителем давно надоевшие слова талмуда:

— «А буде кто доставит разводное письмо из стран заморских… А буде кто доставит такое письмо…»

Пенек не привык мыслить отвлеченно. Под слова «страны заморские» он должен тут же подставить нечто зримое и понятное. Из «заморских стран» он слышал лишь об одной Америке. Ну и ясно: кто-то доставит «разводное письмо» из Америки. Кто же мог получить такое письмо? В родном городке Пенек знает одну бедную женщину. Она, бедняжка, уже давно ждет от мужа денег на проезд. И вот ей-то — так представляет себе Пенек — и прислали теперь вместо денег письмо о разводе.

Повторяя вслед за учителем слова талмуда, Пенек чувствует прилив жалости к этой женщине. В то же время он думает о ее муже: «Вот подлец! Вздуть бы его следовало!..»

Но в хедере слишком долго зубрят одни и те же слова. В конце концов они приедаются Пенеку, а с ними вместе приедается и «разводное письмо», и женщина, и ее муж… Воображение Пенека нуждается в чем-то новом. Слова вслед за учителем он повторяет бессознательно, мыслями же мигом переносится к «дому».

Глаза Пенека необычайно ясно видят. В «доме» все ставни закрыты. В одной из отдаленных комнат, под кроватью, предназначенной для гостей, притаился вор. Он проник в комнату через окно ранним утром и ждет теперь ночной тьмы. Он — длинноногий, рябой детина, до того рябой, что Пенек мог бы опознать его в многолюдной толпе. Ночью он обворует дом. Однако Пенек не питает к нему никаких враждебных чувств, напротив, относится к нему добродушно, даже, пожалуй, дружелюбно.

Пенек мысленно обращается к нему: «Лежи, брат, лежи. Не бойся, не выдам».

А летний день тянется, томительный, бесконечный день.

Слова талмуда по-прежнему унылы и однообразны. Пенек снова задумывается. Он представляет себе, как будет пугать выдуманной историей о воре свою сестру Блюму, тринадцатилетнюю злюку, уехавшую с братом на лиман. Ей он расскажет обо всем этом как о действительном происшествии.

Он подробно опишет, как он ни капельки не испугался вора, который притаился под кроватью, а смело подошел к нему и крикнул:

— Покажитесь-ка! Кто вы такой?

Тут же, повторяя вслед за учителем слова о «разводном письме», доставленном из заморских стран, он быстро сочиняет ответные слова вора:

— А тебе что за дело? Тебе зачем знать, кто я такой? Думаешь, испугался тебя, барчук несчастный! Я разорву тебя на куски, разнесу в пух и прах! Лучше катись отсюда, пока цел! Ага! Испугался! Молчишь! В таком случае я тебя помилую, не трону, даже расскажу тебе, кто я такой… Был я слугой в вашем доме. Полы воском натирал, комнаты прибирал. Лейзером меня звали. Вспоминаешь, что говорила о тебе мать: «Засмотрелась я на Лейзера-служку, когда была тяжела… Вот у сына Лейзеровы губы…» Да, в меня ты и уродился… Меня из вашего дома прогнали… Деваться некуда было. Из-за вас и вором стал…

Исчезают мальчишки, школа, все окружающее. Губы продолжают шептать вслед за учителем слова талмуда, но уши их не воспринимают. Пенек весь поглощен мыслью о том, как он будет пугать Блюму выдуманной историей о воре. Он вспоминает знойный полдень, когда мать сидела в праздничной столовой на кушетке и, указывая на Пенека, жаловалась:

— Взгляните, не рот у него, а почти что рыло. Засмотрелась я на Лейзера-служку, когда была тяжела Пенеком…

Эта игра воображения, эти полуправдивые, полувыдуманные происшествия закрепляют в памяти Пенека мельчайшие подробности проходящей перед ним жизни. В голове запечатлеваются настроения пережитых дней, недель, месяцев, запоминается каждая их особенность. Ничто виденное Пенеком не ускользает от него. Каждое из его пяти чувств обострено до предела — обладает своей особой памятью и неизменно требует утоления своего голода, как настойчиво требует пищи пустой желудок. Каждое событие имеет свою особую точку, как бы секрет у замочка.

Достаточно вспомнить об этой точке, как в памяти сразу оживает все случившееся, со всеми его подробностями, оживает даже воздух и аромат того дня или часа, когда это событие совершилось.

Пенек испытывает особое наслаждение, когда память его наполняется этими маленькими точками. Он даже испытывает потребность в этом, хотя он не может объяснить, почему именно.

Так грудной младенец, освобожденный от тугих пеленок, болтает во все стороны ручками и ножками, не зная, для чего он это делает. Пенек чувствует лишь одно: работы у него по горло.

Оплеуха учителя, обрушившаяся на Пенека, напоминает ему, что он в хедере. Над ухом Пенека гремит голос:

— Укажи-ка строчку в талмуде! Какую строчку мы сейчас проходим?

Пенек пойман и уличен: откуда Пенеку знать, «какую строчку сейчас проходим»? Он находился не здесь: мысленно он все время бродил на задворках дома местного мясника Исроела — смотрел, как режут овец. Все его чувства были поглощены картиной забрызганного кровью двора мясника. Стыд и позор! Не лучше ли вовсе прекратить посещение хедера? Перестать ходить сюда, в эту душную комнату? Все равно старшие в доме отсутствуют, господина над Пенеком нет! Каждый раз, когда из хедера придут его разыскивать, окажется, что его нет дома. Пожалуй, это хорошая мысль!

К тому же на днях — это было через неделю после отъезда Михоела Левина — прибыли тульчинские мастере, те самые, о которых пишут в газетах, те самые, что красили этот дом два года назад.

Прибыли, значит, два важных гостя.

Кому ж принять таких важных гостей, как не Пенеку?

3

Тульчинские мастера нагрянули внезапно, шумно, весело. Так прибывают избалованные успехом музыканты, приглашенные на богатое свадебное пиршество.

Суетливые, радостные, они сразу заполнили собой весь дом. Послышались их голоса:

— Поклажа!

«Поклажей» они называли свой багаж.

— Где же поклажа?

— Не прибыла еще поклажа?

— Поклажу везут!

Их поклажа — это разные малярные принадлежности, наполнившие доверху большой крестьянский воз.

Летний полдень такой же, как прибывшие мастера: облачный, но все же по-своему радостный. От него, как и от мастеров, запахло праздником. На кухне все принарядились. Буня, разводившая огонь в печи, не замедлила наградить мастеров прозвищем.

— Ну что же, — говорит она, — давай кормить «поклажу». Приготовим ужин да посмотрим, как «поклажа» будет есть да облизываться!

При этом она радостно смеется. Радостно смеется и Шейндл-долговязая. Обеим, видно, очень хочется, чтобы мастера во дворе услышали их смех. Пенеку некогда разбираться, с чего это на них такое веселье напало. Он весь ушел в работу: помогает малярам разгрузить прибывший воз с красками и кистями. Пенеку нравится, когда чужие люди, принимая его за маленького слугу в этом богатом доме, относятся к нему так же, как к Буне, к Шейндл-долговязой и к Янклу. Тогда ему кажется, что он действительно становится похожим на служку Лейзера, а это он считает для себя большой честью.

К тому же у него особое пристрастие к новым людям. Пенек любит наблюдать за выражением их лиц, за каждым их движением или повадками. Он забился в угол и пытается им подражать. Зажмурив глаза до боли и напрягая память, он старается представить себе каждую складку на их лицах. Он воображает, что и у него точно такое же лицо, такие же движения и повадки. Еще одно усилие — и он сможет даже чувствовать и думать точно так же, как они.

Все это Пенек проделывает много раз в течение дня, а к вечеру испытывает сильнейшую усталость. Устает голова, устает все тело. Тогда он в изнеможении валится где попало и засыпает, не раздеваясь. На кухне в таких случаях говорят:

— Свалился как сноп. Опять уснул, не поужинав.

В один из таких дней неожиданно прикатила Шейндл-важная. Она приехала посмотреть, как работают мастера.

Прикатила она по своему обыкновению среди бела дня на почтовых, с колокольчиком у дышла. На кухне все сразу притихли. Буня недовольно повела носом.

— Всегда так, — сказала она, — святого помянешь, а а тут черт нагрянет!

Приезд Шейндл-важной больше всего пришелся не по душе кучеру Янклу. Когда Шейндл-важная приезжает на почтовых, Янклу приходится запрягать хозяйских лошадей и в тот же вечер везти ее домой. На кухне он однажды сказал:

— Легче камни таскать, чем знать, что эта барыня сидит в коляске за твоей спиной.

Теперь Янкл ничего не говорит. Вид у него спокойный, словно Шейндл-важной здесь и в помине нет. Он незаметно покидает кухню, идет по двору, запрягает застоявшихся лошадей в простую телегу. Не успел Пенек обернуться, как от телеги и след простыл: Янкл куда-то уехал.

Взволнованная Шейндл-важная выходит из себя:

— Где же Янкл? Он ведь знал, что меня нужно везти домой! Куда же он уехал?

В самом деле: куда девался Янкл?

Буня и Шейндл-долговязая позвали Пенека на кухню, закрыли за собой дверь и с любопытством допытывались у него:

— Куда же скрылся Янкл? Нам сказать можешь?

Но и Пенек не знает.

Шейндл-важная возмущена, она шагает по комнате с папиросой во рту. При каждой затяжке огонек папиросы освещает ее разгоряченное лицо. От возбуждения она совсем забыла, что обещала мужу курить лишь перед сном.

Еще хорошо, что она нашла себе собеседника: пришел Муня. Шейндл-важная не прочь с ним поболтать, считает его дельным человеком. Он знает толк в часах, интересуется лекарствами, даже в брильянтах понимает.

Всех других жителей городка Шейндл-важная не ставит ни в грош.

— Садитесь, — обращается она к Муне, — присаживайтесь к столу. Беспорядок у нас. Ремонтом вот занялись. Вы к нам по делу?

Муня смотрит в сторону. Глазки у него крохотные, задумчивые, а нос, внушительный, почтенный, беспрерывно испускает глуховатые звуки:

— Тгн! Тгн!

Муня давно не утолял свою любимую страсть — рассматривать всякие механизмы и копаться в них. Его разбирает тоска.

— Нет, — говорит он. — Я насчет маляров. Проходил мимо и зашел. Слышал я, в газетах о них пишут. Вот и подумал: зайду, знаменитостей этих посмотрю…

Невесело живется Муне в этом глухом углу. Он здесь не находит себе применения. Правда, кое-кто в городе доверяет ему починку часов, иной позовет к себе и попросит смазать больному ребенку горло, но разве это может удовлетворить Муню? Другое дело, если бы он жил в большом городе, где выходят газеты.

— Тгн! Тгн! — повторяет он. — Хотел бы я взглянуть, что пишут о малярах в газетах…

Выглядит он пришибленным, удрученным. Его обошли, с ним поступили несправедливо. По-настоящему газета должна бы писать о нем, а написала о каких-то малярах!

Пенеку жалко Муню. Он готов быть посредником между Муней и малярами, готов побежать в крайнюю комнату, где они уже несколько дней разводят краски, и попросить у них газету.

Оба маляра еще довольно молоды. У старшего, белокурого, стриженая бородка и страдальческие глаза на улыбающемся лице. Он небольшого роста, сухощавый, крепкий. Младший — здоровый, рослый, смуглый парень. У него вид барина, решившего наплевать на людские предрассудки и заняться любимым малярным делом. Друг с другом мастера говорят мало. Так скупо роняют слова родные братья, живущие издавна вместе. Поэтому-то и странно звучит слово «вы», когда они обращаются друг к другу.

Когда Пенек вошел в комнату, оба усердно размешивали краски в больших жестянках.

— Дайте ему газету, — сказал старший из мастеров.

Его лицо улыбнулось, но в страдальческих глазах та же скорбь.

Пенек вернулся с газетой в руках. Это была «Киевская газета». Оказывается, на первой странице о малярах нет ни одного слова. Ничего о них не написали и на второй и на третьей страницах. Муня напрягает глаза до боли: буквы в газете мелкие, да и читать по-русски он мастер небольшой. Муня изрядно вспотел, пока наконец не нашел нужное.

— Вот оно…

Оказывается, о малярах упоминают лишь на последней странице, в особой рамке. Страница эта напоминает ярмарку, полна выкриков о покупке и продаже разных товаров. По одну сторону рамки изображена коляска, по другую — любопытная машинка, на которой можно варить без керосина. Немного выше — усовершенствованный клистир новейшей конструкции. Маленькие глаза Муни смотрят на рисунок необычного клистирного прибора с большим интересом, чем на заметку о малярах, помещенную в рамке.

— Ерунда, — говорит он, — ничего особенного. Коли, так, то и обо мне могут написать в газетах…

Он собирается попрощаться с Шейндл-важной, но ее уже нет. И в кухне — ни души: все высыпали во двор, оставив за собой двери открытыми настежь. Опоздавшему Пенеку кажется, что его чем-то обделили. Он мчится во двор. В чем дело? Ничего особенного. Пропажа нашлась: Янкл вернулся. Но действительно ли это Янкл?

Его лицо темнее тучи. Рослые, красивые лошади плетутся по двору без уздечек. У одной из лошадей раскованы передние копыта. Все на нее смотрят: она припадает на одну ногу. Оказывается, Янкл поехал в кузницу, чтобы починить телегу. Тут-то и выяснилось, что левую пристяжку надо перековать. Ну, а с этой лошадью вечная история: как только сменяют ей подкову на передней правой ноге, так лошадь сразу начинает хромать. Ничего с этим не поделаешь — придется дать ей отдых дня на три, на четыре.

Буня и Шейндл-долговязая стоят у кухонной двери. Обе молча смотрят на Шейндл-важную и Янкла. Пенек от них — ни на шаг. Все выжидают, что сейчас произойдет.

Шейндл-важная сдерживает себя.

Она спрашивает у кучера Янкла:

— Почему же лошадь захромала именно сегодня?

Янкл не оглядывается и лениво отвечает:

— Об этом надо спросить не у меня, а у лошади…

Руки у Шейндл-важной опущены. Она сжимает кулаки. Ее губы вздрагивают. Она уходит к себе в комнату и никого не замечает. В комнате она быстро шагает взад и вперед и то и дело неистово звонит на кухню. Роль посредника между ней и кучером Янклом выполняет Шейндл-долговязая.

Ежеминутно она бегает во двор с поручениями Шейндл-важной:

— Янкл, она сказала: «Велите ему сию же минуту запрягать лошадей».

На это Янкл по-прежнему лениво отвечает:

— Так я и побегу. Не стану я калечить лошадь.

Возвращаясь в дом, Шейндл-долговязая обращается к кухарке Буне:

— Эти поручения я охотно уступила бы кому угодно…

Когда же она добегает до комнаты Шейндл-важной, дверь оказывается запертой изнутри.

Из комнаты слышится гневное ворчание, сердитые вздохи, а затем тихое приглушенное рыдание. Кажется, что за дверью кто-то впился зубами в собственное тело, в бессильной злобе терзает и рвет ногтями кожу на своем лице.

Так проходит с час. Уже надвигаются сумерки. На кухне вновь дребезжит звонок — это зовут Шейндл-долговязую. Она должна немедленно сбегать на местную почтовую станцию за лошадьми.

Когда Шейндл-важная садится в почтовую кибитку, во дворе уже темно. Шейндл-важная уезжает к себе домой. На этот раз вуаль у нее спущена очень низко, закрывает не только нос, но и рот, чтобы прохожие не видели ее заплаканного лица.

На кухне вновь тихо и уютно. В большой печи пылает огонь. Все успокоились. Это чувствуется даже в те минуты, когда собеседники молчат. Все невольно думают о Янкле. Он сумел выжить отсюда Шейндл-важную на длительный срок. До возвращения хозяев она, во всяком случае, носа сюда не сунет.

Все на кухне вновь живут тесно спаянной, единой семьей. Забывают даже, что Буня и Янкл все еще в ссоре и не говорят друг с другом.

Внезапно Янкл, сидевший все время молча в самом темном кухонном углу, произносит сонным голосом:

— Чего же мне бояться? Терять мне нечего!

От этих слов кухонный уют на мгновенье тускнеет. Всем ясно: все же Янкл побаивается… Чуть-чуть, да побаивается..

4

Если и впредь будет так продолжаться, Пенек захлебнется от радости.

Пусть за каждый пропущенный в хедере день его ждет неминуемая расправа. Это будет позже, когда родители приедут с курорта, когда Фолик и Блюма вернутся с лимана к осенним праздникам. Они будут по-прежнему любимчиками всей семьи, общими баловнями. Лишь Пенек, отверженный и нелюбимый с самого дня рождения, будет в грязном костюмчике ютиться на кухне среди служанок, не смея показаться в комнатах, когда там бывают гости.

Но это все будет позже, когда подойдут осенние праздники.

А пока… зачем загадывать, зачем думать о будущем?

Солнце медленно догорает. Надвигаются сумерки. По всему безграничному миру разлита великая радость.

Воздух полон ее ароматом. Даже в закатных красках чувствуется ее острый, пряный запах.

В доме целыми днями хозяйничают тульчинские мастера. Со дня на день они занимают все новые комнаты, никого туда не пускают, разве что одного только Пенека, и то лишь иногда, уступая его настойчивым просьбам. Кроватку Пенека перенесли в комнату рядом с кухней. Там же стоят кровати Буни и Шейндл-долговязой. Посреди комнаты между кроватями — стол, на нем старая скатерть. За этим столом все едят вместе: Янкл, Буня, Шейндл-долговязая и Пенек — словно одна семья. Пенек блаженствует: наконец-то в доме завели порядки, как у добрых людей, — едят в той же комнате, где спят. За этим же столом, между кроватями, обедают и тульчинские мастера. Им подают отдельно и раньше всех. Оказалось, они очень важничают: после обеда остаются за столом, ковыряют, как знатные люди, в зубах и ушах какими-то ножичками. Ножички эти они с достоинством вынимают из жилетных карманов, а беседуя о своей работе, пересыпают речь какими-то непонятными словами:

— Протянуть диагональ к перпендикуляру.

— Четыре трапеции вокруг квадрата… Ну, а дальше?

Здесь же на столе они раскладывают один из своих альбомов. В альбомах у них изображены раскрашенные полы и паркеты. Маляры делают какие-то вычисления на клочках бумаги.

Однажды Буня заводит разговор на кухне:

— Это они пыль в глаза пускают. Подумаешь, зачем маляру цифры подсчитывать?

Шейндл-долговязая с Буней не согласна:

— Это твои выдумки! Точь-в-точь как у сапожника Рахмиела.

Буня вспыхивает:

— При чем тут сапожник Рахмиел?

Шейндл-долговязая упорствует:

— Нет уж, простите! Я знаю, о чем говорю…

Сапожник Рахмиел, оказывается, недавно сказал музыканту Ошеру, играющему на еврейских свадьбах:

— Смычком водишь? Ну, води! Без смычка, пожалуй, скрипка играть не будет. А вот что ты пальцами по струнам скачешь — это уже лишнее: форсишь ты, брат!

Тульчинские мастера пришлись не по душе и Буне, и Шейндл-долговязой. Лишь в первые дни, когда мастера появились в доме, обе женщины нарядились в свои лучшие платья, лица у них пылали, словно сейчас к венцу.

Но затем выяснилось, что эти «тульчинцы» уж очень заносчивы. С тех пор обе женщины, словно кому-то назло, стали разгуливать по целым дням босиком, еще более растрепанные, чем раньше. Если мужчина не из их среды, они его ни во что не ставят, в их глазах он, пожалуй, хуже женщины.

Но бывали и исключения.

Солнечные дни. «Тульчинские», где-то в одной из задних комнат, ушли с головой в работу. Они расписывают потолки разноцветными, сложными узорами. За работой они распевают в два голоса еврейские народные песни. Таких песен здесь, в городке, еще ни разу не слышали.

В далекой кухне Буня, Шейндл-долговязая и Пенек восхищенно замирают, сердца у них учащенно бьются от восторга, лица застыли, глаза не мигают. Буня первая прерывает тишину, бросает тряпку, которой принялась было вытирать кухонный стол, и умиленно шмыгает носом.

— В самом деле, — говорит она, — не успею, что ли? Позже вытру!

Шейндл-долговязая, считающая себя тонкой ценительницей песен, морщится, шипит на Буню:

— Тише!

Однажды в полдень, когда «тульчинские» во время работы по обыкновению распевали свои песни, в дом заглянул Зусе-Довид, суженый Шейндл-долговязой.

Пришел он послушать, как поют «тульчинские».

Его вздернутый нос словно провалился, лицо было все в угрях, но все же на кухне он казался всем необыкновенно милым. Его живые серые глаза радостно сверкали. В пение мастеров он вслушивался, как большой знаток музыки.

— Ну-ка, — сказал он, — пусть споют еще разок…

Вслушиваясь в их песни, доносившиеся из отдаленной комнаты, он ежеминутно бледнел, все шире раскрывал глаза, а затем так и застыл недвижим. Пенеку даже жалко стало, как бы Зусе-Довид окончательно не пал духом!

Тульчинские мастера пели:

Изюмом и миндалем

Ты будешь торговать,

Иной еврею участи

Ведь нечего и ждать[5].

Зусе-Довид стал считать по пальцам:

— Изюм… миндаль… торговать…

А потом выпятил губы:

— Вот оно что! Эти «тульчинские» только о барышах и думают.

5

Совсем по-иному воспринял пение маляров Нахман. За работой он непрерывно ругался:

— Гнусавят они целыми днями! Провалиться им сквозь землю! Вот напасть! От этого пения у меня вечный шум в ушах! Поверите, по ночам не сплю. Дверь скрипнет, а мне уже чудится: опять, проклятые, гнусавят…

Нахман благополучно закончил окраску крыши. Он начал теперь грунтовать и шпаклевать пол в комнате Пенека.

На Буню он сердился за то, что она прозвала его «простой человек, простите», а тульчинских мастеров ненавидел, подозревая их во всяческих кознях.

— Пожалуй, — говорил он, — эти мерзавцы способны и краску мне подменить. Такие на всякую пакость пойдут.

Кончая вечером работу, он старательно запирал свои краски, разговаривал в «доме» только с Пенеком или с кучером Янклом. Ему он жаловался во дворе на Шейндл-важную:

— Вот окаянная! Дело уж было почти сделано. Старик-то меня ценит и готов был всю работу передать мне. Может, конечно, у него и свой интерес был — хотел подешевле все сделать. Ну, а тут эта язва выскочила: «Вы, говорит, покрасите крышу, вы, говорит, покрасите пол… Крыша — пол, пол — крыша… Вы довольны?» Поверишь, мне в ту минуту показалось: десять крыш, десять полов… Словно разума я тогда лишился…. вот язва-то! Голову мне всю замутила!..

Нахман ходил хмурый, сердитый. Зато Пенек за эти дни приобрел товарища: двенадцатилетнего Боруха, старшего сынишку Нахмана, своего первого настоящего товарища.

У Боруха вздернутые носик и верхняя губа точь-в-точь как у его матери. Его острые голубые глаза прикрыты светлыми ресницами, такими лее светлыми, как его белокурые волосы. Ходит он босиком не только из-за летней жары, но и по другой, более веской причине: у него своей обуви еще никогда в жизни не было. Это видно по отвердевшей и огрубевшей коже на пятках, по многочисленным рубцам на них. Они уже не чувствуют при ходьбе ни острых камней, ни битого стекла. На обтрепанных коротких штанишках как раз против колен красуются две внушительные желтые заплаты; круглые и живые, они смотрят, как два больших глаза. Его короткие заплатанные рукава лоснятся, точно их натерли воском и канифолью: этими рукавами Борух года три подряд утирал нос. Теперь его носик сух, в помощи рукавов больше не нуждается, но у Боруха все же сохранилась привычка шмыгать носом и при этом подергивать плечом. Почему Боруху надо обязательно подергивать плечом, Пенек никак не мог понять.

Приобрести дружбу Боруха было делом нелегким. В первые дни Борух приходил к отцу, ни на кого не обращая внимания. На Пенека он смотрел недоверчиво, точно говорил своим взглядом: «Барчук паршивый! Очень ты мне нужен!..»

Пенек неоднократно пытался с ним заговорить, но Борух упорно молчал. Прошло несколько дней, пока он не привык к чужому дому. Тогда Борух как-то раз, мимоходом, задержался возле Пенека, быстро оглядел костюмчик на нем, уперся взглядом в родимое пятнышко, что у Пенека на шее, и вдруг выпалил:

— Богачи человечьи мозги жрут… В аптеках… В запечатанных баночках покупают…

Пенека это поразило. Он не успел ответить: Борух повернулся к нему спиной. Пенек с минуту думал, — Борух не оглядывался. Тогда Пенек пошел на конюшню к кучеру Янклу и, передав ему в точности слова Боруха, удрученно спросил:

— А это правда?

Янкл засмеялся и, передавая потом Нахману слова Боруха, вновь засмеялся. Тут уж и хмурый Нахман не мог сдержать улыбку. Он подозвал к себе Боруха:

— Кто тебе это сказал? Дурень ты этакий!

Борух промолчал, не собираясь, видимо, отвечать. Но потом, дернув плечом, буркнул:

— Ребята сказывали.

Позже, встретив Боруха во дворе, Пенек попытался завязать с ним разговор:

— Что они едят, богачи-то. Как ты сказал?

— Жрут «добро» — вот и все!

Кучер Янкл стоял в дверях конюшни.

Услышав это, он смеясь крикнул Боруху:

— Поди-ка сюда… Кот ты морской!

Зазвав Боруха в конюшню, он подарил ему маленький хлыстик и стал о чем-то с ним болтать. Пенек во дворе страдал — он был почти уверен, Янкл рассказывает Боруху, как не любят Пенека в «доме», плохо одевают, держат на кухне. Через открытые двери Пенек видел: Борух занят полученным в подарок хлыстиком и не слышит, о чем говорит Янкл.

С того времени и завязалась дружба Пенека и Боруха. Пенек как-то раз повел Боруха в огороженный сад, научил его, как взобраться на дерево, и посоветовал нарвать вишен. При этом он выбрал дерево с самыми крупными вишнями. Никто их не смел рвать: они шли только для какой-то особой, любимой матерью наливки. Стоя у садовой калитки, Пенек все время караулил, опасаясь, не заметит ли их Буня, и до поры до времени подавал условные знаки, сморкаясь с расстановкой. Это должно было означать:

— Рви, рви, Борух! Не бойся!

Борух вышел из сада с высокой вздутой пазухой: она напоминала доброе коровье вымя. Пенек показал своему новому другу место в заборе, через которое можно незаметно улизнуть.

На другой день они соорудили в дальнем, глухом углу сада беседку из ветвей и дощечек. В полутьме беседки было уютно. Мальчикам казалось: в этой беседке их ни один человек в мире не обнаружит.

Здесь они частенько засиживались до сумерек, до восхода луны. Здесь у них было гнездо, в котором они делились и зелеными яблоками, собранными в саду, и столь же зелеными, незрелыми мечтами. Тут же у них возник смелый план: пуститься пешком на большой винокуренный завод, что верстах в пяти от города, среди поля, близ речки, повидаться там с товарищем Пенека — Иослом, сыном винокура. Иосл учился вместе с Пенеком в одном хедере, но этим летом его почему-то вдруг, не дав доучиться, забрали оттуда.

— Пока же, — многозначительно посоветовал Пенек, — никому ни слова об этом!

Это он сказал потому, что все лето втихомолку тосковал о своем товарище Иосле. Скучал по его полным, смуглым щечкам, по его курносому лицу, по крестьянскому запаху, который тот приносил с собой из дома в хедер.

В эти дни Пенек научился новой штуке: он стал незаметно таскать из кухни разную снедь и тайком передавал ее Боруху во дворе.

Первой это подметила Буня.

Подметила она со стороны, как бы одним глазом, видно не собираясь вмешиваться в это дело. Пенек как-то подслушал ее разговор с Шейндл-долговязой.

— Ну вот, — сказала Буня, — видала? Из дому тайком таскает и Боруху отдает. Оно и понятно, молод еще, сердечко еще не очерствело. А вырастет — гадюкой станет такой же, как все в этом доме…

Пенек в тот вечер с трудом заснул, долго ворочался в кроватке с боку на бок. Не по себе ему было: Буня и Шейндл-долговязая уже знают, что он ворует на кухне. К тому же он долго не мог забыть Буниных слов: «Вырастет — гадюкой станет… как все в этом доме…»

Сказала она это уверенно, твердо. Стало быть, это дело пропащее; когда Пенек подрастет, он станет «гадюкой» такой же, как все в доме… Ничего не поделаешь!..

Но неужели все пропало? Почему?

Это дело будущего.

Правда, хотелось в это будущее заглянуть, увидеть, что с ним, Пенеком, там произойдет. Но в наступившем сне это будущее казалось непроницаемо-черным, точно неосвещенная комната с закрытыми ставнями глухой ночью.

Напрасно Пенек старался проникнуть в эту тьму будущего — его глаза ничего не видели.

Глава девятая

1

Зеленый лужок у хибарки Рахмиела — межа, отделяющая городок от деревни. Это густо заросшая площадка.

Разбросанные повсюду в траве осколки стекла — солнечные зайчики. В каждом осколке стекла — зной полуденного солнца.

От зеленого бархата рябит в глазах. У края луга пестрый, многоцветный клубок, — это греют на солнышке свою всклокоченную мохнатую шерсть бродячие собаки, прибежавшие сюда от мясных лавок. Как волчья стая в засаде, они лежат, загораживая дорогу и мешая прохожим, у самого въезда в деревню, примыкающую к городку.

Сейчас этих прохожих двое — Пенек и Борух.

Пенека осенила мысль: набив карманы камнями, медленно и осторожно пробраться по обочине дороги, держась поближе к крестьянским плетням. Ну, а уж если придется воевать с собаками, — ничего не поделаешь — воевать так воевать! Стремление увидеть Иосла стало у Пенека непреодолимым. Дорога к винокуренному заводу, где живет Иосл, — дальняя, ходить по ней немного страшновато, а тут еще эти собаки…

Пенек беспокоится не столько за себя, сколько за Боруха: Пенек в обуви, а Борух бос. Ноги Боруха, сбитые, с потемневшей, потрескавшейся кожей, еще никогда не казались Пенеку такими обнаженными, как сейчас.

Пенек беспрерывно косится на собак, по спине у него пробегают мурашки от одной лишь мысли о том, как острые собачьи клыки схватят Боруха за ноги, окровавят их, вонзятся в мякоть до самой кости. Хорошо еще, что сам Борух этого не боится и не намерен вернуться домой. Для Пенека это было бы большим ударом. Пенек тверд в своих решениях: раз он взялся за дело, непременно доведет его до конца.

— Осторожней, — говорит он Боруху, — пусти меня вперед…

Но Борух босыми ногами упрямо идет первым. Он так мало сознает опасность, что не прочь и Пенеку подать совет на тот случай, если нападут собаки.

— Главное, — поучает он Пенека, — не бежать! Остановишься — опять дело дрянь! Собака на тебя бросается, а ты иди прямо ей навстречу.

Оказывается, Боруху уже приходилось бывать с отцом в деревнях, и в этих делах он сам собаку съел.

— Собака, — продолжает он, — потому и озорничает, что ты ее боишься. Заметит пес, что ты не из пугливых, — и тут же сам хвост подожмет.

Пенеку чудится что-то знакомое в последних словах Боруха. Он силится вспомнить. Ага!

Это было, когда Шейндл-важная уезжала в последний раз из большого «белого дома». Янкл не оробел, отказался заложить коляску, и Шейндл-важная с заплаканными глазами уехала в наемной почтовой кибитке. Тогда кто-то сказал;

— Поджала хвост…

Выходит, что с некоторыми людьми не мешает обращаться, как с собаками. Стоит запомнить: пригодится. И у Боруха, как и у Янкла, можно кое-чему научиться. Борух, оказывается, не только товарищ, но порой — учитель. Славный он, этот Борух! Вот он запрокинул голову к голубому небу и изрекает новое поучение:

— Иной увидит собаку и от одного страха обмарает штанишки.

При этом он подергивает плечом и шмыгает носом. Пенеку становится радостно на душе.

К тому же ребятам повезло: на дороге появилась телега. Собаки, яростно лая, напали на нее, окружили и побежали за ней вслед. Узкий въезд в околицу на минуту освободился от собак. Это было мальчикам на руку.

— Пойдем, — сказал Пенек, — быстрее!

Ребята вошли в деревню.

2

Быстро шагая и оборачиваясь на ходу, Пенек присматривается к крестьянским избам. Отсюда забавно смотреть на городские дома, что по ту сторону лужка. Отсюда они кажутся незнакомыми, домами чужого города. Пенек мысленно удивлен: гляди-ка, городок и деревушка — близкие соседи. Почему же деревенские с городскими так редко встречаются?

На этот раз Пенека торопит Борух:

— Пошли!

Пыльная дорога, разомлев от солнца, вьется между избами. Пахнет, как в тысяче других деревень, коровьим пометом и парным молоком. Острые, терпкие ароматы плывут над дворами и огородами, ударяют в нос, наполняют мальчиков новыми ощущениями. Пенек от них как в чаду. Некоторое время он даже не замечает, как быстро идет. В голове то вспыхивают, то гаснут поспешные мысли.

Многое в жизни Пенека непонятно. Взять хотя бы эту деревушку. Выглядит она так, как будто городка и в помине нет. То же самое с городком: точно возле него никогда и не было никакой деревушки. На ярмарке или в базарный день евреи из городка и украинцы из деревни встречаются, покупают друг у друга товары, торгуясь до седьмого пота, до хрипоты в горле. Потом они расходятся, чтобы на целую неделю забыть друг о друге. Когда у одних праздник, у других, как назло, будни. Вспыхнет в деревне пожар, в городке равнодушно скажут: «Далеко горит, до нас не дойдет». Загорится дом в городке, никто в деревне не шелохнется, деревенские смотрят и равнодушно зевают. В одном конце городка — церковь, в другом — погост. Пенек вспоминает: однажды под вечер в городке, где скрещиваются две главные улицы, крестьянские похороны столкнулись с еврейской свадьбой, сопровождаемой музыкантами. Обе процессии остановились. Все кругом напряженно замерли: кто кому уступит дорогу? Злобно, словно с налившимися кровью глазами, затрепетали под ветром святые на хоругвях. Как заклятые враги, стояли друг против друга евреи городка и крестьяне деревушки.

Пенек вспомнил об этом вот почему. У кучера Янкла однажды спросили:

— Почему ты при встрече с украинскими похоронами картуз снял? Ты ведь еврей.

На это Янкл ответил:

— Это хоронили Семена, что сторожем у пана служил. Ссоры у меня с ним никакой не было.

Подумав, Янкл добавил:

— Да и вообще, какое мне дело: из украинцев он или из евреев, — хороший был человек.

Шагая по деревне, Пенек неожиданно видит чистенькую крестьянскую девочку, выбежавшую со двора. Пенек не прочь, чтобы эта украинская девочка пришлась ему какой ни на есть родственницей, пусть хоть самой дальней. Он вдруг останавливается и, словно сквозь сон, слышит торопящий его голос. Это голос Боруха:

— Пенек!

Только теперь Пенек очнулся от своих причудливых мыслей.

— Вот как! Отмахали мы уже, видать, немало…

Боруху, оказывается, в деревне все знакомо. Пенеку завидно: Борух уже не раз бывал здесь со своим отцом.

— Ого! — говорит он. — Не упомню даже, сколько раз по этой дороге ходил.

Пенек мимоходом с любопытством заглядывает в крестьянские дворы, окруженные зеленеющими садами. Там — сирень, сытые крепкие закрома, перед окнами с крашеными ставнями разрослись густые яблони. На дверях везде висячие замки — крестьяне в поле.

Борух разъясняет:

— Тут одни гады живут. Сколько у них коров, свиней! А ядовитые какие! К себе во двор никого не впустят, воды напиться не дадут. Тьфу! — плюет он и задирает носик к небу. — Чтоб им сгореть!

Справа от дороги, на пригорке, стоит голая хатенка. У нее ни плетня, ни огорода. Борух останавливается. Он толкает Пенека локтем и указывает на хатенку.

— Здесь… — шмыгает он радостно носом. — Здесь он живет…

— Кто?

— Петрик!

— Какой Петрик?

— Наш… Наш Петрик…

— Как же он ваш? Ведь он — не еврей?

— Ну и пускай… Он лучше еврея! Лучше десяти евреев!

Вот так штука! Украинский мужик, а лучше десяти евреев! Борух, по мнению Пенека, несет чепуху. А к тому же и имя уж очень обыденное — «Петрик»!

В ушах Пенека оно звучит как имя малозначащего человечка. Пенек так и думает: не зря его Петриком назвали, верно, он невзрачный мужичок и к тому же всегда босиком ходит — сапог даже не имеет.

Пенек:

— Чем же он лучше еврея?

Борух:

— А вот лучше.

Из дальнейшего выясняется, что мужичок-то уж не такой невзрачный. Петрик работает у пана — он единственный рабочий заброшенного кирпичного завода. Там он летом целыми месяцами один, без всякой помощи возит из глубокой ямы тачки, наполненные глиной, месит ее ногами, выделывает кирпичи и обжигает их. Золотые руки у Петрика!

— Случилось один раз в четверг вечерком… — Это рассказывает Борух.

Пенек ясно видит тот вечерок, о котором повествует его товарищ.

Борух с отцом, оба усталые, запыленные, навьюченные раскрашенными холстами, возвращались из деревни. Ни одного холста у них там не купили. Им хочется возможно скорее добраться к себе домой, сбросить тяжелую ношу, выпить хоть кружку воды. Борух молчит. Он чувствует: что он сейчас ни скажет — отец разозлится, может даже побить. И они плетутся, плетутся… Вечерний час густеет.

— Вдруг, — рассказывает Борух, — мы слышим, нас кто-то зовет: «Нахман! А Нахман! Чекай же трошки!» Оглядываемся: Петрик! Постояли с минуту. Спросили друг у друга, что слышно нового. Петрик говорит: «Чекай, Нахман… Може, зараз зайдешь до мене в хату?» Постояли еще с минуту. Нахман говорит: «Чево-о-о ж? Сходим!»

Входим к Петрику в хату, пьем воду, чуть отдыхаем. Тут Петрик встает и отсыпает нам в коробок муки, до самых краев насыпает. «На, Нахман, — говорит он, — буде тоби мука на хлеб. — А сам на жену сердится: — Мовчи, стерва, не ворчи!»

И еще об одном случае рассказывает Борух: это было, когда родился его маленький братик. Нахман сказал тогда евреям, собравшимся к нему на торжество:

— А жалко, что Петрик не явился, обещал прийти. Самым дорогим гостем был бы. Верное слово…

От всех этих рассказов о Петрике Пенеку становится по-домашнему уютно. Его переполняют теплые чувства, словно здесь, в деревне, он действительно нашел родственника. Правда, родственника зовут украинским именем «Петрик», но это неважно. Пенеку хотелось бы собственными глазами повидать Петрика. Борух предлагает: на обратном пути они вдвоем забегут к Петрику в хату напиться воды; пусть Пенек убедится, какой он, этот Петрик!

3

— Постой… Как давно мы вышли?

Борух говорит:

— С час, пожалуй, будет, как вышли. С отцом мы не раз по этой дороге ходили. Больше часа никогда не шли.

— Шутишь, что ли? Уж больше двух часов идем. Пожалуй, больше трех. Верно говорю!

Пенеку не верится: в дороге он успел о многом передумать, в его мозгу промелькнула бездна разных картин. Неужели прошел всего один час? Пенек озирается на пылающее полуденное солнце. Оно успело передвинуться с середины неба к западу, загорелось новыми цветами, словно пылающие щеки разгоряченного пешехода. Должно быть, уже не рано.

— Поздно вышли, — говорит Пенек.

— А что?

— Прибавим ходу.

Мальчики запаслись в дорогу длинными палками для ходьбы. Теперь эти палки с каждой минутой тяжелеют. Приходится их бросить, они только мешают ускорить шаг.

До винокуренного завода путь остался немалый.

Мальчики вспоминают о предстоящей встрече с Иослом. Это их снова окрыляет.

Не убавляя шага, Борух то и дело задирает голову и весело шмыгает носом.

— А ты соскучился по нему? — спрашивает он Пенека.

— По ком?

— По Иослу?

Пенек не отвечает. Иосл крепко запал ему в сердце. Дома Пенек со всеми упрям. С Иослом он податлив и уступчив. Почему это так, он и сам не знает. С Иослом даже и в хедере ему было приятно сидеть рядом. Взявшись тихонько под столом за руки, они целый день нараспев повторяли за учителем слова талмуда. Скучные и томительные часы проходили тогда незаметно. Каждый из них чувствовал только тепло руки товарища. Стоит Пенеку об этом вспомнить, как он ясно видит перед собой смуглые щеки Иосла, шелковистые, как бархат. Нос Иосла красиво изогнут. Учитель, бывало, удивлялся его способностям:

— Не верится… Отец — простой винокур, а у сына такая голова. Редко подобные встречал.

В этих случаях Иосл не упускал возможности ущипнуть Пенека под столом. При этом он разглядывал учителя своими черными глазами, разглядывал так лукаво, что всем невольно хотелось расхохотаться.

Этот лукавый взгляд Иосла Пенек часто видит во сне. По утрам, после такого сна, он целыми часами бродит точно в тумане. Пенек помнит Иосла в серой, наглухо застегнутой курточке, как бы похожей на гимназическую, но без серебряных пуговиц.

Таким представляется ему Иосл и сейчас.

Большая, разбросанная деревня уже осталась позади. Дорога идет вниз, с горы, по обеим ее сторонам — неглубокие канавы. Еще с полчасика даже и того меньше, — и перед глазами предстанет настоящий, живой Иосл. В недалекой балке уже светлеет пруд, а вокруг трубы, заводские корпуса, разные жилые постройки. Все это когда-то выстроил богатый, хвастливый поляк-помещик. Сам он жил за границей, но задумал соорудить здесь сахарный завод. Денег на всю постройку не хватало, пришлось ее сократить и закончить кое-как. Получился не сахарный завод, а какой-то нелепый, несуразно большой винокуренный.

Впрочем, местные жители им гордятся.

— Величайший в округе винокуренный завод!

4

Фамилия арендатора винокуренного завода Коробков. Живет он не здесь, а где-то далеко, в большом городе.

Здешние обыватели о нем говорят:

— Он арендовал долгие годы во многих городах «коробку»[6]. Отсюда ему и фамилия пошла «Коробков».

Коробков до того богат, что тут и не показывается, считая это ниже своего достоинства.

В домиках, разбросанных у пруда, вокруг корпусов винокуренного завода, живут служащие. Все они — евреи, приехавшие из Литвы.

В городке их так и зовут:

— Литваки!

— Бороды стригут…

— Длинных кафтанов не носят. На евреев не похожи.

— По-русски говорят.

— С женщинами за руку здороваются.

— И молитвенник у них сокращенный… И напев другой.

От неприязни к «литвакам» их прозвали русским словом:

— Служащие.

О них сплетничают:

— «Литваки», говорят, женами меняются.

Жена заводского управляющего собиралась рожать. В городке гадали:

— От кого же ребенок? От бухгалтера Хазанского или от заведующего подвалом Шавельского?

К женам заводских служащих и к их подрастающим дочерям евреи городка испытывают праведный гнев и тайное вожделение. Когда заводские женщины показываются в городке, все долго смотрят им вслед. От них струится волнующий аромат порока.

Все это не мешает, однако, городским исправно требовать от «заводских» денег на еврейские общинные нужды, на синагогу, на баню и выражать свое недовольство, если те жертвуют мало.

— С них-то и надо брать! А то как же? А для чего же они нам нужны?

Местные евреи запрещают своим детям ходить на завод. Но ребятам все же любопытно посмотреть, что там делается, потолкаться между корпусами, солодовнями, бондарнями, столярными мастерскими, конторами. Там все необычно, напоминает ярмарочную сутолоку.

В самом красивом заводском доме с верандой и густым садом, спускающимся к реке, живет управляющий Герльман.

Он — худой, невзрачный, маленький. С женой говорит только по-немецки, с посетителями — только по-русски. Курит толстые сигары. Его небольшой нос всегда красен от хронического насморка. Этот насморк он привез со своей родины — Курляндии. Говорит он тихо, скупыми, отмеренными словами… Всегда подумает, перед тем как сделать шаг, вечно выглядит усталым.

Евреи-ремесленники его усталость объясняют так:

— Это неспроста. Жена у него в два обхвата. Ясное дело: если такая надумает ребенка иметь, замучит человека…

На это другие возражают:

— Не говори. Герльман — тебе не ровня. Он с блоху величиной, а силу большую имеет. Посмотрел бы, как он на заводе всех к рукам прибрал. Стоит ему в корпус войти, сразу все замрет… Никто и шелохнуться не смеет.

По ту сторону пруда, в небольшом домике живет заводской контролер, русский. По целым дням он играет на скрипке. Звуки его скрипки радостные, праздничные, совсем не похожие на заунывную игру еврейских музыкантов. Немного поодаль, в разбросанных домишках, живут механик, главный винокур, его помощник, врач, заведующий подвалами, кассир. В городке их всех знают по фамилиям. Больше всего толков вызывает кассир Хаим-Иоел Эйсман.

Среди евреев всей округи он известен как заядлый безбожник.

Эйсман — человек пожилой, коренастый, крепкий, с внушительной длинной бородой, подстриженной у висков, как бы назло благочестивым евреям и их обрядам. Его лицо, костлявое и суровое, отдает восковой желтизной. В летние субботы он иногда утром прогуливается по улицам городка. Ходит он мелкими шажками, выпрямившись во весь рост, медленно и осторожно, словно сделан из стекла. На нем узкое черное пальто с широкой пелериной и черный цилиндр. Вид у него опрятный, но чистота какая-то чужая, сродни его тщательно начищенным ботинкам.

Для своих прогулок в городок он нарочно выбирает субботние утра, — этим он подчеркивает, что не верит в бога, не посещает синагоги. Евреев он не то любит, не то ненавидит. Ему хотелось бы всех видеть такими же неверующими, как он сам. Пусть последуют его примеру, пусть учат детей русской грамоте и ремеслу.

Сам он глубокий знаток еврейского богословия. Своими знаниями он пользуется всякий раз, когда доказывает местным евреям бесполезность этих же знаний.

Пенек помнит, как однажды в «доме» говорили об Эйсмане:

— Дома у него одни книги. Для мебели места не хватает. А книги все нехорошие, безбожные…

В прошлом году, в начале лета, к Эйсману вернулся из-за границы его сын, юноша двадцати двух лет, высокий, очень худой, с длинными рыжеватыми ресницами. Имя у него было странное, нееврейское — Герман.

В городке это имя было у всех на устах:

— Скоро врачом станет! Ночи напролет учится… готовится к последним экзаменам. Переучился, вот и чахоткой заболел. Ишь как исхудал!

Мать Германа — короткий нос, светлый пробор на редеющих светлых волосах — заставляла сына выпивать по двенадцати стаканов молока в день. Но это не помогло, — сын умер в разгаре лета, во время сильной жары. С его надгробной плиты тускло светили буквы нееврейского имени «Герман», кололи глаза набожных евреев своей необычностью.

Эйсманша каждый день навещала кладбище, подолгу сидела на могиле сына. И вот две старые еврейки, поплакав, как полагается, на кладбище у могил своих близких, внезапно услышали, как Эйсманша обращается к своему сыну, словно к живому, говорит ему что-то об экзаменах, к тому же обращается к нему по-русски.

Это заставило женщин прекратить плач. Они забыли, что находятся на кладбище, и расхохотались.

Комедия!.. С умершим сыном по-русски говорить! Не «Гершлом», а «Германом» называть. Да на том свете даже не поймут, к кому она обращается!

Женщины были твердо уверены, что в загробном царстве в ходу только один еврейский язык.

Эйсманше стало дурно у могилы сына, она лишилась чувств. Благочестивые еврейки захлопотали, побрызгали на нее холодной водой, привели в чувство и подняли с земли. Затем они подозвали кантора, упросили его прочесть молитву «за упокой души отрока Гершла, сына Хаима-Иоела», а Эйсманше велели уплатить ему за труды. Когда кантор читал заупокойную, они покрыли Эйсманше голову платочком, чтобы она, еврейка, не стояла простоволосой во время молитвы.

Потом они проводили ее домой и дорогой все уговаривали нанять синагогального служку, чтобы он, по еврейскому обряду, в течение одиннадцати месяцев со дня смерти ее сына читал по нем ежедневно молитву в синагоге. Подавленная горем Эйсманша не имела сил сопротивляться и, когда подосланный женщинами служка пристал к ней, дала ему деньги на поминальные молитвы.

Эйсман, узнав об этом, рассердился на жену и долго пилил ее, называя синагогального служку мошенником и вымогателем.

— Не о помине души твоего сына этот проходимец беспокоится. Он и молитву читать не будет. Просто надул тебя мерзавец, чтобы деньги выманить.

Эйсманша, хоть и жаловалась на недомогание и ходила осунувшаяся, пожелтевшая, все же решила заглянуть в синагогу и проверить служку, читает ли он заупокойную молитву по ее умершем сыне во время богослужения.

Это было как раз перед еврейским Новым годом, когда молитву в синагоге начинали читать до рассвета.

До женского отделения синагоги Эйсманшу довела ее младшая дочь, Маня, девочка лет одиннадцати. Из мужского отделения мальчики бегали смотреть, как эта девочка, смугленькая, с широким ротиком, остриженная «под польку», стоит на улице у входа, даже не думая войти внутрь синагоги. Они видели: опершись плечиком о крылечко, девочка стоит одиноко, ручки у нее заложены за спину, нижняя губка закушена. Небрежным движением она то и дело отбрасывает пряди волос, падающие ей на глаза. Стоит она насупившись, эта маленькая безбожница. В синагогу ее, видно, не затащишь даже силой. Именно поэтому она в предрассветной мгле кажется не то моложе, не то старше своей матери, которую привела в синагогу.

Среди мальчишек, сбежавшихся поглазеть на девочку, был и Пенек. Ему было стыдно за мальчишек, громко дразнивших Маню ее русским именем:

— Маня! Маня! Не знает «Мейде ани»![7]

С двумя дразнившими ее мальчиками Пенек даже подрался, в сущности без всякого повода.

Позже Пенек видел, как девочка возвращается с больной матерью домой, на винокуренный завод.

Целую неделю после этого Пенек нетерпеливо ждал следующей предрассветной молитвы. Пенек был уверен, что девочка опять приведет свою больную мать в синагогу.

Случилось, однако, иначе.

К следующей предрассветной молитве в синагогу явился сам Эйсман, явился лишь затем, чтобы уличить в обмане служку, выманившего деньги у его жены.

В переполненной синагоге люди увидели вдруг Эйсмана, безбожника, который никогда в синагогу не ходит. Вошел он мелкими шажками, прямой как палка, в цилиндре и узком черном пальто с широкой пелериной. От неожиданности все замерли, даже кантор прервал молитву, и с минуту никто не дышал.

К Эйсману робко подошел перепуганный синагогальный служка, провел его на самое почетное место, к «восточной» стене, посадил его лицом ко всем молящимся. Эйсман уселся, но затем неожиданно рассердился из-за того, что перед ним, как перед каждым молящимся, поставили маленький аналой. Он скрипнул зубами и крикнул:

— Убрать! Не нужно мне этого! Не молиться я сюда пришел!

Служка поднес было молитвенник Эйсману, но тот сердито швырнул его на пол.

Молящиеся уже без участия кантора разноголосым хором затянули прерванную молитву. Все стояли. Один только Эйсман сидел с цилиндром на голове и смотрел остекленевшими глазами вдаль, словно перед ним была пустая синагога.

Наконец кантор запел: «Вспомни, о господи, заслуги предков, праотцев наших».

Эйсман, часто задышав, встал с места, коленом отшвырнул аналой и, побледнев, закричал, потрясая кулаком:

— Не нужны мне «заслуги предков»! Никаких заслуг у них не было! Голову темным людям морочите!

Дрожа от гнева, не оглядываясь, он покинул синагогу.

С тех пор враждебный холодок между евреями городка и служащими винокуренного завода усилился.

Последним летом распространились слухи, что дела винокуренного завода из рук вон плохи. Говорили даже, что к осени его совсем приостановят.

Верующие евреи увидели в этом перст божий:

— Таким бог не прощает!.. Так им и надо!..

Все же у парадного крыльца «дома» Михоела Левина можно было изредка видеть коляску Герльмана с запряженными в нее серыми рослыми лошадьми. На завод все еще возили дрова из лесов Михоела Левина, Герльманша по-прежнему дружила с Шейндл-важной.

Именно потому, что Герльманша была вхожа в «дом», Пенек почувствовал себя не совсем в своей тарелке, когда приблизился вместе с Борухом к винокуренному заводу. Он недолюбливал людей, знающих, как неприязненно относятся к нему в «доме», как не пускают его дальше кухни. Чем богаче и знатнее были эти люди, тем больше он их не любил.

У Пенека за последние годы вошло в привычку: как только в «дом» приезжали богатые, почтенные гости, он, не дожидаясь приказа, немедленно удалялся на кухню и оставался там, пока гости не уезжали.

И теперь, приближаясь к заводу, Пенек привычно искал глазами какой-нибудь укромный уголок, вроде кухни: вдруг появится Герльманша или Герльман и ему некуда будет спрятаться!

Пенек оглянулся на босого Боруха, шагавшего медленно, словно нищенка:

— Пошли скорее!

Оба незаметно шмыгнули в открытые ворота завода.

5

Раскаленный, медлительный летний день разменял на мгновения свои последние догорающие часы и, как безрассудный, разгорячившийся игрок, отсчитывал их один за другим.

Брызги горячего солнца сверкают и горят на стеклах заводских зданий. Каждое стекло — полыхающее пламя знойного дня, то вспыхнет, то погаснет. Минутами кажется: просторы позади этих стекол наполнены багрово-красным, пылающим металлом.

У Пенека за последнее время вошло в привычку замечать во всем том новом, что он видит, какую-нибудь характерную подробность. Лучше всего запоминать освещение: было ли это в ярком свете дня, или в час багровеющего заката, или же, наконец, в ночной тьме. Вспомнишь пылающие окна винокуренного завода, и сразу в памяти встанет пыльная тропинка на просторном заводском дворе. По этой тропинке устало плетутся Пенек и Борух. Им не у кого спросить:

— Где здесь живет старший винокур?

Они видят, что на заводском дворе идет кое-какой ремонт, хотя никто не знает, будет ли завод пущен осенью.

Позади самого большого — центрального — корпуса испытывают пароотводную трубу, не закупорилась ли она. Труба судорожно пыхтит, спуская пар к пруду.

В слесарной мастерской, недалеко от пруда, брызжут искры, стучат молотки о железо, визжат стальные напильники.

Словно из-под земли вылезают измазанные рабочие — это они чистили изразцовую яму из-под маляса. Напротив контора с черепичной крышей и пылающими на солнце окнами. Немного поодаль чинят железную крышу высокого корпуса; на крыше маленькие фигурки ползают на четвереньках, стуча деревянными молотками.

Двое молодых парней, с полотенцами на шее, возвращаются на велосипедах с купания. Они проезжают мимо Пенека и Боруха, не обращая на них ни малейшего внимания.

— Вот, — удовлетворенно ухмыляется Борух, — они тебя вовсе не знают. Хоть ты и из богатых.

Пенек надувает щеки. Вот Борух с ним как будто и приятель, а все же не упустит случая уколоть его. У Боруха что-то общее с сапожником Рахмиелом, который дергает за ухо и кричит: «А жаркое, поди, лопаешь?» — словно они оба против него, Пенека, сговорились.

И об этом вспомнит Пенек, когда представит себе винокуренный завод с его пламенеющими окнами.

Долго размышлять некогда. Оба, и Пенек и Борух, плутают между заводскими постройками, все еще не зная, где проживает старший винокур. Заблудились они, да и только. Заблудились и их мысли.

Наконец, войдя наугад в один из домов, они очутились в длинном застекленном коридоре.

Все произошло очень быстро.

Дом кажется пустынным, похожим на дачу, покинутую жильцами.

В коридор выходит много дверей и окон. Приставив ладони ко лбу, Борух и Пенек заглядывают в одно из окон и видят: спиной к свету, за большой толстой книгой сидит девочка Эйсмана и часто встряхивает головой, отбрасывая мешающие ей пряди волос.

От этих движений девочки Пенек чувствует знакомое странное томление и почему-то волнуется. Это волнение вспыхнуло в нем еще в тот предрассветный час, когда он впервые увидел девочку у дверей синагоги. Лишь теперь он чувствует, как сильно было в нем все эти дни желание увидеть ротик девочки — широкий, с тонкими губами.

Девочка ни разу не обернулась. И то хорошо!

Неясное чувство подсказывает Пенеку: сейчас показываться перед этой девочкой ему не следует. Это он сделает лишь в будущем, не раньше, чем совершит что-нибудь значительное.

Пенек и Борух быстро, но очень тихо покидают стеклянный коридор.

Пенек чувствует, что он словно избавился от какой-то большой, грозившей ему беды.

Он оглядывается:

— Где же наконец живет винокур? Неужели вот в этом домике?

Домик неважный! Пожалуй, винокур именно здесь и живет.

Ну конечно… Это здесь.

В домике пахнет тмином и красным перцем. Эти запахи Иосл, бывало, приносил с собой в хедер.

В коридорчике сестра Иосла быстро-быстро строчит на швейной машинке. Удивительно, кто ж это так ее торопит?

Зовут ее не «Лея», а русским именем «Лиза»; она — белошвейка.

В первой комнате потолок ниже, чем в коридоре. У стола мать Иосла перебирает фасоль к ужину. На другом конце стола, наполовину покрытом скатертью, обедает какой-то мужчина. Это — отец Иосла, старший винокур. На Пенека и Боруха, вошедших в комнату, он оглядывается одним лишь глазом — другой у него закрыт: вытек.

Он быстро спрашивает у мальчиков:

— Кого вам, Иосла?

Он задерживает в воздухе ложку с борщом на высоте рта. Борщ стекает на его густую черную бороду. Винокур хитро подмигивает:

— Эге! Иосла я из хедера забрал, отдал его в слесарню, добрым слесарем будет…

— Вот как?

Пенек смотрит, как винокур опрокидывает быстрым движением ложку в рот.

Пенеку еле верится:

— Как?.. Иосл — слесарь?

Иосл, о котором учитель не раз говорил в хедере: «Не верится, отец — простой винокур, а у сына такая голова! Редко подобные встречал!»

Мальчики направляются в слесарную мастерскую.

Борух торжествует:

— И меня тоже… — хвастает он, — накажи бог, если вру, — отец обещал, что отдаст меня на выучку жестянщику.

Еще никогда Пенек так страстно не жаждал увидеть Иосла.

Да разве это пустое дело?

Иосл слесарь! Мой Иосл!

Вот и он.

— Иосл!

Страннно: Иосл не обнаружил особой радости, когда Пенек и Борух вбежали в слесарню. Измазанный, в длинной засаленной рабочей блузе, Иосл работал напильником и дрелью над большим болтом. Его глаза внимательно следили за каждым движением пальцев. В каждом из этих движений — свойственное Иослу спокойствие. Таким же спокойным, уверенным в себе бывал он и в хедере: за один день умудрялся изучить то, на что другому требовался месяц. Он еще когда-нибудь прогремит, этот ловкий Иосл.

— Иосл!

Иосл еще раз оглянулся на Пенека: холодный взгляд — и только.

Грохот молотков оглушил Пенека и заставил его беспокойно оглядеться. От лязга слесарных инструментов, от визга и скрежета напильников гудело в ушах. Блеснули глаза одного из подмастерьев. У другого сверкнули зубы. Над мальчиком кто-то пошутил, рабочие расхохотались. У Иосла насмешливо дрогнули измазанные щеки. Борух, ничуть не обижаясь, кинулся к нему.

— И меня тоже — накажи бог, если вру! — отец обещал отдать на выучку к жестянщику…

Старший мастер, высокий, костлявый, погладил светлые усы и сквозь синие очки скосил глаза на Пенека.

Пенеку показалось, все в слесарне, даже потолок, даже инструменты, развешанные по стенам, спрашивают: что тебе здесь нужно?

Пенек вышел из мастерской. Иосл остался в слесарной. Остался далекий, чужой. Словно никогда он с Пенеком в одном хедере не учился, не сидел с ним на одной скамье, не сжимал под столом его руку.

Заходило солнце. Рабочие покидали слесарную мастерскую. Среди них и Иосл. Его ноздри почернели от угольной пыли, на лице недетская усталость. В его темных глазах какое-то умное спокойствие. Плечо к плечу с Иослом радостно, возбужденно шагал Борух, семеня босыми ногами, подергивая беспрерывно плечом, шмыгая вздернутым носиком:

— Твой ножичек? Сам его сделал? Как же ты его сделал? Покажи-ка, покажи!..

Мальчики втроем шагали по дороге к дому винокура.

Пенек понял: Иосл с ним не хочет больше дружить.

Ладно! А все же Пенеку хотелось спросить: «Почему?»

Но Борух не отходит от Иосла, пристает к нему:

— Покажи, ну, покажи ножичек. Я только взгляну. Вот и все.

Иосл гордо нахмурился, подумал немного и показал ножик: черный, стальной, с двумя острыми лезвиями и выдвижным штопором.

Схватив ножик, Борух стал с видом знатока тщательно осматривать его. При этом у него ходуном ходили плечи, вздернутый нос, верхняя губа. Тут Иосл облизнул губы и взглянул на Пенека.

— А я в хедер больше не хожу, — сказал он.

— Почему? — спросил Пенек.

Иосл ничего не ответил.

Пенек понял: грохот молотков, слесарная, этот ножик, который Иосл сам сделал, — все это отняло у него Иосла, положило конец их дружбе. И еще почувствовал Пенек: ему надеяться не на что… Он — оттуда, из большого «белого дома».

Пенек видел, как Борух шепчет Иослу на ухо, уговаривает его:

— Послушай, Иосл… Уступи, Иосл…

Борух, возможно, лишь уговаривает Иосла выменять ножик на хлыстик, полученный им в подарок от Янкла, но насторожившемуся Пенеку кажется: Борух рассказывает Иослу, что богачи жрут человеческие мозги… «Они покупают их в аптеке в запечатанных скляночках…» Стоя вдалеке, он видит, что Иосл не соглашается на уговоры Боруха, и все же Пенек опасается: вот-вот Иосл согласится. Вдруг Иосл подошел к Пенеку, постоял минуту рядом, вынул ножичек из кармана брюк и, взглянув на него, протянул Пенеку.

— На, — сказал он, — возьми себе…

Пенек молча смотрел на смуглые бархатные щеки Иосла, на его красиво изогнутый нос, на ноздри, забитые угольной пылью.

— Возьми себе, — прошептал Иосл.

— Ну, а ты?

— Я себе новый сделаю.

Пенек взял ножик. В ту же минуту Иосл повернулся, набросил на плечи серый пиджачок движением рабочего, возвращающегося из мастерской, и зашагал к себе домой.

Лишь теперь Пенек увидел: Борух стоит в стороне, обиженный и надутый. Теперь и Борух его покинет! Вот тебе и на! Неужто Пенеку остаться вовсе без товарища?

— На! — сказал, он Боруху. — Возьми себе ножичек.

Оба двинулись домой. Пенек остановился, повернул голову: Иосл шел, не оборачиваясь. Он шел твердо и уверенно. Он уходил навсегда.

Глава десятая

1

Ранним утром Пенек проходил через двор. Вдруг до него донесся странный многоголосый писк, исходивший из сарая. В удивлении он остановился. Лицо у Пенека было сонное, немытое. Таким же сонным, неприбранным был и двор.

Из-за сарая, как обычно по утрам, несло помойкой, кухонными отбросами, дынными корками. Казалось, этим запахом приправлена сама предрассветная свежесть.

Писк не умолкал. В нем слышалось что-то младенческое, народившееся за эту ночь.

Все это Пенек учуял быстро, хоть и смутно, точно в полусне. Он открыл двери сарая.

Оказалось, дворовая собака — белая, смирная — ощенилась ночью.

— Ага! Вот почему ее вчера не было видно во дворе!

Собака смотрела виновато, словно стыдилась того, что с ней произошло.

При появлении Пенека она сердито подняла голову, залаяла, но тотчас смиренно опустила морду на передние лапы и с тем же виноватым видом закрыла глаза. Она плотнее прижалась брюхом к своим слепым щенкам.

Всем своим видом собака как бы говорила: «Казните меня… Бейте хоть до смерти — с места не сдвинусь!»

Пенек не понимал:

— Почему она чувствует себя такой виноватой?

Пенеку, напротив, как раз очень нравилось, что она ощенилась.

— Поди сюда! — поманил он.

Собака, всегда послушная зову Пенека, на этот раз лишь вильнула хвостиком, но не тронулась с места.

— Поди, поди сюда! — громче позвал ее Пенек.

Собака еще сильнее прижала морду к передним лапам и устало взглянула на Пенека. Ее полузакрытые глаза словно умоляли: не трогайте меня! Пенек понял ее взор: «Околею с голоду, но не покину моих щенят…»

У Пенека теперь забот по горло. Он беспрерывно носит в сарай пищу собаке, но делает это тайком от Буни, которая ругается на чем свет стоит, — она ненавидит всех собак в мире. Она боится теперь даже зайти в сарай за дровами, собака злобно лает на всех, кроме Пенека.

Днем Пенек вместе с Борухом зашел в сарай пересчитать щенят. Он брал щенков на руки и показывал их Боруху.

— Смотри, крохотные, слепые, толстенькие какие… И понимают, что надо пищать и тыкаться мордочкой в материнское брюхо. Возьми!

Пенеку хочется «угостить» Боруха.

— Возьми щенка в руки! Не бойся. Я глаза собаке закрою, не увидит…

Борух не торопился, стоял на почтительном расстоянии, слегка наклонившись, заложив руки за спину.

— Ну да! — сказал он. И, шмыгнув вздернутым носиком, прибавил: — Точно как у людей…

Пенек ничего не понял.

— Как у людей?

Борух, вторично шмыгнув носом, уверенно подтвердил:

— Ну да. Как у людей. И у людей маленькие так родятся.

— Как?

Пенек задумался, подложил щенка к собаке и взглянул на Боруха. Голубые глаза Боруха были безмятежно спокойны, во всем согласны со вздернутым носиком. Голова Боруха, закинутая вверх, напоминала голову верблюда. Это означало, что он настаивает на своем.

— Сказано тебе: и у людей маленькие так родятся.

Пенек спросил:

— Как же они у людей родятся?

Тут Борух поведал своему товарищу тайну рождения людей, рассказал, как они появляются на свет. Рассказывал он спокойно, со всеми подробностями, для большей достоверности часто дергал плечами, шмыгал носом.

Самым существенным для Пенека было то, что рассказ Боруха казался очень правдоподобным.

Пенек, посмотрев на свою руку, ту самую, в которой только что держал щенка, задумался. Ему вдруг показалось, что он этой рукой прикоснулся к чему-то нечистому.

— Пойдем отсюда!

Во дворе он немедленно забыл о чувстве, которое только что возбудила в нем его собственная рука. Вспомнив все, что Борух рассказал ему в сарае, он остановился.

— Борух… — позвал Пенек.

— Что?

— Правда это?

— Ну конечно.

— А откуда ты знаешь?

— Знаю…

— Ну, откуда?

— Старшие мальчики рассказывали.

— Какие мальчики?

— Знаешь Лейзера? Мальчика почтаря. Ну, вот он и рассказал. Он и Завель…

— Что же они рассказали?

— В субботу я проходил у лужка. А они меня остановили…

— Зачем?

— Остановили, ну и все тут… «Дай нам что-нибудь, — сказали они, — занятную тебе расскажем штуку». Я им говорю: а вы так расскажите. «Нет, отвечают, даром только корова доится». У меня с собой были пуговицы медные, три штуки. Я им отдал. Тогда они и рассказали.

Пенек слушает с напряженным вниманием. Рот у него полуоткрыт, нижняя челюсть непроизвольно движется то вправо, то влево.

Тишина.

— Постой… — спросил Пенек. — А может, они наврали?

Борух уверенно качнул головой:

— Нет!

— А почем ты знаешь?

Борух признается:

— Однажды… ночью… ну, одним словом, я проснулся… Увидел, как отец и мать…

Тут последовали все подробности.

Пенек удивлен. Впервые ему приходится слышать, чтобы мальчик так нехорошо говорил о своих же родителях.

Пенек спрашивает:

— Как же ты ночью видел?

Борух разъясняет:

— Ночь была светлая… светила луна…

У Пенека вспыхивает мысль: «А может, не все так? Может, только родители Боруха?»

Борух ушел. Пенек все еще продолжал думать о только что услышанном. Он направился к дому, но тут же завернул в конюшню, решив проверить у кучера Янкла, правду ли говорил Борух.

Янкл прибирал конюшню. Скинув пиджак, засучив рукава белой рубашки, с покрасневшим, потным лицом, он поднимал на вилах тяжелую кучу конского навоза, смешанного с соломой. Поморщившись от натуги, он, не оборачиваясь, ответил Пенеку:

— Ну да… Оттого и дети рождаются. А ты что думал? От духа святого, что ли?

От большой кучи навоза, которую Янкл проносил мимо, Пенеку ударил в нос острый, влажный конский запах.

Пенеку почудилось, что таким же запахом несет от всего, что сегодня ему рассказывал Борух.

Разгоряченный лоб Янкла был покрыт жемчужными капельками пота.

У Пенека больше не было никакого сомнения: все услышанное нм — правда. Янкл его никогда не обманет.

Пенек задумался.

— Ну, а мой папа? — спросил он еле слышно. — Папа мой тоже?

На железных вилах Янкл пронес мимо новую кучу навоза.

— Ну как же, — качнул он головой, — а ты что думал? Папа твой в ангелах состоит, что ли?

Пенек почувствовал, что сразу потерял всякое уважение к отцу. Отец, стало быть, самый обыкновенный, простой человек, такой же, как Нахман… Пожалуй, хуже. Нахман из себя никого не корчит, а отец как важничает! Зачем же он притворяется, презирает всех?

— Ну, — спросил Пенек, — а Шейндл-важная?

Янкл усмехнулся.

— Она? Ого! Еще бы! Другой такой не сыщешь.

Пенек больше ни о чем не спрашивал: вполне достаточно было и того, что он узнал. Он отправился на кухню, нарочно вертелся среди служанок, надеялся услышать от Буни и Шейндл-долговязой что-нибудь новое о тем же, о чем ему говорил Янкл. Но служанки, по своему обыкновению, болтали о разных будничных делах и прочем повседневном вздоре.

Досадуя на всех благочестивых обывателей, корчащих из себя святых, Пенек поплелся к парадному крыльцу дома и уселся на ступеньках.

Разочарованный, глубоко обиженный, он смотрел на дома, стоявшие вдали полукругом. Смотрел бесцельно, мысли его были неясны, чувства смутны. Он был зол, ему хотелось крикнуть всем проходящим мимо благочестивым святошам:

— Ну и притворщики же вы, черт бы вас побрал!

Мимо продребезжал тряский крестьянский воз. За ним высоко взмылась к небу пыль. Воздух стал мутным, как это обложенное небо — упрямое, немое небо: по нему не узнаешь, польет ли дождь или станет ясно. Воз исчез вдали. Закапал мелкий дождик, но быстро кончился. Капли дождя казались черной дробью, рассыпанной на сырой примятой пыли. Кругом стояла тишина.

Зазвонили в дальней церкви. В этом звоне теперь чудилось что-то лживое, лицемерное, как и притворная набожность взрослых. Каждый удар колокола был словно лживая клятва:

— Свят… свят…

В лицо подул ветерок. Из-за облаков показалась ясная синева неба. Ветер вспугнул стаю диких голубей. Встрепенулись акации, зашелестели листвой. По дороге от церкви к базарным лавкам прошла служанка священника, босоногая, в городском платье. На влажной дорожной пыли остались следы ее пяток. Ветер прижимал ее простенькое ситцевое платьице к коленям, мешал ей идти. Казалось, что на девушке тонкие короткие штанишки. Она задорно выпятила молодую колыхающуюся грудь. Пенек взглянул на нее дружелюбно, мысленно присоединил ее к Буне, Нахману, ко всем тем, которые, подобно Янклу, говорят: «В ангелах не состою».

В памяти Пенека стали оживать знакомые лица: седой Ешуа Фрейдес, сердитый Зейдл, благочестивый лавочник Арон Янкелес.

— Они делают то же, что Нахман… Зачем же они скрывают это?

Пенеку вспомнилось, как они набожно омывают руки при входе в дом и как благоговейно шепчут молитву умиленными устами. Их благочестие вызывало в нем теперь большее отвращение, чем прикосновение к слепым щенятам в сарае. Вспомнилась турецкая шаль, в которую кутается мать, вспомнились молитвы, которые она шепчет долгими часами, когда на нее находят приступы богобоязненности и благочестия.

— Она тоже… Зря она скрывает, что она такая же, как Нахман!

Каждый раз, когда она упрекает его, Пенека, в недостатке благочестия, она неизменно повторяет:

— Безбожником растешь! Уж лучше бы тебя господь в детстве прибрал.

А что, если ей в ответ сказать:

«А ты не лучше… Делаешь то же, что и Нахман».

Сидя на ступеньках, Пенек вдруг насторожился. Каким-то неуловимым чувством он понял: кто-то приближается, и вздрогнул:

— Что это?

Оглянулся.

В высоких шнурованных ботинках, разодетая по-праздничному, вышла из-за забора Буня и подходила к Пенеку, упершись в бока, шагая медлительно-важно: она уже выполнила всю дневную работу и не знала теперь, куда девать свой досуг. В ее полнокровном лице, покрасневшем после умывания, светилось что-то новое для Пенека. Ее упругое тело словно щеголяло молодцеватой раскачивающейся походкой, крепкими икрами. Увидев Пенека, она смутилась, встревоженно остановилась. Она, видимо, опасалась, не догадается ли Пенек, зачем она бродит здесь, по ту сторону дома, позади высокого забора. С минуту они испытующе смотрели друг ка друга, словно впились зрачками.

Буня, не выдержав взгляда, спросила:

— Чего расселся тут на ступеньках?

Вновь встретилась глазами с Пенеком и подавила улыбку:

— А мы тебя ищем! — Она взглянула на свои ладони, сплошь покрытые черными трещинами, — руки кухарки, прикрыла ими улыбающееся лицо. — Пойдем! — позвала она. — Будем ужинать…

В этот миг Пенек почувствовал прилив чего-то удивительного, нового, никогда еще не испытанного. Это новое было чем-то связано с Буней, с ее свежевымытым лицом, с ее молодцеватым, крепким шагом. В то же время у него вспыхнула мысль: Буня неспроста ежедневно бродит здесь, за высоким забором, принарядившись по-праздничному.

Пожалуй, надо будет подсмотреть за ней, что она тут делает?

2

У Пенека о самом себе твердо сложившееся мнение: «Я удачливый человек!»

Пускай в доме его недолюбливают, пускай держат на кухне. А все же, за что он ни возьмется, ему во всем удача — да еще какая!

Он весь захвачен теперь наблюдениями за странным поведением Буни. Едва он решил подсмотреть, «зачем Буня бродит за забором», как перед ним сразу открылась новая глава жизни.

У Буни, оказывается, появился жених. Да еще какой жених! Сам Гершл — брат знаменитого сапожника Рахмиела. У них теперь не на шутку завязалась любовь — и какая любовь!

Пенек подслушал, как об этом говорила Шейндл-долговязая и Янкл.

— Огнем горит! — сказала Шейндл-долговязая о Буне.

— Да, — холодно ответил Янкл, — даже чадом несет…

Пенек удивлен.

«Как же я этого не заметил?»

Он не может себе этого простить. Ведь если он сам не попытается подглядеть, как у людей «завязывается любовь», как они при этом «огнем горят», он об этом никогда и не узнает: никто ему эту тайну не раскроет.

Это — во-первых.

А во-вторых, любовь-то у Буни с кем? Шутка ли сказать: Гершл!

Гершл, как Пенеку известно, сапожник, да еще какой! Сапоги шьет, пожалуй, лучше даже, чем его брат Рахмиел. Ремеслом своим Гершл, впрочем, очень редко занимается. Сам он говорит о себе:

— Проживем и так!..

Этим он хочет сказать: пусть другие поработают, а я поживу в свое удовольствие.

Основная статья его доходов, правда, несколько необычна: он то и дело женится на молодых женщинах, прикарманивает их приданое и тут же разводится. В городе его зовут — «Гершл-пекарь».

«Пекарем» его величают потому, что врет он без удержу, выпекает сказки ежедневно дюжинами, подает их неостывшими, с пылу с жару, словно подрумяненные блины, — вот-вот из печи!

Гершл — человек бывалый: он ни перед чем не остановится. Десять лет подряд он уклонялся от воинской повинности и в связи с этим честно отдавал должное местной полиции. Затем ему надоели ежемесячные взносы уряднику. Гершл добровольно явился к властям и ушел на четыре года в солдаты.

Домой он возвратился какой-то по-новому стройный, приосанившийся, солдатски нарядный. Пружинил ногами в новых полулаковых сапогах, по-фельдфебельски лихо покручивал светлый ус. Он беспрестанно сыпал диковинными небылицами.

Гершла спросили:

— Где ты служил?

Он покрутил ус и, не моргнув глазом, молодцевато отрапортовал:

— В первой гвардейской ее императорского величества государыни императрицы дивизии, первый полк, первая рота, первый взвод, первая шеренга…

В городе говорили:

— Язычок-то какой! Как на шарнирах… Хоть бы раз запнулся!

— Вот как? — удивлялись слушатели. — В полку императрицы служил… Поди с самой царицей познакомился?

Гершл быстро ответил:

— А то как же, олухи вы деревенские! Полк-то ведь самой государыни! Она нас всех по имени-отчеству звала, за руку здоровалась…

Тут Гершл молодцевато сплюнул сквозь зубы и припомнил один случай:

— Было это как-то после смотра. Стою я в первом полку… первая рота, первый взвод, первая шеренга. Тут же и государыня стоит — рукой подать, разговаривает с полковником, подмигивает ему одним глазком. А у государыни, вижу я, из заднего кармана юбки торчит платочек носовой. Из самого, знаете, наилучшего белого полотна, с красной вышивкой, одним словом, редкостный такой платок, царский. Я, конечно, не даю маху, чуть-чуть нагибаюсь и за платочек цоп! Что же вы думаете? — не заметила она, пройдоха этакая?.. Оглянулась на меня да погрозила пальчиком: «Гершка, говорит, не шали!»

Слушатели чуть-чуть посмеивались над Гершлом, но все же удивленно щелкали языками.

— Вот так происшествие!

У Гершла спрашивали:

— Ну, а кроме полка… Вообще… Ты ведь, наверно, немало всякой всячины повидал на белом свете?

— Еще бы! — отвечал Гершл. — Карабкаюсь я однажды один-одинешенек на Кавказе. Гора была очень высокая. Дополз до самой вершины. Оглянулся кругом. Вижу — стоит Ноев ковчег. Малость, конечно, пообломан, подгнил кое-где. Заглянул внутрь: вижу, валяется там дохлая кошка.

— Вот как? — удивлялись слушатели. — Дохлая кошка?

— Да! — подтверждал Гершл. — От кошки даже чуть-чуть воняло… Пошел я, значит, дальше, добрел таким манером до турецкой границы, перемахнул через нее. Иду день, иду два, вижу: передо мной гробница патриарха Авраама. У входа турецкий часовой стоит. Видно, давно на часах здесь — задремал. Тихонечко забрал я у него винтовку, зашел, значит, в гробницу. Вижу — патриархи. Лежат себе чинно, благородно все в ряд, на полочках. Как полагается!

— Скажите пожалуйста, — шутливо поддакивали слушатели, — сами патриархи? Как же они выглядят?

— Ну, как им выглядеть, — не смущался Гершл. — Как бы вам это передать? У Авраама борода длинная-предлинная, у Исаака — борода круглая, а Иаков — вовсе без бороды.

Гершлу смотрели прямо в глаза, удивляясь:

— Ну и мастер врать! Хоть бы запнулся!

В то же время чувствовалось, что Гершл в городке никого ни в грош не ставит, считает местных жителей олухами, полнейшими дураками: им можно наврать с три короба, никто здесь его, Гершла, и мизинца не стоит.

— Ну и Гершл! — говорили в городе. — Другого такого во всем мире не сыщешь.

В свободные дни, между одной женитьбой и другой, Гершлу все же приходилось изыскивать средства к жизни. В такие дни по городу, из дома в дом, носили напоказ ботинки, мастерски пошитые Гершлом.

— Что и говорить! — соглашались местные жители. — Сам Рахмиел так не сработает!

Но Гершлу эти похвалы нипочем. Работать ему лень. Ходил он недовольный.

Однажды у него нашли шесть серебряных ложек, украденных в соседнем городке. Старший брат Гершла, сапожник Рахмиел, сказал тогда, глубоко вздохнув:

— Да-а-а! Не легко живется брату моему Гершлу. Иному, по совету фельдшера, надо принимать не больше чем по чайной ложечке через час. А бедному моему Гершлу пришлось сразу «взять» целых шесть ложек. Да притом же не чайных, а столовых!

Так вот с кем Буня «завязала любовь»!

Пенек думает, что он не может оставаться в стороне. Он — друг Буни, самый лучший друг, и сейчас ему дремать нельзя и днем и ночью надо быть начеку.

Этим он и занят в последние дни: он ни на минуту не выпускает из-под своего наблюдения ни Буню, ни Гершла.

3

Как-то днем после обеда Буня разоделась по-праздничному и отправилась к сапожнику Рахмиелу справиться о его брате Гершле.

Рахмиел — умная луна с бородой — сидел, как всегда, за работой. Рот у него был полон деревянных гвоздей. С засученными рукавами, он вгонял колодку в сапог. Взглянув мельком поверх очков на Буню, он едва слышно ответил на ее вопрос:

— Вы насчет Гершла? Меня не расспрашивайте. Я ему кое-какой родней прихожусь…

Никто не знал, что Буня ходила к Рахмиелу расспрашивать о Гершле. Знал об этом один лишь Пенек.

Буню не раз предупреждали:

— Голова баранья! Гершл не на тебя нацелился, а на скопленные тобой две сотняги. Он тебя за нос водит. Ты у него не первая, он уже с тремя развелся…

Буню это бесило.

— Кто вас спрашивает? Суете нос не в свои дела! Лучше о себе позаботьтесь!

Подобные разговоры привели к тому, что Буня повздорила с Шейндл-долговязой, перестала с ней разговаривать. Дело у них дошло до ругани.

— Дура долговязая! — кричала Буня. — Красавица безносая! И Зусе твой безносый! Поди целуйся с ним!

Со слезами на глазах Шейндл-долговязая жаловалась соседкам:

— Смотреть больно! Ухнут ее денежки! Оберет ее Гершл. Как же мне молчать?

— Ну и Гершл! — говорили соседки. — Он со всеми знахарками водится. Они Буню и околдовали.

— Какое там колдовство! — сердилась Шейндл-долговязая. — Опутал он ее, вот и все.

Шейндл-долговязая однажды привела на кухню Зусе-Довида. Он, мол, откроет Буне глаза, образумит ее.

Зусе-Довид — маленькое округлое личико с провалившимся носом — вошел в кухню танцующей походкой. В его блестящих живых глазках заранее заготовлена улыбка. На бойком языке обычное присловье:

— Так оно и есть!

Без этого присловья он, казалось, не мог бы и звука произнести.

— Так оно и есть… Как говорит сапожник Рахмиел: «Себя обманешь — долго не протянешь». Так оно и есть. От себя в стишках же прибавлю: любовь разная бывает — сегодня как огонь пылает, водою не зальешь; завтра пыл спадает — от любви и следа не найдешь… Так, например, было у жены Пентефрия с Иосифом Прекрасным…

Буня взглянула на него, как на рехнувшегося:

— Какой Пентефрий? При чем тут Иосиф?

Последние дни она круглые сутки не снимала с себя праздничного платья. Разодетая, прифрантившаяся, возилась она на кухне у плиты и, казалось, даже ночью спит в праздничном платье. Ее глаза впились в Зусе-Довида — вот-вот пронзят его насквозь. Нос скривился на сторону, лицо побагровело.

— Послушайте! — крикнула она и рванулась к Зусе-Довиду. — Если вы не хотите, чтобы я вас окатила из ушата холодной водой, убирайтесь отсюда подобру-поздорову. Не то изругаю. Покрою так, что и дорогу сюда забудете!

За Зусе-Довида заступилась Шейндл-долговязая:

— Враг он вам, что ли? Человек вам добра желает. По-дружески совет дает.

Буня и слушать не хотела.

— На кой мне черт ваша дружба? На кой она мне черт сдалась? Как говорит сапожник Рахмиел: «Ты мне, господи, только деньжат пошли, а уж водочки я и сам раздобуду».

Тут речь опять зашла о двухстах рублях — Бунином состоянии — и о том, что Гершл эти деньги непременно прикарманит.

Буня стучала кулаком по столу.

— Никто мне не указчик. Деньги мои кровные. Я их тяжелым трудом заработала. Что захочу, то с ними я сделаю.

Кучеру Янклу надоело все это слушать, он встал и вышел во двор.

— Ну ее! — сказал он про Буню. — Ну ее к лешему!

Среди всех этих споров он один стоял в стороне, ни словом не вмешивался, хотя имел основание предполагать, что именно из-за него Буня задумала выходить за Гершла. Этим она хотела доказать, что нашла себе жениха почище Янкла.

Пенек поплелся вслед за Янклом. Янкл стоял во дворе. Губы его как-то странно шевелились. Пенек спросил;

— Ты что-то сказал?

— Бестия!

Пенек:

— Кто?

Янкл:

— Буня!

Пенек:

— Почему?

Янкл досадливо махнул рукой.

— Долго рассказывать…

Пенек стоял посреди двора и смотрел вслед Янклу, направившемуся в конюшню. Он не понимал: «Что с Янклом? Чего он хочет от Буни?»

Среди всех друзей Буни один только Пенек не осуждал ее, неизменно стоял на ее стороне.

— Пусть себе на здоровье выйдет замуж за Гершла. Почему бы и нет? Вот завистники! Мешают Буниному счастью. Словно сговорились все. Ну и люди!

4

Ясное дело: Буня не зря тайком бродит по высокому бурьяну за оградой, что по ту сторону дома, она там встречается с Гершлом.

Пенек следит за ней во все глаза. Голова его полна догадок: «Вот как?! Должно быть, это и есть настоящая любовь. Должно быть, все влюбленные встречаются втихомолку, как Буня с Гершлом».

Стоит Пенеку их заметить, как он мысленно себе говорит:

— Тише, не мешай!

Пенек сразу же заметил, что Буня не знает точно, когда именно Гершл придет на свидание. Поэтому она, разодетая в пух и прах, наведывается туда раз по десять — пятнадцать на день.

Глядя на Буню, Пенек думает: «До чего она стала рассеянной!»

Она, дура, думает, что за оградой никто за ней не подсматривает. А Пенек уже давно обеспечил себя щелочкой в заборе. Через эту щелочку ему все видно — на одного движения Буниного лица он не упускает. По мнению Пенека, Буня за последние дни поразительно хорошеет, еще немного — и она станет писаной красавицей, во всем мире такой не сыскать! Как хороша Буня, когда стоит одна в высоком бурьяне и поджидает Гершла. Ну, прямо загляденье! Она жмурится от яркого солнца, то вздрогнет, то застынет, — кажется, даже не дышит. Вот она моргнула глазом и опять замерла. Пенек смотрит на Буню, и каждый ее взгляд, каждое движение губ — все это ему необычайно дорого, мило, в этом он чувствует что-то волнующее, родное. Странно: с тех пор как Буня «завоевала любовь» Гершла, она стала Пенеку по-особому дорога. Да и не только ему. Пенеку кажется, весь мир тем только и занят, что выдает Буню замуж. Глядя в щелочку на Буню, Пенек сливается с нею в одно целое, чувствует себя как бы ее частью, разделяет ее волнение и тоску по Гершлу, вместе с ней мысленно призывает его: «Ну, приди же… Приди же скорей!»

Пенек вне себя от нетерпения: смотри-ка, как он долго собирается. Ох уж этот Гершл!

С чем можно сравнить взволнованные чувства Буни, когда она за оградой, стоя в бурьяне, дожидается Гершла? Знойный летний день вот-вот зажжет траву вокруг нее. Жгучие солнечные лучи и трепетное ожидание Буни сливаются для Пенека воедино. Ее волнение живет в груди у Пенека. Минутами он безраздельно сливается с ней, перестает чувствовать грань между собой и Буней.

И вот в одну из таких минут он вдруг слышит шаги. По всему его телу пробегает дрожь.

Вот он… Гершл идет!..

Сердце стучит молотом. У кого? У Буни? У Пенека? Все равно!

Через щелочку в заборе Пенек видит: подходит Гершл.

Его широкие плечи развернуты. Под усами — улыбка, голова молодцевато приподнята. Ноги в полулаковых сапожках пружинят. Еще шаг, и он встанет лицом к лицу с Буней. У Пенека замирает сердце.

— Что они будут делать?

Пенек сгорает от любопытства.

— Что такое «любовь»?

Им овладевает сильнейший страх. Он расплачется, если это будет походить на то, о чем рассказывал Борух… На собаку со щенятами… Он закричит тогда во весь голос!

Но нет. Гершл только взял Буню за руку. Ах, как им теперь хорошо! Пенеку — тоже! Словно он — часть руки Буни, которую пожимает Гершл. Во всяком случае, Пенеку совсем не хочется, чтобы Гершл быстро выпустил эту руку.

Оба они смотрят друг другу в глаза. Сквозь щель Пенеку видны глаза одной лишь Буни, но по их выражению ясно: на них устремлены глаза Гершла. Буня ни разу не мигнет; вот она чуть прищурила глаза, из их глубины струится свет, напоминающий зной летнего дня. Глаза полны сладостной истомы. Голос Буни звучит расслабленно-устало:

— Гершл!

Кажется, никто еще не произносил так это имя:

— Гершл!

Кажется, голос Буни еще никогда не звучал такой лаской:

— Гершл!

Гершл отвечает развязно и весело:

— Ну что, Буня?

Хоть бы не отвечал он так быстро!

Буня с минуту молчит и вдруг спрашивает:

— А ты не обманешь меня? А, Гершл?

Слова, которые произносит Буня, обыденны, незначительны. Но на Пенека они действуют необычайно сильно. В них чувствуется вся прелесть, глубоко запрятанная в душе Буни.

Слова Гершла — расшалившиеся козы, что прыгают и скачут через заборы и плетни.

— Вот тебе на! Обманывать? С какой это стати? Ну и дурочка же ты! Зачем мне тебя обманывать? Разве ты мне зло сделала, чтобы я тебя обманывать стал? Не дожить мне до завтрашнего дня, если я тебя обману! Провалиться мне на этом месте! Я человек, который… Ну, сама понимаешь… Не без того… Немало у меня врагов здесь, в городке, черт бы их побрал! Но что они в сравнении со мной? Плевка моего не стоят. Завистники они, вот и все. Скачут вокруг меня, как блохи. Я их за нос вожу. Разные басни им сочиняю. А они и того не стоят. Сдохнуть мне, если вру! Сочиняешь, — говорят они мне. Пусть попробуют сами сочинять, ничего путного у них не выйдет. Они мне цены настоящей не знают, вот и все. В полку, где я служил, — дай бог счастье мне и тебе! — бывало, вечерком под праздник зовут меня в офицерское собрание. Обступят со всех сторон, угощают, расскажи-ка, Гершка, просят, ну-ка, загни свои басни, Я им разные истории выдумываю, а они покатываются, животики надрывают. А здешние дураки «пекарем» меня прозвали. Зависть их заедает, вот в чем дело. К примеру, какое им дело, что бабенки мне прохода не дают? Кровь у меня такая! Страсть как липнут ко мне! Не сойти мне с места! Уж лучше мне не рассказывать тебе. Об одной все же расскажу. Живет в Таращах вдовушка одна, такая, знаешь, маленькая да удаленькая, куколка настоящая. Так и сохнет по мне. И приданое скопила, целых три сотни уже имеет… Хе-хе! А ты уж испугалась? Дурочка какая! Твои две сотни мне дороже ее трех! Подожди. Знаешь, о чем я подумал? Повенчаемся мы именно там, в Таращах, у той вдовушки на глазах. Ей назло! Здесь, в городке, всякая дрянь нам в горшки заглядывать будет. А в Таращах обвенчаться — пустяковое дело. Раз плюнуть! Там раввин такой есть, он венчает быстро. Без всяких. Я с ним уже сговорился.

Пенек, стоя у щелочки забора, встревожен, он волнуется: как бы Гершл своей болтовней не затуманил солнечный день в глазах Буни. Слова Гершла вызывают у него такое же чувство, как и надвигающиеся тучи: вот-вот они закроют синеву неба и яркое солнце. У Пенека нет больше сомнений: «Гершл дурачит Буню… Обманет он ее…»

Пенеку жалко: «Пропадут Бунины две сотни».

Но глаза Буни, видит он, все еще излучают что-то напоминающее знойный летний день; и голос по-прежнему звучит нежно, необыкновенно ласково:

— Ступай, Гершл, уходи теперь…

Она выпускает его руку, но ее глаза пристально следят за ним, пока он удаляется. Видно, ей самой уже ясно: обманет ее Гершл, заберет ее двести рублей. Неожиданно она бросает Гершлу вдогонку:

— Придешь сюда вечером, Гершл? А?

Кажется, что в это мгновение Буня на что-то решилась.

Гершл исчез. Буня стоит одна в бурьяне; ее глаза — зной летнего дня.

Того, что было потом, Пенек никогда не забудет.

В течение нескольких дней Пенек наблюдал, как Буня укладывает свои вещи, как она прощается со всеми знакомыми в городке, прощается навсегда… навсегда…

Лицо ее сияет.

— Наконец-то!

— Достаточно наработалась… Хватит…

Она нетерпеливо дожидается дня отъезда. Рано утром она уезжает с Гершлом в Таращу венчаться.

У Пенека крепнет сложившееся о себе же мнение: «Какой я удачливый человек! Только начал наблюдать за Буней, как пришло к ней счастье».

На кухне говорят:

— Буня-то ведь умница! А какую глупость выкинула! Не ей переделать Гершла…

Пенек считает эти разговоры пустой болтовней. Никто, кроме него, думает он, не понимает, в чем дело. Кой-кому из взрослых, заключает Пенек, до того хочется быть обманутым, что он готов отдать обманщику свои последние двести рублей.

Взрослые над обманутым смеются. А он, Пенек, все же на его стороне.

5

Не прошло и двух недель, как Буня неожиданно вернулась. Шейндл-долговязая даже всплеснула руками.

— Ой, не могу!.. Глаза б мои лучше не глядели…

Буня сильно осунулась, потемнела. Глаза у нее словно чужие. Никто не знал, обвенчалась ли Буня с Гершлом в Тараще. Глядя на Буню, можно было подумать: в Тараще она похоронила кого-то из родных. Она сидела ка кухне целыми часами, не двигаясь с места, казалась полумертвой. Ей, видно, было безразлично, что скажу в городке. Она не обнаруживала ни малейшего интереса и к тому, что о ней шепчутся по углам здесь же, в кухне.

Пенек смотрел издали на Буню широко раскрытыми глазами, боялся приблизиться к ней. Лишь сердце его было переполнено жалостью, жалостью ребенка к матери.

На кухне у печи орудовала уже новая кухарка, присланная сюда Шейндл-важной. Это была маленькая, молчаливая женщина, сердитая-пресердитая. Ее небольшой носик что-то вечно вынюхивал. Сердитыми казались даже ее маленькие уши, даже седые волосы, выбивавшиеся из-под ее головного платка.

В доме ее называли просто:

— Старуха Хая.

Служанки на кухне сразу ее раскусили.

— Не человек, а ведьма!

— Не успела за горшки взяться, как уже свои порядки заводит!

— Молчит, точно воды в рот набрала!

И действительно, не успела она приступить к работе, как сразу сердито переставила по-новому кухонные столы, по-новому развесила по стенам горшки и кастрюли. Это, конечно, могло разозлить Буню. Но она ничего но сказала, молча сидела в кухне, стараясь не смотреть на новую кухарку. Буня не вздыхала и не плакала. Ее ноги без ботинок — она была в чулках и калошах — словно приросли к кухонному полу.

Во дворе Янкл и Шейндл-долговязая взволнованно шептались:

— Что же ей теперь делать? Куда она денется?

— Вот холера! — произнес Янкл. — Ведь ни слова не говорит, молчит, как идол!

Ему и Шейндл-долговязой хотелось узнать, что сталось с деньгами Буни, — ведь у нее было двести рублей. На помощь они призвали Пенека.

— Пенек, поди-ка сюда!

Они научили его, как выпытать это у Буни.

— Подойди к ней и скажи: «Кассир Мойше, мол, просил вас одолжить ему десять рублей. Он разменяет потом сотню и вернет вам».

Тут-то и выяснилось: у Буни в наличности имеется всего-навсего рубля три с мелочью.

Пенек передал ответ Буни слово в слово.

— Вот три рубля с копейками… Больше у меня пока нет.

Янкл и Шейндл-долговязая онемели. Шейндл подумала и вздохнула:

— Вот тебе и «пока»!.. Несчастная какая!

— Хорек настоящий! — сказал Янкл о Гершле. — Да разве я раньше не знал? Пока не обдерет, из рук не выпустит.

Шейндл-долговязая осторожно оглянулась и открыла Янклу тайну:

— Попробовала я заглянуть к ней в корзину, руку туда сунула…

— Ну и что же? — спросил Янкл.

Шейндл зашептала:

— Корзина наполовину пуста. Платьев нет. Да и обуви нет. Ведь были у нее две пары. А ходит теперь в чулках и калошах.

Янкл махнул рукой:

— Ну ее! — и ушел в конюшню.

Вопрос по-прежнему остался нерешенным — что же думает предпринять Буня?

Через несколько дней прибыла телеграмма от матери Пенека: «Приеду четырнадцатого августа».

На кухне высчитали:

— Приедет она ровно за две недели до еврейского Нового года. Стало быть, совсем скоро.

Слова «совсем скоро» словно обухом по голове хватили и Буню и Пенека.

Пенек почуял: «Баста! Наступает конец моей вольной жизни!» «Совсем скоро» его убежищем вновь будет кухня, а все прочие комнаты «дома» станут чуждым, недоступным миром, куда он не смеет и носа сунуть, особенно когда там сидят гости. Вскоре придется держать ответ перед матерью, — а она любит всех детей, за исключением его, Пенека. Наступает тяжкий день расплаты за все многочисленные прегрешения: и за то, что не посещал хедер, и за дружбу с «оборванцами», и за прогулки на винокуренный завод, к «мальчишке винокура», и за игры со щенятами.

Пенек ходил подавленный, и это его вновь сблизило с Буней. Та понимала, что ей здесь не место; она давно знала, что мать не любит «лишних людей» на кухне и особенно тех, которые «крутят любовь».

Удрученный, с болью в сердце, Пенек наблюдал за Буней, как она собирается в путь-дорогу — к своей родственнице в соседний городок Локшивку. Буня перетряхивала свою корзину, вынимала, вздыхая, два старых уцелевших платьица, грустно глядела на них, словно их носил дорогой, умерший теперь человек. У Буни обильно текли слезы.

Больше оставаться на кухне Пенек не мог. Стиснув зубы, он ушел во двор, а оттуда к Янклу на конюшню.

Там он опустился на койку Янкла, задумался и почувствовал: с отъездом Буни он останется один, точно сирота. Он расплакался. Янкл подсел к нему:

— Чего плачешь? Дурачок этакий!..

Рыдая навзрыд, едва выговаривая слова, Пенек пробормотал:

— Буня…

Янкл переспросил:

— Что Буня?

У Пенека не хватило слов объяснить Янклу, что именно он чувствует.

Он только сознался, что ему хочется плакать долго-долго и сильнее, чем он плакал до сих пор.

С распухшими от слез глазами он потом обедал на кухне. Обедали все, в последний раз вместе с Буней. Пенеку доставляло большое удовольствие есть со всеми из одной миски. В миске его ложка часто прикасалась к ложке Буни.

День был базарный, шумный. К концу дня Буня собралась уезжать. Она уже села на подводу. Вдруг кучер Янкл, кивнув головой Пенеку, отозвал его в сторону:

— Скорее! Пендрик! Иди сюда! — И торопливо сунул Пенеку в руку трехрублевку. — Поди скорее, отдай это Буне. Постой! Скажешь, это твои деньги. Отец, мол, их подарил тебе, когда уезжал.

Телега с Буней тронулась. Надвинулись сумерки. На кухне зажгли лампу. Все собрались ужинать, дожидались Янкла. Шейндл-долговязая несколько раз звала его через окно:

— Янкл, куда же вы пропали?

Янкл из конюшни не отзывался.

Поужинали без него. Пенек вышел во двор. Кругом была тишина. Стояла непроглядная тьма, — так бывает темно, когда лето уже на исходе. С неизмеримой высоты глядело множество звезд. Пенек всматривался в них. Они были холодные, равнодушные. Им было безразлично, живет Буня на свете или нет.

Из открытой конюшни доносился задумчивый напев Янкла:

Ты, Дуна-а-ай, Ду-на-а-ай,

Ду-най, да-а-а Ду-на-а-ай…

Глава одиннадцатая

1

За несколько дней до приезда матери из-за границы вернулись с одесского лимана «дети» — Фолик и Блюма.

Как всегда в отсутствие старших, они держались гордо, самоуверенно, каждым движением подчеркивая: «Мы — любимые дети в „доме“… Мы не выродки, вроде Пенека».

Фолик — девятнадцатилетний смуглый, полный здоровья парень, как говорится, кровь с молоком, но — тугодум. Он напряженно пытается скрыть от глаз посторонних свое заикание, остатки детского недуга. От этого у него поминутно дергаются бровь и голова. Когда мать дома, она не спускает с него глаз, непрерывно напоминая:

— Фолик, не мотай головой!

Или же просто:

— Фолик!!!

Смысл окрика ему понятен.

Блюма — худенькая девочка лет пятнадцати, розовенькая, узкокостная. На лбу три тоненьких завитка. Красные жилки вьются веточками по большим белкам ее красивых, но сонных глаз.

Ее донимает зевота. Днем, вечером, дома или в гостях Блюму вдруг охватывает непреодолимое желание зевать и зевать. Началось это у нее с двенадцати лет, но врачи до сих пор не могут определить, в чем дело.

Они говорят:

— Это пустяки!

Им возражают:

— Какие же пустяки? Она непрерывно зевает!

Блюма уже знает, что постоянная зевота может помешать ей выйти замуж. У нее вошло в привычку: едва она почувствует подступающий к горлу комок, она прикрывает рот маленькой ручкой и ловит зевок в кулачок. Делает она это с большой ловкостью, точно выплевывает в руку маленький орешек. Но мать и Шейндл-важная всегда замечают это и прикрикивают на нее:

— Опять?!

Пенек хорошо изучил недостатки Фолика и Блюмы. Фолика он мысленно окрестил кличкой «Мотай-голова», Блюму — «Зевало».

За эти прозвища, за передразнивание их недостатков Фолик и Блюма незадолго до поездки на лиман сильно побили Пенека. Пенек мужественно перенес побои и тут же стал вновь передразнивать брата и сестру. Тогда Фолик, здоровенный толстяк, схватил Пенека. Стиснув его голову между своими коленями, заикаясь, как в детстве, от бешеного гнева, он насильно разжал челюсти Пенека и крикнул Блюме:

— Поди сюда! Плюнь ему в рот!

От сильного страха Пенек зажмурил глаза; он ничего не видел, он только почувствовал: два раза ему плюнули в рот. Один раз Блюма, один раз Фолик.

С тех пор вражда между Пенеком и ими ни на день не прекращалась.

С тех пор у Пенека осталось такое чувство, будто Фолик и Блюма у него во рту и он должен «выплюнуть» их.

2

Возвращение Фолика и Блюмы пришлось Пенеку не по вкусу. Рядом с их праздничным обликом особенно уныло выглядел его неопрятный поношенный костюмчик к вся его запущенная внешность.

К приезду Фолика и Блюмы, словно в канун праздника, проветрили отремонтированный дом, повесили портьеры, разложили дорожки. Кончилось влияние кухни в доме.

Впервые после ремонта обновили столовую. Стены, разделанные под дуб, полы, разрисованные под паркет, сверкали блестящим лаком, пахли уютом, как в новом, только что покрашенном вагоне.

Фолик и Блюма вставали поздно, подолгу засиживались в столовой за завтраком у большого круглого стола, сладко позевывали, разговаривали друг с другом со слащавым дружелюбием, дружески предупреждали друг друга о свойственных им недостатках. Когда Фолик мотал головой, Блюма его немедленно останавливала:

— Фолик!

Фолик в свою очередь, когда Блюма собиралась зевнуть, кричал:

— Опять!

Они невыносимо долго болтали обо всем, что видели на одесском лимане, в городе, в цирке, на берегу моря. В сотый раз пережевывали одно и то же, говорили нарочито громко, чтобы их слова доносились до Пенека в соседнюю комнату, чтобы этот «выродок», с которым они в ссоре, позавидовал им. Пусть вечно помнит, пусть ни на минуту не забывает:

— Тебя не любят!

— Ты ничтожество!

— Тебя ни в грош не ставят!

Но Пенек избегал их. Он редко показывался даже в передней.

С возвращением Фолика и Блюмы он сразу почувствовал: его место, угол — на кухне. Почувствовал он это бессознательно, но всем своим существом, всей силой беспомощной детской обиды. Каждая часть его тела не хотела знать о существовании «господских» комнат в доме, ноги не хотели двигаться в этом направлении, глаза — глядеть туда. На кухне он вертелся между служанками, стоя у двери, наблюдал за пылающим в печи пламенем, подолгу задумывался. Это были мысли об уходящем лете, о людях, с которыми он был связан. Задумавшись, он сидел на кухонных ступеньках, ведущих во двор и ближний сад, погружаясь в свои мечты и чувства. Он вспоминал уехавшую Буню. При воспоминании о морщинках на ее лице у Пенека замирало сердце. Он то грустил по Буне, как грустят по уехавшей матери, то мечтал о ней с непонятной стыдливой тоской. Эти чувства доставляли ему острое до боли наслаждение, он их не понимал и удивлялся им.

Случилось это на третий день после приезда Фолика к Блюмы. Во дворе, подле дровяного сарая, Пенек играл с двумя резвыми, уже довольно большими щенками. Собака прогоняла их, больше не признавала своими. Пенек заступился за щенят, почувствовал в их участи что-то общее со своей судьбой, радовался их веселой возне, их шаловливому визгу.

В кухонное окно высунулась голова Шейндл-долговязой. Она крикнула:

— Пенек, не уходи! Сейчас будем обедать.

Как раз в это время во двор заглянул Борух. Пальцы на босой ноге Боруха были перевязаны тряпочкой. Он прихрамывал. Подойдя к Пенеку, Борух шмыгнул привычно носом и спросил:

— Твоя мать еще не приехала?

Шмыгнув вторично носом, он добавил:

— Это отец послал меня узнать…

Пенек понял, в чем дело. У Нахмана при расчетах за произведенную работу вышел спор с кассиром Мойше. По расчетам Мойше, Нахман получил лишние три рубля. Нахман же утверждал, что ему еще причитается два рубля шестьдесят копеек.

Пенек нагнулся к тряпочке на босой ноге Боруха и спросил:

— Что у тебя там?

— Порезал… — равнодушно ответил Борух. — Наступил на осколок бутылки.

Пенек спросил:

— Не болит?

Борух ответил еще холоднее:

— Чуточку. — Он вскинул голову и равнодушно шмыгнул носом. — Фельдшер сказывал: придется большой палец на ноге отрезать.

Пенек даже рот разинул — до того он проникся уважением к равнодушию Боруха. Остаться без большого пальца на ноге — для Боруха плевое дело!..

Пенек знал, что, случись такая вещь с кем-нибудь из детей в доме, мать подняла бы тревогу на весь городок.

Именно поэтому ему было не совсем ясно: как это случилось, что пальцем одного человека сильно дорожат, а палец другого не ставят ни во что?

Вместе с ковыляющим Борухом Пенек бродил по двору. Они вошли в сад и укрылись в отдаленном, густо заросшем уголке, где недавно вместе сплели шалаш из ветвей.

Пенек изложил свой план.

— Вот что, Борух. Послушай.

— Ну?

— В воскресенье слесарная винокуренного завода закрыта.

— Ну, закрыта. Так что ж?

— Давай подправим шалаш. В воскресенье позовем сюда Иосла.

Они вошли в шалаш, долго болтали там, затем принялись украшать стены и крышу шалаша, выравнивать прохладный земляной пол. Увлеченные работой, они не слышали зова Шейндл-долговязой. В «доме» — и в столовой и на кухне — уже давно пообедали, а они все еще возились, украшая шалаш. Вдруг со двора донесся сердитый голос. Кто-то кричал, стараясь не заикаться. Пенек сразу насторожился.

— Фолик!

Первая мысль была не о самом Фолике, о его носе. За время пребывания на лимане этот нос вытянулся, стал внушительным, крепким. Теперь к плохим привычкам Фолика прибавилась еще одна: он издавал носом звуки, точь-в-точь как Муня:

— Тгн… тгн…

Стоя на коленях в шалаше, Пенек сразу перестал разравнивать землю и почувствовал острую ненависть не столько к самому Фолику, сколько к его неожиданно выросшему носу и неприятному звуку: «Тгн… тгн…»

Теперь уже значительно ближе послышались слова, и они прозвучали точно удары бича:

— Где же он?

— Постой же!

Пенек поднял голову, навострил уши и на мгновенье застыл. Издали приближались шаги.

— Пошли! — заторопил он Боруха.

Он стремительно вскочил на ноги.

— Пойдем скорее!

Борух не понял:

— А что?

— Ничего! — торопил его Пенек. — Это Фолик! Пойдем вон той дорогой. Перелезем через запертую калитку.

Теперь уже и Боруху стали слышны приближающиеся шаги. Согнувшись, они вдвоем ринулись из шалаша и помчались по саду. Пенек вдруг остановился.

— Вот камни, — сказал он, — наберем их в карманы.

У запертой калитки они остановились и, сдерживая дыхание, прислушались. Из заросшего уголка сада доносился громкий голос. Слышно было, как кто-то злобно и сердито разбрасывал их шалаш. Ясное дело: это Фолик. Оттуда он бросится сюда, к калитке. Пенек лишь теперь вспомнил о пораненной ноге Боруха и в страхе посмотрел на товарища:

— Перепрыгнуть сумеешь?

На этот раз Борух шмыгнул носом по-особому радостно, словно желая придать Пенеку мужество.

— Перепрыгну!

Отяжелевшие, с грузом камней, наполнявших их карманы, они выбрались из сада и пустились наискось по двору в тот угол, где легче всего было перелезть через ограду. Повернув головы, они увидели Фолика. Он успел вернуться во двор и, сжимая гневно кулаки, приближался к ним. Пенек остановился.

— Вот он!

Борух был уже вне опасности. Он сидел верхом на заборе — как раз на том месте, откуда легко было спрыгнуть на другую сторону. Все же он успел увидеть, как Пенек остановился, быстро засучил рукава чуть ли не до плеч, выхватил камень из кармана, расставил ноги, наклонился, подавшись вперед, и замер в боевой позе! Рука, вооруженная камнем, была закинута назад, готовая запустить камень во врага. Пенек был полон вызова.

— Ну-ка, сунься! Попробуй!

В таком случае Борух, сидя на заборе, может позволить себе поболтать с минуту ногами в воздухе. Сочувствуя в душе Пенеку, он может со спокойствием ценителя и знатока наблюдать: «Ну-ка! Кто кого?»

Однако Фолик уже заметил камень в руке Пенека и, разъяренный, остановился. Между ним и Пенеком — саженей десять. У Фолика грудь бурно вздымается, губы крепко сжаты, глаза мечут молнии, часто мигают, большой вытянувшийся нос пыхтит, издавая те же звуки, что и Муня: тгн… тгн…

Тишина.

С минуту оба смотрят друг на друга.

Фолик:

— Мерзавец! Зачем ты весь сад изрыл? — Он кивнул в сторону сидевшего на заборе Боруха. — Зачем мальчишек сюда притащил?

Пенек глубоко обижен за товарища: тут только один Борух, а Фолик его «мальчишками» называет. Возмущенный Пенек заскрипел зубами.

— Захотел и привел!

Движением брови он поддразнил Фолика.

— Какое тебе дело, Мотай-голова!

Но это показалось Пенеку недостаточным, и он прибавил:

— Дурак! Башка твоя пустая! Придется тебе еще разок пиявки на затылок поставить!

Это для Фолика самое обидное. От упоминания о пиявках он приходит в неистовую ярость.

Тут послышался визгливый голосок Блюмы.

— Эле-Мордхе юродивый! — крикнула она Пенеку.

Она приближалась сзади. Блюма телом щупленькая — кожа да кости, — но помешать Пенеку убежать она все же может.

Пенек едва успевает крикнуть ей:

— Зевало! Опять?

Сам он уже у забора. Ухватившись за него руками, он перемахнул на другую сторону в бурьян, где Буня встречалась с Гершлом.

— Борух, — крикнул он, — я здесь!

Борух лежит ничком в бурьяне. Через щелку в заборе он наблюдает за Фоликом и Блюмой, оставшимися во дворе, и докладывает Пенеку:

— Визжат!

Пенеку жаль неиспользованных камней, оттягивающих карман. В сильном возбуждении он швыряет камни через забор наудачу. Пенек не видит, попадают ли они в цель. Визг во дворе усиливается.

— Борух, — говорит Пенек товарищу, едва переводя дух, — давай твои камни. Скорее!

Борух торопливо выбрасывает камни из кармана. Он по-прежнему лежит ничком у наблюдательного пункта и осведомляет Пенека о результатах пальбы.

— Не попал, — говорит он разочарованно, — ни одним камнем, все мимо…

Рапорт Боруха еще больше возбуждает Пенека. У него возникает чудесная мысль. Левой рукой он хватается за верхний край забора, раскачивается и подпрыгивает. На одно мгновение его голова оказывается выше забора. Он успевает увидеть Фолика во дворе и в ту же секунду, прицелившись, запустить в него камнем.

Борух, лежащий ничком в бурьяне, радостно сообщает:

— Попал в ногу!

Пенек повторяет свой прыжок, вторично швыряет камень.

Рапорт Боруха:

— Опять мимо!

Пенеку удается подпрыгнуть и швырнуть в живую мишень третий камень.

Информация Боруха на этот раз молниеносно быстрая:

— Попал в голову, бежим!

Оба пустились наутек. Не по направлению к полукружию домов, а в противоположную сторону, к высокому бурьяну между задворками бедных домишек, окруженных погостом. На бегу Пенек спускает засученный рукав рубашки. Задумавшись, он вдруг останавливается.

— Ну их к дьяволу…

— Чего? — не расслышав, спросил Борух.

Пенек спустил засученный рукав на второй руке.

— Ничего, это я про своих, про брата и сестру… Видно, мне сегодня обедать не придется…

И тут же ему становится жалко, зачем он сказал «сегодня обедать не придется». На Боруха, видит он, это не произвело никакого впечатления. Ах этот Борух… Сколько раз в своей жизни он оставался без обеда и всегда это геройски переносил. А с ним, Пенеком, это впервые, и он сразу же пожаловался.

Все же Пенек не без удовольствия думает о том, что останется сегодня без обеда. Теперь он, во всяком случае, узнает, что чувствует необедавший человек… Ну, хорошо, больше об этом ни слова!

— Пошли!

Теперь они больше не бегут, степенно обходят городские домишки и приближаются к лачуге, где живут родители Боруха. Дорогой Борух прихрамывает, ступает раненой ногой на пятку.

— Братец твой… — неожиданно говорит он. — Ну и гадина!

Пенек уличает себя в слабости. Вот он только что подумал: «Дал бы кто-нибудь мне кусочек хлеба, охотно съел бы», а на самом деле он не так уж проголодался. Он вспоминает: последний раз он ел рано утром. Если до завтрашнего утра он ничего есть не будет, из его рта, верно, будет так же дурно пахнуть, как изо рта сапожника Рахмиела.

— Все-таки, — говорит Борух, — я стесняюсь ходить с тобой по городу. Знаешь почему? Ты — барчук. Еще подумают, что я к тебе подлизываюсь…

Вот так сказал!

Пенек понял.

Борух и ему подобные никогда не встанут с ним на равную ногу только из-за того, что он, Пенек, один раз лишился обеда.

Все же Пенек чувствует себя чуть-чуть ближе к бедноте, живущей здесь, в этих уличках, именно потому, что он сегодня не обедал и так же голоден, как и они.

Избушка Нахмана, кажется ему, глядит на него как-то по-родственному.

Из этой изубшки, едва они туда вошли на, них пахнуло вонью загаженных детских подушек и белья. На покосившиеся окна были спущены заплатанные занавески. Нищета, словно моль, объела все в этом доме. Теперь она прочно уселась на пороге, сторожила дом, как цепная собака.

Маленький братишка Боруха болеет уже третью неделю. Он лежит поперек кровати разметавшись, почти голый. Животик у него вздутый, напряженный, ручки — как тоненькие жердочки, личико — большой желтый лимон. Нахмана нет дома, он где-то в деревне. Жена его стирает белье в корыте. Мокрым локтем она вытирает нос, поправляет выбившиеся из-под платка волосы и сразу начинает ругать Боруха за долгое отсутствие:

— Погибели на тебя нет!

— Говорила тебе, слетай мигом! А ты на целый день запропастился!

— Околеть бы вам всем — каторга настоящая! Издохну я с вами.

— Поди уж сюда, дай ногу тебе перевяжу.

— Вот там немного зерна в сумке лежит. Знаешь, что с ним делать?

Борух молчит, пока мать перевязывает ему ногу, чувствует себя виноватым, шмыгает носом. Сумку с зерном надо отнести к Алтеру Мейтесу — перемолоть в крупу. Борух быстро взваливает на себя сумку, а мать кричит ему вслед:

— Скажешь: реб Алтер, за помол отец уплатит.

Пенек не успел оглянуться, как остался один, — Борух исчез. Что ж теперь Пенеку делать?

У него сосет под ложечкой. В желудке щемит, там словно тоска какая-то переливается, подкатывает к горлу, вызывает желание глотнуть. В одном ухе сильно звенит. Что бы это значило? Неужели все от «этого»? Пенек соображает: верно, уж пять часов… С утра ничего не ел.

Если бы ему дали только взглянуть на хлеб, он, даже и не притронувшись к нему, почувствовал бы себя лучше. Пенек испытывает теперь жалость к самому себе. Это, полагает он, и есть самое худшее. Он, Пенек, ничего не стоит. Позор! Ну, в таком случае он больше не станет думать о еде. Лучше пойдет бродить один, без цели.

Пенек выскользнул из домика Нахмана. Он долго шатался по бедным окраинам, по закоулкам, где все охвачены повальной болезнью — у всех одна и та же дума: «Праздники надвигаются… Хлеба нет… Что же с нами будет?»

Пенек так бы и назвал эту повальную болезнь: «Как добыть хлеб к празднику?»

Он постоял у реки, у кузниц, заглянул в убогие, покосившиеся домишки, присматриваясь к людям, к их возне. Ему хотелось участвовать в ней, делать то же, что и все. Вернулся он домой лишь вечером. Перелез через забор, хотел тайком от Фолика и Блюмы пробраться на кухню, но вдруг изумленно остановился.

На чисто подметенном дворе горели по-праздничному оба фонаря; у открытой конюшни стояла только что распряженная новая коляска. Но это еще не все. Все окна дома, выходившие в сад и во двор, даже окна кухни, были ярко освещены. Даже удивительно: откуда в доме столько ламп?

Первая мысль Пенека: «В доме гости. Откуда же они приехали?»

Пенеку это безразлично. Если в доме гости, значит, туда ему вход запрещен. Всем своим существом он сознает: надо убираться. Он зашел на конюшню. Кучера Янкла не было. Подождал, но Янкл не являлся. Тогда Пенек прилег на койку и устремил взор на ярко горевший конюшенный фонарь, ни о чем не думая. Его убаюкивал хруст овса, который жевали лошади. Клонило ко сну от голода, и он задремал.

Позже в конюшню вошел Янкл и разбудил Пенека.

— Вставай, Пендрик! Мамаша твоя приехала!

Пенек привстал, вспомнил лицо матери и, оглушенный, снова опустился на койку Янкла. Таким оглушенным бывает ребенок, когда ему сообщают о любимой матери:

— Она уехала!

Под слоем всевозможных обид у Пенека все же таилось желание увидеть мать. В сердце была тоска по ней. В то же время было страшно показаться ей на глаза одному, без кого-нибудь, кто мог бы защитить его.

— А отец, — тихо спросил Пенек, — тоже приехал?

Янкл, засыпая лошадям овес, лениво откликнулся:

— Где там… Мамаша твоя говорит: «Отец застрял в дороге по своим делам. До дому, говорит, так и не довезла».

— Когда же он вернется?

Янкл подошел к койке и внимательно посмотрел на Пенека.

— Должно быть, приедет к праздникам отец твой. Заявится на днях. Уж больно набожный он. Не станет справлять праздник на чужбине!

Янкл стряхнул с себя пыль, вытащил две-три соломинки, застрявшие в его белокурой бородке. Это означало, что он о чем-то думает. Потом он не спеша надел свой пиджачок, застегнул его на все пуговицы, приподнял плечи. Щеки его покраснели. Так бывало с ним всегда, когда он ходил объясняться с хозяевами, собираясь отчитать их. Он вновь взглянул на Пенека.

— Пойдем, — позвал он, — не бойся! Я отведу тебя к «ней».

При свете фонаря Пенек видел лицо Янкла. Обрамленное светлой, мягкой бородкой, несколько более крупное, чем у всех других людей, оно казалось Пенеку по-родному милым. То было подлинное лицо Янкла, оно раскрывалось в редкие минуты. Таким оно было, когда Янкл издали провожал гроб Хаима. Таким было оно и в ту минуту, когда, сунув Пенеку трехрублевку, он сказал: «Отдай Буне, скажи: отец, мол, подарил тебе эти деньги…» Это подлинное лицо Янкла было освещено мигающим огнем конюшенного фонаря.

— Пойдем! — вторично позвал Янкл.

Пенек не тронулся с места.

— Пойдем же!

Пенека душил стыд: было стыдно, что к матери его надо вести, было стыдно за поведение матери, за ее отношение к нему. В Пенеке вспыхнули упрямство, гордость, и, когда Янкл уже было взял его за руку, мальчик, вырываясь, сердито надулся:

— Пусти! Сам пойду! Не боюсь я!

Стиснув зубы, с упрямством, сквозившим в каждом шаге, он, полный решимости, вошел в празднично освещенный дом.

Дом был полон оживления: семейное торжество, видимо, лишь началось. Оно затянется до глубокой ночи.

В обеих столовых, в черной и в парадной, мелькали люди. Казалось, ими были переполнены решительно все комнаты, даже спальни.

На кухне суетилась прислуга, звенели тарелки. Звон их, видно, затянется до самого утра.

Кто-то на кухне позвал:

— Пенек!

Пенек пропустил это мимо ушей, не остановился. В столовой кто-то пытался его задержать, но он вырвался и даже не обернулся. В большом зале Пенека нагнала Шейндл-долговязая и, уцепившись за руку, предостерегающе кивнула на соседнюю комнату:

— Не ходи!.. — И прибавила шепотом: — Там мама, Шейндл-важная, гости… Герльманша… Подожди… дай хоть помою тебя!

Пенек злобно вырвался из ее рук, распахнул дверь в следующую комнату, обставленную мягкой мебелью, и сразу очутился среди ярко освещенного праздника. Он невольно подумал о себе: «Какой я действительно сейчас нехороший, грязный».

Увидев его, Шейндл-важная, сидевшая напротив за ярко горевшей лампой, мигнула ему: «Убирайся… Сию же минуту!»

Об этом же говорили глаза Фолика и Блюмы. Но Пенек и думать об этом не хотел. Скользнув взглядом по не похожей на еврейку Герльманше, по лицам старших сестер, Леи и Цирель, он нашел глазами мать. В синих очках, — врачи предписали ей носить их по вечерам, — она сидела в мягком кресле как раз напротив Пенека, по ту сторону стола. Теперь Пенек почувствовал: взгляды всех сосредоточены на нем.

В комнате стало тихо.

Мать сняла очки, прищурила глаза и пристально поглядела на Пенека.

— Это мой самый младший, — обратилась она к Герльманше.

Голос ее звучал так, словно она хотела бы сказать: «Верно, слыхали? От рук отбился. Одним словом, настоящее „сокровище“».

Тишина.

Мать сказала Пенеку:

— Я уже все знаю. Мне рассказали. Пока можешь идти.

У Пенека сердечко забилось неровно. То была одна из тех редких минут, когда он был готов простить матери все, все! Этот порыв не встретил отклика.

Пенек вызывающе оглядел всех в комнате и молча вернулся на кухню.

3

Наутро после завтрака Пенека позвали в ту самую комнату, что возле большого зала. Там сидели мать и Шейндл-важная.

— Поди сюда, — сказали ему, — подойди поближе.

И точно по заранее подготовленному плану, обе принялись отчитывать Пенека. Были перечислены все прегрешения, совершенные им за год.

Пенек был поражен: откуда им все известно, — им известно даже то, о чем он сам успел забыть! Особенно возмутил его лавочник Арон-Янкелес — гадина, а не человек! На досках, лежавших подле его дома, Пенек с мальчишками качался всего один раз. А этому дрянному лавочнику не стыдно было все это раздуть.

— Каждую субботу после обеда, чуть прилягу отдохнуть, Пенек со своей оравой уже на моих досках. Вздремнуть не давали.

Мать спросила Пенека:

— Как ты думаешь, что из тебя выйдет?

Пенека пробирали долго, больше часа, но он слушал плохо. Он все еще думал об Ароне-Янкелесе, этом дрянном человеке, вечно хрипящем, елейно-набожном, носящем по старинному еврейскому обычаю белые чулки и туфли, об Ароне-Янкелесе с седоватой длинной бороденкой, истово раскачивающейся во время молитвы в синагоге. У него три шубы: ильковая, лисья и хорьковая. Все лето он проветривает их у себя на крылечке, сторожит как зеницу ока, сидя с богословской книгой в руках. Губы что-то шепчут, бороденка раскачивается, а шубы проветриваются.

Как-то раз Пенек увидел, что Арон-Янкелес, сидя на крыльце и карауля шубы, остановил проходящего мимо старьевщика Гершона, полупарализованного, впавшего в детство девяностолетнего старика. Старичок этот почти ничего не говорил, беспрестанно издавая звуки заболевшей индюшки: «Хлюп… хлюп… хлюп…»

Лавочник крикнул ему:

— Вот они висят, мои шубы!

Арон-Янкелес показал пальцем на себя:

— Вот видите? Душа у меня, как у всех людей, одна! А шуб — целых три! Бог благословил!

— Хлюп… хлюп… хлюп… — ответил старик.

Вслед за матерью Пенека стала пробирать сестра Шейндл-важная, но Пенек и ее плохо слушал. Ему казалось: он смог бы прекрасно подражать голосам и движениям и лавочника, и старика. Забывшись, он тут же попробовал это проделать.

Мать закричала:

— Что за гримасы! Зачем ты губы кривишь?

Пенеку грозили самыми страшными наказаниями. Ему предъявили ряд требований. Главные из них:

— Не сметь заходить к Янклу в конюшню.

— Исправно посещать хедер каждый день.

— Ежедневно старательно молиться, и притом по молитвеннику, не отделываясь заявлением: «Я уже прошептал молитву наизусть».

— Не сметь бегать за маляром, когда тебя не посылают.

— Не говорить дерзостей старшим.

— Относиться с уважением к Фолику и Блюме — они старшие, а Фолик скоро женихом станет.

Последнее требование больно кольнуло Пенека. Все же он пересилил себя и промолчал. Но вот ему предъявили последнее и самое тяжкое условие:

— Не водиться с мальчишками-«оборванцами», не бегать по уличкам окраины, где живут сапожник Рахмиел и маляр Нахман. Носа туда не показывать! Не водиться с прислугой на кухне…

Пенек почувствовал, что его грабят, у него отнимают всю прелесть жизни. Это ему не под силу!

Он задумался.

— Ну, как? — спросила мать, очевидно имея в виду последнее условие.

Пенек качнул отрицательно головой:

— Нет… Этого я не могу…

Мать взглянула на Шейндл-важную:

— Ну, вот видишь…

Обе посмотрели на него с ненавистью.

— Ступай! — сказала ему мать. — Ступай на кухню.

Пенек повернулся и не спеша поплелся на кухню. Там он обвел радостным взором всех сидевших за кухонным столом и подумал: «Они еще мои… Я не отступился от них».

От счастья у него закружилась голова. Он вприпрыжку выбежал во двор, перелез через забор и задворками помчался к отдаленному домику маляра Нахмана. Ему хотелось поскорее рассказать обо всем Боруху. Хотелось вновь взглянуть на все эти закоулки, хотелось вновь испытать греховную радость, которой его чуть-чуть было не лишили мать и Шейндл-важная.

Жалкие окраинные улички, бедные, покосившиеся домики, все, что там ни попадалось, казалось ему по-новому привлекательным, по-новому близким, — таким он все это еще никогда не видел.

Боруха он не застал. Но Нахман был дома. Маляр сидел на завалинке, озабоченный и скорбный.

Взглянув на него, Пенеку захотелось убедиться: не потерял ли он еще влечения к запретным поступкам.

Не долго думая, он выпалил:

— Мама приехала… Приходите получить свои два шестьдесят.

4

Несколько дней спустя приехал отец Пенека. Была пятница. Отец выглядел почти выздоровевшим. Загоревшее лицо было покрыто сеткой мелких, еле заметных морщинок.

Дом сразу наполнился суетой. Люди приходили приветствовать хозяина. У Леи и Цирель блестели слезы радости на глазах. Новая кухарка и русская прислуга казались испуганными. Иные гости прямо из кожи лезли, желая показать, как они уважают вернувшегося домой хозяина.

Забравшись в уголок, Лея и Цирель восхищались отцом в подобострастных выражениях.

— Видела, какое у него ясное лицо? — спросила Лея.

Цирель ответила со вздохом:

— Да… Словно солнышко засияло…

Пенек не понимал: к чему это им?

Отец в доме вновь стал главным лицом. Все преклонялись перед его темной, с густой сединой бородой.

Пенек тоже взволновался. Ему казалось, что отцовская борода помолодела. Все же она страшила его, словно и отец и борода вернулись с того света.

Пенек поздоровался с отцом, встретился взглядом с его глазами, темно-серыми, блестящими, неутоленными, и вновь испугался. Он вспомнил давно минувший летний день, когда отец, одетый в дорожный балахон, упал на крыльце без сознания. Вспомнились смертельная бледность отца, его беспомощность, бессильные попытки скинуть с ослабевших ног дорожные сапоги. С той поры Пенек смотрит на отца, как на обреченного: недолго ему осталось жить в доме…

Сейчас, широко раскрыв глаза, мальчик глядел на отца, и ему казалось: отец не сам двигается, а кто-то им двигает. Вот отец заговорил. В его голосе прозвучало нечто чуждое. Было что-то потустороннее и в его лице, и в глазах, и в каждом движении. Пенек удивился: почему никто из окружающих не замечает этого?

Когда гости разошлись, Михоел Левин взобрался в столовой на стул, чтобы завести стенные часы. С тех пор как Левин сильно разбогател, это была единственная работа по дому, которую он выполнял сам в честь наступающего субботнего праздника[8]. Пенеку было странно. Во имя бога отец трудился гораздо меньше, чем Ешуа Фрейдес, Алтер Мейтес и другие бедняки. С отца достаточно, что он в канун субботы заботится о часах. Почему же это? Неужели потому только, что он богат?

Под вечер, когда отец стал умываться у себя в спальне, Пенек подслушал, как мать говорила с ним, поливая ему на руки из кувшина. Она жаловалась на распущенность Пенека, перечисляла все его проступки. Рассказывала отцу, как она вместе с Шейндл-важной пыталась вразумить Пенека.

— Потребовали мы от него: пусть не шатается по этим грязным, бедным уличкам. А он дерзко ответил: «Нет, этого я не могу».

Пенеку показалось, что отец вдруг прервал свое умывание. Пенек услышал отцовский голос:

— Как, как?

Тишина.

Голос этот звучал так, словно бы не сам отец говорил, а кто-то другой вместо него бормотал со сна.

— Ну вот видишь… Умный мальчик! Честный! Не захотел врать!.. — И вдруг со вздохом, уже, видимо, утираясь полотенцем: — Из мальчика этого мог бы выйти толк. Он умен. Только вот родили мы его на старости лет… Воспитать некому…

В тот же вечер Пенек подслушал, как отец, перед тем как уйти в синагогу к вечерней молитве, разговаривал с вдовой Хаима — Цирель.

Цирель дрожащим голосом сказала:

— Жить не на что… Положение, отец, безвыходное…

Подумав, отец молвил:

— Что же делать… Видно, судьба у тебя такая… Несчастная ты…

В голосе Цирель послышались слезы.

— Подачками твоими живу… Как нищая… Как Ешуа Фрейдес, трешницы получаю.

Отец вздохнул:

— Что же делать? Деньги на полу не валяются…

Глава двенадцатая

1

Это было в субботу за праздничным обедом, медлительным, томительно тягостным для Пенека. От длительного сидения за круглым обеденным столом в парадной столовой Пенека мутило, словно от продолжительной, медленной езды в поезде. С наслаждением удрал бы он отсюда на кухню или в конюшню к кучеру Янклу.

Широко раскрытые глаза Пенека следят за всеми, сидящими у обеденного стола.

На самом почетном месте, с очками на носу, Михоел Левин, строгий ревнитель субботнего отдыха. Перед ним раскрыт небольшой, но очень толстый том талмуда. Левин не отрывает глаз от книги, забывая о стынущей на столе пище. Своим поведением он как бы внушает всем окружающим: «Не следует предаваться наслаждениям жизни».

Вот он медленно, не отрывая глаз от книги, кладет кусок в рот. Кажется, он его не разжевывает: не подобает думать о еде человеку не от мира сего. Странно! Словно не он вчера сказал дочери:

— Деньги на полу не валяются…

За столом сидят уже второй час. Пенеку кажется, что этот обед никогда не кончится. Он начинает чувствовать какой-то зуд в ногах, не может больше удержать их на одном месте.

Вдруг отец, подняв сонные глаза, обвел ими всех сидящих за столом, отыскивая кого-то, и остановился на Пенеке, который сидел рядом с бедным евреем, обедающим по субботам в «доме». Отец осмотрел Пенека поверх очков.

— Пенек! — тихо произнес он.

За столом все застыли.

— Пенек…

У Пенека сердце похолодело. Чья-то вилка глухо звякнула о тарелку. Мать зашептала молитвенно сложенными губами:

— Тише…

Отец:

— Пенек! Я вот думаю, не мешало бы тебе взять себя в руки!

Тншина. Все взоры устремлены на Пенека. Мальчику кажется: на него смотрят и стены, и зеркало, и стенные часы.

Отец:

— Не откладывай. Начни сейчас же. Приучайся. Хочется сделать что-нибудь, сильно хочется, а ты скажи себе: я этого не сделаю, воздержусь. Попробуй, авось удастся совладать с собой. Вот к примеру: сейчас после обеда тебе захочется побежать на улицу, сильно захочется. А ты попробуй скажи себе: хочу, но не пойду! Скажи и выполни! Попробуй побороть свои желания.

Ага!

Пенек мигом сообразил: им хочется, чтобы он походил на Фолика и Блюму. И он подумал: «Напрасно! Не дамся!..»

Подражать в чем-либо Фолику и Блюме было противно.

Однако слова отца задели самолюбие Пенека. Он тут же решил: «Попробую после обеда остаться дома. Покажу им, что могу…»

2

Этот субботний праздник был самым тягостным и серым в жизни Пенека. Все взрослые, как было заведено по субботам, предались дневному сну. В доме воцарилась послеобеденная глухая тишина. Занавески были задернуты. Пенек тщетно силился заснуть, ворочался с боку на бок, ложился на спину, на живот, ложился ногами к изголовью — сон не приходил. Время, томительное и тяжелое, как свинец, точно остановилось. Во всем доме ни звука. Хоть бы муха прожужжала!

Пенек все же решил сдержать слово, данное отцу: не выходить на улицу.

Чтобы унять тоску, он отдернул занавеску и выглянул в окно. Привстав на цыпочки, он увидел за деревьями сада, там вдали, крылечки домиков, скамеечки, задворки… Ах, как там хорошо! Особенно теперь, когда все эти набожные папаши предаются субботнему сну и не мешают ребятам шалить. На главной улице играют дети бедноты. Они высыпали из всех дыр окраины. На три часа они стали хозяевами городка.

Пенек высунулся из окна еще дальше.

Что там происходит, у дома Арона-Янкелеса? Играют ли там мальчишки? Да их целая орава… Качаются на досках так, что дым коромыслом идет! Эх, какая кутерьма подымется, если они разбудят Арона-Янкелеса или его жену! Но Арон-Янкелес — святая душонка с тремя шубами — спит мертвым сном.

Ветерок поднял столб пыли, мешает смотреть. Но вот пыль улеглась, вновь стало отчетливо видно.

Шалуны теперь швыряют камнями в железную крышу Арона-Янкелеса. Трах! Тарарах! Ага! Он наконец проснулся, этот Арон-Янкелес, появился на крыльце в белых носках и кальсонах. Мальчишки рассыпались во все стороны. Арон-Янкелес бессильно надрывается от крика. Пенеку мучительно хочется побежать вместе с мальчишками. Он готов даже разделить их участь, если их поймают. Тягостно слушаться советов отца и подавлять свои желания.

Среди садовых яблонь появляется кучер Янкл. Он бродит один, простой, как в будни. Пенек наблюдает за каждым его движением. Странный он, этот Янкл: нет в нем никакой солидности взрослого, а ведь он же не мальчик! Хуже всего он, видимо, чувствует себя по праздникам. На кухне его обычно спрашивают:

— Почему вы не идете молиться? Все уже давно в синагогу пошли.

Янкл холодно отвечает:

— Ну и пусть… А мне-то что!

Насвистывая любимую песенку, Янкл проходил мимо, остановился, увидел Пенека и почесал свою белокурую мягкую бородку.

— Ты почему дома? — спросил он Пенека. — Наказали? Заперли тебя, что ли?

— Нет… — сконфуженно буркнул Пенек. — Ничего.

— В чем же дело?

Пенек рассказал:

— Отец за обедом сказал: «Ты захочешь сейчас же побежать на улицу, так вот, попробуй сказать себе: „Хочу, но не пойду“. Попробуй побороть свои желания».

Янкл задумался и стал вновь насвистывать.

— Вот как? Ну да… Отец твой верит: он любые желания в себе подавить может. А богатым все-таки хочет быть. Ну-ка, пусть попробует подавить в себе это желание! — Янкл хитро улыбнулся: — Ну-ка, пусть покажет эдакое уменье…

Пенек смотрел вслед удалявшемуся Янклу, почти ни о чем не думая. Он был во власти каких-то неясных ощущений. У него было такое состояние, словно отец и Янкл стоят перед ним голые. У Янкла тело чище, глаже, как-то основательнее, а отец… пусть он на самом деле покажет, что может побороть в себе желание быть богатым. Пусть попробует! Пусть не выматывает душу Цирель трехрублевыми подачками. Пусть не издевается над Ешуа Фрейдесом!

Тут Пенек почувствовал даже некоторое возмущение:

— Сам не может, а от других требует!

С величайшим трудом высидел он этот субботний праздник дома, терзаясь мыслью о напрасно загубленном дне.

А к вечеру, едва наступили сумерки, Пенек сразу выбежал из дому и понесся из одного конца городка в другой, рыскал по закоулкам, хотел удержать хоть кончик бесплодно потраченного дня.

В узеньких, убогих, нищих уличках его встретили сумерки, отмечавшие печальное наступление новой недели беспросветной, горькой нужды. Пенек остановился, словно впервые увидел эти улички и ему необходимо было сохранить их в памяти навсегда. Он огляделся: среди жалких, покосившихся лачуг, где уже теплились тоненькие свечечки нищеты, зажженные в честь наступающей недели, среди их колеблющегося света, бессильного против забот и тревог, лишь на мгновенье усыпленных субботним праздником, стоял высокий богатый дом — дом Михоела Левина. Его окна были ярко освещены, радостно распахнуты. Для него наступающая неделя не была омрачена предчувствиями нужды; «дом» был спокоен, удовлетворен трехрублевыми подачками, которые можно будет кинуть и набожному бедняку Ешуа Фрейдесу, и даже родной дочери.

Далеко не все в городе любят этот дом. На окраинах городка среди женщин бедноты Пенеку уже не раз приходилось слышать разговоры о «доме»:

— Одной похлебкой кормлю своих… Пошли, господи, такую жизнь Михоелу Левину…

Тем не менее в этот субботний вечер, как и всегда, разные святоши со всех концов городка тянулись поодиночке в «дом». Шли кто в надежде найти там хоть какой-нибудь заработок, кто выпить в большой передней даровой стакан чая, кто пожелать «доброй недели» Михоелу Левину, выразить уважение человеку, который учит других «подавлять плоть». Этот человек весь ушел с головой в субботние обряды, занят богословскими книгами, учеными спорами с Ешуа Фрейдесом и кассиром Мойше. Он победил в себе все суетные вожделения, все, кроме желания быть богатым.

Новые странные мысли вертелись в голове у Пенека. Слова Янкла ввергли его в мир новых ощущений. Все стало выглядеть иначе.

Вернувшись домой, Пенек застал множество людей. И они теперь выглядели иначе.

У него было такое чувство, словно все кругом дети, а он один — взрослый. Пенек растерянно остановился. Перед глазами неотступно маячило только что виденное на улице: ярко освещенный дом, окруженный догорающими свечками нищеты; в покосившихся лачугах сердито мерцают огоньки, словно проклинают муки наступающей недели. Все это показалось Пенеку непонятным сном, смысл которого он вот-вот уловит.

Внезапно среди шума разговоров и гула голосов, наполнявших комнату, к Пенеку донеслись новые, еще никогда не слышанные звуки.

— Кто это играет?

То были звуки скрипки. Они поразили Пенека. Он вспомнил, что мать привезла из-за границы скрипку в подарок Фолику. А на винокуренном заводе у контролера живет старик отец, дающий уроки музыки. Его пригласили в дом, это он сейчас играет.

В этот субботний вечер Фолик в дальней комнате брал первый урок игры на скрипке. В большой передней, у стола с огромным самоваром — такой бывает на вокзальных буфетах, — мелькали серые, будничные фигуры евреев, вхожих в «дом»: они сами наливали себе чай. В их нищенских домиках догорающие свечки проклинали муки наступающей беспросветной недели, а здесь, в «доме», обитатели этих лачуг вслушивались в звуки далекой скрипки и, умиляясь, уверяли друг друга:

— Субботний вечер скрипку любит…

— Оно и понятно — в самый раз…

— О заботах забудешь…

Люди, замученные нищетой и трудом, забывали о безвыходности своей нужды, как забывает обо всем пьяница за бутылкой вина.

Они умилялись и размякали: их дурманил «дом».

3

Фолик не блещет способностями — соображает туго. Всякая умственная работа дается ему с большим трудом, даже игра на скрипке.

Люди, вхожие в «дом», часто вспоминают о пиявках, которыми его лечили в детстве.

— Слишком рано их тогда сняли. Подольше бы подержать, выдающимся человеком стал бы…

Рядом с Фоликом в дальней комнате стоял отец контролера, старый человек, смахивающий на помещика, с седой окладистой бородой и желтыми усами, как у завзятого пьяницы или записного курильщика. Крепко зажмурив глаза, отбивая такт ногой и отсчитывая паузы, он дирижировал обеими руками, точно управлял целым оркестром.

— Соль… — выкрикивал он, еще сильнее зажмурив глаза. — Соль, раз, два, три, четыре… Легче смычком… Легче смычком, легче…

— Еще раз, соль, раз, два, три, четыре…

— Не касаться, сказал я, не касаться пальцем струн…

— Скрипку подбородком крепче прижать…

— Водить, водить смычком…

— Не останавливаться…

— Ради бога… счет соблюдайте… Считайте… раз, два, три, четыре…

— Чище… чище…

— Смычком легче, еще легче…

— lie скрипите, не скрипите…

Пенек, вбежав в комнату, остановился как вкопанный. Мигом обозрев эту необычную картину, он надул щеки, задержал дыхание, чтобы тут же не прыснуть со смеху. По мнению Пенека, наибольшие трудности выпали на долю непомерно вытянувшегося носа Фолика. Слыханное ли это дело, чтобы нос рвался играть на скрипке? Нос дрожал, пыхтел, точно ревновал к пальцам, к руке со смычком. А эти дикие, душераздирающие скрипы и визги, извлекаемые тяжеловесной правой рукой Фолика, вооруженной смычком!

От этих звуков невольно хотелось подпрыгнуть и закричать, как от зубной боли.

Пенек был до крайности изумлен:

— Какой действительно ни к чему не способный человек этот Фолик!

Из конторы, где отец засел еще с вечера, уже второй раз прибегали к Фолику:

— Отец сказал, он не в силах больше… Сию же минуту прекратить музыку!

Пенек тотчас побежал к отцу. Без определенной цели. Просто хотелось посмотреть, что там делается. Он вспомнил об отце: человек стоит одной ногой в могиле и поучает окружающих: «Не давайте своим желаниям властвовать над собой», а сам не может побороть в себе желания быть богатым…

4

В конторе кипел ученый спор, как всегда по субботним вечерам. На письменном столе, вокруг лампы, груды раскрытых фолиантов талмуда и других богословских книг. Лица Ешуа Фрейдеса, отца, даже кассира Мойше раскраснелись и словно окаменели в упорстве. Они больше не люди, каждый из них воплощенный богословский текст.

Войдя в комнату, Пенек почувствовал, что тут идет какая-то странная, необычная драка. Тут дубасят друг друга по головам не палками, а мыслями.

Михоел Левин только что высказал мысль, противоречащую всем богословским суждениям.

В спорных случаях, настаивал он, не обязательно подчиняться мнению большинства. Раз спор возник, то и один ученый может оказаться авторитетнее целого десятка. Вообще мнение одной значительной личности весит больше, чем суждение целой толпы. Однако мир еще не дорос до этого…

Пенек поражен. Ешуа, видит он, в азарте спора совсем забыл, что он нищий, что он погряз в несчастьях, в которых беспомощно бьется, точно муха в паутине. Пенека интересует: а что, если ему напомнить о них! Не помогло бы. Ешуа весь поглощен спором, ко всему остальному он глух.

Яростно жестикулируя обеими руками, он обращается уже не к Левину, а к кассиру Мойше.

— Он… — Ешуа показал на Левина. — Что он мне за басни сочиняет? Курам на смех! Какой это довод: «Мир еще не дорос»! До кого не дорос? Противно даже слушать. Все он искажает, всеми средствами добивается одной цели: истолковать все так, как это выгодно богачу. Я ему вопрос в упор ставлю. Послушай, я требую, чтобы ты ответил прямо!

Михоел Левин, поправив очки на носу, посмотрел на Ешуа Фрейдеса.

— Не то, — бормотал он, — нет, не то…

Он ни на волосок не отступал от высказанного им мнения.

Пенек склонен принять сторону Ешуа. Ему тоже как-то не по душе, чтобы среди великого множества людей был бы один-единственный недосягаемый праведник.

Почему же вдруг замолк отец? Он замер, поднял голову, прислушивается. Должно быть, он, как и Пенек, услышал звон бубенцов, — к дому подъехал экипаж.

Через открытые окна было слышно, как опустевший экипаж проехал во двор, как горячие лошади позвякивают там бубенцами. Пенек на минуту выскочил из дому — взглянуть на коляску. Вернувшись, он не узнал отцовского кабинета: куда девались Ешуа, кассир Мойше? Как это так быстро улегся кипучий, ожесточенный спор!

Против отца, под ярко горящей висячей лампой широко, точно на двух стульях, расселся Нехемья Брустонецкий, один из компаньонов Левина, крупнейший богач не только городка, но и всей округи. Грузный, с большим выпуклым животом, Нехемья распространял вокруг себя вкусные запахи колбасной лавки и дорогого трубочного табака. Умными смеющимися глазами он глядел на Михоела Левина. Самодовольным словам, веселому густому басу вторил его колыхающийся живот.

— А ты все еще выглядишь сушеной воблой, Михоел! Думаешь ты больно много, вот что. Оттого и сохнешь. Я на днях о тебе говорил. Михоел, сказал я, он сам сухопарый, дети у него худущие, жена костлявая, и даже жареные утки, которыми она меня потчует, когда я у них в гостях бываю, и утки, ха-ха-ха, хе-хе-хе!.. Какие же это утки? Кожа да кости…

Глаза Левина с минуту рассматривают Нехемью, этого толстяка, весело тараторящего о жареных утках, рассматривают почти враждебно.

— Странно. Помню я тебя. Ведь в молодости на человека ты был похож. Даже талмуд знал…

Однако вскоре они заговорили о делах. Стены комнаты словно подмигнули Пенеку: «Обрати внимание: начинается самое главное…» И Пенек почувствовал, что все, о чем раньше говорилось в этой комнате, весь страстный спор с Ешуа, все это было чем-то второстепенным, незначительным. Недаром отец сразу забыл о всех этих спорах.

Войдя в столовую, Пенек почувствовал жалость к кассиру Мойше и Ешуа Фрейдесу. У обоих лица все еще были разгорячены спором в отцовской комнате.

Пенек посмотрел на них с удивлением: «Вот дураки! Для чего же они так горячились?»

5

В зажиточных домах городка словно заботятся о том, чтобы в доме Михоела Левина субботние вечера не проходили скучно. Поздравить с «наступающей неделей» приходят люди разных категорий.

Сообразно своему общественному весу и положению они располагаются в разных комнатах «дома». Одни — в конторе хозяина, другие — в парадной «праздничной» столовой, — там их принимает мать Пенека, третьи не идут дальше большой просторной передней — «черной» столовой, где чай к столу не подают, а гости сами наливают себе из большого самовара. Здесь самое видное место занимает Муня. Сейчас он убеждает маляра Нахмана:

— Подойди, возьми себе стакан и налей чайку! Чего медлишь? Желаешь, чтобы хозяева сами попотчевали? Не дождешься, брат!

Муня пришел сюда посмотреть и понюхать лекарства, привезенные из-за границы. Но для этого время еще не настало.

— Лекарства, — говорит он, — не сбегут, ну, а стаканчик чаю выпить в субботний вечер, пока самовар еще не остыл, сам бог велел. Это для здоровья полезно. Даже очень!

У Муни необычайно отчетливая, внятная речь. Чеканя слова, он начинает все объяснять с медицинской точки зрения.

— Сегодня была суббота, — говорит он, — значит, ты набил себе брюхо луком и редькой. Небось наелся ими до отвала. Пища — она тяжелая, застревает в верхнем желудке. А чай, коль он горячий, как раз тут и подходящее средство: он тебе и желудок прополощет, и пищу протолкнет. Как-то раз в субботний вечер довелось мне человека отхаживать. Так я его одним горячим чаем от верной смерти спас… А ну-ка, Пенек, захвати там для нас еще сахарку!

Муня — развязный человек, всюду он чувствует себя как дома. Его медицинские познания редко принимают всерьез, однако что касается спасительного действия горячего чая, то тут все ему охотно подчиняются: «спасаются» несколько часов подряд. Шейндл-долговязая и Янкл едва успевают доливать самовар и подсыпать в него горячих углей, а Пенек то и дело бегает с опустошенной сахарницей за пополнением.

О тягостных ощущениях после субботнего обеда[9] за чаем говорят так долго, что Пенеку начинает казаться: вот-вот на него нападет икота, тошнота, изжога. Хуже всех, видит Пенек, чувствует себя в передней маляр Нахман, не потому, конечно, что слишком много ел в субботу: от этого его бог миловал. Плохо ему совсем по другим причинам. Выглядит он неважно — краше в гроб кладут.

Вот уже вторая неделя, как он вновь обивает пороги «дома», просит, чтоб ему дали какую-нибудь работу. Его двухлетний ребенок все еще болен. Причитавшиеся ему два рубля шестьдесят копеек он после долгих хлопот наконец получил. Когда Янкл напомнил ему об этих деньгах, Нахман махнул рукой:

— О чем тут говорить. От них давным-давно и полушки не осталось. Порядком помучили меня в «доме», пока деньги уплатили. До того намучился, что и деньгам не рад был.

Теперь ему пришла в голову новая прекрасная мысль: будет совсем неплохо, если ему поручат покрасить водосточные трубы дома. Первый, с кем он поделился этой мыслью, был Янкл.

— Дом, — сказал он Янклу, — побелили, а о трубах забыли. Вида никакого. Крыша чистенькая, а трубы ржавеют. Скоро пропадут. Прямо просятся, чтоб их покрасили.

На это Янкл ответил:

— Что ж, меня вы уговорили…

Сейчас настроение Нахмана особенно подавленное. Он уже заранее подсчитал, сколько заработает на покраске водосточных труб. Именно поэтому он с горечью глядит на всех в доме.

— Покуда у них добьешься… Покуда согласие вырвешь, немало еще походить сюда придется…

— Что же вы чаю не пьете? — обратился к Нахману Муня.

За Нахмана ответил Янкл:

— Что ему чай! Ему хлеб нужен…

— Ах да… хлеб нужен!

У Пенека ушки на макушке; он поражен: сколько раз услышишь эти слова — «хлеб нужен» — за один субботний вечер! Особенно здесь, в просторной передней, — тут они у всех на устах. Вот с улицы вошла Цирель; на ее лице навеки застывшая дума: «Не стало Хаима… умер…» Вошла она в «черную» столовую тихо, с шалью на плечах, — так входят простые, бедные женщины в богатый дом, — остановилась, щуря близорукие глаза на всех, сидевших за столом, не узнала даже близких «дому» людей — настолько все еще была убита своим горем. При ее появлении все затихли. Цирель всей грудью набрала воздух и испустила глубокий вздох.

Пенек чувствует значение этого вздоха — это все то же: «Хлеб нужен!»

Со дня смерти Хаима отец выдает Цирель еженедельно в субботу вечером деньги на жизнь. Выдает он их через кассира, так же, как и прочим беднякам, как и Ешуа Фрейдесу. Пенеку это не совсем понятно:

— Как же это? Выходит, отец подает милостыню родной дочери…

Щуря глаза, Цирель уходит во внутренние комнаты. Пенек — за нею следом. Это в первый раз после смерти Хаима она приходит сюда в субботу вечером. Пенеку любопытно: как обойдутся с ней в «парадной» столовой?

6

Там все довольны своей судьбой, никто не жалуется на жизнь. Одна лишь Цирель вносит сюда свою заботу о хлебе насущном.

За круглым столом все еще пьют чай. С большим подносом в руках Шейндл-долговязая обходит гостей, ласково спрашивая:

— Вам с молоком или с вареньем?

В своем любимом уголке на широком диване восседает мать. Она искренне верит: чем веселее и радостнее смех в субботний вечер, тем больше надежд, что всевышний смилуется и пошлет всем счастливую, радостную неделю. Мать поэтому пользуется каждым поводом, чтобы громко рассмеяться, обнажая при этом свои белые красивые зубы. И в городке и даже на кухне все изумляются:

— Как она сохранила до сих пор такие белые, здоровые зубы? В таком возрасте такие зубы!

Как всегда по возвращении из-за границы, она любит узнавать о всех происшествиях, случившихся в городке за время ее отсутствия. Но и выслушивая разные новости, она не забывает: сегодня субботний вечер и поэтому веселое настроение — залог радостной, счастливой недели.

Вот последняя новость.

Коробков, арендатор винокуренного завода, в конце концов обанкротился. Завод остановился, всех служащих рассчитывают. Но сейчас интересуются не этим. Сейчас смеются главным образом по поводу того, что сапожник Рахмиел — действительно умница, какого во всем мире не сыщешь! — Рахмиел, как только услышал, что Коробков «вывернул шубу», тут же сказал:

— Что же, это не ново! Когда господь над тобой пошутит, он тебе не то что шубу вывернет, он тебе и каблуки свернет.

Тут же кто-то из присутствующих вспомнил, как Рахмиел недавно насмерть перепугал добродушного тихоню, горемыку мельника Алтера Мейтеса. Завидев Алтера на улице, он остановил его и набросился с криками:

— Алтер! Злодей ты! Душегубец! Что ты на меня нападаешь? Что ты меня губишь! Разве я тебе когда зло сделал! Сохрани бог, отбивал у тебя кусок хлеба? Или стал тебе поперек дороги? Зачем злобу против меня таишь? Скажи лучше открыто: что ты против меня имеешь?

Алтер онемел, стоял ни жив ни мертв, не понимал, в чем дело, — ведь он и мухи не обидит. Потом растерянно залепетал, то краснея, то бледнея:

— Ч-что ты! Ч-что ты! Какая у меня злоба может быть против тебя? Господь с тобой! Помилуй! Я против тебя ничего не имею…

Рахмиел сделал вид, будто лишь теперь он успокаивается.

— Ах та-ак! — сказал он. — Ты против меня ничего не имеешь? Ну, в таком случае… Э-э-э… и я против тебя ничего не имею. Только для этого я тебя и остановил, только это и хотел тебе сказать…

Пенек видит, как все содрогаются от хохота. У смеющихся лица такие же, как обычно: у одного умное, у другого так себе, у третьего глупое-преглупое, например у вечно хрипящего Арона-Янкелеса, у этой святой душонки, обладающей тремя шубами. В «дом» он приходит с благочестиво-самодовольной миной, в старинных туфлях и белых чулках до колен, чтобы доверчиво поделиться с хозяйкой «дома»:

— Не сглазить бы, везет мне. Как бы вам сказать? Капиталец все растет да растет. Прошу вас только об этом никому не говорить.

Разговоры за столом его мало интересуют, он к ним даже не прислушивается. Вот все смеются. Он не знает, в чем дело, но широко открывает рот и деланно хихикает.

С Рахмиела разговор перешел на Вигдориху, бедную женщину, поставляющую в «дом» кур и яйца. Все знают, ума у ней, бедняги, не бог весть сколько. Все же она не человек, а ангел. Зарабатывает она очень мало, самой на жизнь порой не хватает. Но себе во всем откажет, а бедных соседок своих наделит «халой» к субботней трапезе.

Мать рассказывает:

— Пришла она на кухню в прошлый четверг, принесла две корзины кур и говорит: «Хозяюшка, золотко, знаете, что я вам скажу? Каждому богатому еврею следовало бы иметь по крайней мере две сотни своих рублей!»

Наивность Вигдорихи всем нравится. В столовой все вновь содрогаются от хохота. И больше всех хозяйка «дома». В ее поблекших голубых глазах даже показываются слезы. Она верит: бог, беспрестанно ниспосылавший болезни на нее, на мужа, на детей, в конце концов обратил теперь свое внимание на раздаваемую ею щедрую милостыню и, по крайней мере временно, отвел от нее свою карающую руку: в ее семье все живы и здоровы. Именно поэтому она теперь от всей души смеется, встречая наступающую неделю. Последней карой божьей мать считает смерть Хаима. И хоть Хаим, муж падчерицы, был с нею лишь в дальнем свойстве, мать и его зачисляет в искупительные жертвы, дабы увеличить счет, предъявляемый богу. Именно поэтому она теперь относится к Цирель почти как к родной дочери.

— Подойди сюда, — обращается она ласково к вошедшей вдове, — садись ближе…

Цирель щурит близорукие глаза, вбирает полной грудью воздух, собираясь испустить привычный вздох, но удерживает его, чтобы не нарушить радостное настроение субботнего вечера. По ее телу пробегает дрожь, она плотнее кутается в свою шаль, а под шалью — так кажется Пенеку — к ней прижимается душа покойного Хаима; душа Хаима, точно маленький ребенок, ластится к Цирель: куда Цирель ни пойдет, душа Хаима плетется за ней.

С появлением Цирель беседа прерывается. Общее молчание как бы выражает сочувствие ее горю. В воздухе нависает угроза: вот-вот разговор зайдет о покойном Хаиме, о том, что он был милый, необыкновенно добрый. Пожалуй, кто-нибудь даже и заплачет, именно теперь, в субботний вечер, когда смех является залогом благополучия наступающей недели. Мать сразу находит выход из положения. Она нарочно заводит разговор на тему, которая должна заинтересовать всех, в том числе и Цирель.

Она рассказывает об отце:

— Настрадалась я с ним вдоволь за границей. В отеле до четырех часов дня из комнаты не выходил. Все сидел в молитвенном облачении за богословскими книгами. Даже и врачам не дал себя как следует осмотреть и исследовать. Все время твердил одно и то же: «Не следовало мне за границу ехать — болезнь и дома прошла бы!»

Чтобы вернуть всем радостное настроение субботнего вечера, хозяйка начинает вышучивать своего мужа, слегка передразнивая его ужимки и даже манеру говорить в нос.

— Ах, — говорит она, — озолотите меня, никуда с ним больше не поеду. По дороге стыдно было людям в глаза смотреть. Ехать с ним по железной дороге невозможно. Тащит он меня обязательно в вагон третьего класса, даже когда ехать надо всего до ближайшей станции. Выгадывает на двух билетах ровно сорок копеек. «Зачем тебе, — говорит, — второй класс: не надо людям глаза мозолить!» А в вагоне третьего класса с разными простолюдинами разговоры заводит. Однажды вижу, в вагоне к нему пристает какой-то бедный еврей, в сторону его отзывает, секретничает. Михоел, вижу, вынимает из кармана четвертной билет, отдает этому голодранцу и возвращается ко мне какой-то рассеянный. «В чем дело? — спрашиваю я. — Зачем ты четвертную отдал? Мелочи для этого голодранца у тебя не нашлось, что ли?» — «Нет, — говорит он, — ты не знаешь, кто он. Это известный Лейбиш Звенигородский. Маклер он. В прошлом году на ярмарке в Киеве он меня изругал во всеуслышание на главной улице». — «За что же он ругал тебя?» — спрашиваю я. «В том-то и дело — сейчас он сознался: кто-то из моих врагов уплатил ему десять рублей, чтобы он на улице меня обругал». — «Ах, так, — пробую я догадаться, — значит, ты ему теперь заплатил, чтобы он тебя больше не ругал?» — «Нет, — отмахивается мой Михоел, — теперь он, видно, будет меня ругать еще больше: он ведь убедился, что это выгодно, — ему платят обе стороны».

Пенеку не все понятно: зачем в конце концов отец уплатил этому «голодранцу» двадцать пять рублей? Неужели затем только, чтоб тот ругал его еще больше?

Хотя мать и вышучивает отца, насмешливо передразнивая, как он на вокзале, уклоняясь от услуг носильщиков, сам носится с чемоданами по платформе, как морит себя голодом в дорогих отелях, — во всем этом, даже в насмешливом подражании манере Михоела говорить в нос, — чувствуется восторженная хвала отцу, его «светлой голове». Мать, видно, хочет показать его именно таким: «скуп на копейку» во всем, что касается себя, но «щедр на сотню», когда дело идет о ближнем.

У расслабленного кассира Мойше, сидящего тут же за столом, глаза удивленно выпучены: он, видимо, знает о Левине кое-что другое. Поэтому он осторожно молчит, готовый каждую минуту закашляться.

Пенек не отрывает глаз от Цирель: вот она вторично вздрогнула. Не думает ли она о том, что отец недавно сказал ей, родной дочери: «…Деньги на полу не валяются».

Пенек со своей стороны мог бы тут кое-что добавить, мог бы повторить слова, сказанные об отце кучером Янклом: «Пусть попробует подавить в себе желание быть богатым».

Вдруг смех замолк. Вокруг хозяйки у широкого дивана все затихли.

Через открытые двери и окна ворвался страх, объял всех в комнате, напомнил об улице.

Там тьма кромешная. В убогих лачугах зажжены нищенские свечи в честь наступающей недели. Их мерцающий свет не может заглушить тревог и забот, вспыхнувших после субботнего праздника с новой силой. Из «парадной» столовой все бросились к дверям обширной передней, откуда люди уже бежали на улицу. Из конторы вышел сам хозяин, за ним толстяк Нехемья.

— В чем дело? Что случилось? — испуганно зазвучали голоса.

— Ничего, ничего!

— Однако?

— Да ничего…

— Ну говорите… говорите!.. В чем дело?

С улицы кто-то вернулся с вестью:

— Да ничего особенного. Ребенок сильно болен у Нахмана. За Нахманом прислали из дому.

— Что же, умер бедняжка?

Никто не ответил.

У дверей «парадной» столовой, в самой середине столпившихся гостей, стоит Муня. Он сморкается в платок нарочито громко, чтобы подчеркнуть: такими пустяками меня не запугаешь. Равнодушный, бесстрастный, он издает носом привычные звуки:.

— Тгн… тгн… тгн… Ерунда. Ребенку этому еще и двух лет не было. Недельки две назад я его видел: уже тогда он был почти трупом…

Все молчат. Тень омраченного субботнего вечера легла на все лица. Тревожным взглядом мать ищет вокруг себя своих детей, словно боится, что смерть, шагающая по лачугам нищих, подкрадывается и сюда. Она набожно вздохнула, точно ища спасения в своем благочестивом смирении. Она ведь так страдает душой за бедняков. Бог это видит и поэтому не посягнет на нее и детей.

— Горе… — сказала она. — Сколько бед и несчастий бог ниспосылает на головы людей!

Все молчали. Мать продолжала:

— Только началась неделя, и уже смерть… Правда, не взрослый умер, а ребенок, но все же это плохое предзнаменование…

Заговорили о Нахмане:

— С ребенком — как и без ребенка… В горькой бедности будет и дальше изнывать… Горемыка он несчастный. Все беды так и сыплются на его голову…

Вынув носовой платочек, мать завязала на нем узелок, — видимо, чтобы не забыть послать немного денег Нахману: может, она откупится этим от беды. Вслух мать сказала:

— Не пойму, с чего это он, бедняга, так зачастил сюда, к нам?

Но тотчас же испугалась своих слов: люди подумают, что она не рада, когда к ней в дом приходят такие бедняки, как Нахман, которых преследуют несчастья. Она добавила:

— Не пойму, что ему за польза ходить сюда? Не пойму, как это случилось, что он стал вхож к нам?

— Как это случилось? Да ведь Пенек…

Эти слова неожиданно выпалил Фолик. Он все еще не расквитался с Пенеком за ушиб камнем и воспользовался случаем, чтобы подставить ему ножку.

— Это Пенек привадил Нахмана в «дом». Вот он, Пенек…

Легко сказать о Пенеке «вот он»! А Пенека уже и в помине нет: он понял, в чем дело, и поспешил улизнуть.

Он уже находится рядом с передней, в темной комнате, где летом, во время отсутствия хозяев, жили Буня и Шейндл-долговязая. Там он в мгновение ока разделся и юркнул в кровать головой под одеяло. Лежал крепко зажмурив глаза, затаив дыхание. Ему казалось, что во всем происшедшем сегодня вечером виноват также и он, Пенек. Во всех бедах он виноват. И в том, что субботний вечер обернулся так печально, и в несчастье Нахмана, и в бесцельной горячности кассира Мойше и Ешуа Фрейдеса, и даже в том, что Нехемья Брустонецкий непомерно толст, богат, обжорлив и насмехается над тощими жареными утками.

Под одеялом Пенек ворочался с боку на бок, не мог заснуть… Перед его глазами неотступно стояла картина: по-праздничному ярко освещенный «дом» с гостеприимно распахнутыми дверями и окнами. Кругом мрачная тьма, проглотившая нищие, бедные улички и жалкие лачуги; в них еле мерцают тоненькие свечки — скудная радость «в честь» наступающей «новой счастливой недели»… А в дальней мрачной уличке — убогие похороны: то несут гроб умершего ребенка Нахмана.

И снова Пенеку казалось, что во всем этом виноват он. Нет, ему следовало бы вмешаться в эти дела! Следовало бы кому-нибудь рассказать о сегодняшнем вечере. Но как рассказать? И кому? Может быть, рассказать Боруху? А может быть, Иослу?

Глава тринадцатая

1

Смерть двухлетнего ребенка окончательно пришибла Нахмана — да еще как пришибла! Именно потому, что смерть впервые навестила семью Нахмана, он в потере этого ребенка почувствовал новый удар судьбы.

Борух не мог урвать ни одной свободной минуты, чтобы поболтать с Пенеком. Отец и мать молча сидели на полу, справляли «траурную седьмицу». Борух обслуживал их, безмолвных и голодных.

А тут как раз надвигался еврейский Новый год. По сравнению с этим грозным праздником все горести и напасти отходили на задний план.

Пенек прибежал к Боруху с предложением: нет ли смысла сходить на винокуренный завод теперь, когда он стал и служащих распускают? Не хочется ли Боруху посмотреть, как выглядят замершие заводские корпуса? Говорят, слесарную закрыли. Говорят, винокур оставил семью, уехал в другой город искать работу. Так вот: нет ли смысла посмотреть, что там делает Иосл?

Но Боруха не оказалось дома. Он поступил на работу к жестянщику Шолому.

Пока еще стоят теплые, порой даже по-летнему знойные дни, он вместе с жестянщиком работает на воле под навесом.

Узнав об этом, Пенек отправился к дому жестянщика, постоял там с минуту, наблюдая, как Борух делает ручки к жестяным кружкам. Борух весь поглощен работой — у него еле хватает времени, чтобы шмыгнуть носом. Вид у него такой, будто весь мир его приветствует:

— Ну, Борух, в добрый час!

Пенеку хотелось бы поделиться с ним впечатлениями последнего субботнего вечера. Но Борух поглощен работой: у него такой вид, словно он сам все знает — ничего нового ему не сообщишь.

Собственно говоря, Пенеку следовало бы как-нибудь поздравить Боруха. Но симпатия к товарищу, которого он впервые увидел за работой, была сильнее всех слов. Борух, видел он, разглаживает деревянным молотом помятые куски жести. В многоголосый хор бесчисленных звуков, наполняющих мир, врываются удары деревянного молота Боруха, провозглашая:

— И я, Борух, и я, Борух… Без меня не обойтись…

А он, Пенек, из «белого дома»? Он тот, кого в доме не любят, а здесь, на бедных окраинах, зовут «барчук задрипанный»… Еще никогда Пенек не ощущал так остро свою бездеятельность, свою никчемность, как теперь, увидев Боруха за работой. Никогда еще не было так сильно желание сказать и Боруху и самому себе: «Вот посмотришь, когда-нибудь и я!»

Смутные чувства владели Пенеком. Тут была и душевная подавленность, и надежда, что и он, Пенек, наблюдая все окружающее, к чему-то готовится. Быть может, и ему, как и Боруху, разглаживающему помятые жестяные листы, суждено стать мастером. В глазах Пенека, — он не понимает, а скорее чувствует это, — человеческая жизнь здесь, в городке, подобна помятому листу жести: людские судьбы — это такая же суматошная путаница бугорков и впадин. Взять, к примеру, Нахмана — не жизнь, а впадина, яма, из которой не выберешься. Пенек слышал, как Нахман после смерти ребенка сказал кучеру Янклу:

— Ну и городок же у нас. Сгорреть бы ему!

По многократному «р» в слове «сгореть», произнесенному Нахманом, Пенек понял: «Нахман желает городу большого пожара. Такого, чтобы городок сгорел дотла».

Однако надо бы посмотреть: не стоит ли в городке спасти кое-что от огня?

Пенек раздосадован. Он не понимает, с чего это на него сразу теперь насели и отец с матерью, и Блюма с Фоликом? Почему они требуют, чтобы он сидел безвыходно дома? Почему они пристают к нему именно теперь, когда близится грозный еврейский Новый год, именно теперь, когда в городке можно вновь увидеть много интересного?

Фолик и Блюма теперь ходят за ним по пятам.

— Вот-вот, — кричат они в открытое окно, — мама, смотри! Он опять удрал из дому. Пенек! Пенек! Пендрик!

2

Во всех домах верующих евреев все благочестивые и богобоязненные обыватели словно сговорились и неустанно предвещают:

— Беда надвигается… Вот-вот грянет!

Пенек насторожен. Он словно со всех сторон слышит предупреждение: «Осторожно! Берегись!»

В недоумении он все шире и шире раскрывает глаза.

Вот тебе и Новый год! Все, видно, задались целью сделать так, чтоб он, Пенек, боялся этого праздника хуже смерти.

От прежних лет у него осталось в памяти, что Новым годом открываются «грозные дни» еврейских осенних праздников. По всему поведению верующих видно, что в эти дни бог очень рассержен, почти разъярен. Это он дал людям такой праздник.

Пенеку праздник до того не по душе, что он бы с удовольствием от него отказался.

По всему видно, надвигается война между богом и людьми. Гневные стрелы бога со всех сторон летят в человека, жужжат без передышки, вот-вот вопьются в тело. А бедный человек трепещет, охвачен смертельным страхом и защищается лишь одним средством: уговаривает бога, что он, бог, необычайно добр, необыкновенно кроток, безгранично милостив.

Ах, как милостив!

Что касается Пенека, то он чуть-чуть сомневается в безграничной милости бога.

«Как бы не так!» — думает он.

Бог позволяет себе — он видел уже не раз — весьма неблаговидные поступки. Если бы так поступал человек, его бы все презирали.

Вот пример. Бог вдруг лишает жизни такого хорошего человека, как муж Цирель — Хаим. И — ничего, богу это сходит с рук. А чтобы богу не вздумалось тут же убить еще кого-нибудь, люди елейно льстят ему:

— Благословен ты, судья праведный!

Еще один пример. Бог в «грозные дни» в равной мере гневен и рассержен и на маляра Нахмана, и на лавочника Арона-Янкелеса, хотя у последнего круглый год «капиталец все растет и растет», а Нахман с семьей вечно изнывает от голода.

Пенек удивляется взрослым: «Как же они этого не замечают?»

По некоторым причинам Пенек об этом умалчивает, Если кому-нибудь удастся лестью обмануть бога, — на здоровье. Пенек, понятно, его не выдаст.

Да, кроме того, и сам Пенек немножко побаивается. Чем ближе к еврейскому Новому году, тем сильнее он чувствует: к нему вплотную приближается что-то страшное. Тот же страх овладевает всеми вокруг него — богатыми, бедными, мужчинами, женщинами, детьми. А тут еще и мать докучает Пенеку. Из благочестивых соображений она целыми днями не снимает с плеч турецкой шали, ее губы молитвенно сжаты, она беспрерывно напоминает Пенеку:

— Опомнись, Пенек! Образумься!

Пенек удирает от нее на улицу, на базар, в закоулки городских окраин. Он упорствует, он сопротивляется страху, надвигающемуся отовсюду.

«Нет, так легко я не сдамся!»

Пенек вспоминает. Это было несколько лет назад. Он был еще совсем маленьким. Шел большой дождь. Пенек спросил:

— Откуда берется этот дождь?

Ему ответили:

— Сверху!

Пенека ответ не удовлетворил. Он требовал, чтобы ему точно указали место, откуда падает дождь, «где начинается».

Тогда над ним все смеялись, говорили:

— Не задавай глупых вопросов!

И теперь ему хотелось бы посмотреть, увидеть место, откуда берется, «начинается» страх в городке.

Вот, к примеру, взять зажиточных обывателей.

Жили они все лето весело и беспечно: сладко ели, пили, радостно справляли помолвки и свадьбы. И вдруг словно с ума спятили. Делают вид, что дрожат, как листья акации под ветром. Они-то и начали бояться первыми. За ними следом потянулись жители бедных окраин — тоже с ума спятили, Вот глупые! Из-за страха света белого не видят. А дни как раз стоят ласковые, теплые, последние летние дни, немного их осталось — и вдруг такие дни пропадают для бедняков, пропадают зря из-за одного только страха.

Вот беда какая!

Нет, дудки! С Пенеком это не пройдет. Он хочет наслаждаться жизнью и не даст себя околпачить.

Среди окружающих он видит еще одного человека, который относится к надвигающемуся «грозному» Новому году так же недоверчиво, как и он сам. Это — кучер Янкл. Янкл не обращает внимания на благочестивых евреев. Он ни в грош их не ставит.

Поэтому Пенек решил: держаться в дни праздников поближе к Янклу.

Янкл, видит Пенек, ведет себя как ни в чем не бывало — вот молодец! Он убирает конюшню, чистит лошадей, моет экипажи, словно «грозного» Нового года и в помине нет.

Кассир Мойше как-то спросил его:

— Янкл, ну, а как у тебя насчет души? Насчет покаяния в грехах как дела? Дни-то ведь вон какие наступают — подумать страшно!

Янкл неохотно ответил:

— Ну и что ж… Пусть каются те, кто с господом богом запанибрата. Мне-то что? Я к богу не вхож. Он даже, пожалуй, и не знает, кто я таков…

Коли так, Пенек в эти дни ни на шаг не отойдет от Янкла, поможет ему в работе: вместе с ним будет убирать конюшню и чистить лошадей. Вот Янкл уезжает с коляской к реке, чтобы помыть колеса. Пенек не отстает от него. Высоко засучив штанишки, стоит он рядом с кучером по колено в воде. Янкл протирает тряпкой одно колесо, Пенек — другое. У них молчаливый уговор о приближающемся «грозном» Новом годе, о празднике, из-за которого все с ума спятили, — обо всем этом ни слова! Еще бы! У них ни капли уважения к благочестивым обывателям городка. Не сговариваясь между собой, и Пенек и Янкл мысленно решили: «Да ну их всех в болото!»

Августовское солнышко ласково пригревает и нежит реку. Приятно чувствовать это тепло, стоя по колено в воде. Порой сюда доносится слабое пение. Это молятся благочестивые евреи в одной из окраинных синагог на высоком берегу. Чудится, что пение доносится откуда-то издалека, из другого мира.

По лицу Янкла видно, что это пение его не трогает.

У Янкла, по мнению Пенека, стоит поучиться — не видеть, не слышать и не замечать того, что тебе не по душе. Всякое слово Янкла следует, по мнению Пенека, ценить на вес золота.

Однажды на рассвете Пенек улизнул из спящего дома и отправился с Янклом к реке купать лошадей. Это было еще сравнительно задолго до «грозного» еврейского Нового года. На обратном пути Янклу понадобилось завернуть к кузнецу. Они кружили с Пенеком верхом по путаным закоулкам. Над отсыревшей землей поднимался сизый туман. Убегающие ночные тени покидали узкие улички, скупо озаренные рассветом. Было тихо. Лишь из одного дома несся заунывный вой. Охрипший, но сильный мужской голос пел надрывно, со слезой, вопил, надсаживался. От этих воплей кровь стыла в жилах.

Это заканчивал свою затянувшуюся ночную молитву старик раввин. От его истошных криков, казалось, само солнце замедлило со своим восходом.

— Слышишь? — пробурчал Янкл. — Вот прихвостень господень! До Нового года еще три недели без малого, а он уже забеспокоился. Вон как в три ручья разливается. Боится, времени не хватит!

Ошеломленный этим плачем, Пенек, сидя верхом, невольно придержал лошадь. Янкл сказал:

— Поверишь, как заслышу это, молитвенные их завывания, словно меня ножом хватили по сердцу. Все нутро во мне переворачивается.

Пенек задумался. Янкл продолжал:

— Не выношу этих святых божьих людей с их благочестивыми рожами, — противны они мне до омерзения!

Пенек спросил:

— Почему?

Янкл сказал:

— Просто они мне противны. У бедняков на шее сидят. Со всего пенки снимают. Плати им за каждый кусок, что в рот кладешь. Плати им за то, что родился, плати им, если у тебя кто умер. Жениться захочешь — и тут без них не обойдешься. Бабу поцеловать захочешь — и за это они налог требуют. Тьфу! Погибели на них нет! Думаешь, даром они так за бога стоят? Наживу ищут! Страх перед Новым годом на весь город наводят, чтоб им провалиться!

После этого разговора Пенек начал внимательнее присматриваться ко всему происходящему в городке. Янкл оказался прав. Недели за две до праздника, раньше всех в городке, начинали хныкать и причитать раввин, кантор, резник, синагогальный служка. Раввин усерднее всех. Кантор несколько слабее, резник чуть побольше кантора, но все же меньше раввина, а синагогальный служка уже только чуть побольше рядового набожного еврея. Одним словом, каждый соответственно своему чину и положению. Каждую молитву, даже у себя дома, они сопровождали вздохами, стонами, завываниями — и все это с благочестиво-постными минами. Они, видите ли, хлопочут не о себе, а о ближних, о всем городе. Каждый из них — зловещее предупреждение.

— Ну и расправа же будет в этом году!..

— Ох, и разделается же бог с грешниками!

Дома раввина и его присных словно островки, откуда тяжелым туманом расползается страх перед богом. Словно повальная болезнь, нависает он над городом, заражает все больше и больше людей.

3

Из своей усадьбы, что верстах в десяти отсюда, вновь нагрянула Шейндл-важная.

На этот раз она была вся в черном. Своим видом и нарядом напоминала. чуть ли не монашку.

Цель ее приезда навестить вместе с матерью, как это принято перед «грозным» еврейским Новым годом, могилы родных на здешнем кладбище. У матери здесь никто из близких не похоронен. Шейндл, как и в прошлые годы, должна была выступить в роли посредницы между матерью и могилами отцовской родни.

В своем гладком черном платье Шейндл-важная смахивала на помещицу, облачившуюся в траур.

Она всегда остра на язык, даже если нужно вести переговоры с обитателями загробного мира: лучшего посредника в этом случае у матери и быть не могло.

В доме она сразу деловито осведомилась:

— Готово?

Ей ответили:

— Да, все готово.

Обе, дочь и мать, облачились в черные накидки, повязали головы черными шарфами.

Стоял конец лета. По-осеннему прохладная ночь сменилась пригожим солнечным утром. В воздухе сразу потеплело. Пахло арбузами, дынями. Быстро опустел базар.

Во всех трех синагогах внезапно затрубили в молитвенные оленьи рога. Звуки седой старины вырвались из окон, поплыли над городком, заставили Пенека вздрогнуть, они напомнили ему: надвигается беда!

Кучер Янкл в новой коляске отвез Шейндл-важную с матерью на кладбище, порожняком вернулся домой и, не распрягая, отвел коляску с лошадьми на теневую сторону двора. А сам ждал на кухне больше часа, все еще не зная, пора ли уже ехать за хозяйкой на кладбище или нет.

— Шут их знает, — сказал он, — кончились у них там разговоры с покойниками или нет.

И добавил:

— Бывает, едешь по делу, ну, скажем, за сеном, за соломой или там заболел кто, за доктором тебя пошлют. Чувствуешь, работу выполняешь. А тут… Церемония одна, курам на смех. Отвези на кладбище, привези с кладбища — вот тебе и работа. От тоски возле них изойдешь. Одна нудота. Мутит, честное слово!

Ах, вот что! Янкла мутит! В таком случае Пенек не оставит его одного. Когда Янкл вторично едет на кладбище за хозяйкой, мальчик садится с ним на козлы. Конечно, Пенеку придется плохо, если мать увидит его рядом с кучером, но Пенек предусмотрителен: не доезжая до ворот кладбища, он спрыгнет с козел. Укрываясь за деревьями от взоров матери и сестры, он немного побродит между могилами.

Пока что Пенек блаженствует: какое удовольствие под ласковыми лучами солнца восседать на козлах рядом с другом и умерять его тоску!

По крутой дороге из лесу, с кладбища, вереницей тянулись женщины. Они плелись и в одиночку и целыми группами, согбенные, запыленные, подавленные страхом приближающихся «грозных дней». Лица у них раскраснелись, глаза горели. При приближении коляски они опускали головные платки пониже, на самый лоб, сторонились мужского взора Янкла, не смотрели друг другу в глаза, стыдились людей, словно и вправду были повинны в тяжких грехах.

При взгляде на них у Пенека засосало под ложечкой.

— Вот глупые! Чего они пугаются?

Кладбище находилось глубоко в лесу, на поляне, окруженной со всех сторон глубоким рвом. Из-за деревьев доносились отзвуки плачущих женских голосов, неясные жалобы, причитания и выкрики.

— Бабье! — пренебрежительно сказал Янкл. — Вот как разоряются. У себя дома среди живых они точно дохлые, а тут к мертвым в гости пришли и сразу оживились. Ну и народец!

Подумав немного, он добавил:

— Хотя и то сказать, многим из них живется не так уж сладко.

Он ослабил вожжи.

— Ясное дело, знаю я их. Коль баба дома молчит, то уж здесь, на кладбище, всех перекричит, и не остановишь ее. Настоящим аблакатом станет!

Коляска подъехала к кладбищенской сторожке. У ворот толпились нищие, выпрашивая подаяние. Пенек соскочил с козел и поплелся в сторону, к деревьям. Чтоб избегнуть встречи с матерью, ему теперь надо было боковыми тропиночками пробираться в город.

Однако раз уж он здесь, ему хочется посмотреть, что здесь делают женщины?

Пенек улегся ничком за кустами, подсматривая сквозь ветви. Под густо разросшимся деревом на пне сидела двенадцатилетняя дочь Эйсмана — Маня, та самая, которую мальчики дразнят на улице:

— Маня, Маня, не знает «мейде ани».

Неподалеку от нее, по ту сторону рва, сидела в траве ее больная мать, поседевшая как лунь и ударившаяся в набожность. Безмолвно, не шевелясь, она скорбно смотрела на цветочки, посаженные собственными руками на могиле ее сына Германа.

Ну и упрямица же эта маленькая Маня!

Сидит под деревом, полная безразличия и к кладбищу, и к плачущим женщинам, и даже к собственной матери. На ее коленях лежит книга, и, словно из одного упорства, она от этой книги не отрывает глаз. На Мане легкое летнее свежевыглаженное платьице без рукавов. Худые загорелые локти Мани кажутся старше ее самой, словно принадлежат не ей, а ее старшей сестре Ольге. Ольга всего-навсего один раз приезжала сюда, к родителям в гости. Теперь она сидит где-то в тюрьме. В городке про нее говорят:

— Социалистка!

Пенек не понимает значения этого слова. Как-то он слышал: «Социалисты против царя». Отсюда он делает вывод о социалистах: люди они, должно быть, смелые, острые. Поглядывая из-за куста на Маню, он думает: «И книжка эта на ее коленях, верно, такая же смелая, острая!»

Энергичным и легким движением головки Маня время от времени отбрасывает локоны, падающие ей на глаза. Это ее любимая привычка во время чтения, — пожалуй, и в этом сказывается ее закоренелое упрямство.

Пенек как-то слышал от гостей в доме:

— С винокуренного завода уже уехали все служащие. Остался один только Эйсман, не найдет себе никак другой работы. Засидится на заводе, пожалуй, до того, что его выгонят оттуда. Другого исхода у него, впрочем, нет.

Лежа под кустом на животе, Пенек, не отрывая глаз от девочки, разглядывал ее лицо сквозь листву деревьев и чувствовал: его неудержимо манит к себе ее широкий рот с тонкими губками… Даже стыдно! Еще хорошо, что никто об этом не знает.

И еще он чувствовал, что Маня — его злейший враг. Посмотрит она на него — взгляд ее становится странным, словно Пенек не живой человек, а какой-то неодушевленный предмет. Она даже не спрашивает, кто он такой. А с Иослом, мальчиком винокура, она дружит, Пенек знает, ему говорил об этом Борух.

А сейчас ему казалось, что лесные ароматы и птичье щебетанье — все это исходит от Мани. По ночам он часто видит ее во сне. Он вспоминает ее и тогда, когда идет вместе с Борухом навестить Иосла. В глубине души таится надежда увидеть на заводе Маню, хоть издали, мимоходом. Ну хорошо, пусть будет так… Все хорошие поступки, которые Пенек когда-либо совершит, также будут исходить от нее, как сейчас вот эти ароматы леса и щебетанье птиц. Пенеку хотелось бы тут же, на месте, совершить что-то значительное… Нет, дольше лежать за кустом невмоготу. Уж лучше он удерет отсюда!

Он быстро выбрался из-за куста и стремглав понесся вниз с горы, к городку. Там он кому-нибудь расскажет обо всем, обо всем…

Но кому?

Боруху?

Нет уж, конечно, не ему!

Иослу?

Нет, никоим образом!

Никому, никому он об этом не расскажет, — и баста!

4

Однако в тот же день в сумерки он рассказал обо всем кучеру Янклу.

Оба — и он и Янкл — лежали на уютной койке в конюшне, Янкл — спиной к Пенеку.

Янкл спросил:

— А что ты сделал бы, если б подошел к ней близко?

От этого вопроса у Пенека сильней забилось сердце.

Янкл спросил:

— Скажи, малыш, что бы ты сделал? Верно, взял бы ее за руки? Погладил бы?

Пенек страшно смутился, молчал, представил себе руку Мани: мягкую, узкую, кожа как шелк.

Янкл:

— Скажи правду! Обнял бы ее?

Сердце Пенека забилось еще тревожнее.

Янкл не отставал:

— Сознайся! Поцеловал бы ее?

Пенек мысленно увидел Маню близко, очень близко, почти почувствовал прикосновение ее тонких губ, У него не было силы ответить. Он замер.

Янкл задумался. Пенек просунул руку Янклу под бок и прижался своей костлявой грудью к его спине.

— Перестань ты, шалунишка! — сказал Янкл. — Не щекочи. — И тут же пробормотал: — А кто знает? Может, когда-нибудь на ней женишься?

Пенеку стало невмоготу. Почувствовав, как что-то подступает к горлу, он резко повернулся лицом к стене. Из глаз брызнули слезы.

Янкл спросил:

— Чего плачешь, дурачок?

— Не-не-не знаю, — всхлипывал Пенек.

— Как же не знаешь?

Пенек сдавленно прохрипел:

— Боюсь!

Янкл спросил:

— Кого? Вот этой Мани боишься?

Тут Янкла позвали в дом и велели запрячь новую коляску, чтобы отвезти домой Шейндл-важную. Янклу это распоряжение было не по душе, особенно приказание «запрячь обязательно новую коляску».

Он проворчал:

— Еще новую коляску для нее! Много чести будет…

И как бы назло всем стал медленно закладывать старый, обшарпанный тарантас.

Глава четырнадцатая

1

Наступило время расплаты. Надвинулось втихомолку, без малейшего предупреждения, без всяких оговорок, словно Пенека карала сама жизнь.

Началось с того, что Фолику и Блюме заказали к празднику новые костюмы. О родителях и говорить нечего. Даже прислугам купили обновку. Показывая им подарки, спрашивали как бы нарочно, чтоб их смутить:

— Нравится?

А Пенеку ничего не сшили, словно он и не существовал на свете. Даже пары новых башмаков не купили.

Пенек видит: к празднику Нового года все в доме становятся значительными, важными, каждый заново занимает свое особое место в жизни.

Шутка ли, такой праздник!

Приходят портные, сапожники, измеряют человека вдоль и поперек — и рост, и ширину плеч, и размер ноги. А у каждой ноги, замечает Пенек, своя повадка: начнешь ее обмерять со всех сторон, а она и заважничает — почувствует себя именинницей. И наоборот: нога, с которой даже накануне праздника не снимают мерки, никому не нужна, она словно никчемная.

Пенек взглянул на свой потрепанный костюмчик, серый, облезлый, покрытый пятнами, — и сразу почувствовал себя униженным. Однако не до такой степени, чтобы окончательно пасть духом.

К своим протертым локтям и заплатанным башмакам он относится так же, как маляр Нахман к жене и сыну.

— Ну, детки мои, терпите. Помочь ничем не могу!

Пенек не любит сожалеть о прошлом. Из-за глупостей он не станет портить себе настроение. Тем более что его оставляют в отрепьях только для того, чтобы отравить ему жизнь. А раз так, Пенек не станет этим огорчаться всем им назло! А если его спросят:

— Что ты наденешь к празднику?

Он ответит:

— Не все ли равно? Плакать не буду.

Пенек и думать не хочет о праздниках. Он знает одно: со всей этой предпраздничной суетой он ничего общего не имеет. Но праздники еще не пришли, и сейчас стоят ясные, прощальные дни лета, а с ними у Пенека связано так много. Еще бы! Они принадлежат ему. Он полон их радостью.

Ну и денечки! Светлые, солнечные, неожиданно теплые и ясные! Один милее другого! Они прекраснее самого нарядного костюма. Каждое утро Пенек взволнованно открывает эту сокровищницу лета, словно сундук, переполненный новыми одеждами, облачается в нежную солнечную ткань, как в мантию, и бродит в ней по городу.

2

Воздух ослепляюще прозрачен и мягок. Мнится, что там, в вышине, не одно солнце, а несколько. Разве одному под силу излить столько обжигающего света и радости!

Пенек сладко жмурится. Он думает: «Должно быть, солнце взяло себе кого-нибудь в помощь, подобно мастеру, заваленному заказами перед праздниками. Солнце тоже спешит закончить к сроку заказ, имя которому „лето“».

Пенеку захотелось снять башмаки и босыми ногами прильнуть к теплой земле. Терять Пенеку нечего — что его ноги! Для них даже башмаков к празднику не шьют. Им не перед кем важничать.

Ну ладно!

Пенек уж как-нибудь сам за себя постоит. Он не станет расстраиваться из-за своего порванного платья, лишь бы его другие не донимали.

Он снова потихоньку улизнул из дому. Он бродит по бедным уличкам окраины. Здесь невольно забудешь о всяких обновах. Здесь на ум приходят другие, совсем другие мысли.

На этих уличках, замечает Пенек, где ничего не припасено к празднику, люди все же прибирают свои лачуги. Да еще как старательно! Делают они это тщательно, будто и они к празднику давно обеспечены всяким добром.

Странно, очень странно…

Вот жена канатчика Элии, веснушчатая, рыжая, как огонь рыжая! Нос у нее приплюснутый и в то же время вздернутый — его хватает и на то и на другое: широко размахнулся нос! Она умеет молча, одним взглядом обругать человека почище любого сквернослова. Она яростно ненавидит весь мир, словно мир — это ее бездельник муж, которому она каждый год рожает ребенка. Пенек сам слышал, как она однажды кричала с порога на всю улицу:

— Будь он проклят, этот мир! Надоело мне телиться для него каждый год!

Элиха — нищая. Как бы Вигдориха мало ни заработала, она снабжает Элиху к субботе «халой». Тем не менее Элиха тоже захвачена предпраздничной суетой. Она перебирается со своим убогим скарбом из одной дыры в другую и готовится к празднику вовсю.

— Эля-пустомеля, — ругает она отсутствующего мужа (он теперь в деревне плетет для крестьян канаты). — Эля-пустомеля, околеть тебе на этой неделе.

Сбившийся платок на ее голове кажется таким же горячим и потным, как ее раскрасневшееся веснушчатое лицо, как и раскрасневшаяся мордочка ее восьмимесячного сынка, прильнувшего к розовой, объемистой, набухшей, точно вымя, груди матери. Увидев Пенека, она кладет ему на руки ребенка и говорит как своему;

— Ну-ка, бери поскорее. Подержи его.

И, кипя от ярости, вмиг исчезает, видимо для того, чтобы разнести кого-то в пух и прах.

Пенек не прочь подержать ребенка, почему бы и нет? Он чувствует, можно сказать, всем своим существом, что его удостоили доверия, оказали, пожалуй, даже и честь. Из этого он делает вывод: Элиха, видать, ему многое прощает. Она забывает даже, что он из большого «белого дома».

Дай ей бог здоровья!

От ребенка пахнет не очень приятно, просто хочется отвернуть нос в сторону. Но это неважно. Пенек ручается, что младенец, перепуганный тем, что его внезапно оторвали от груди, останется Пенеком доволен. Ребенок гримасничает, вот-вот разревется. Пенек этого не допустит. Он строит уморительные гримаски, то затейливо поводит губами, то надувает щеки, то скашивает глаза. И мало-помалу плаксивое личико ребенка постепенно разглаживается и озаряется веселой улыбкой.

Тут неожиданно появляется Вигдориха, худущая, плоская, как доска. Принес ее черт не вовремя!

— Смотри-ка! — она всплеснула руками и сделала вид, словно не верит своим глазам, и застывает в изумлении.

Пенеку непонятно ее удивление.

— В чем дело? Ничего особенного.

У Вигдорихи от изумления даже рот превратился в ниточку.

— Смотри пожалуйста! — сказала она Элихе. — Неплохую ты себе няньку нашла. Сынка самого Михоела Левина!

Пенек не выносит, когда на этих бедных уличках ему напоминают о его «знатности». Задетый за живое, он хочет сунуть матери в руки ее младенца. А впрочем, нет! Он сажает ребенка на землю и уходит, сильно раздосадованный.

Ну ее, эту Вигдориху! Вот окаянная, не вовремя пришла! Всюду свой нос сует!

Спасибо еще, что эта кумушка не спросила своим нитеобразным ротиком:

— Ну, а к праздничку как? Верно, богатую обнову тебе шьют?..

«Пожалуй, еще удачно отделался от нее», — говорит себе Пенек.

Не оборачиваясь, не глядя на Вигдориху, он бежит от нее, как от беды. И, только скрывшись в гуще лачуг на соседней улице, он замедляет шаги.

3

«Улица портного Исроела» — так прозвали ее в городе, потому что домик Исроела — это центр улицы. Из его распахнутых дверей на обе стороны далеко разносится стрекот двух швейных машинок. Про жизнь в этом домике можно смело сказать:

— Не житье, а рай!

Исроел — лучший портной в городке и всегда завален работой. И из городка и даже окрестностей несут Исроелу материал, подчас очень дорогой. А уж он, будьте спокойны, смастерит что надо.

К этому домику Пенек питает самые добрые чувства.

Часами готов Пенек стоять у открытой двери Исроела, забыв обо всем на свете. Необыкновенно интересно следить за тем, как кусок материи преображается в красивый костюм. В этом доме Пенек как-то и сам пробовал построчить на швейной машине. Но вышло неудачно: иголка вонзилась в ноготь и прошла палец насквозь. Окончилось это, впрочем, довольно благополучно. Палец сначала сильно распух, стал похож на медный пестик, которым кухарка Буня толчет корицу. На кухне говорили: «Палец, верно, придется отнять». Но затем все обошлось: палец сам собой зажил и следа от раны почти не осталось.

Портной Исроел, обычно очень скупой на слова, все же соизволил тогда сказать:

— Повезло ему! Здоровая, стало быть, кровь у малыша!

Сам же Пенек остался доволен этим происшествием. Случай с пальцем в конце концов обернулся ему на пользу: он завязал близкое знакомство с домом портного. Стоит ему теперь подойти близко к дверям Исроела, как его уже дружески приветствуют:

— Поди сюда. Построчи на машине…

— Подставь-ка палец под иголку!

Ну нет, не на такого напали! Пальца Пенек под иголку, понятно, больше не сунет, но все же с удовольствием постоит здесь, у порога, и понаблюдает. А посмотреть есть на что. Еще бы!

У портного Исроела постоянно работают двое взрослых подмастерьев. Это не ученики, а настоящие работники. Они садятся за работу на рассвете, еще до того как взойдет солнце. Босые, в широких темных рубашках, они целыми днями сидят за столом и молча, не оглядываясь по сторонам, усердно и быстро шьют. В городке люди обедают — они шьют. В городке люди после обеда прилегли отдохнуть, а они, босые, не подымаясь с мест, здесь же наскоро перекусив, вновь принимаются за работу и шьют без передышки, пока не придет ночь. Тогда лишь они надевают башмаки, пиджаки и, пошатываясь от усталости, как пьяные, уходят домой.

Пенек заметил, что между Исроелом и его подмастерьями не все благополучно. Он понял это по тем взглядам, которые подмастерья порой бросают в сторону стола, где Исроел целый день что-то кроит. Ни о чем, кроме как о деле, Исроел с подмастерьями не говорит.

Хоть бы раз спросил их:

— Что слышно в городке?

Пенек забеспокоился: почему они так трудятся на него и похоже, что совсем даром?

Он долго выслеживал это дело, пока однажды в пятницу под вечер не увидел собственными глазами: Исроел выплачивает подмастерьям их недельный заработок — одному четыре рубля, другому — три.

Тогда Пенек немного успокоился.

«Ну, — подумал он, — слава богу. Не даром, значит, работают. Это еще полбеды!»

Один из подмастерьев, загорелый, смуглый, получает четыре рубля в неделю. Зовут его Шмелек. Белки его глаз чуть коричневаты. Когда Пенек вспоминает о нем, кажется ему, что на Шмелеке темно-желтые очки, хотя тот никаких очков не носит. В городке о нем говорят:

— Золотые руки…

— Другого такого не сыщешь!

— Не руки у него, а дар божий!

— Уж такой не пропадет — ни в Одессе, ни даже в Америке…

Впрочем, Одесса — Одессой, но вот в Америку Шмелек однажды действительно собрался. Хозяин его, портной Исроел, тогда сильно разволновался: как ему удержать мастера? Не долго думая, он нашел средство: сосватал Шмелеку свою дальнюю родственницу.

В городке о ней говорили:

— Красавица, каких мало!

— Одна фигура чего стоит.

— Глаза черрные! (Слово «черные» в городке произносят в этом случае с раскатом на «р».)

— Косы черррные!

— Не девушка — загляденье!

Шмелек женился на ней и остался работать у Исроела.

С тех пор он устает вдвойне: от непрерывной работы и от горячей любви к жене, которую по целым дням не видит.

Раздувая утюг на пороге хозяйского дома, он не сводит глаз с противоположной стороны улицы, где стоит дом богомольной Сары-Либы: там он живет со своей женой. Порой на пороге покажется смуглая, черноглазая красавица. Увидев издалека Шмелека, она ему улыбается, но Шмелек издали ее улыбки не видит. Тогда она, приподнимая платье, чуть обнажает стройную ногу: на босой ноге старая, потрепанная туфля. Этим она хочет сказать Шмелеку: «Вот видишь: когда тебя дома нет, у меня пропадает всякая охота одеваться — даже без чулок хожу».

Они смотрят друг на друга через неширокую улицу, словно разделенные безбрежным морем: они не могут подойти один к другому.

Богомольная Сара-Либа трезвонит по всему городку:

— По вечерам, особенно по субботним, я да муж мой готовы сбежать из дому.

— Соседи мои, портняжки эти, только и знают что нежничают…

— Даже по ту сторону закрытой двери мне все слышно.

— Тошнит от этой гадости…

— Я и муж мой простить себе не можем, что сдали им комнатушку.

Однажды в субботу Сара-Либа не стерпела и пришла с жалобой к портному Исроелу.

— Помогите, реб Исроел, — сказала она. — Вы домохозяин здешний и благочестивый еврей, да и в свойстве с ними состоите. Хоть вы им скажите: пусть помнят, у кого они живут, и пусть либо ведут себя прилично, либо убираются вон из моего дома!

Исроел ничего ей не ответил. Он вообще всегда недоволен, скуп на слова, к тому же все в городке знают, до чего этот богобоязненный человек не любит портных. Он и себе простить не может, зачем в портные пошел!

Вот каков этот портной Исроел…

В городке о нем говорят:

— Денежки загребает… Пожалуй, больше двенадцати целковых в неделю зашибает…

Пенек уже понимает, что означает такая сумма здесь, на бедной окраине города, где во многих лачугах печей не топят и обедов не варят целыми неделями. Здесь «двенадцать рублей в неделю» означает:

Дом — полная чаша.

Да и по внешности Исроел мало похож на соседей-бедняков: он благообразен, седовлас, борода у него важная, белая; по виду он один из самых почтенных, благочестивых и достойных прихожан. Беда только в одном: он несведущ в талмуде, не разбирается в богословских вопросах. Мало сказать — не разбирается; он просто круглый невежда, даже не все слова молитвы понимает.

Здесь корни его вечной молчаливой грусти, вот откуда его беспрестанные глубокие вздохи. Вздыхает он то и дело, даже стоя у себя дома за работой, вздыхает он тяжко и за обедом. Да и в самом деле, зачем господь наделил его благообразной внешностью благочестивого еврея? Бог, видно, надеялся: благообразная внешность побудит Исроела взяться за священные книги. Но он надежд бога не оправдал. Отсюда вечная подавленность Исроела, потому-то он никогда не улыбается.

Работает он не спеша, не торопясь, ибо, говорит он вздыхая, все равно не миновать ада человеку, не изучавшему святых книг.

Увидев Пенека у порога своего дома, он обращается к нему, как к человеку, выросшему там, в «белом доме», где все с детства только и заняты изучением священных книг.

— Ну что, Пенек, — спрашивает он, — что же нас, по-твоему, ждет на том свете?

При этом он продолжает, не торопясь, вымерять лежащее перед ним сукно, чертит по нему мелом, стирает начерченное, вновь намечает, кроит большими лязгающими ножницами. Все это он делает с очень грустной миной, не забывая, однако, до поры до времени оглянуться на подмастерьев: достаточно ли усердно они работают? Ему хотелось бы напомнить, что на том свете простым людям, не просвещенным знанием талмуда, солоно придется, — пусть не надеются там на какие-нибудь поблажки. Райского блаженства им вкусить не удастся. Пусть поэтому не зазнаются, не жалуются на работу: на том свете хуже будет.

Он вздыхает:

— Как же, Пенек, нас, по твоему мнению, на том свете встретят? Чем попотчуют?

Пенек охотно облегчил бы Исроелу его душевное бремя, помог бы ему рассеять грусть, но в потусторонних делах Пенек, по правде сказать, и сам не очень горазд.

Исроел, видит он, кладет заказчику в готовый костюм все оставшиеся лоскутки материи. Исроел ужасно боится присвоить даже эти кусочки. По мнению Пенека, лучше бы Исроел позаботился, чтобы его подмастерья делали передышку во время работы, чтоб их лица хоть немного повеселели.

Нет! Исроел, видимо, никогда не избавится от своей удрученности, никогда не простит себе, что сам стал портным, что и дед и прадед его портняжки, и покойный старший брат, Шолом, занимался портняжным делом, и даже младший брат в Америке пошел в портные.

— Портной, — говорит он, нарочно возвышая голос так, чтобы подмастерья услышали его, — ничего не стоит. Гроша медного не стоит.

Теперь, за несколько дней до Нового года, когда весь город испытывает благочестивый трепет и страх, Пенеку особенно любопытно заглянуть в раскрытые двери домика Исроела и прислушаться: «Как-то он теперь охает и вздыхает?»

Да и, кроме того, теперь канун праздника — мастерская Исроела завалена заказами. Пусть Пенеку ничего не шьют, но некоторое отношение к заказам Исроела он все же имеет. И, наконец, ему любопытно узнать: в каком состоянии костюмы, которые шьют его отцу и Фолику? Ему хочется посмотреть, пришили ли уже рукава к их сюртукам? Он хочет понюхать, как пахнет новое платье отца и Фолика под горячим утюгом.

4

Вот неожиданность.

В мастерской Исроела, справа от широко распахнутой двери, между двумя взрослыми мастерами, что шьют за столом, сидит Цолек, племянник маляра Нахмана. Он склонил голову набок, как заправский портной, и очень горд своим маленьким наперстком. Даже не узнать Цолека: то ли это он, то ли не он?

Подойдя к открытой двери, Пенек, застыв от удивления, раскрыл рот.

«Когда это случилось?»

Постоял недолго, посмотрел на Цолека и вспомнил: «Ага!»

Вот почему маляр Нахман недавно рассказывал кучеру Янклу:

— По совести скажу вам: повезло мне. Портной Исроел взял моего Цолека в ученики. Обузу с плеч снял!

Цолек — весь красный, покрыт веснушками. Его носик дерзко вздернут. Серые плутовские, шмыгающие глазки прячутся под свисающей прядью. Цолек способен надуть кого угодно, даже родного дядю — Нахмана, даже самого бога.

Однако как он важно сидит теперь за работой у стола! Каким он стал степенным: он способен на всякий обман, но работу он будет делать без фальши.

Его средний палец — палец с наперстком, — перевязанный ниточкой, чтобы не разгибался, преисполнен какой-то необыкновенной гордости, словно на нем не наперсток, а корона.

Наперсточком Цолек подталкивает иголку с ниткой и прошивает маленький лоскуток: он учится делать правильные швы. Но на нитке нет узелка, поэтому иголка беспрерывно втыкается в одно и то же место, и никаких следов шитья на лоскутке не остается.

Пенек переживает с Цолеком каждое его движение, как самый близкий его родственник, как участник его торжества. Ну и повезло же этому Цолеку! Пенек всегда рад чужому счастью. Пусть он сам неудачник: в родной семье его не любят. Пусть так — он ничтожество. Зато есть другие, более счастливые люди…

Пенек радостно окликнул мальчика:

— Цолек!

Где там! Цолек необычайно горд своей работой и даже не думает оторвать глаз от иголки, чтобы взглянуть из-под нависшего чуба на Пенека. Цолек уверен, что он стал портным на всю жизнь, а это тебе не шутка: портной до самой могилы! И он будет не заурядным портным, не каким-нибудь замухрышкой, а хорошим, отменным мастером!

Он считает ниже своего достоинства откликнуться даже на замечание подмастерья Пейсы:

— Эй, ты! Перестань ногами болтать под столом!

К Пейсе Цолек относится пренебрежительно. Пейса получает всего три рубля в неделю, работник он никудышный. В городе про него говорят:

— Дальше трех рублей он не пойдет…

Совсем по-иному относится Цолек к словам другого мастера, Шмелека:

— Разиня! Иголку как держишь? Пальцы не отставляй!

При одном звуке голоса Шмелека Цолек, качнувшись, словно от пинка, придвигается к столу. Плечи выпрямляются, голова приподымается, глаза из-под чуба украдкой наблюдают, как держит иголку «сам» Шмелек. Шмелек — мастер настоящий.

Цолек подмечает, что у Шмелека пальцы не растопырены, что иголку он держит как-то особенно и даже сидит необычно: одна нога ловко заброшена на другую, на колене покойно лежит начатая работа, а правая рука, вооруженная иглой, снует взад и вперед с быстротой машины.

Исподлобья Цолек переводит взгляд на свою руку, словно предупреждая ее: «Ну, брат, смотри, чтобы у меня из-за тебя никаких задержек не было!»

Цолек весь напряжен, он боится малейшего промаха, а тут еще черт принес Пенека, который пристает, беспрерывно окликает:

— Цолек!..

Цолек, видно, решил проучить этого назойливого мальчишку: не отзывается, не оборачивается. Пусть Пенек знает, что во время работы к нему, Цолеку, так же неприлично приставать с пустяками, как и к портному Исроелу, как и к мастеру Шмелеку.

Но Пенек не уходит. Да и куда ему торопиться? В «доме» все равно никто не заметит, ушел он или вернулся. Там все поглощены предпраздничной суетой. На Пенека ворчат даже служанки.

— Только грязь заносишь, — говорят они. — Лезешь грязными башмаками в чистые комнаты.

— Мы тут из сил выбиваемся…

— Терпения нашего больше нет…

Значит, убирают комнаты для других, а на нем, Пенеке, только злость срывают. Нет уж, Пенек лучше подольше постоит у дверей мастерской Исроела; он будет стоять здесь целыми часами, сегодня, завтра, все предпраздничные дни, чтоб хоть немного забыться. Здесь, не отрывая глаз от портных, он воображает: вот и он сидит рядом с Цолеком между двумя подмастерьями, вот и он целыми днями шьет без устали, шьет, шьет…

За последние дни в доме Исроела Пенек стал почти что своим человеком. Он прекрасно знает здесь всех, вплоть до жены портного. Это рослая, больная, сморщенная, вечно кряхтящая женщина. Сварить обед ей труднее, чем иной справить свадьбу. К тому же она на редкость беспамятна. Стоит ей выпустить какую-нибудь вещь из рук, как она сейчас же начинает искать ее.

Сам Исроел, хоть и завален сейчас спешными заказами по горло, все же находит время, чтобы с ненавистью посмотреть, как жена слоняется по комнате. Его сердитые глаза словно спрашивают: «Что ей нужно?»

Был канун грозного Нового года. Весь день Пенек провел у дверей портного.

Евреи в городке уже успели, как заведено в канун праздника, побывать в бане, переодеться во все чистое перед тем, как пойти в синагогу к вечернему богослужению. Пенек вышел рано утром из дому не поев и в самом будничном настроении еще слонялся у дверей Исроела.

Как это случилось?

Пенек не мог бы этого рассказать.

Было это так.

Вечером этого дня начинался Новый год. Проснувшись, Пенек сразу загрустил: этот день не сулил ему никаких радостей. Даже надеть нечего к Новому году. Куда дальше!

До слуха его донесся необычный шум.

«Дом» был полон предпраздничной сутолоки. Все спешили. Из кухни таскали ведрами горячую воду, где-то в дальней комнате готовили ванну. Пенек знал, что первыми будут купаться Фолик и Блюма, а вслед за ними в той же мыльной воде придется мыться и ему, Пенеку живо представилась эта мыльная грязновато-мутная вода. От отвращения у него внутри что-то съежилось. «Бррр!»

Пенеку ни за что не хотелось купаться в мыльной воде, в которой побывали уже голые тела Блюмы и Фолика. Да и, кроме того, после купанья вновь влезть в старое, затрепанное платье! К чему?

Вот человек, скажем, старательно помыл руки перед едой, насухо вытер их, сел к столу, а еды ему никакой не подают. Нет уж, лучше рук совсем не мыть!

Задумано — сделано. Пенек наскоро оделся и, не поев, крадучись, выбрался из дому, перемахнул через дворовую ограду и пустился во всю прыть к окраине. Вот он уже у широко раскрытых дверей портного Исроела. Здесь можно сегодня забыть о всех невзгодах. Пенек всегда о них забывает, когда присматривается к людям, когда схватывает и запоминает их движения, их слова. Здесь, в доме портного, сегодня спешка. Безостановочно снуют четыре пары рук, считая и руки Цолека. Цолеку швыряют один за другим новенькие, законченные костюмы, швыряют на руки, на плечи, на голову.

— Живо! Шевелись!

— Поди выдерни наметку!

— Сделай это за дверью! Выйди из комнаты!

Конечно, Пенеку тоже хочется принять участие в этой работе, помочь выдергивать наметку. Но Цолек сразу отталкивает его:

— Отстань, барчук задрипанный!

Однако Цолек замечает, что работа вдвоем идет гораздо быстрее: Пенек успевает выдернуть нитку в одно время с ним. Цолек поэтому молчит, но ловкость Пенека возбуждает в нем ревность. Он придирается к Пенеку, Пенек уступчив: когда так много работы, зачем ссориться.

— Брось, Цолек, — говорит он, — не подымай шума. Хочешь, я подарю тебе что-то? Машинка есть у меня такая, сама вдевает нитку в уголку. Мать целую дюжину привезла из-за границы.

Тут из окна быстро высовывается голова Шмелека. Он кричит:

— Цолек, вздуй утюг!

Пенек и тут не отстает. Еще бы! По части раздувания утюгов он считает себя самым настоящим мастером.

Утюг готов, но и у Пенека на одном из пальцев вздулся молочно-серый волдырь величиной с орех. Это Пенек пробовал, горяч ли утюг. Палец ноет. Но кто станет теперь думать об этом?

Цолеку поручают отнести готовую работу местному зажиточному еврею Гдалье, по прозвищу «Гдалье — птица палестинская». Но разве Цолек точно знает, где живет Гдалье? Пенеку же это известно как нельзя лучше. Покажет ли он Цолеку дорогу? Конечно, покажет. За это он только потребует, чтоб костюм, обернутый куском ситца, они по улице несли по очереди.

Гдалье живет на другом конце городка. По дороге Пенек рассказывает Цолику:

— Вот дрянцо! Ехидна сущая! Божий человечек. Только и знает, что целый день молитвы шепчет. Посмотришь на него, так тебе покажется, что не он молится, а бороденка его. И запах от него затхлый, как от старого молитвенника. Видал, лавка у него какая? Самая богатая в городке. А за домом лесной склад. Да еще деньги в рост дает. А сам противный такой. Все часами своими хвастает, таких, мол, точных часов во всем городке нет. Вот как зайдешь к нему, спроси, кстати, который теперь час? День, мол, сегодня особый. Интересно узнать, сколько еще до праздника осталось?

Был полдень. В доме портного Исроела прервали на несколько минут работу, чтоб всем вместе наскоро перекусить. У Пенека с утра еще маковой росинки во рту не было. Он уселся на пороге лицом к улице, чтобы не смотреть, как едят другие. Уходить отсюда не хотелось. Вернуться домой, увидеть, как Фолик и Блюма, искупавшись, надевают новые с иголочки платья, — нет, уж лучше остаться здесь голодным.

Постепенно в доме портного к Пенеку стали привыкать, словно к приставшей кошке. Жена портного бесцеремонно давала Пенеку разные поручения, словно мальчику на побегушках:

— Сбегай, Пенек, принеси из сеней кухонное корытце!

Понемногу стали распоряжаться Пенеком и подмастерья. Шмелек, не прерывая ни на мгновение быстрого движения руки с иглой, мановением бровей подозвал Пенека к столу. Локтем он придвинул серебряный двугривенный.

— На, — шепнул он Пенеку, словно боясь, что хозяин услышит, — снеси к моей… Пусть купит свежего меда в сотах…

Пенек охотно взялся за это поручение. Почему бы и нет!

Ну да, ведь разные времена бывают. Бывают дни, недели, месяцы, когда Пенек, приглядываясь к людям, многое подмечает, обогащается новыми ощущениями. Тогда он настроен радостно и жизнь кажется ему праздником. Но бывают и другие дни — Пенек вглядывается в людей, вглядывается и… ничего не видит. Тогда он, подавленный, тяготится своим бездельем, считает себя ниже всех. В такие дни он объят желанием сделать хоть что-нибудь для окружающих его занятых людей, хоть чем-нибудь им услужить. На большее, чем услуживать, ему тогда кажется, он и непригоден.

Сегодня, в канун Нового года, для Пенека как раз такой день. Он готов всем подчиняться, всем услуживать. Тем более Шмелеку. Он охотно отнесет двугривенный его молодой красавице жене. Почему бы и нет? Шмелек это заслужил. Достаточно он поработал последние дни; пусть хоть в праздник полакомится медом!

Передавая деньги жене Шмелека, Пенек взглянул в ее черные глаза, и вновь ему стало радостно. К словам Шмелека он добавил от себя:

— Шмелек сказал, чтоб вы купили хороший мед. Очень хороший. Самого лучшего сорта…

Теперь он рад, он честно выполнил поручение. Одним взглядом своих черных глаз молодая женщина как бы влила в него бодрость.

По всей улице уже разносится запах праздничных блюд: отварной рыбы и лапши. Запах лука и перца, острый, раздражающий, бьет в нос, заставляет слезиться глаза. В крепости этих запахов, поднимающихся над почти готовыми праздничными яствами, чувствуется поздний полуденный час. Верно, уже поздно: пять часов, шесть, может быть, даже позже.

От этих заманчивых ароматов голодный Пенек спасается тем, что зажимает рукой нос и рот. Только. этих вкусных запахов недоставало, черт бы их побрал!

Кстати, люди стараются убедить бога, будто ему доставляет удовольствие, когда в Новый год они жрут до отвала[10]. Набожные люди, кроме того, уверяют, что богу угоден пост в судный день. Вот и разберись! Пенек думает: врут они! Как им выгодно, так и говорят…

Его недолго занимает эта мысль. Он уже вновь в доме портного Исроела. Там ему торопливо предлагают:

— А ну-ка, поживее! Подсыпь-ка угольков во все три утюга! Хочешь?

Хочет ли он? Еще бы! Чем больше ловкости требует работа, тем она желаннее для Пенека.

И руки и ногти Пенека чернеют от угля. Ну и отлично! Так и следует ему, оставленному без обновки на праздники, одетому почти в лохмотья. Вот он, словно назло, засовывает в уголь руки до самого запястья, измазывает их еще больше. Пусть они совсем почернеют. Он стискивает зубы от обиды.

Но тут он вдруг всем своим существом почувствовал: «Совершилось!»

Наискось, высоко в небе происходит что-то необычное. Стоя на коленях перед утюгом, с дрожью в спине Пенек не отводит глаз оттуда.

Ага!

Начинается грозный праздник! Вот он…

Солнце садится. Оно огромное, багровое, но все же от него веет каким-то холодком. Оно такое же зловещее, как и надвигающийся праздник. Вот оно, значит, какое в канун Нового года! Это стоит запомнить: таким бывает солнце, когда для одних наступает праздник, а для других — беспросветные будни.

В солнечном закате Пенеку чудится что-то знакомое…

Ага! Верно, таков же был закат, когда Иисус Навин остановил плавный бег солнца. Об этом Пенек читал в библии. Для Иисуса тогда наступил светлый праздник, а для жителей Гивеона — мрачные будни. Он, Пенек, чувствует себя таким же подавленным, как жители Гивеона. Но подумать только — из-за чего! Всего-навсего из-за костюмчика!

Нет, не на такого напали! Пенек больше не будет принимать это близко к сердцу, не станет из-за этого огорчаться.

— Живей! — кричат ему из дома портного. — Поторапливайся там с утюгами.

Удивительно, как эти люди не боятся грозного праздника: ведь он уже наступил, а здесь, у портного Исроела, все еще продолжают работать. Выходит, Исроел только на словах боится бога, заработка же своего и богу не уступит.

Но что это? Как сюда попала Шейндл-долговязая?

Да, это она! Вон там, на противоположном конце улички, шагает она, точно длинноногая цапля. К празднику даже еще не успела переодеться.

Старую шаль она накинула поверх головы, закуталась, словно зимой. В отдаленном конце улицы она то и дело останавливается у каждой открытой двери, о чем-то расспрашивает. Не его ли, Пенека, она ищет? Не спохватились ли наконец дома за несколько минут до начала праздника, что он исчез на весь день, не послали ли Шейндл на поиски? Вот она, длинноногая, как раз сюда и шагает.

Нет, уж лучше не попадаться ей на глаза у дверей портного, лучше здесь с ней не встречаться. Пожалуй, лучше Пенек сам пойдет домой. Раз, два, — Пенек уже на задворках; он несется во всю прыть, не переводя духа, мимо изб и христианского кладбища, вот-вот и дом.

……………………..

……………………..

Пенек перемахнул через забор, очутился во дворе, оглянулся. Уже вечерело. В открытых дверях конюшни стоял кучер Янкл в белой рубашке под синим пиджачком. Он чистил на себе ваксой правый сапог. Сапог на левой ноге был уже вычищен, даже штанина спущена.

Сам Янкл — бодрый, свежий, словно только что искупался в реке. Мягкая русая бородка тщательно расчесана, картуз задорно сдвинут набекрень. Это придает ему независимый вид. Хотя Янкл и терпеть не может все эти благочестивые праздники, но все же, коль можно отдохнуть день-другой, почему же отказываться от этого?

— Пенек, — сказал он, начищая сапог, — чертенок ты эдакий! Где ж ты пропадал? Ступай в дом: отец из себя выходит. Уж оделся, в синагогу совсем собрался, а тебя все нет. Он уже и на маму кричал…

Пенек вбежал в дом и сразу словно ослеп — до того в комнатах было темно по сравнению с улицей. Тут же он понял: его сейчас будут бить… И сильно… Ладно. Пускай ударят даже по лицу. Он не закроется, не закричит.

Отец стоял в столовой, уже одетый по-праздничному, весь в черном, в бархатном картузе, длиннополом сюртуке и наброшенном поверх него темном пальто. Он был зол, рассержен. Увидев Пенека, он гневно сжал губы.

— Где ты пропадал?

Пенек поднял на него глаза. Лицо праздничное, а пыльно-седая борода, хоть и надушили и умастили ее, — словно у мертвеца… Да и весь отец, как и его борода, полуживой… Его сморщенные щеки порозовели, глаза блестят, но все же он словно какой-то «нездешний», словно выходец с того света.

Ужас обуял Пенека. И не так от боязни самого наказания, сколько от мысли, что его сейчас впервые в жизни ударит он, полуживой отец, эта мертвая борода. Его будет бить рука, протянутая оттуда, издалека, из самой могилы…

В ужасе Пенек взглянул на Фолика, пышущего здоровьем, злого. Он стоял рядом с отцом в нарядном новеньком костюме.

Еле слышно Пенек пробормотал:

— Лучше пусть Фолик меня побьет…

У отца дрогнули губы:

— Почему ты не одет?

Молчание.

— Отвечай. Тебя спрашивают, почему?

Рука отца опустилась на щеку Пенека.

Пенек был даже рад этому. Пусть отец относится к нему не лучше, чем остальные в семье.

Он заморгал, словно от боли в глазах, взглянул на отца и чуть разжал губы:

— Мне нечего надеть!

— Как нечего?

Пенек:

— Мне на праздники ничего не сшили.

— Как?!

Отец оглянулся на мать, сидевшую на диване.

Шейндл-долговязая тянула за руку упиравшегося Пенека.

— Пойдем скорее… Я тебя умою…

Она увела его в комнату, соседнюю с кухней, наскоро намылила ему лицо и руки, смыла грязь, полила водой, насухо вытерла. Тут же торопливо стала рыться в сундуке с детским платьем, достала старый костюм Фолика.

— Надевай скорее, отец ждет!

Пенек испуганно и с ненавистью взглянул на костюм Фолика. Он был слишком велик. Стиснув зубы, Пенек вырвал костюм из рук Шейндл и с отвращением швырнул его в сундук:

— Не хочу! Не нужен он мне!

Шейндл не унималась:

— Ну скорей же. Смотри, ведь отец тебя ждет!

Пенек подбежал к сундуку, порылся в нем, вытащил свой старенький позапрошлогодний костюмчик, темный, заношенный, неопрятный, и стал торопливо напяливать его на себя. Штанишки были слишком узки, рукава до смешного коротки.

Теперь Пенеку все равно — ждет его отец или нет.

Он опустился на пол у открытого сундука и горько заплакал.

5

Все же новогодний праздник доставил Пенеку и хорошие минуты.

Днем, невдалеке от синагоги, переполненной молящимися, он увидел ватагу ребят. Собравшись в кружок, они солидно, как взрослые, разговаривали, повернувшись спиной, казалось, не только к синагоге, но и к богослужению и к самому празднику.

Увидев ребят, Пенек просиял. Глаза его повеселели, и в нем словно музыка зазвучала. В такт этой музыке забилось сердце, точно барабан, отбивающий победный марш.

Тут собрались мальчуганы, уже покинувшие родительский кров и живущие своим трудом. Пенек увидел Боруха, сына маляра Нахмана, двоюродного братца Боруха, веснушчатого, румяного Цолека, поступившего в ученики к портному Исроелу, меньшого братишку кузнецов — Мендюка, закопченного чертенка, раздувающего обычно мехи в кузнице, — все приятели, свои ребята.

Борух был в новых сапожках. Впервые в жизни он носил собственную, еще никем не надеванную обувь. Это раскошелился его хозяин-жестянщик, — обул Боруха на зиму, сказав при этом Нахману: «Мальчик твой от работы не отлынивает. Грех жаловаться! Парень смышленый, руки у него золотые».

Увидев новые сапоги Боруха, Пенек удивился и обрадовался. Он был горд за товарища.

Сапоги были не очень высокого качества, все же Пенеку они показались самыми замечательными из всех виденных им когда-либо: Борух заработал их своими «золотыми руками». Хотелось подойти поближе, посмотреть, какие у них подметки, пощупать их, даже понюхать. Кстати, у Пенека есть дело к Боруху.

За несколько дней до этого Пенек, стиснув зубы, твердо решил покинуть «дом», разделаться с ним раз и навсегда.

Решение это было твердое, никто не мог поколебать его. Пенек хранил это в величайшей тайне, доверившись одному лишь кучеру Янклу.

— Удеру из дому… удеру в Локшивку…

Янкл:

— А почему именно в Локшивку?

Пенек:

— Там Буня живет в прислугах у своей родственницы.

Янкл подозрительно взглянул на Пенека: «Малыш небось по Буне соскучился». Он спросил:

— А что ты в Локшивке делать будешь?

— Буду работать у жестянщика, — быстро моргая, сказал Пенек, — как Борух!

Янкл задумался.

— Ты глуп! — сказал он.

— А почему?

Янкл сплюнул сквозь зубы в сторону:

— На третий день тебя отыщут и вернут домой.

— Кто?

— Да мамаша твоя, — ответил Янкл, вытирая усы.

Пенек:

— Не нужен я ей… Она меня не любит!

— Ничего не значит. Удерешь — скандал подымет!

— Почему?

Янкл начал раздражаться.

— Потому! Гонору в ней много! Не допустит она этого! Конфузно ей будет, что сын стал подручным у ремесленника. Не потерпит она этого.

Пенек верит Янклу. Ведь он всегда разговаривает с ним как со взрослым, как с равным.

Пенек стоял возле Янкла, подавленный, ни о чем не думая, не находя слов. Впервые в жизни он почувствовал себя в тисках. Он родился в большом богатом доме, и ему гораздо хуже, чем Цолеку…

Об этом-то он и хотел поговорить с Борухом.

— Борух, поди сюда! Послушай, это секрет. Никому не скажешь?

Борух:

— А что? Скажи!

Пенек:

— Нет, побожись сначала…

Борух охотно побожился и, равнодушно выслушав Пенека, отнесся к его словам очень холодно. Глядя на голубое небо, подергивая вздернутым носиком, он ничего не ответил, а повернулся и пошел к своей компании.

Ясное дело, у Боруха свои заботы, не станет он горевать о судьбе Пенека, хотя Пенеку сейчас, пожалуй, хуже, чем сыну последнего нищего, побирающегося под окнами. Боруха, видно, несравненно больше занимает беседа с товарищами. Там все такие же, как и он, рабочие ребята, а Пенек все же не совсем свой. Как-никак Пенек один из обитателей богатого «белого дома». Увидят, что ты дружишь с ним, и тут же о тебе подумают: «Подлиза!»

В центре кружка стоит мальчик в кепке. Все лето он проработал у столяра в большом городе. Мальчуганы взирают на него с уважением, смотрят ему в рот, боятся упустить словечко из его рассказа. Его зовут Нахке, он сын Алтера Мейтеса. Ему тринадцать лет, но на вид можно дать и все четырнадцать, а то и пятнадцать.

Люди, выйдя из синагоги во двор, спрашивают полушутя:

— Как же так? Учил тебя отец и библии, и талмудом с тобой по ночам занимался. До двенадцати лет возился с тобой. Значит все это прахом пошло?

Нахке как будто и сам так думает: «Все это прахом пошло», — однако молчит и ничего не отвечает. Он глядит на людей, по своему обыкновению, не только глазами, но и бровями, и крепким, густо заросшим лбом. Его широкий нос — единственная часть лица, сохранившая в себе что-то детское, — делает лицо Нахке каким-то чужим. Густые, сросшиеся, насупленные брови намного темнее волос, намного темнее даже его глаз. Единственный недостаток Нахке — его сутулость. Со временем у него будет такая же спина, как у его отца, Алтера Мейтеса, о согбенной спине которого остряки в городе говорят:

— Это — горб не от старости, а от страха божьего!

А у Нахке если и вырастет горб, то уж не от страха божьего, а от кое-чего другого.

Теперь, стоя под яркими лучами солнца в кругу мальчиков у входа в синагогу, он смешно выпячивает свои беспокойные губы, пробует говорить басом. Рассказывает он очень медленно, внятно, отчетливо. Всем своим видом он как бы наглядно показывает мальчикам, что можно и не молиться, можно не бояться мстительного бога в «грозный» праздник Нового года. Сейчас он рассказывает ребятам о своем хозяине:

— Это тебе не простой столяр. Он фабрикант. У него целая мебельная фабрика. В прежние годы хорошую мебель выделывали только в Житомире. И мой хозяин тоже житомирец. Лопатами деньги загребает. Дочку обязательно за доктора замуж выдать хочет. Мы ему говорим: «Надо бы плату повысить». А он грозится: «Фабрику закрою».

Нахке спрашивают:

— Вот ты сказал: «Мы ему говорим». Кто же это «мы»?

— Как кто? Мы, рабочие…

Он обводит глазами ребят, словно подсчитывает, сколько их.

— У нас на фабрике, — говорит он, — одних рабочих девятнадцать человек. Да еще ученики есть.

Мальчуганам странно слышать эти слова: «мы», «у нас». В городке все говорят «завод», а Нахке все время бубнит незнакомое слово «фабрика». Из-за этого слова Нахке кажется ребятам смешным. Однако ему это прощают. Видно, в большом городе, откуда Нахке приехал, все говорят не «завод», а «фабрика».

Нахке опять вглядывается в лица мальчуганов, пристально смотрит на них не только глазами, но и бровями и лбом и, словно желая испытать их, неожиданно бросает тихо:

— Нас агитируют…

Непонятное слово «агитируют» кажется молодым слушателям Нахке очень таинственным: не слово, а бомба! Однако никто из мальчиков не решается спросить у Нахке, что это значит, — все молчат. Но именно поэтому и кажется, что все спрашивают: «Что это значит?»

Нахке говорит:

— Нас учат читать и писать по-русски. Да и вообще не давать себя в обиду хозяину, не потакать ему!

Шмыгнув носом, Борух спросил:

— Кто же вас этому учит?

По тому, как Нахке озирается по сторонам, видно, что он хочет сказать: «То-то и есть, что это — секрет…»

Однако вслух он говорит:

— Находятся такие люди…

Тут как раз на Нахке натыкается его отец, Алтер Мейтес. Алтер пропах синагогой. Он весь в слезах, он усердно молится с раннего утра. По некоторой неотложной надобности он выходил во двор и возвращается теперь в синагогу. От нескончаемых молитв лицо его сделалось безжизненно бледным.

— Прямо несчастье! — всплеснул он руками, косясь на сына красновато-воспаленными глазами. — Неслыханное дело! Всего одно лето пробыл у хозяина в учении и уже не хочет молиться! Зайди в синагогу, говорю я тебе! Сию же минуту зайди!

Тишина.

Алтер:

— Отвечай! Я ведь тебя спрашиваю, как может человек так низко пасть? Ну, разъясни мне: как это ты можешь совсем не бояться ни бога, ни «грозного праздника»? Ты что думаешь, это у тебя от большого ума? А я тебе скажу, глупец ты, дурень набитый, все это у тебя от скудоумия. По совести говоря, мне проучить тебя следовало бы, дурь из головы твоей выбить. Но что же поделаешь! Во-первых, праздник — грешно пороть, святые книги запрещают это. А во-вторых, признаюсь, ослабел я. Не справлюсь с тобой, бычком таким! Сил на это у меня не хватит!

Сын молчал.

Из страха или из уважения к старику ватага мальчуганов рассыпалась. Однако один из них, хоть и робеет перед Нахке, все же передразнивает новое слово «фабрика». Убегая, он кричит:

— Нахка-фабрика!

Это прозвище прилипло потом к Нахке на всю жизнь.

Пенек видит, что Нахке остается наедине с отцом. Лоб и брови Нахке упрямо насупились. Он не трогается с места. Пенеку это по душе: ему нравится всякое сопротивление, даже упорство норовистой лошади, которая станет вдруг среди дороги и дальше ни с места, сколько ни стегай ее. Зрелище это любо Пенеку, он забывает о собственных горестях, он всей душой на стороне лошади, ему хочется поддержать ее, шепнуть:

— Так, так! Не беги дальше… Ни за что! Копытом его, копытом!

— Ну, что стоишь? — тормошил Алтер своего сына. — Идем в синагогу, говорю тебе!

Пенека точно магнитом потянуло ближе к Нахке. Пусть Нахке не чувствует себя одиноким.

Все возмущение, что исподволь нарастало в душе Пенека против праздников, против матери, против праздничной набожности Блюмы и Фолика, новых платьев, пошитых для них, против всего, что он видел в синагоге, — все теперь в нем закипело, забурлило и вылилось в страстное желание приблизиться к Нахке, которого Алтер продолжал тормошить. Пенеку показались недостаточными те знаки безмолвного поощрения, которые он беспрерывно подавал Нахке:

— Не ходи… не надо…

И вдруг — нечаянная радость: из синагоги вышел Фолик.

— Ты что тут делаешь? — спросил Фолик и шагнул к Пенеку. Глаза Фолика свирепо налились кровью.

Пенек возликовал, словно весь праздник он только и ждал этой минуты. Он быстро подобрал с земли несколько камней.

— Не твое дело! — огрызнулся он.

Фолик сжал кулаки и шагнул ближе к Пенеку:

— Выродок!

Пенек в ярости принялся швырять камни в Фолика, пятясь по направлению к городку. Он бежал и, оборачиваясь, продолжал швырять камни. Ему представлялось, что он бьет ими по праздничным платьям Фолика и Блюмы, по всему злу, которое он видел в последние дни.

Он чувствовал, что отрывает себя от родного дома; убегает из него навсегда, чтобы никогда больше туда не вернуться.

Он бежал прочь от синагоги, не думая о том, что будет. Так убегают от опостылевшей жизни, убегают, чтобы больше к ней не возвращаться.

Глава пятнадцатая

1

Судя по всем признакам, в «доме» было решено тотчас после праздников взяться за Пенека. Но взяться всерьез.

И еще было решено беречь отца и не говорить ему ничего о проступках Пенека. Даже и намеком не обмолвиться. Сохрани бог!

В первый же день после Нового года, хмурым холодным утром, мать Пенека проходила по двору, ступая медленно и важно. Она была еще во власти только что минувшего праздника и благочестиво куталась в турецкую шаль. Неожиданно она заметила, что в дальнем углу двора, очевидно с раннего утра, хозяйничает Пенек; он натаскал дощечек и деревянных брусков и строит зимнюю конуру для собак.

Не удостаивая Пенека даже взглядом, мать повернула обратно в дом, но вдруг остановилась, позвала Янкла и приказала ему немедленно уничтожить собачью будку.

— Сегодня же, — наказала она Янклу. — И сию же минуту прогнать со двора всех собак! — Она повысила голос: — Всех до одной! Не нужны мне собаки во дворе!

Подобрав платье, словно боясь запачкаться, мать ушла в дом.

Во дворе стало как будто еще пасмурнее, еще тише. Пенек неподвижно застыл с топориком в руке. В его ушах все еще звенело: «Не нужны мне собаки во дворе».

Пенеку почудилось, что и он подобен собаке, которую велено прогнать со двора.

Медленно, ленивым шагом подошел Янкл и с явной неохотой стал разбирать собачью конуру.

— Ну вот, — проворчал он, — говорил же я тебе: не надо…

Пенек понял: Янкл на его стороне, но ничем не может помочь. А вдруг и Янклу уже надоела возня с ним, Пенеком? Мальчику стало страшно: вот-вот он потеряет Янкла. Это было бы для него самой большой утратой.

— Уйди, — обратился он к Янклу, — не ломай…

Янкл беспомощно посмотрел на Пенека, точно руками развел, затем, подумав, повернулся и, не оглядываясь, медленно побрел к конюшне.

Пенек постоял несколько минут, затем сам принялся разбирать конуру. Делал он это для того, чтобы избавить Янкла от лишнего труда, и еще потому, что ему надо было чем-нибудь занять себя. Сейчас, в таком состоянии, он не мог оставаться без дела.

Разобрав конуру, Пенек отнес дощечки и бруски на прежнее место. Покончив с этим, Пенек почувствовал странную усталость. Он и сам не знал, чем она вызвана: работой ли над конурой или словами, все еще продолжавшими звенеть в ушах: «Не нужны мне собаки во дворе!»

Пенек забрался в дальний уголок сада, где густо разросшиеся ветви, сходясь, образовали подобие беседки. Здесь он был защищен от ветра. Земля казалась теплой; прекрасная голая земля — чудесное ложе для всех преследуемых и бездомных, для людей, которых гонят, как собак, со двора. Он прилег здесь, быстро заснул и проспал часа два. Сон освежил его. Проснулся он с твердым решением:

— Уйду из этого дома! Рано или поздно! Пусть меня поймают, опять сбегу!

Чуть позже его встретила по дороге к окраине Цирель. С грубой шалью на голове она шагала, — вдова в трауре, — ежеминутно готовая испустить стон, от которого всем делается не по себе. Цирель сегодня, в первый будний день после праздника, шла в «дом» за своим жалким еженедельным пособием. Об этом пособии она уже не раз говорила дрожащим баском:

— Горе мне… Подаянием живу…

Щуря близорукие глаза, Цирель внимательно вглядывалась в каждого встречного: не попадется ли новый человек, которому можно поплакаться.

— Верно, слышали, какое постигло меня несчастье: умер Хаим…

После смерти мужа ее лицо осунулось, пожелтело, дрожащий голос стал глуше, близорукие глаза потускнели, стали больше щуриться.

— Пенеле, дорогой, — сказала она, — зайди ко мне в дом, пожалуйста. Я бросила дом без присмотра. Пойди, сыночек, поиграешь немного с детьми.

Из всех родных одна только Цирель обращается с Пенеком ласково, называет его «сыночек», «Пенеле». Цирель приходится Пенеку не родной сестрой, а сводной. Но именно эта некоторая отдаленность родства и привлекает Пенека.

Близорукие глаза Цирель ласкали Пенека.

— Поди, миленький, ко мне в дом, сделай одолжение.

Пенек, всегда готовый услужить людям, подумал: «Пожалуй, можно сходить…»

В доме Цирель он застал беспорядок и веселую возню. Двое сироток, семилетний Авремеле и Хайкеле, девочка лет четырех, со светлыми кудряшками и розовой ясной улыбкой, были смешно измазаны арбузной коркой; корку они грызли, казалось, не только зубами, но и носом и глазами. Оба были как будто вполне довольны жизнью. Забравшись с ногами на стулья, дети с криком и визгом ловили мух, облепивших липкую клеенку, и старались накрыть их стаканом.

Оттого, что сироткам весело, Пенеку легко на душе. Он готов развеселить их еще больше. Зачем им в самом деле с такими трудностями ловить мух стаканом? Это тяжело и неудобно. Пенек смастерит им тут же, на месте, две хлопушки. Он только сбегает на кухню — нужен ножик и несколько щепочек. Нет, постой! Нужна еще бечевочка.

— Ну-ка, Авремеле, найди бечевочку! Быстро! Сейчас ты пойдешь охотиться на мух не с пустыми руками, а по-настоящему! Мухобоем станешь!

Но когда Авремеле возвращается с бечевкой, Хайкеле вцепляется в него пухлыми ручками, пытается вырвать веревочку из рук брата. Оба орут. Пронзительный визг наполняет комнату. Ударом ножки Авремеле опрокидывает сестренку наземь. Та ревет благим матом. Обиженно плача, она карабкается на кушетку и тут же быстро засыпает. Она привыкла, чтобы ее в этот час укладывали спать.

Похоже, что теперь никто больше не помешает смастерить хлопушку. Но нет! Пенек и оглянуться не успел, как Авремеле схватил острый нож, чтобы острогать щепку, и глубоко порезал палец. Мальчик взвыл не столько от боли, сколько от испуга. Из пальчика капала кровь. Пенек побежал в чулан, набрал там паутины и наложил ее на порезанный пальчик. Авремеле долго не унимался, все боялся, что палец придется отрезать. Но в конце концов он забрался на кушетку к спящей сестренке, немного поплакал еще и уснул.

Теперь Пенек мог подумать о еде: его с утра мучил голод.

Из небольшого некрашеного буфетика хитро подмигивала соблазнительная половинка красного арбуза, словно уговаривала: укради меня! Съешь меня!

В том же буфетике Пенек нашел початый каравай полубелого хлеба — «Цирлин хлеб». Он был всегда черствый, сероватый, похожий на заболевшего человека, но все же чем-то вкусный. Его любит даже Шейндл-важная. Когда достопочтенная сестра гостит в доме, к Цирель посылают за этим хлебом.

Пенек, хотя и был голоден словно после поста, все же ел этот хлеб как-то нехотя: ему казалось, что хлеб пахнет потом Цирлиных пальцев, месивших тесто.

Утолив голод, Пенек заскучал. У него пропала всякая охота делать хлопушку. Вскоре надоело ему и сторожить спящих ребят. Однако уйти, бросить дом без присмотра он не хотел. Пенек — человек положительный. Обещать и не исполнить — не в его обычае. А тем более не мог он поступить дурно с Цирель. Она близка ему так же, как и маляр Нахман.

Пенек стал бродить по дому. Заглянул в кладовую, в сени и, как свой человек, забрался по лесенке даже на чердак. Он помнил, что там в дальнем углу, среди разной рухляди и поломанной мебели, в пыльном сумраке лежат несколько больших мешков, доверху набитых книгами.

Еще при жизни Хаима Пенек не раз заглядывал сюда. Бывало, вынимал он наудачу из мешка книгу, разглядывал еврейские буквы, такие же, как и в библии. Он пробовал читать их и удивлялся: каждое слово в отдельности понятно.

Эти тяжелые книги, казалось ему, похожи на людей, некогда почтенных, а ныне впавших в немилость. Как-то на чердаке в синагоге Пенек обнаружил истрепанные, уже негодные молитвенники и разрозненные страницы из богословских книг. По заведенному обычаю, их там бережно хранили, как останки святых. Пенеку казалось, что книги на чердаке Цирель и груды страниц на синагогальном чердаке связаны общей судьбой. Однако раа Цирлины книги хранятся не там, не в синагоге, значит, они какие-то «иные».

2

Из лежавшего в углу мешка, наполовину пустого, Пенек извлек тоненькую, узкую книжку в тисненом переплете с черным коленкоровым корешком. От книги пахло плесенью и переплетным клеем. Книжка была старенькая, а переплет новый.

«Довольно красивая книжечка! — подумал Пенек. — Человек, которому она принадлежала, видно, ею очень дорожил — не поскупился на красивый переплет».

Перелистав несколько страничек, Пенек убедился: слова точь-в-точь такие же, как в библии, которую он изучал в хедере.

Тут он забыл о всех своих горестях, растянулся на сене у чердачного оконца и стал читать, переводя слово за словом, как в хедере:

— «Boir» — в городе… «Madrid» — Мадриде… «hahemiso» — шумном…

Пенек задумался: «Большой, должно быть, город, если так шумно на улицах, должно быть, много карет, всадников, пешеходов, блудницы на каждом углу, как это сказано о нем в библии: „Горе кровожадному городу: весь он полон разбоя, не прекращается в нем грабеж. Только и слышишь хлопанье бича и стук вертящихся колес, ржание коня и грохот скачущей колесницы“».

У Пенека такое чувство, точно он слишком далеко забрался в этот большой город.

И вдруг из-за строк книги выглянули: главная площадь Мадрида, — церковный перезвон, громадная процессия, множество духовенства в золоченых ризах с крестами в руках, дымящиеся кадила и бесчисленные толпы людей, потоками приливающие со всех концов города. Посреди площади — пылающий костер, окруженный монахами. Пенек сообразил: «Инквизиция!»

3

«Инквизиция» для Пенека знакомое слово. Пенек немало слышал об инквизиции и дома и в хедере. Но в книжечке о ней повествовалось необычайными древними словами, совсем как в библии, и эти старинные слова страшно отдаляли события, как перевернутый бинокль Шейндл-важной, когда Пенеку удавалось в него посмотреть. Все рассказы в книге могли быть выдумкой, как и всякий рассказ, — это Пенек знал. Но он все же думал о прочитанном, как о чем-то очень важном, что необходимо запомнить, хотя неизвестно для чего. Скоро рассказ до того увлек мальчика, что он забыл обо всем на свете… К костру, пылавшему на улицах Мадрида, вели еврея со всей семьей. Еврей был в праздничных одеждах. Его взволнованное лицо излучало свет. Глаза сверкали и улыбались. Пенек недоумевал: «С чего это на него такое веселье напало? Ведь его сейчас сожгут вместе с женой и детьми».

В неистовой набожности этого человека Пенек почуял такую же опасность для себя, как и в исступленном благочестии своей матери. Такое же чувство он испытал в школе, когда учитель читал древнее сказание о еврейской матери, зарезавшей своих семерых детей, чтобы уберечь их от служения идолам. Пенек тогда не мог понять, зачем об этом рассказывать? Что может быть страшнее этого рассказа? Родная мать с остро отточенным большим блестящим ножом в руках подходит к своему детищу и говорит:

— Дитя мое, дай я тебя зарежу, чтобы тебе не пришлось поклоняться идолам.

Пенеку это напоминает слова, сказанные однажды его матерью: «Чем мне видеть тебя таким нечестивцем, уж лучше бы тебя господь прибрал в детстве!»

И теперь, весь проникнутый глубоким отвращением к инквизиторам, сжигающим на кострах людей живьем, Пенек не видит разницы между набожностью кардиналов и набожностью своей матери.

Книжечка рассказывала: вокруг костра громко бьют барабаны — еврея бросили в костер.

Ах, эта барабанная дробь! От нее туман в голове, она путает мысли. Пенек чувствует: вот-вот и его голову затуманят барабанным боем. Но нет же, он не дастся!

Из всей обреченной на казнь семьи, о которой повествует книжка, его больше всего занимает самый маленький мальчик — крохотное существо в детском костюмчике. Он глядит с невинным любопытством на костер, не понимая, куда его ведут.

Что же с этим мальчиком будет? Неужели и его бросят вслед за старшими в огонь?

Нет, дудки! Под барабанный бой, среди толпящегося народа маленький мальчик внезапно исчез. Откуда-то протянулись чьи-то руки, подхватили мальчика и, накрыв его широким плащом, скрылись. Мальчик точно сквозь землю провалился. Пенек готов поклясться: он знал, что так будет! Главный кардинал взбешен. Стражи рыщут в толпе, словно дикие звери, ищут исчезнувшего мальчика, не могут отыскать… Постой же! Чьи же руки могли его похитить?

Пенек сгорает от нетерпения — ему хочется узнать, куда делся мальчик? Но на чердаке уже темнеет. Пенек давно уже придвинулся вплотную к чердачному окну и, напрягая зрение, с трудом разбирает слова. Но и это бесполезно. Сумерки густеют, сливаются строки… Внизу, в сенях, часто хлопают кухонными дверьми, слышен тихий плеск кружки в бочке с водой. Значит, Цирель уже вернулась домой. В таком случае Пенеку нужно возможно скорее положить книжку на то же место в мешок и потихоньку, точно вор, без малейшего шума убраться с чердака через заднюю дверь. Очень досадно, что о дальнейшей судьбе мальчика можно будет узнать только завтра. Пенек испытывает чувство чудесного освобождения: он не так уж несчастлив, как ему казалось, — вот он сегодня сам, без чьей-либо помощи, читал книгу, не библию, другую, и почти все понял. Завтра, как только он проснется, он сейчас же побежит к Цирель, вновь заберется на чердак и не уйдет оттуда, пока не дочитает книжку до конца.

Когда Пенек возвращался домой, его голова была полна мыслей об инквизиции, о свирепых кардиналах, об испанском городе, таком многолюдном, что он «гудит», — настолько там шумно… на улицах много карет, всадников, пешеходов, блудницы на каждом углу…

Он не замечал ничего вокруг. Голова была полна неясных мыслей о людях, которые заставляют страдать других. В том числе и его, Пенека…

4

Наступил день рождения Фолика.

Обычно день рождения членов семьи в «доме» не праздновали. Пенек помнит, как однажды, еще будучи совсем маленьким, он прибежал из хедера с радостной вестью:

— Учитель сказал, что сегодня день моего рождения!

Мать, равнодушно посмотрев в окно, холодно заметила:

— Что же, плясать мне, что ли?

В ту пору Пенек еще не понимал, как сильно недолюбливали его в «доме». Из слов матери он сделал другой вывод: «Видно, когда люди родятся, это радость небольшая!»

Не то было в этом году — в день рождения Фолика, Затейницей торжества явилась его достопочтенная сестра, Шейндл-важная. Она сочла необходимым ввести в «дом» эту моду.

Разодетая, напудренная, надушенная, примчалась она в легкой коляске из своей усадьбы, стремительно вбежала в дом, точно на вокзал к поезду, не закрывая за собой дверей, и кинулась Фолику на шею. Целовала она его долго и крепко, как героя какого-то большого торжества, и тут же преподнесла ему подарки: шесть вязаных галстуков, серебряную спичечницу, тонкий лобзик с разными пилочками для выпиливания по дереву.

— Почему все в «доме» так тихо говорят? — удивилась она. — Разве у вас сегодня не праздник?

«Дом» сразу наполнился звонким смехом, запахом духов от ее платья, вуали, перчаток. Поначалу обитатели «дома» опешили под натиском шумной, суетливой Шейндл-важной. Но постепенно они оживились. Однако ей и этого было мало. Она изумилась:

— Неужели никого сегодня не пригласили? Никаких гостей?..

За несколько минут она успела подольститься к прислуге и подчинить ее своим суматошным капризам. В одно мгновение все столы были накрыты по-праздничному свежими скатертями, сняты чехлы с мягкой мебели в зале и гостиной. Все, не исключая и Шейндл-долговязой, принарядились. Блюма начала наводить на себя красоту, словно готовясь к смотринам. Но ее тут же одолели нервные зевки, которые она принялась «сплевывать» в кулачок.

Больше всех расфуфырился Фолик. Он надел крахмальную рубашку, привезенную матерью из-за границы. Шейндл-важная собственноручно повязала ему новенький галстук, опрыскала его духами, причесала перед зеркалом и позвала мать:

— Посмотри: вот это — молодой человек!

— Хорош! Не сглазить бы…

— Красавец мужчина!

— Почему ему невесту не сватают?

Покончив с Фоликом, она приступила к самой трудной задаче — пошла к отцу. Он озабоченно шагал по конторе и диктовал кассиру Мойше письма. Шейндл-важная прервала его, сама принесла ему новый черный сюртук и стала настойчиво требовать, чтобы он тут же немедленно переоделся. Не переставая диктовать, отец ворчал:

— Что она ко мне пристала!

Он настоял на своем и нового сюртука не надел. Все же немного спустя зашел в столовую. Стол, накрытый белой скатертью, был уставлен всевозможными закусками. Отец сел, но не на свое обычное место, а как если бы он был здесь чужим. Выглядел он болезненно, казался углубленным в свои думы, как человек не от мира сего. С сожалением взглянул он на Фолика. Взгляд его, казалось, говорил: «Да… Голова у него не из блестящих».

Михоел Левин вообще считал: «Не удались мне дети, за исключением Шейндл».

— Ну? — обратился отец к Фолику. — Давай уж мне руку. Поздравляю! Желаю дожить до будущего года!

За столом, как всегда, когда отец говорил, воцарилась тишина. Только Шейндл-важная осмелилась пожелать отцу:

— Дай бог тебе дожить до его свадьбы!

Мать вставила:

— Только что собиралась сказать то же самое…

Тусклый взгляд отца все еще был устремлен на Фолика:

— Ну?

Тут Пенек стал пробираться к выходу. Он был полон недоумения: «Почему мне всегда кажется, что отец так же не выносит Фолика, как и я сам?»

5

В конюшне Пенек застал кучера Янкла. Он лежал на своей уютной постели, по обыкновению закинув руки за голову, и о чем-то думал, тихо напевая молдавскую песню. Янкл всегда чувствовал себя не особенно хорошо, когда эта барыня, Шейндл-важная, появлялась в доме. Здесь, близ лошадей, он укрывался, видно, от тревожных предчувствий.

Затаенной печалью веяло от его тихого напева:

Ты да-а-а Ду-у-на-ай,

Да-а-а Ду-у-на-ай да-а-а…

От его тела, от мягкой белокурой бородки, даже от голоса, пахло, как всегда, запахом реки и пряных зарослей на берегах.

Пенек молча полежал возле него и вдруг спросил:

— А ты, Янкл, знаешь про инквизицию?

Янкл:

— А что?

Пенек:

— Да так… я книжку такую читал…

Янкл задумался.

— Что ж…

Он, по-видимому, стеснялся, что ничего не знает о вещах, известных Пенеку.

— Что ж, недаром ведь говорят: «Мучают меня — чистая инквизиция». — Подумав немного, он прибавил — И про нее можно так сказать, про Шейндл-важную: «Инквизиция приехала…»

Пенек спросил:

— А почему?

Янкл раздраженно, точно речь идет о его злейшем враге:

— Да так… Хуже она самой злобной твари. Баба красивая, привлекательная, а ведь избить ее хочется! Даже твоему брательнику двоюродному, Шлеме, когда влюбилась в него, всю жизнь отравила.

Кровь бросилась Янклу в лицо. Он, видимо, не мог ни на мгновение забыть, что Шейндл-важная находится в доме.

Пенек удивился: почему это Янкл так зол на Шейндл-важную? Не потому ли, что она в младенчестве полтора года кормилась грудью его матери?

— Эх, — вновь заговорил Янкл, — ты еще мал, не поймешь… А я как подумаю, что она вот так всегда будет командовать, — мороз по коже проходит…

Но Пенек своим рассказом об инквизиции вовсе не имел в виду напомнить Янклу о Шейндл-важной. Пенек и сам неохотно вспоминал о ней.

Лежа возле Янкла на постели, Пенек рассказал ему об испанских маранах[11] (он прочел об этом в той же книжке), как они укрывались для богослужения в глубоких подземельях. Рассказал о костре, о сожженной еврейской семье, о малютке, похищенном из пламени. Ребенок вырос и «закрутил любовь».

— Вот как у меня, — добавил Пенек, — как у меня с Маней Эйсман…

Янкл спросил:

— Почему как у тебя?

— Да так…

Он мог бы многое рассказать Янклу о себе и о Мане. Ему казалось, что Янкл сейчас только об этом и думает. Но Янкл неожиданно сказал:

— Вот видишь! Все это, значит, из-за них… Как их там в твоей книжке зовут? Зря, значит, все бегут как очумелые в синагогу молиться. А мне и наплевать на это!

К конюшне незаметно подошел маляр Нахман. Почесывая в затылке, он сунул голову в дверь.

— К «дому», — вздохнул он, — теперь и не подойди. Это тебе не то что у нашего брата. Я про них говорю, — он мотнул головой в сторону дома. — Посмотрел бы, что у них сейчас на кухне делается. На всех сковородках жарят, у плиты — шум, гам, посудой стучат. Никто тебя там и взглядом не удостоит. Поздороваешься, даже не ответят.

С минуту он постоял у открытой двери с поникшей головой. Потом, вторично кивнув в сторону дома, спросил:

— Не знаешь, там все еще не решили? Насчет изгороди?

Янкл нехотя ответил:

— Вам здорово везет. Вы прямо в сорочке родились. Сегодня примчалась она… эта самая. Ночевать останется. Можете к вечеру прийти и в ее честь зажечь фонари во дворе.

Но Нахману, видно, было не до шуток. Не за тем он сюда пришел. Он был до того озабочен, что даже не задал своего обычного вопроса: «Что же я буду теперь делать?»

Ах, этот мрачный, удрученный своими горестями бедняга Нахман! Сюда, к дверям конюшни, доносились дразнящие вкусные запахи всевозможных яств, приготовляемых на барской кухне. Горемыка Нахман и эти кричащие аппетитные ароматы — как много они могли бы сказать друг другу!

Нахман посмотрел на Янкла блуждающим взором.

— Поверишь ли, — сказал он, — мне снится по ночам: хожу я по городку и всюду стекла бью, во всех домах… как-то так, без всякой цели. Не припомню дня, когда я досыта наелся… А о жарком и говорить не приходится…

Недели две назад несчастному Нахману все же как-то повезло: удалось покрасить водосточные трубы в доме Левина. На заработанные деньги Нахман надеялся протянуть осенние праздники, кое-как свести концы с концами. Но мечты не сбылись: дыр оказалось больше, чем денег.

Покончив с окраской труб, Нахман нацелился было на полинявшую ограду, отделявшую сад от двора в доме Левина. Еще до Нового года он об этом не раз говорил:

— До осенних дождей еще с добрый месяц осталось. Если ограду сейчас покрасить, она не то что раз, она два раза просохнуть успеет.

Еще он сказал в «доме»:

— Ваш забор можно покрасить белилами, а верх — зеленой краской. Весь дом, понятное дело, примет другой вид. Даже странно, что я о вашем доме заботиться должен!

Ему ответили:

— Мы подумаем. Мы вас известим.

За этим-то ответом Нахман сейчас и явился. Он спросил у Янкла:

— Может, растолкуете: сколько же должно пройти времени, пока богачи дадут ответ?

Пенек весь поглощен этим разговором. Не отрываясь глядит он то на Янкла, то на Нахмана, ловит каждое их слово. Голова его полна неясных образов.

«Дом», вкусные кухонные запахи, день рождения Фолика — все это ему представляется одной стороной картины. Нахман и Янкл — другой. Он, Пенек, всеми думами и чувствами здесь, в конюшне, на стороне Нахмана и Янкла. Пенек вспомнил, как обращаются с ним домашние: брезгливо, как с чем-то нечистым, словно, прикоснувшись к нему, нужно тотчас же помыть руки. С тел пор как он бросал камнями в Фолика — в первый день Нового года, — с ним уже даже и за обедом не заговаривают, не обращают на него внимания, словно к столу присоединилось существо непрошеное и нечистое. Лишь косые взгляды домашних дают понять, что за него решили взяться. Это будет скоро. Пусть только пройдут судный день и праздники!

Тут Пенек слышит, как Янкл советует Нахману:

— Попытайтесь, авось вам удастся. Лучше всего, если вы застанете старика одного…

В таком случае Пенек немедленно побежит в дом и узнает, сможет ли Нахман чего-либо добиться сегодня. Но, войдя в кухню, Пенек убеждается, что в доме много гостей — и здешних, и приезжих с сахарного завода, расположенного по соседству с винокурней Шейндл-важной. Стало быть, Пенеку нельзя и сунуться в комнаты. И о том, чтобы застать отца наедине, сейчас нечего и думать. Когда господа с сахарного завода приезжают в «дом», так это не просто в гости, а для деловых разговоров с отцом. Пенек задумывается, присматриваясь к хлопотливой суетне на кухне. У кухарки, старухи Хаи, головной платок съехал на плечи. Приплюснутый нос кухарки вспотел, он влажен, как набухшая фасоль, ее седые волосы прилипли к щекам. Две служанки перетирают тарелки, рюмки, бокалы, блюда. Шейндл-долговязая то и дело забегает на кухню, подхватывает длинными руками тесно уставленный поднос и исчезает с ним во внутренних комнатах. Рассеянным взглядом Шейндл-долговязая окидывает Пенека и на ходу бросает ему:

— Ну и достанется тебе, Пендрик. Очень нужно было тебе швырять камнями в Фолика, да еще в праздник. Сам ведь знаешь, мама только и ждет случая придраться к тебе, а ты ей в этом помогаешь!

Пенеку ясно: значит, мать об этом рассказала за столом, при всех гостях…

Так она поступает всегда; этим она оберегает себя от упреков в беспричинной неприязни к сыну.

С минуту Пенек размышляет; ему кажется, что он швырнул камнем не только в Фолика, но и в самый новогодний грозный праздник. Если так, то он пропал — это уж наверняка. Пропал на веки вечные, шутка ли — повздорить с таким праздником.

Впрочем, долго задумываться об этом Пенек не собирается. Он потихоньку улизнул во двор и направился к Цирель. Как хорошо, что у Цирель есть свой дом и на нем чердак. Вспомнишь о лежащих там книгах, сразу. забудешь все печали, и на душе станет тепло.

Вот он опять на чердаке. Пенек долго роется в мешках, наконец находит подходящую для чтения книгу. Книга эта значительно толще первой, зато легче читается. Рассказ в ней начинается простыми словами:

«Блуждаю я по жизненным стезям… Блуждаю и блуждаю…»

Тут Пенек крепко задумался: кто-то заблудился… Должно быть, давно заблудился, если трижды повторяет: «блуждаю, блуждаю, блуждаю». «По стезям», значит — по дороге… Удивительно, как это можно заблудиться на дороге, если она «жизненная»? Ведь это не лес? Даже смешно выходит, так же смешно, как однажды Буня сказала: «Спрятала в уголке посреди комнаты»…

Все же чем дальше Пенек читал книгу, тем сильнее она его захватывала. Вместе с беспризорным мальчиком, героем рассказа, он, переходя из города в город, бродил среди каких-то отвратительных святош. Пенек испытывал такое чувство, словно этой странной, потусторонней жизнью он жил еще до своего рождения.

Он крепко подружился с мальчиком, героем рассказа, и в каждом городе, куда они попадали вдвоем, Пенеку хотелось остаться, чтобы работать, как Борух, у жестянщика, но мальчик-скиталец увлекал его все дальше и дальше…

6

С той поры Пенек стал ежедневно навещать дом Цирель. Он приходил туда рано утром, играл недолго с детьми и затем, делая вид, что уходит, вежливо прощался с Цирель:

— До свидания, я ухожу!

Но, пошатавшись некоторое время по улице, он вновь пробирался, крадучись, через сени на чердак к книгам. А к вечеру, бледными сумерками, в чаду от многочисленных прочитанных им страниц, тем же путем незаметно ускользал на улицу.

Однажды он подслушал, как Цирель жаловалась в «доме»:

— Не пойму я, что творится с дверьми! Днем закрываю их изнутри на засов, а перед сном смотрю — засов отодвинут, дверь еле прикрыта…

Всем в доме от рассказа Цирель стало жутко. Верно, через эту дверь к Цирель в сени ежедневно пробирается дух ее покойного мужа, Хаима…

Пенеку стало жаль бедную Цирель:

— Еще, пожалуй, обворуют… Последние крохи заберут.

Однако помочь ей он ничем не мог. Отказаться от посещения чердака и чтения книг значило отдать себя во власть прежних неотвязных мыслей. «Нет, — твердо решил Пенек, — уж лучше забываться, уж лучше скитаться с тем мальчиком из города в город».

7

В «доме» строго соблюдали старинные обряды. В канун великого поста — судного дня — все в доме, даже прислуга, должны были читать молитвы: мужчины над петухом, женщины над курицей. Силой этой молитвы грехи перегонялись на мирно кудахтавшую птицу.

Кур задолго до кануна праздника откармливали, после молитвы резали и съедали в последнюю трапезу перед постом.

За день до праздника, под вечер, неожиданно обнаружилось, что для Пенека не хватает петуха. На кухне все сочувствовали Пенеку и возбужденно препирались о том, кто виноват в этом.

Старуха Хая перекричала всех:

— Я кухарка, я не бухгалтер… К «менинам» велели зарезать двух куриц да трех петухов… Я так и сделала…

Вот Пенек и остался без петуха.

На кухне вдруг появилась мать.

— Тише, — сказала она. — В чем дело? Подумаешь, несчастье какое! Пенек прочтет молитву без петуха. Как-нибудь обойдется…

Пенеку стало не по себе. Ему не хотелось оставаться на кухне. Он вышел во двор. Там его остановил Янкл.

— Ты того… — сказал он Пенеку. — Ты бы взял моего петуха. Мне на это наплевать. Не верю я в эту церемонию. По секрету скажу тебе: дурачу я их ежегодно. Забираю петуха на конюшню и никаких молитв не читаю. За нос вожу их.

Янклу хотелось утешить Пенека, рассеять его огорчение.

Но Пенек и слушать не хотел.

— Не надо! — ответил он.

Дело было не в петухе, а в глубокой обиде, нанесенной ему матерью. Пенек чувствовал: мать лишний раз намекнула, что в ее глазах он ниже всех других детей, ниже даже слуг.

Чтобы отомстить за эту обиду, Пенек, едва наступили сумерки, пробрался в курятник и выпустил оттуда на свободу белоснежную, очень почтенную курицу. Эту курицу откармливали еще с середины лета. Она предназначалась для старшей, самой любимой дочери Левина, для Шейндл-важной, которая должна была в канун судного дня прочесть над ней молитвы и тем самым освободиться от своих грехов (на судный день Шейндл-важная приезжала к родителям). Курица была на редкость крупная, степенная, красивая. Янкл в шутку окрестил ее именем местной раввинши: «Иохевед!»

По распоряжению хозяйки курицу держали в отдельной клетке курятника и не подпускали к ней петуха, дабы она — сохрани бог! — не согрешила накануне праздника.

На кухне по этому поводу немало острили:

— Ну и повезло же этой курице!

— Шутка ли! Принять на себя грехи такой праведницы!

— Нагрешила же эта праведница! И за себя и за курицу…

Было совсем темно, когда Пенек прокрался в курятник. Куры мирно спали. Пенек стащил Иохевед с насеста; испуганная курица начала кудахтать, но Пенек погладил ее по головке:

— Тише, дура, я ж спасти тебя хочу…

Зажав курицу под мышкой, Пенек перепрыгнул через дворовую ограду. Там он выпустил курицу на свободу.

— Беги, спасайся!

Курица в темноте точно слепая беспомощно тыкалась в землю и не двигалась с места.

— Ай, беда!

За курами могли явиться ежеминутно. Уже подходило время молитвы.

— Спеши, Иохевед, удирай!

Еще секунда, и они оба попадутся. Достаточно курице закудахтать, ее услышат во дворе. Пенек подхватил курицу и побежал с ней к погосту. В окружавшей его вечерней тьме он вдруг почувствовал себя таким же слепым, как курица. Он пробежал несколько шагов, пригнулся к земле. Пробежал еще немного и вновь припал к земле. Тут он внезапно подумал: «Дома знают, что под вечер курица еще сидела в курятнике. Сразу спохватятся: Иохевед пропала! Подумают, это проделка Янкла. Всем в доме известно, как он недолюбливает Шейндл-важную».

Пенек быстро вернулся в курятник, усадил курицу на прежнее место и посмотрел на нее, как бы извиняясь: «Ну, не обижайся, Иохевед. Зря беспокоил тебя…»

Пенек вернулся в дом, чтобы проверить, не обнаружилась ли его проделка.

В доме было тихо. В большом зале и в пустой столовой чувствовалась близость судного дня, сосредоточенная мрачность и молитвенная скорбь кануна грозного поста. Пахло восковыми свечами.

В освещенном кабинете отец препирался с кассиром Мойше о религиозных правилах, связанных с судным днем и с обрядами покаяния. Левин чуть улыбался иссохшими губами. Он, всегда строго соблюдавший религиозные законы, полуаскет, для которого мысль о еде была противна уже сейчас, за день до наступления поста, чувствовал удовлетворение от сознания, что богатство его никогда не прельщало. На себя лично он никогда не тратил много денег. Всегда воздерживался от всяких суетных удовольствий и отказывал себе во многом.

И в то же время его тревожила мысль: уже одно то, что он доволен собой, не есть ли это сама по себе радость? А коли радость, значит — грех. Закинув голову как ясновидец, он водил бледными костлявыми пальцами по богословской книге, отыскивая нужные строки.

— Вот, смотри, — показал он кассиру Мойше, — сказано: «Вопрошайте бога, пока ясна дорога к нему». Талмуд поясняет: «„Ясная дорога к богу“ — это десять дней покаяния между Новым годом и судным днем. Пусть каждый сын человеческий в эти дни тщательно взвесит, как отойти от зла и сотворить добро».

Кассир Мойше испуганно смотрел из противоположного угла на Михоела Левина, но видел лишь ту часть его широкого полумертвого лица, которая была освещена лампой: горящие глаза да растрепавшуюся пыльно-седую бороду, словно подмигивающую загробному миру. Человеческая жизнь, приближаясь к седьмому десятку, повествовала набожными устами о том, что нужно тщательно взвесить, как «отойти от зла» и «сотворить добро». А за этой жизнью тянулись вслед крупные торговые дела, разные дельцы… От этого человека зависела жизнь тридцати семей его служащих. Они работают на него, помогают ему богатеть и все же относятся к нему с необычайным почтением, всячески подчеркивают, что он кормит их из милости. Но почему маляр Нахман, изнывающий от голода, уверен, что Левин — его благодетель? А Цирель? Родная дочь, получающая от отца еженедельное подаяние, — почему она все-таки считает, что он выдающийся человек, необыкновенный, знаменитый?

На лице у кассира Мойше, словно его вдруг озарило, был написан вопрос: «Неужели так должно быть? Неужели иначе и быть не может?»

Широко раскрытыми глазами Пенек смотрел то на кассира Мойше, то на отца. Ему было не совсем ясно, что именно его интересует в споре этих двух неравных людей. Один из них — богач, хозяин, другой — бедняк, служащий. Но не об этом говорят они. Сегодня они толкуют о том, как «отойти от зла» и «сотворить добро».

Тут какая-то путаница… Путаница…

8

Опускались сумерки, начинался великий пост судного дня. На краю городка, у входа в большую, жаркую, как баня, битком набитую синагогу, стоял мальчик. Через маленькое оконце он видел: крестьянин, напуганный таинственным еврейским праздником, одиноко отъезжает на своей подводе от городка, спешит в свою деревню. Понукая своих лошадок, он гонит их через мост, подымается в гору. Воз подпрыгивает, едва не опрокидывается, а крестьянин все еще продолжает испуганно нахлестывать скачущих лошадок.

Мальчик, который смотрел ему вслед, был Пенек.

Темнело.

В синагоге, в туманном чаду, мерцали бесчисленные язычки восковых свечей. Готовились к молитве. Сбоку, откуда-то из-за угла, неожиданно донесся истошный молитвенный выкрик Алтера Мейтеса — хриплый, какой-то неестественный, словно бы петух пропел. В длинном до пят белом молитвенном облачении седой Ешуа Фрейдес, с силой отдернув шнурок завесы, за которой хранились старинные свитки Пятикнижия, дерзко огляделся вокруг, как будто он озорно задрал юбку на женщине. Дверцы шкафа распахнулись.

Среди молитвенного шепота Пенек почувствовал себя сиротливо одиноким. Он не молился накануне праздника над петухом, он швырял в своего брата камнями в день Нового года. Вспомнив о только что удиравшем из города крестьянине, он мысленно нашел в нем что-то общее с собой.

Скорбные звуки молитвы действовали на Пенека удручающе, навевали ужас, сливались в одно целое с рассказами об инквизиции, вычитанными в красиво переплетенной книжке. Тускло горящие восковые свечи, словно у изголовья покойника, тихо озаряли под молитвенный напев сказания об инквизиции, мертвые сказания о мертвых людях. Пенек боялся, что все это погрузит его с головой в праздник судного дня.

Но едва закончилась молитва и молящиеся семикратно прокричали неистовыми голосами заключительную строфу последнего псалма, на пороге синагоги неожиданно появилась пожилая женщина. Настороженную тишину прорезал ее скрипучий будничный голос, крик, обращенный к мужу, сидевшему у «восточной» стены:

— Авро-о-ом! Авро-о-ом! Нас обокрали!!

Настороженная тишина — она длилась лишь одно мгновение — перешла в базарный гул. Поднялась суматоха, послышались крики. Опрокидывая аналои, сбивая друг друга с ног, молящиеся кинулись к дверям. Взрослые в молитвенном облачении с юношеской легкостью прыгали через головы и плечи стоящих впереди, толкались в дверях, лезли в окна. Все ринулись домой проверить, цело ли их добро.

В глубоком изумлении, не веря своим глазам, Пенек озирался и видел, как пустеет огромная синагога. Это Пенек надолго запомнил. Позднее, в юношеские годы, он понял смысл виденного: этим зажиточным святошам их добро дороже и бога, и судного дня!

В ушах Пенека все еще звучал крик женщины: «Авро-о-о-ом, нас обокрали!» — голос, заглушивший все молитвенные песнопения.

Теперь Пенек уже не испытывал ни малейшего раскаяния в том, что он в праздник Нового года швырял камнями в брата.

Глава шестнадцатая

1

Стояла поздняя осень.

Невзрачный, худощавый учитель взялся «образумить Пенека», «выбить из него дурь».

Имя учителя Шлойме-Довид.

Вот его наружность. Рябоватое, колючее, обросшее редкой растительностью личико, испещренное разными приметами, как бы нарочно, чтобы оно не затерялось среди тысяч других лиц. На этом личике один глаз всегда зажмурен от злобы и зависти к чужому достатку. Другой глаз открыт — он проклинает весь мир.

Вот цена, назначенная учителем за то, чтобы «образумить Пенека», «выбить из него дурь»:

— Сто рублей за зиму. Это без запроса.

Так он и сказал:

— Не будем торговаться. За эту цену я давал в деревне уроки сыну одного зажиточного человека, и паренек уже научился многому. Но с ним другая беда была: лазил куда не надо…

Мать Пенека пригласила учителя к себе и там вела с ним переговоры. Она изложила свои условия по пунктам:

— …Не отпускать Пенека от себя целый день, с утра до позднего вечера.

— …Обед для Пенека будут приносить к вам на дом.

— …Главное — не церемоньтесь с ним… Не то я заберу его у вас посреди зимы. Я хочу, чтобы вы это запомнили.

Так она и сказала:

— Если вы действительно надеетесь выбить из него дурь, то не стесняйтесь. Муж мне говорил: богословские книги вы знаете. Но тут не только в этом дело. Сами знаете, каков этот мальчик. Он большое несчастье для меня…

Шлойме-Довид глядел на нее правым глазом, — этот глаз если не проклинал никого, то казался незрячим, словно был закрыт бельмом. Шлойме-Довид сказал:

— Положитесь на меня. Уж коли я взялся, то будьте спокойны. В добрый час!

Дома он рассказал обо всем своей жене, благочестивой Саре-Либе.

Они были довольны, получив сто рублей и спрятав их в сундук. Сара-Либа сказала:

— Ну, вот видишь. Тревожились мы с тобой: чем проживем зиму. А пути господни неисповедимы. Бог знает, как доставить человеку заработок.

Пенек ничего не подозревал.

2

Было слякотное осеннее утро. Шейндл-долговязая вернулась на кухню из внутренних комнат. В доме ей доверяли ключи от всех шкафов — тем более ей доверили Пенека. Она держала в руках пальтишко мальчика. Она обвела всех на кухне блуждающим взглядом черных горящих глаз, увидела Пенека, испустила клокочущий звук, словно полоскала горло:

— Поди сюда…

Она охрипла во время осенних праздников. С ней это частенько бывает. Она может охрипнуть даже оттого, что другие кругом много поют.

В ее простуженной груди заскрипели глухие звуки:

— …Вот пальтишко!

— …Надень его, Пенек…

— …Ступай в хедер!

— …К Шлойме-Довиду! Учиться у него будешь.

— …Уж десять пробило!

— …Приказано отправить тебя немедленно…

Пенек почувствовал: все на кухне на него смотрят, словно напоминают ему: «Скоро тебе минет двенадцать. Совсем скоро…»

Пенек натянул на себя пальтишко. Он был спокоен. Он решил: «К Шлойме-Довиду? Ну и пусть! Подумаешь — испугали!»

Не спеша, с легкой душой вышел он из кухни, прошел через двор.

Стоял осенний денек. На улице было слякотно, сыро, пустынно. Свинцовое небо круглые сутки исторгало потоки воды, заливало крыши, водосточные трубы, словно его рвало «дождями нескончаемыми», как во время библейского потопа.

На базаре мокли под дождем крестьянские подводы. Лошади понурили головы, как будто их мутило от беспрерывных дождей. Из убогой лачуги неслись крики: хриплый голос мужчины, бабий визг, неистовый рев ребятишек, охваченных испугом, что взрослые вот-вот начнут тузить друг друга, — ожесточенная семейная ссора. Она свидетельствовала о том, что праздники кончились.

Пенек усердно месил ногами грязь вдоль улицы, которая вела к дому Шлойме-Довида. Он жил на окраине. Несмотря на дождь, Пенек не спешил, словно пройтись по улице было сейчас сплошным удовольствием. Настроение у него было неплохое. В конце концов за все его прегрешения его не бог весть как наказали. Всего только отдали в науку к Шлойме-Довиду.

Но у самого дома Шлойме-Довида им овладело дурное предчувствие: «Дела твои плохи…»

На сердце стало так же пасмурно и тоскливо, как на улице. Свинцовое небо по-прежнему исходило дождем, потомком библейского потопа.

Перед глазами Пенека предстал Шлойме-Довид, первобытный человек, потомок Ноя.

3

Пол в доме Шлойме-Довида земляной, из желтой глины. Двери в обе комнатушки закрыты. В одной из них со дня своей женитьбы живет мирной семейной жизнью Шмелек, лучший подмастерье портного Исроела. Сейчас в этой комнате никого не было. Пол в большой комнате чисто подметен, вымазан свежей желтой глиной, но в воздухе пахнет нечистыми пеленками, хотя детей в доме нет. В правом углу, возле холодной печки, вдали от окна — некрашеный стол. Между столом и печью — узкая, несоразмерно высокая скамья. На ней, склонившись над раскрытым талмудом, сидит Шлойме-Довид. Толстый палец правой руки он держит во рту. По всей позе Шлойме-Довида видно, он ждет Пенека уже, пожалуй, часа три и взбешен этим.

Правый глаз — тот, что проклинает всех на свете, — уставился на Пенека, сверкая гневом. В левом уголке рта Шлойме-Довида открылась маленькая щелочка. Оттуда посыпалось:

— Разденься! Поди сюда! Садись!

Язык во рту щелкал с костяным звуком:

— Поближе ко мне!

Мокрый палец был снова зажат между зубами.

— Покажи, что ты знаешь, чему учился?

При знакомстве с новыми людьми, даже с самыми сумасбродными, Пенек готов идти на уступки, но до известного предела.

На вопрос Шлойме-Довида он ответил довольно чистосердечно. По-честному так по-честному. Пенек ничего не приукрасил, выложил всю правду, даже сам неодобрительно покачал головой:

— Ерунда, ничего не знаю. Почти ничему не учился. Когда же мне и учиться было? Больше по улицам бегал.

Откровенность и правдивость, по мнению Пенека, уже сами по себе кое-что значили. Но для Шлойме-Довида все это, видно, гроша ломаного не стоило. Вынув палец изо рта, он ткнул им в талмуд.

— Проходил? Нет? Чему же ты учился? А это? Отвечай!

Оказалось, что Пенек знает гораздо больше, чем можно было ожидать. Пенек и сам удивился: все, что хоть сколько-нибудь проходили в хедере, он твердо помнит. Кроме того, он знает наизусть много глав библии, может рассказать все библейские сказания. Это еще не все. Пенек вспоминает:

— Рассказы в книгах пророков я прочел несколько раз дома. Но это, конечно, пустяки. Я их читал без учителя и без напева…

Пенек застенчив. Все же он старается смягчить этого озлобленного человечка.

— Спросите меня о любом месте в библии, и я вам скажу, в какой главе и на какой странице оно находится.

Пенек говорит об этом так непринужденно, потому что глубоко убежден, что все это ничего не стоит. Он считает, что его настоящие, заслуживающие внимания знания совсем в другой области. Он знает поголовно всех жителей городка на всех улицах, знает их ребят, жен, их заботы. Даже их кошки ему знакомы. Разбудите Пенека среди ночи, и он со сна расскажет о любом человеке, какие у него в голове думы и какие заботы его волнуют.

Проверка знаний Пенека отнимает несколько часов.

Должно быть, сейчас уже не менее чем час дня.

Пенеку хочется встать из-за стола. Кроме него, у Шлойме-Довида нет учеников. Из этого Пенек делает вывод, что он уже почти что взрослый. По-видимому, Шлойме-Довид будет заниматься с ним одним всю зиму. И, подымаясь с места, Пенек говорит тоном взрослого:

— Пора домой обедать!

Шлойме-Довид, не вынимая пальца изо рта:

— Сиди на месте!

Пенек:

— То есть как?

Пенек уверен: произошла какая-то ошибка. Как же оставаться, когда пора идти домой обедать? Глаза его слядят на Шлойме-Довида с недоумением и чуть насмешливо: «Вот чудак! Смотри пожалуйста, сердитый какой. „Сиди на месте!“»

Пенек считает себя большим мастером улещивать даже самых жестких людей.

— Ага! — говорит Пенек. — Я понимаю вас. Вы, наверное, опасаетесь, что после обеда я пойду шляться по улицам и сюда не вернусь. Вы ошибаетесь. Сказал же я вам: пообедаю и приду. — Он даже готов улыбнуться. Как мало знает его Шлойме-Довид! — Знаете что? — добавляет он: — Вот вам мое честное слово. Что бы ни случилось, я после обеда вернусь.

Лицо у Пенека становится серьезным: он совершенно искренен.

— Что же? — спрашивает он. — Теперь вы мне верите?

«Честное слово» было у Пенека свято. Это в «доме» признавали даже его злейшие враги — Фолик и Блюма. Он редко дает слово, но, пообещав, никогда не нарушит своего обещания. Теперь Пенек больше не сомневается, что дело улажено. Уверенным движением он берется за пальтишко. Но тут происходит нечто такое, чего Пенек никак не ожидал.

На рябоватом лице Шлойме-Довида яростно загорелся всепроклинающий глаз. Левая, худощавая рука Шлойме-Довида с кроваво-красными пятнами на ладони быстро вытянулась; искривленные в суставах, безобразно тонкие пальцы выхватили из рук Пенека пальтишко. В тот же миг правая рука Шлойме-Довида, высвободив из зубов большой палец, обрушилась на левую щеку Пенека жгучей, оглушительной оплеухой. Пенек успел подумать, прежде чем почувствовал боль: «Вот так оплеуха! Надо бы присмотреться, как это у него так ловко выходит…»

Тут правая щека даже почувствовала жалость к своей соседке слева — она как будто торопливо спрашивала: «Что с тобой сделали? Что с тобой сделали?»

Пенек поднял на Шлойме-Довида серьезный, изумленный взгляд: «Что с этим человеком стряслось?»

Стиснув зубы, Пенек рванул к себе пальтишко:

— Отдайте…

Молчание.

Пенек:

— Отдайте, говорю я…

Снова молчание. Шлойме-Довид тяжело дышал сквозь узенькие щелки носа. Руки его крепко, словно железные клещи, держали пальтишко. Пенек продолжал рвать его к себе. Гнев закипал в нем.

— Отдайте, говорю я! Слышите? Мне надо идти… Вы с ума сошли! Не хочу я у вас учиться!

Он чувствовал, что начинается что-то страшное. Шлойме-Довид затаил дыхание. Рот его приоткрылся, оттуда вырвалось несколько странных звуков. Можно было подумать, что Шлойме-Довид хочет рассмеяться, но не знает, как это сделать.

— Вот как. Не хочешь?! — Левой, занесенной над головой рукой он отпустил Пенеку вторую оплеуху по правой щеке, затем поднялся со скамьи, прикрыв щелочку в уголке рта. — Стану я у тебя спрашивать, хочешь ты или не хочешь!

Пенеку некогда было сообразить, отчего так сильно заныло у него в правом глазу. Ослеп он, что ли? Ему казалось, что костлявые руки Шлойме-Довида взбесились и буянят сами, без ведома хозяина. Значит, надо бежать отсюда, да возможно скорее — подальше от этих взбесившихся рук. Пенек пробормотал:

— Плевать мне на вас и на пальтишко! Уйду, без него.

Он кинулся к двери, но не добежал. Взбесившиеся руки тотчас настигли его, потащили назад, на середину комнаты, повалили на пол и стали молотить жесткими кулаками. Шлойме-Довид задыхался.

— Сними ботинки! Сию минуту! Разуйся! Немедленно!.. Скидай же ботинки, говорят тебе!.. Не скинешь? Скинешь у меня… скинешь…

Не тут-то было! Опрокидывая Пенека, Шлойме-Довид успел ухватить только его левую ногу. Насильно снять ботинок с этой ноги не так-то легко. Пенек почувствовал, что в правой ноге у него сосредоточены все силы, такие же неуемные, как вскипевший в нем гнев. Правой ногой он молотил Шлойме-Довида, как капусту. Из закушенной губы Пенека сочилась кровь. Но и на рябом лице Шлойме-Довида Пенек увидел что-то влажное и красное, — это Пенек угодил ему каблуком прямо в нос. Сорвав с Пенека ботинок, Шлойме-Довид отбежал к двери, заслонил собой, чтобы не дать мальчику скрыться, и воззвал к жене на кухню:

— Сара-Либа!

Но там никого не было. В одном ботинке Пенек поднялся с пола.

Его платье было все в желтой глине. В глазах — искры ярости.

— Отдай ботинок! — крикнул он. — Сумасшедший!..

Шлойме-Довид снова кинулся на него. Это была отчаянная схватка между рябым малым, не желавшим терять сторублевый заработок, и Пенеком, воспитанным в грубости кухонной обстановки и городских закоулков. Обычаям и нравам этой среды Пенек не изменит. Он метнулся стрелой к ближайшему-окну и локтем высадил оба нижних стекла. Пенек не отдавал себе отчета в том, что делают его руки. Он помнил только, что во время драк именно так поступают на окраинах. На окне стоял цветочный горшок с засохшей землей. Пенек схватил его и с наслаждением швырнул в Шлойме-Довида, злорадно глядя на пыль, поднявшуюся в комнате. Он пожалел, что не попал горшком в голову Шлойме-Довида. Тот с искривленным от боли рябым лицом держался за плечо и не переставал взывать к пустой кухне о помощи:

— Сара-Либа! Поди сюда! Скорее!

Пенек почувствовал, что победа начинает склоняться на его сторону. На глаза ему попалась половинка кирпича, заменявшего комоду ножку. С таким оружием он наверное победит. Схватив, кирпич, Пенек замахнулся на Шлойме-Довида:

— Отдай башмак! Сумасшедший!

Шлойме-Довид, побледнев от испуга, выпустил из рук ботинок и отступил к двери. Губы его дрожали. На рябоватом, поросшем редкой растительностью лице выступил пот. Наглый, но побежденный, он проворчал, косясь на кирпич:

— Буян! Бандит какой-то!.. Разбойник настоящий!

4

В эту минуту с черного хода появилась насквозь промокшая, с сырой — хоть воду выжимай! — шалью на голове, жена учителя Сара-Либа (та самая, что так настойчиво убеждала всех в «доме»: «Не беспокойтесь, Шлойме-Довид дурь из него выбьет»).

Ее испуганному взгляду предстала картина разгрома. Сара-Либа с ужасом смотрела на трусливо согнувшегося мужа, на всхлипывающего Пенека, который сидел на полу посреди комнаты и зашнуровывал ботинок. Рядом с Пенеком — кирпич из-под комода. Лицо у Сары-Либы мгновенно изменилось.

— Боже милосердный! — простонала она. — Что тут творится!..

Снимая мокрую шаль, она проронила, ни к кому не обращаясь:

— Дерьмо козье…

Шлойме-Довид сердито спросил:

— Ты это про кого?

Сара-Либа, не оборачиваясь:

— Про того, кто это заслужил.

И сразу, как подобает самой благочестивой женщине городка, стала искать путей к примирению. Она упрашивала Пенека не уходить домой, сулила всевозможные блага, льстила, как… источнику сторублевого заработка:

— Ты ведь умный мальчик. Тебя ведь все считают умницей.

Кивком головы она отослала мужа на кухню.

— У другого учителя тебе, думаешь, лучше будет? Ты ведь мальчик рассудительный. Пойми, мой муж тут ни при чем. Не он придумал снять с тебя ботинки…

Пенек не глядел на нее, не желал, ее слушать. Его нижняя искусанная губа вздувалась, как тесто на дрожжах. Боль ощущалась в глазу, во всем лице, усеянном синяками. Не отвечая Саре-Либе, Пенек решительным движением надел пальтишко и застегнул его на все пуговицы.

Тут в наружных дверях показалась Шейндл-долговязая, укутанная в две шали. Обе они промокли насквозь, лицо ее было влажно. В руках у нее были два судка. Она принесла Пенеку обед.

Пенек не верил своим глазам, хотя прекрасно помнил кухонную посуду «дома» и сразу узнал судки. Да, они оттуда, из «белого дома»… Ему прислали поесть, как арестанту…

Судки безмолвно говорили о том, что все случившееся было подготовлено в «доме»: синяки на теле, и запрещение уходить, и приказание снять ботинки. Обо всем этом там давно договорились. Шлойме-Довид только наемный исполнитель, получающий сто рублей за побои, нанесенные Пенеку. «Белый дом» оплачивает его услуги…

— Горе мне! — сказала Шейндл-долговязая. — Я должна сейчас же бежать домой. Там гости…

Пенеку почудилось, что дом, в котором он родился, глянул на него разбойничьим, налитым кровью глазом Шлойме-Довида. Весь «белый дом» с его гостями, двором, конюшнями, лошадьми глядел на Пенека окаянным оком учителя: дом-хищник! Мысль эта причинила Пенеку боль. Он расстегнул пальто, снял его и швырнул в сторону. С яростной злобой стиснув зубы, преодолевая боль, он опустился на пол, снял ботинок с левой ноги, метнул его в угол. Снял и второй, отшвырнул и его и продолжал сидеть, беспомощный, обессиленный, не зная, как разрядить клокотавший в нем гнев. Закусив вспухшую губу, он склонил голову на колени и разрыдался, взвыл как зверь, чуждый стыда и все еще непокорный.

Из кухни доносился тихий разговор. Это беседовали Шейндл-долговязая, Шлойме-Довид и его жена.

Шейндл-долговязая:

— Поэтому-то я и говорю, бить его грех. Это хуже, чем бить сироту…

Шлойме-Довид:

— Не я же виноват в этом!

Шейндл-долговязая:

— Поверьте, немало он натерпелся в «доме». От всех ему попадает.

Сара-Либа:

— По правде сказать, ведь сама мать потребовала: «Не стесняйтесь с ним…»

Шлойме-Довид:

— Это было ее первое условие. Так она мне наказывала: «Держите его у себя с утра до позднего вечера. Не отпускайте от себя ни на шаг. Снимите с него ботинки, чтобы не удрал. Обед для него будут приносить к вам домой».

Пенеку хотелось хватить Шлойме-Довида кирпичом по голове.

Шейндл-долговязая ушла.

Пенек все еще сидел посреди комнаты на полу и всхлипывал. Он оплакивал свое сиротство, свою горестную жизнь. На сердце точно лежал камень. Этот день погасил в душе Пенека последние остатки привязанности к «дому».

На всю жизнь запомнился ему этот день.

Было дождливо, пронизывающе сыро, пустынно. Свинцовое небо круглые сутки исторгало потоки, неудержимые, как блевотина, заливало крыши, водосточные трубы, словно исходило дождями, потомками библейского потопа, нескончаемыми, как во времена Ноя.

5

Шлойме-Довид не пытался больше бить Пенека, опасаясь нового разгрома в квартире. Его большой палец весь день оставался зажатым во рту меж зубов — признак того, что его руки и глаза настороже. В отсутствие Пенека он беседовал с женой о «подарке», который ему всучили в «белом доме»:

— Теперь все понятно. Там сотнями зря не швыряются. Не такие они…

Вечером, часов около десяти, он отпускал Пенека домой, не очень уверенный, что мальчик утром вернется.

Вместе с Пенеком, казалось, навсегда удалялись и сто рублей. У Шлойме-Довида и его жены было такое ощущение, словно их сотня отправилась ночевать к Михоелу Левину. Они взглядом спрашивали друг у друга: «Как ты думаешь? Вернется он завтра?»

И каждое утро вместе с Пенеком возвращалось спокойствие. Шлойме-Довид даже покашливал как-то по-особенному:

— Кхе… Кхе…

Это он давал знать на кухню своей жене: «Вернулся!»

Пенек, поняв в чем дело, стал приходить аккуратно по утрам. У него был свой расчет. Сара-Либа, заметил он, стала частенько потчевать его то сушеными грушами, то цикорием с молоком. Как-то он подслушал беседу Сары-Либы с ее соседкой:

— Я бы ему все отдала. Даже мои болячки… Только бы знать, что он приохотится к дому.

Молодая, стройная, рослая женщина с черными жгучими глазами бросает взгляды на Пенека, когда возвращается из кухни к себе в комнатушку. В ее теплом взоре Пенек чувствует участливое любопытство. Под этим взором он начинает как-то подбадриваться, сознавать, что он кое-чего стоит. Да и в самом деле он может больше сюда не приходить, стоит ему только захотеть.

Пенек намотал это себе на ус.

Между ним и Шлойме-Довидом с женой скоро установились сносные отношения, своеобразный мир.

Пенеку было выгодно возможно меньше бывать в «доме», не ходить туда обедать. Со дня на день он проникался все большей ненавистью к своим родичам.

Шлойме-Довиду и его жене было безразлично, что Пенек уходит от них и пропадает на несколько часов, — лишь бы в «доме» об этом не узнали. Бесчисленными намеками они давали Пенеку понять:

— Ни у одного учителя тебе не будет так свободно, как у нас. Можешь уходить куда и на сколько хочешь. Только — с умом! Береги нашу сторублевку! Ты ведь мальчик смышленый, учить тебя нечего, сам соображай.

Сладеньким голоском Сара-Либа говорила всякому, кто мог донести ее слова до слуха хозяев «дома»:

— Редкая голова у этого мальчика. Мой Шлойме-Довид просто в восторге. Раз прочтет — навсегда запомнит. Не память у него, а железный сундук!

Пенек понимал, что в этих словах больше лжи и лести, чем правды. Но это его мало трогало. Пусть похвалы Сары-Либы дойдут до Фолика и Блюмы, пусть они лопаются от зависти.

Дом Шлойме-Довида — первая и самая легкая из всех тюрем, уготованных Пенеку.

Он понимал, что выбора у него нет. Он должен примириться с создавшимся положением и использовать его насколько возможно. Многочисленными намеками он со своей стороны давал понять Шлойме-Довиду и его жене: «Я берегу вашу сторублевку. Это мне вовсе не так легко. Помните об этом и смотрите не будьте свиньями!»

6

Днем идут занятия. Напевно мурлыча, они проходят талмуд. Запевает Шлойме-Довид, Пенек лениво ему подтягивает.

Один день похож на другой.

«Если вол, стоящий сто рублей, забодал вола, стоящего двести…»

Пенеку все это опротивело. Он резко подымается со скамьи. Как у младенца в чреве матери, в нем неожиданно начинает бурлить жизнь, которую он здесь бесполезно растрачивает. Бесцеремонно, как это принято на кухне, никого не предупреждая, он выходит из-за стола.

Желтенькая бороденка Шлойме-Довида еще вся унизана талмудическими изречениями. Льстивым голосом, чтобы не обидеть мальчика, он спрашивает:

— Что, уже ротик заболел?

Шлойме-Довид говорит «ротик», а не «рот». Пенеку кажется, что за это одно можно возненавидеть этого злого человека, умиленно произносящего «ротик»…

Засунув руки в карманы, без пальто, ничем не намекая, что он намерен вернуться, Пенек уходит черным ходом. Он не торопится. Если ему повстречается кто-нибудь из обитателей «дома», он сделает вид, что ушел во двор по своим надобностям, как это делают все соседи на этой уличке. Можно было бы заглянуть к портному Исроелу, посмотреть, как далеко подвинулся в своей работе Цолек, племянник маляра Нахмана, — молодцом будет этот Цолек! Но зайти туда, пожалуй, рискованно — могут узнать в «доме», а Пенек помнит: «Надо беречь сторублевку Шлойме-Довида».

Позади домов, выходящих в тихие переулки, мутно темнеют грязные замерзшие лужи, скользкие ледяные катки — свалка, куда выливают помои. Это плевки горемычной нищеты, очаги тифа — угроза «белому дому» и его обитателям. Ах, как в «доме» боятся этих катков! Каждого пришедшего оттуда они готовы обрызгать карболкой. Именно поэтому Пенек относится к этим грязным каткам довольно миролюбиво. Он их не обходит, а пересекает и, повернув направо, черным ходом проникает в дом Цирель. Там, как всегда в зимние дни, убогий, но приятный уют. От маленькой розово-улыбающейся Хайкеле пахнет подогретым бульоном, размоченным сухариком и вытяжным пластырем. Белее, чем компресс на ее шейке, вата между оконными рамами. Словно склянки с лекарством, стоят на вате баночки с кислотой, по две в каждом окне. Именно поэтому Пенеку кажется, что сам дом простудил себе горло. Хочется пощупать его лоб: нет ли жара?

При виде Пенека все в доме радостно оживляются. Цирель восклицает:

— Пришел наконец-то.

Она одевается и уходит в «дом» за очередным пособием. Она рада, что есть на кого оставить детишек, и уж конечно Пенека в «белом доме» не выдаст.

Ребятишки, Авремеле и Хайкеле, с радостным визгом бросаются навстречу Пенеку, шумно приветствуют его, взбираются к нему на спину. Неописуемый восторг слышится в их веселых криках. Ну-ка, прекратить визг: Пенек сейчас их покатает, да еще как покатает! Но, во-первых, не обоих сразу, а поодиночке и, во-вторых, не только на спине, но даже и на плечах.

— Ну-ка, детишки, полезли на стол!

Повозив ребят на плечах по комнате, Пенек убеждает их сделать передышку, посидеть тихонько, — он покажет им только что придуманную игру… Как она называется? «Так и сяк».

— Бегом марш, спрячьтесь в комнатушке и ждите, пока я вас позову…

Тут наступает самое важное.

Пенек крадется в сени, оттуда по лестнице на чердак и принимается там за книги, совершенно забыв о существовании на белом свете Шлойме-Довида.

Пенеку последнее время не везет. Книги, которые он извлекает из мешка, как назло не те, не такие, какие хотелось бы ему прочитать.

Посетив еще раз чердак, он вновь перечитал заглавие, перевел каждое слово в отдельности и опять ничего не понял.

Больше чем о самой книге, он думал о том, кто ее мог написать: «Верно, какой-нибудь нудный человечишка, похожий на кассира Мойше…»

На другой толстой книге он прочел заголовок и сразу же мысленно перевел на разговорный язык: «Наука и жизнь».

Совокупность этих двух понятий никак не укладывалась в его сознании.

Наука — это то, что изучают у Шлойме-Довида: «Если вол, стоящий сто рублей, забодал другого…» Жизнь — это то, что делается в городке, в его закоулках, вокруг замерзших помойных луж, плевков горемычной нищеты и тифа. Что же общего между наукой и жизнью?

Он рылся в мешках до тех пор, пока не наткнулся на заголовок: «Отцы и дети».

Наконец он имеет книгу для чтения. Нет, не тут-то было… Чем больше он читает эту книгу, тем больше воротит его и от отцов и от детей. Он пробует пересилить б себе скуку, вызываемую книгой, пока наконец ему не приходит в голову идея: на место «отцов» он ставит своего отца и Алтера Мейтеса; «детей» он подменяет собой, сыном Алтера — Нахке, сыном маляра Нахмана. Это живые люди.

Он читает одну страницу, другую — получается удачно. В самом деле, что общего между ними — Пенеком и его отцом? Почти ничего… Несколько иначе обстоит дело с Нахке или Борухом. Пенек считает, что можно было бы без ущерба вычеркнуть из книги несколько страниц и заменить их следующим: «На другой день после праздника кущей Нахке подрядился с подводчиком доставить его в город к месту работы. Когда он на базаре уселся в подводу рядом с другими уезжающими, к нему подошел его отец, набожный-пренабожный Алтер Мейтес. Подвода тронулась. Отец шел сзади и плачущим голосом увещевал сына:

— Нахке, слезай с подводы! Останься дома, Нахке! Нахке, не надо ездить в город! Ты там бога забудешь. Выпорол бы я тебя, да сил не хватает…»

Под этим Пенек приписал бы в поучение родителям: «Нахке не послушался отца и уехал в город работать. Молодец этот Нахке!»

И еще приписал бы Пенек: «Иосл, сын винокура, тоже уехал в город. Он работает подручным слесаря на литейном заводе».

И еще вот о чем он написал бы в этой книге: «В переулке, где живет канатчик, люди как мухи мрут от тифа. В прошлый понедельник у стекольщика Доди умерла дочь Рива — не девушка, а дуб. Своим трудом всю семью содержала: шила зипуны для Шаи, торгующего готовым платьем. Младшая дочка Доди и его мальчик также умерли от тифа две недели назад. Мальчик был хромой, и из уха у него текло. Ему следовало бы поехать на лиман».

Смерть Ривы, дочери Доди, Пенек не скоро забудет. Он шел за ее гробом до самого кладбища. В городе говорили, будто над ее могилой будет поставлен венчальный балдахин, так как Рива умерла невестой[12]. Но балдахин так и не поставили. Дед Ривы, Исроел-Мордхе, бывший водовоз, хриплым голосом закричал у открытой могилы:

— Земля! Уже время тебе закрыть свою пасть!

А несколько раньше, когда в квартире стекольщика оплакивали Риву, собравшиеся у дома женщины осыпали проклятьями зажиточных и сытых, что сидят в тепле по домам и поминутно щупают свой лоб, не заболели ли они тифом, — у них всегда найдется лишняя десятка, чтобы вызвать себе врача из ближайшего города. Там же, у дома, где оплакивали Риву, жена канатчика кричала во весь голос:

— Земля, открой свою пасть и проглоти их сразу всех! Всех!

Этому не соответствовали выкрики Исроела-Мордхе: «Земля! Уже время закрыть тебе свою пасть!»

Земля, по мнению Пенека, была в очень затруднительном положении: «Кого же ей слушаться? Исроела-Мордхе или жену канатного мастера?»

7

Отекшие от недоедания женщины с выпирающими беременными утробами, не имеющие даже полена дров для растопки, молят бога о морозах. На кухне у жены Шлойме-Довида они беседуют между собой:

— Хоть бы большие морозы ударили!

— Морозы убивают заразу.

Пенек помнит, как в прошлом году вокруг «белого дома» шаловливо порхали снежинки.

Совсем по-иному падают снежинки здесь, на городских окраинах, где люди мрут от тифа как мухи. Снежинки словно грозят бедой тем, кто сидит в тепле в богатых покоях. Пройдет несколько лет, вспомнятся Пенеку эти снежинки, и покажется ему, что снежинки предрекали: «Не простится им… Не простится…»

Как-то вечером в «доме» на кухне люди собрали в складчину рубль. Кучер Янкл и Шейндл-долговязая вынуждены были внести по сорок копеек, так как старуха Хая не хотела дать больше двадцати. Этот рубль они отослали маляру Нахману. Но это не помогло — его жена умерла от тифа. Всю неделю после смерти матери Борух не работал у жестянщика. Пенек встретил товарища на улице в женской телогрейке, — видно, покойной матери, — остановил его, но не обменялся с ним ни единым словом. Борух только несколько раз шмыгнул носом. Пройдет несколько лет, и Пенеку вспомнится эта встреча и покажется, что и в этом слышалась угроза: «Не простится им! Не простится!..»

Убогие, распухшие от голода женщины с выпирающими беременными утробами, женщины, сморкающиеся прямо в подол, молили бога о морозе.

Настали морозы — тиф прекратился. Снега засыпали на окраинах все катки, плевки нищеты, очаги заразы. На предпраздничных базарах и ярмарках шла бойкая торговля с крестьянами. Странствующие коробейники-венгры приносили в дом разные диковинные вещицы, коврики, редкостные материи. Арон-Янкелес торговал в лавке и на лесном складе, надевая поочередно одну из своих трех шуб: в будни ильковую, в субботу лисью, в праздник хорьковую. Тифозные катки дремали под снегом. Отошли рождественские праздники, кончились ярмарки. Снег потемнел. Тусклее стали зимние дни. Окрестные села, закончив свою торговлю с городком, снова возненавидели его, как ненавидит здоровый мужчина расслабленную, истаскавшуюся женщину, с которой он согрешил. Деревня отдалилась от города на десятки по-зимнему длинных верст, оставила город в одиночестве.

Бесконечно тянулись зимние дни. Их серая хмурь томила и угнетала и казалась неизмеримо длиннее залитых солнцем летних дней.

А в доме Шлойме-Довида Пенек зубрил вслух с талмудическим напевом:

«Вол чесался о стену и упал на человека… вол имел умысел убить корову, но убил человека… вол невиновен…»

8

По городку бродил Петрик — Петрик из-под винокуренного завода, тот самый, что ходит все лето босиком и лепит кирпичи у глинистого оврага. Зимой, в полушубке и сапогах, он кажется словно связанным по рукам и ногам. У замерзших глиняных ям ему зимой делать нечего.

Лицо у Петрика небритое, почернелое, все в жестких быстрорастущих колючках. В серых глазках Петрика мерцает тоска, словно просветленная страданием. Городская беднота говорит о нем:

— Петрик… разве он чужой? Золото, а не человек. Душу отдаст еврею-бедняку.

Кажется, что Петрик бесконечно далек от тех, кто о нем так отзывается. Он хорош летом, когда ходит босиком. Теперь, в полушубке и сапогах, он как будто сам не свой. Летом вместе с Петриком у глиняной ямы работал пришлый человек, чужак. По вечерам при свете костра он обучал Петрика грамоте и, уходя, подарил ему на память русскую книжку, в которой описывалась жизнь, как две капли воды похожая на дни и годы самого Петрика. С первых дней зимы Петрик принялся читать эту книжку. Читал по складам, сосредоточенно и с увлечением. Но когда дошел до места, где рассказывалось о бедных людях, живущих трудами рук своих, и о других, купающихся в роскоши за счет чужого труда, он никак не мог взять в толк:

— Отчего же все молчат? Почему правда только в книжке? Почему не переходит она из уст в уста?

Все люди, которых он знал, приобрели в его глазах другой облик. Одних он причислял к таким, как он сам, как маляр Нахман, стекольщик Додя и ему подобные. А другие были подобны помещику, владельцу кирпичного завода или Гдалье, у которого были заложены вещи Ривы незадолго до ее смерти. Петрик был весь поглощен этим мысленным расчленением людей по разным группам.

В дождливые дни Петрик бродил по городку, часами простаивал в переулочках или на базарной площади, засунув руки в рукава полушубка, и словно сквозь дремоту следил за людьми, суетившимися у лавок. Хмурясь, наблюдал он, что у евреев жизнь идет так же, как и у неевреев: одни живут убого, трудами рук своих, другие роскошествуют за счет чужих трудов, да еще прикидываются, что так оно и должно быть.

Вот гады!

В те дождливые дни Петрик бродил по городку в поисках случайной работы.

Бедняки евреи, случалось, звали его поправить печь. Петрик охотно шел к ним, и не столько ради грошового заработка, сколько чтобы поговорить по душам с хозяином.

— Скажи мне, Мендл, вiд с чого живе такiй, як мiй пан чи ваш Гдалье? Звiдки богато грошив має ваш Ташкер, який скуповує мотлох вагонами…

В бедных домишках, где не топят ни плиты, ни печи, к Петрику проникались все большим уважением. О нем говорили:

— Подумать только, ведь совсем простой и не еврей. А как душевно судит обо всем…

Сапожник Рахмиел отозвался о Петрике:

— Иному натирает мозоль тесный сапог, а Петрику мозолит глаза брюхо богача.

Петрик стал заглядывать в бедные домишки, даже когда там не надо было чинить печь. Чтобы вдохнуть жизнь в слова, которые он по складам вычитал из книжки, он зачастил к маляру Нахману. Здесь он утратил покой. Обуреваемый сомнениями, Петрик скитался по окрестным селам, разносил среди крестьянской бедноты слова, вычитанные, в книжке. Об этом узнали в городке. Пенек слышал, как благочестивая Сара-Либа рассказывала мужу о Петрике:

— Нарвется он. Покажут ему, где раки зимуют!

На это Шлойме-Довид буркнул:

— Так и надо. Поделом ему.

На рябоватом лице Шлойме-Довида обозначилось подобие улыбки. Кривые губы процедили сквозь маленькое отверстие в левом углу рта:

— Подумаешь, новый праведник нашелся. Я уж намекал… Говорил людям, к которым он ходит: «Присматривайте за ним… Как бы не стянул у вас в сенях медную кружку с кадушки…»

Пенеку больно и стыдно. Несколько дней назад Петрик чистил дымоходы у его сестры Цирель. Пенек видел, что за Петриком ходят по пятам, следят, как бы он чего-нибудь не стянул.

Этого Пенек забыть не может. Позже, в юношеские годы, он об этом вспомнит, и ему покажется, что на все злые дела, творимые в городе, падали снежинки, падали и зловеще угрожали: «Не простится им! Не простится…»

Глава семнадцатая

1

По вечерам за Пенеком приходит сторож Ян, деревенский дед в тяжелом тулупе, кряжистый, седой, с дурашливой улыбкой на лице.

Шлойме-Довид неизменно спрашивает у Яна:

— Уже половина десятого?

Ян глуповато улыбается:

— Эге! Як раз!

За бессонные ночи «дом» платит Яну по три рубля в месяц.

Вот его обязанности:

не смыкать по ночам глаза;

стучать по забору, дабы отгонять от хозяев всякие мысли о ворах;

от времени до времени свистеть в свисток, но не очень громко; если в «доме» кто-нибудь из хозяев проснется, пусть ему будет приятно вновь заснуть, сознавая, что во дворе на морозе Ян не спит.

И все же Ян убежден, что служба у него на редкость выгодная. А чтобы хозяева не догадались об этом и не вздумали уменьшить ему жалованье, Ян нагоняет на них страх. Он рассказывает на кухне, что покойники с христианского кладбища каждую ночь приходят его душить за то, что он служит у евреев. Ян называет имена этих покойников, даже показывает багровые следы их пальцев на своей шее. Он считает себя продувной бестией, способной провести кого угодно, и именно поэтому он всегда глупо, ухмыляется.

На лице Яна такое выражение, словно он сам себе говорит: «Ну, брат, и голова же ты!»

Ян считает себя большим умницей. Он так и говорит о себе:

— Ге-ге! Нема дурных…

От переулка, где живет Шлойме-Довид, до «белого дома» — расстояние немалое. Холодны зимние ночи с их жестокими морозными ветрами и буйными метелями. Самая короткая дорога растягивается на многие версты в этой черной пустыне. Окраины ложатся спать рано — не для того ли, чтобы укоротить часы бодрствования.

По дороге домой Пенеку надо о многом спросить Яна: дома ли отец? Не уехал ли он? Не вернулся ли обратно? Нет ли в «доме» гостей?

Если есть гости, Пенеку безразлично, дома отец или уехал. Ему по-прежнему в наказание не шьют платья, а одевают в обноски Фолика. Но Пенек предпочитает носить свой старенький, потертый, замусоленный костюмчик. В таком виде он не может показаться в комнатах, он должен оставаться на кухне. Все же когда отец дома, мальчику легче.

Гости в доме все чужие, приезжие из других городов, все тузы, богачи. Большая разница между ними и «добрыми знакомыми». Эти последние — большей частью толстые, обрюзгшие женщины.

Их холеные лица пахнут душистым мылом, их шеи — выставка жемчугов и двойных подбородков. К их приезду обычно вызывают в «дом» Шейндл-важную. При этом строго соблюдается такой порядок. Если хозяева «дома» богаче гостий, то разговор ведет мать, или Шейндл-важная, или даже Фолик с Блюмой, а гостьи помалкивают, жеманно сложив губки, робеют, боятся ляпнуть глупость. Если побогаче гостьи, то беседу ведут они, а Блюма с Фоликом, Шейндл-важная и даже сама мать осторожно и выжидающе молчат.

Как и прислуга на кухне, Пенек испытывает жгучую ненависть к этим посетительницам. Он не выносит сутолоки, вызванной их приездом, ненавидит звон серебряной посуды, извлекаемой из буфета в честь гостий, шуршание шелковых одеял, расстилаемых для этого торжественного случая, запах нафталина, распространяемый одеялами по всем комнатам вплоть до самой кухни. Запах нафталина на долгие годы останется связанным в памяти Пенека с образами богатых людей.

Пенек чувствует себя менее стесненным, когда в дом приезжают деловые люди. Это, конечно, всегда мужчины. Они обычно сидят с отцом в кабинете. Кроме него, они никого не замечают, деловито беседуют, деловито пьют чай и, урвав минуту, здесь же деловито молятся. Если мать, Фолик и Блюма ложатся спать рано, Пенек может украдкой пробраться к отцу в кабинет и, забравшись в уголок, наблюдать гостей, слушать их деловые разговоры и делать свои выводы: «Забавные людишки!»

Первые мысли Пенека при взгляде на этих гостей: «Не люди, а дрожжи какие-то…», «Влюблены в себя так, что противно смотреть на них».

Представление о дрожжах возникло у Пенека, вероятно, потому, что в бесконечных речах этих людей все достигает огромных размеров. По их словам, стоит им только взяться за любое дело, как оно будет расти и подыматься, словно тесто на дрожжах.

Глядя на них, Пенеку чудится, что жадность сверкает голодными огоньками в их глазах, искажает у одного очертания рта, у другого поражает лицевые мускулы — щека его нервно подергивается, словно пытаясь согнать назойливую муху.

Но все это люди так себе, средние. Воротилами и ловкачами Пенек их не считает.

Но раза два за зиму к отцу приезжает Иойнисон, арендатор Верхнепольского сахарного завода, коренастый человек лет за шестьдесят. Весь «дом» ходит тогда на цыпочках. На кухне говорят:

— Сам медведь приехал.

Почтительная робость перед Иойнисоном объясняется тем, что он один из самых богатых людей в округе, гораздо богаче самого Михоела Левина.

Теперь это пергаментно-серый, густо обросший человек с короткой бородкой и тяжелой шапкой волос. Когда-то он был бурым, как медведь в лесу, — отсюда и его прозвище — «медведь».

На кухне о нем судачат:

— Меньше трех дней не проведет…

— Работы хватит теперь на всех с утра до самой ночи. С ног свалишься…

На Иойнисоне неизменный коротенький пиджачок, густая седеющая шевелюра прикрыта маленькой черной шелковой феской, сдвинутой на затылок, на ногах — сафьяновые кавказские сапоги. Говорит он сильно онемеченным еврейским языком, пересыпая свою речь цитатами из библии:

— До этого пункта мы с вами идем вместе. А дальше мне не по дороге. Как это говорится в библии: «И вышел Яков из Вифлеема…»

Кроме нарядного кучера, Иойнисона всегда сопровождает молодой русский слуга. Он часто подает хозяину бутылку воды из находящегося в экипаже чемодана. Сверкающая пузатая бутылка стоит перед Иойнисоном на подносе. Рядом в серебряном подстаканнике — стакан с его вензелем. Кажется, не приди слуга с подносом, Иойнисон забыл бы, что только благодаря этой воде он еще кое-как живет на свете, — до того он погрузился в философскую беседу с хозяином дома.

Левин упрямо и настойчиво возражает…

…Иойнисону постилают посреди зала: мягкий пуховик, строченые наволочки, шелковое одеяло. Старик лежит в постели, словно редкостный заморский цитрус, упакованный в мягкую вату. Сон его скуден. По ночам он кряхтит, икает какой-то особенно противной икотой, да так громко, что весь «дом» просыпается и прислушивается. Просыпается тогда и Пенек; он прислушивается вместе со всеми к необычным звукам, раздающимся в ночной тиши. Только на третий день, перед самым отъездом, когда экипаж с нарядным кучером и слугой уже стоит у парадного крыльца, вдруг выясняется: Иойнисон неспроста приезжал, не зря охал всю ночь! С выражением недовольства на сухом изжелта-сером лице Иойнисон заговаривает с хозяином «дома» о невыгодной сделке, в которую Иойнисона и других дельцов втянул Левин, — о крупнейшем пивоваренном заводе в ближайшем городе. Это своего рода акционерное предприятие, задуманное года два назад Левиным, большое производство, оборудованное по последнему слову техники. Оно могло бы насытить пивом весь край от Киева до Одессы. Знатоки отзываются об этом пиве: «Лучше киевского!» Но почему-то это пиво не находит себе сбыта. Михоел Левин, «скупой на копейку» во всем, что касается его самого, не поскупился на высокие оклады для директора завода, для двух пивоваров-немцев, для всевозможных бухгалтеров и служащих. Завод приносит убыток. Участникам предприятия приходится ежегодно вкладывать в дело новые капиталы.

Лишь теперь, перед самым отъездом, надевая дорогую шубу, старик Иойнисон обращается к Левину:

— Итак, как же вы полагаете? Как долго я буду нести убытки?

Вот откуда желтизна его пергаментно-серого лица — от его бессонных ночей в «доме», от беспокойных ночных дум.

— До этого места, — говорит он, прощаясь, — мы с вами шли вместе, а дальше мне не по пути, как это сказано в библии: «И вышел Яков из Вифлеема…»

Пенек поражен: «Зачем же им надо было на разговоры тратить целых три дня? Надо было начать сразу с пивоваренного завода, как только Иойнисон приехал…»

Михоел Левин прощается наконец с Иойнисоном, морща лицо в болезненной улыбке. Пенек замечает: «В присутствии Иойнисона отец робко молчит, точно так же как и мать в присутствии гостий, более богатых, чем она».

2

Каждый вечер вновь и вновь Пенеку бросается в глаза резкая разница между нищетой темных окраин и сытым довольством ярко освещенного «дома», между жизнью, полной мучений, и жизнью беззаботно-радостной. Разница эта столь яркая, что Пенеку кажется: от домика Шлойме-Довида, что на окраине, и до большого «белого дома» он вместе со сторожем Яном в непроглядной тьме прошел бесконечно длинный и мрачный путь.

На пороге просторной кухни глаза его ослепил резкий свет лампы-молнии. Он стал у дверей. Приложив ладонь к глазам, он с любовью, словно ребенок родную мать, оглядывает присутствующих: все ли здесь налицо, нельзя ли прочесть на их лицах, что произошло за день? После томительной, тошнотворной зубрежки талмуда в холодной комнате Шлойме-Довида ему хочется тихо провести здесь вместе со всеми время, оставшееся до сна, спокойно поужинать, дружно черпая с кучером Янклом и Шейндл-долговязой из общей миски. Главное, чтобы в кухню ни разу не вошли ни мать, ни Блюма.

От Пенека прислуга на кухне может узнать все новости городка. Пенеку раньше всех известны события из жизни окраин. Еще не случалось там такого происшествия, чтобы Пенек тотчас не узнал о нем. Вот последняя новость, принесенная им вечером на кухню:

— Знаете бондаря Мойше? Того самого, что без хлеба сидит давно уже, с тех пор как винокуренный завод стал? Ужасный бедняк.

— В чем же дело?

Пенек:

— У Мойше сегодня с горя повесилась кошка на веревке. Да ведь как повесилась! Точь-в-точь как человек. Голода не вынесла.

— Как?!

Пенек:

— Да так, очень просто. Кошка умница была. Она стыда не перенесла. Как раз сегодня две соседки пошли по городу собирать пожертвования для бондаря Мойше…

Пенек и сам не поверил бы своему рассказу, если бы не сбегал, как многие другие, к бондарю в дом и всесторонне не расследовал дела.

— У бондаря в избе, — рассказывает он, — даже темно от народу стало, столько людей туда сбежалось.

— Что ж там было?

Пенек:

— Да ничего! Посреди избы на веревочке висела кошка. Правда, веревочка свисала с потолка еще до начала зимы. На ней когда-то была подвешена лампа. Но после праздников Мойше продал лампу, и веревочка, просто так, без дела болталась в воздухе. Осталась на веревочке и петля. Могло так случиться: когда никого в доме не было, кошка стала играть веревочкой, подскочила, попала головой в петлю и застряла в ней. — Пенек прибавил: — Посмотреть бы вам на эту кошку! Изголодалась. Кожа да кости.

Однако почему же кошка повесилась именно сегодня, когда две женщины собирали пожертвования для бондаря?

Пенек озлобленно говорит о жене Шлойме-Довида, этой благочестивой Саре-Либе. Она тоже пришла посмотреть на кошку-самоубийцу.

На кухне хохочут, когда Пенек изображает, как она пришла с улицы и сказала, сложив губы бантиком:

— Кто красив, кто умен, а во мне все качества. Послушай меня, Шлойме-Довид! Бондарь себе на уме! Так и знай. Скажи, пожалуйста, зачем это ему нужно, чтобы чужие для него пожертвования по городу собирали? Вот он фокус и придумал: сам повесил свою кошку. Народ сбегается на это диво посмотреть, а заодно милостыню бондарю на дом приносят.

Кучер Янкл сидит тут же. Он скоро должен уйти ночевать в конюшню. В лютую зимнюю стужу это удовольствие не из больших. Поэтому Янкл настроен неважно, не то что летом.

В чудеса Янкл не верит, не верит он и в самоубийство изголодавшейся кошки.

— Кой черт! — говорит он. — Знаю я Мойше, солдатские у него ухватки. Коновал настоящий. Он не мог видеть, как кошка медленно подыхает с голоду, — вот он и повесил ее. Пожалел он кошку — вот и все…

Пенек недолго задумывается над словами Янкла. Спорить с ним он во всяком случае не станет. Пенек уже рассказывает новую историю, об Аврааме Круке. Крук, холодный сапожник, бедняк каких мало. В последние годы он то и дело исчезает из городка. Возвращается он только к праздникам. «Я, говорит, работаю в Вознесенске…»

— А на самом-то деле это — чистейший вымысел. Зайвл-тряпичник видел его в Вознесенске. Крук просто побирается под окошками. Милостыней живет.

Шейндл-долговязая недовольно бросает:

— Вранье это!

При этом она густо краснеет: подобные слухи ходят и о ее дяде, переплетчике.

Янкл встает и направляется на ночевку в конюшню.

— Тьфу! — плюнул он. — Ну их всех! Противны мне эти истории с удавившимися кошками. Чего доброго, такая пакость еще приснится ночью.

Он уходит, не попрощавшись.

На кухне тишина. Все еще думают, видимо, о случае с кошкой. Пенек — тоже.

В памяти Пенека надолго остается этот вечер, этот жуткий разговор о нужде окраин.

Мрачная, безысходная нужда! Голод доводит даже кошек до самоубийства, как людей…

3

Как бы ни были велики горести обитателей окраин, они дальше кухни в «дом» не проникают. В комнаты «белого дома» их не пускают и на порог. Пожертвования, милостыни, то, чем можно оплатить вход в царство небесное, раздаются охотнее всего через вторые или третьи руки. Иногородним бедным родственникам посылают время от времени красненькие или четвертные по почте. Это и «пристойнее», и избавляет от необходимости взглянуть нужде прямо в глаза. Лучше уж пусть она останется там, вдали.

К окружающей нищете в «доме» относятся как к болезни, как к эпидемии: столкнувшись с чужой нищетой лицом к лицу, «дом» готов опрыскать ее карболкой.

Ничего почти не меняется, когда дома и сам Михоел Левин. Обычно он, сидя в кабинете, уходит с головой в дела и совершенно не интересуется тем, что творится в доме. Он помнит одно: на делах можно или заработать, или понести убыток.

К субботней трапезе, по старинному обычаю, приглашают нищего, живущего подаянием. Пусть все знают — «дому» не чуждо сострадание к ближнему.

Бедняка усаживают наравне со всеми за богато накрытый стол, в парадной столовой, хотя он чувствовал бы себя много свободнее, если бы ему дали пообедать на кухне. Мать глубоко верит: на том свете ей воздастся сторицей за то, что она не брезгует сидеть за одним столом с нищим. В действительности нищий за столом вызывает в ней только отвращение. После обеда она велит прислуге отставить в сторону тарелки, на которых ел этот нищий.

За обедом отец задает нищим одни и те же вопросы:

— Как ваше имя? Откуда вы родом?

С минуту он глядит сквозь очки на пришельца через весь стол каким-то далеким взором, словно бедняк напоминает Левину его отдаленных предков. Тут же Михоел Левин погружается в лежащую перед ним богословскую книгу, забывая не только о госте, но и обо всех сидящих за столом. Похоже, что он справляется у нищего о его имени и откуда он только для того, чтобы сейчас же забыть об этом.

Нищие, в большинстве люди забитые, чувствуют себя скованно за столом, боятся шевельнуться, — вдруг они сделают что-нибудь невпопад. Но нет-нет, а попадется среди них дерзкий и нагловатый малый, который выдаст себя, по праву или самозванно, за обедневшего потомка великого праведника. Такой нищий понимает, что, сажая его за свой стол, богачи думают заслужить себе этим царство божье, и смекает, что здесь можно поживиться. На таких «родовитых» нищих «дому» не отыграться. Однажды один из этих благородных бедняков — он из благочестия говорил в субботу только на древнееврейском языке — довольно настойчиво потребовал, чтобы ему к трапезе подали традиционный студень. Ему ответили: «У нас студня не готовят».

Гость рассвирепел, лицо его налилось кровью. Стукнув кулаком по столу, он зарычал:

— А у моего прадеда к субботе готовили! Подать мне студень!

Пенек был несказанно рад этому случаю, он с трудом сдерживал разбиравший его смех. За праздничной трапезой Пенек чувствовал себя почти таким же чужим, как и нищий гость. Он уже не раз пытался освободиться от тягостной повинности сидеть вместе со всеми за субботним столом. Последняя попытка была сделана в начале зимы, когда ему стали посылать обед с Шейндл-долговязой к Шлойме-Довиду. В пятницу вечером во время праздничной трапезы он остался на кухне. Среди ужина отец вдруг заметил, что Пенека нет за столом.

— Где Пенек? — спросил он.

У Фолика и Блюмы язык словно отнялся.

Мать ответила нарочито холодно, как бы подчеркивая, что ничего особенного не произошло:

— Пенек ужинает на кухне.

— Как? На кухне?! В чем дело? Что это значит?

Обрушившись на мать, Левин сам пошел на кухню за сыном. Заранее обвиняя во всем Пенека, он готов был наградить его оплеухой — второй за всю жизнь мальчика.

Хотя до оплеухи дело не дошло, но Пенек все же счел этот случай одним из неприятных в своей жизни. С той поры он возненавидел субботний день, когда его заставляют часами просиживать за столом, напротив матери, возненавидел субботние блюда так же, как ненавидел Фолика, Блюму, весь «дом».

Будни стали ему дороже праздника, подобно тому как кухня была милее «дома».

4

Может ли человек, встав утром со сна, почувствовать, что вечером к нему придет счастье?

Пенек уверен: да, это вполне возможно.

Проснувшись однажды в будний зимний день, Пенек был удивлен волнующей радостью, бурлившей во всем теле.

Так чувствует себя человек, уверенный в близости большого праздника. Первое, что ему взбрело в голову: сегодня он свободен от посещения Шлойме-Довида. День был будничный. По дороге к учителю Пенек был полон каких-то предчувствий и напряженных ожиданий: наверное, сейчас окажется, что Шлойме-Довид куда-нибудь на день уехал или заболел. Завернув в переулок, Пенек встретил красивую, стройную жену подмастерья Шмелека. Она плелась с базара, подталкивая санки, груженные дровами. Казалось, она подталкивает их не своими ручками, а чудесными черными глазами и от этого-то и затуманен их улыбающийся взгляд. Пенек сразу бросился к ней на помощь. Он спросил ее:

— Шлойме-Довид уехал?

Женщина ответила:

— Нет, куда же ему уезжать?

Пенек подумал и вновь спросил:

— Значит, Шлойме-Довид заболел тифом?

Женщина расхохоталась.

— Нет, — сказал она, — пока еще нет…

Пенеку и в голову не приходило, что он сострил. Он рассуждал вполне серьезно: если с Шлойме-Довидом ничего не стряслось, почему же у него, у Пенека, в груди бурлит и переливает такая радость? Значит, он ошибся? Верно, все его возбуждение вызвано тем, что сегодня выпал бодрый белый снежок. Ну что ж! И то хорошо!

Жизнь не балует Пенека радостями. Однако он считает, что жизнь у него сложилась сносно, хотя все же есть в ней порой неприятный привкус — соли в ней многовато.

Но жизнь обитателей бедных окраин, видит он, гораздо солонее. Взять хотя бы бондаря Мойше. После самоубийства кошки Пенек стал часто захаживать в этот дом, сделался там почти своим человеком. Когда у бондаря в доме раздобудут немного хлеба, то кто-либо из детей отправляется с горшочком в лавочку Арона-Янкелеса с наказом отца:

— Скажи в лавке: отлейте нам немного селедочного рассола. Все равно вы его выльете…

Потом у бондаря едят хлеб, окуная его в рассол.

То же самое делают — видел Пенек — и у сапожника Крука, и у переплетчика, и у канатчика, и во многих других домах.

А скажи Пенек в этих домиках, что учиться у Шлойме-Довида то же, что пить горький рассол, его подняли бы на смех.

5

Полдень. Шлойме-Довид почти что дремлет. Монотонный напев, которым читают талмуд, навевает дремоту и на Пенека. В комнату вошел усталый Алтер Мейтес, измученный то ли непосильной работой у крупорушки, то ли вечным страхом своим впасть в грех. Из уважения к Алтеру учение прервали. Шлойме-Довид даже крякнул, подавая стул:

— Присядьте, реб Алтер!

Казалось, на этом изможденном от усталости и работы Алтере зиждется все благочестие городка. Ему бы быть рослым, широкоплечим и без устали плясать на своих жерновах, как стреноженная лошадь, — ведь он оплот благочестия и набожности в городке.

Несмотря на лютый мороз, на Алтере нет шубы. Такие вещи ему и во сне не снятся. Под старым халатом, заплатанным и без единой пуговицы, рваная ватная телогрейка, на шее обрывок истрепанного шарфа. Один только намек на одежду защищает его от жестоких морозов.

Он говорит именно то, чего набожные люди ждут от него, — словно слова эти навеки вдолблены в Алтера.

— Завидно! — сказал он. — Вижу, люди за талмудом сидят, делами божьими заняты. Мне бы так… Да некогда! День-деньской у жернова работаю. Мочи моей нет. Когда же мне богу богово отдать? Когда талмуд изучать? Приходится мне для этого ночью вставать, отрывать часы от сна…

Он скосил на Пенека воспаленные, подслеповатые глаза.

— Чей это мальчик? Ага! Михоела Левина? Учится?

Алтер тяжко вздохнул.

— А мой Нахке в городе столяром работает… С пути истины сошел…

Алтер засопел, как гусь:

— Устал-то я как! Не пойму, с чего это? День-деньской у жерновов работаю, слабости никакой не чувствую. А вот пройдусь по улице примерно до вашего дома и без сил остаюсь. Старость, видно, подошла.

От него все еще несло морозом, запахами разных круп, которые он перемалывает с утра до ночи. Алтер вытер ладонью лоб, словно желая прогнать тяжелые мысли.

— Шлойме-Довид! — начал он, кося подслеповатые глаза. — Я к тебе вот зачем пришел. Хотел просить тебя: забери ты, пожалуйста, у меня свой мешок гречихи. Сделай милость, век благодарить тебя буду!

Дело было так. Летом Шлойме-Довид обучал ребят деревенских евреев. У них он выклянчил мешок гречихи, отвез ее Алтеру и уговорился, что тот, перемолов крупу в муку, будет продавать ее кружками, а выручку они поделят: Шлойме-Довиду — три четверти, а Алтеру за помол — одну четверть. Алтер всю крупу перемолол, но муки продал всего две-три кружки. Он больше не хочет с этим возиться. Вот о чем он пришел поговорить со Шлойме-Довидом:

— Видишь ли, дело это не по мне…

— Почему? — изумился Шлойме-Довид.

Алтер:

— Скажу тебе правду: я добываю свой хлеб потом. И всегда так… Торговлей никогда не занимался. Боязно, знаешь. Да и к чему она мне, торговля-то?

Шлойме-Довид:

— То есть как?

Алтер:

— Да просто так… Никогда я торговцем не был. Зачем мне грех на душу брать? Торговля, знаешь, дело лукавое. Из-за мешка гречихи не хочу душой рисковать…

От удивления Шлойме-Довид зачесал всей пятерней под рубашкой.

— Вот так новость! — захихикал он. — Как же быть людям? Без торговли, значит, обойтись?

Шлойме-Довиду очень не хотелось забирать муку — куда ему ее девать? Вопрос, заданный Алтеру, казался ему необычайно веским, и он вторично ухмыльнулся:

— Хе! То-то я спрашиваю: как же людям быть? Без торговли обойтись?

Алтер подумал и снова скосил глаза на Шлойме-Довида:

— Знаешь что! Ничего не имею против! Вот тебе мое согласие: пусть во всем мире никакой торговли не будет. Мне она не нужна. Я по торговле скучать не буду. — Он встал, собираясь уйти, и вновь тяжело засопел: — Так сделай милость, забери свою муку. Не могу я с ней возиться. Будут у тебя деньги — заплатишь за помол, не будут — судом требовать не стану. Забери — и делу конец! Только на меня не обижайся. Лукавое, знаешь, это дело…

В комнате после ухода Алтера стало как-то особенно тихо.

Шлойме-Довид ожесточенно покусывал большой палец. Левый глаз он крепко зажмурил, правый яростно сверкал, проклиная весь мир. Возле Шлойме-Довида на скамье сидел Пенек, очень довольный и самим Алтером, и тем, что Алтер здесь сказал.

Одно только оставалось непонятным: Алтер сам торговать не желает, гордится тем, что живет своим трудом. Почему же он мешает своему Нахке стать столяром?

6

Радость, которую Пенек ожидал с самого утра, все-таки пришла к нему вечером. Это была радость необычайная. Пенек весь затрепетал.

Около половины десятого, возвратясь от Шлойме-Довида домой, Пенек уже на пороге кухни почувствовал: «Пришло счастье!»

По-новому засияла лампа-молния, висевшая на кухне. Глаза Пенека заблестели, к горлу от счастья подступил комок, хотелось заплакать: среди привычных на кухне лиц неожиданно мелькнули родные черты Буни…

На кухне недоставало старухи Хаи. Она исчезла, словно ее здесь никогда и не было.

В большой кухне как будто еще не замерли отзвуки ее вечно брюзжащего голоса:

— Каторжная работа!

— Каждому отдельный бульончик готовь!

— Неженки!

— Пять раз на день растапливай печь!

— Три раза в неделю хлеб пеки!

— Все соки тут из кухарки выжмут!

В последние дни она особенно шипела, срывая злобу то на русской служанке, то на стороже Яне, то на кучере Янкле, то на Шейндл-долговязой. Еще утром она, упрекая Шейндл-долговязую в подлизывании к хозяевам, кричала ей:

— Поди… поди… выноси за ними горшки…

Мать давно уже шушукалась с посредницей, которая бралась переманить кухарку, служившую у богача в одном из ближайших городов.

И теперь, войдя в кухню с мрачной, по-зимнему темной улицы, Пенек оцепенел: на том месте, где обычно стояла Хая, между пылающей печью и начисто вымытым кухонным столом, сидела Буня, свежая, обаятельная, с блестящими улыбающимися глазами. В последние месяцы она жила вдали отсюда, где-то у своей родственницы, и теперь словно помолодела. Ее сощуренные в улыбке глаза, завидя Пенека, усиленно заморгали. Губы дрогнули; руки, обнаженные по локоть, мокрые после мытья кухонного стола, она отставила далеко от новенького платья, которое не успела снять. Как и всегда при разговоре, у нее на щеке близ рта появилась ямочка.

— Пендрик! Глянь-ка! Вырос-то как! Пендрик!

С распростертыми руками кинулась она к нему, наклонилась и поцеловала его прямо в глаза. Оцепенев от радости, они прильнули друг к другу. Буня взасос целовала мальчика, как собака, облизывающая щенка. Возможно, что при виде Пенека она вспомнила свой роман с Гершлом? Этот мальчик был единственным, кто сочувствовал ее любви… Не повеяло ли на нее теплом тех лучистых летних дней? У Пенека все лицо стало мокрым от ее рук, но даже и это казалось Пенеку необыкновенно приятным.

И вообще это был первый случай, когда Пенека целовали с материнской нежностью. И чувство, вызванное поцелуями Буни, сохранилось в сознании Пенека затем надолго, на многие годы, чувство, от которого становится и сладко и больно, от которого плакать хочется.

Но отчего же кучер Янкл покатывается от хохота, почти что корчится от смеха? Почему плутовски зажмурил глаз сторож Ян? Почему, подергивая носом, нехорошо улыбается новая горничная? Почему все они так многозначительно подмигивают друг другу? Словно они желают осквернить его встречу с Буней!

Пенек был и удивлен и оскорблен.

У одной только Шейндл-долговязой доброта на лице. Она обрадована сердечной встречей Буни с Пенеком. В восторженных глазах Шейндл стоят слезы. Ее необычайно трогало все, что было похоже на сцены, вычитанные в книгах.

Начиная с того вечера Фолик и Блюма не раз дразнили Пенека:

— Поди целуйся со своей Буней!

7

Как было бы чудесно, если бы все из «дома» уехали, как это бывает летом, а он, Пенек, остался бы один с прислугой!

Махнул бы он тогда рукой на Шлойме-Довида, снял бы с себя заботу о его сторублевке, и пусть его, Пенека, потом наказывают. Перестал бы прятаться у Цирель с книгой «Чудеса природы», которую на днях нашел на чердаке, а принес бы ее на кухню. Там вокруг него уселись бы Буня, Янкл, Шейндл-долговязая, русская горничная (она немного понимает по-еврейски). Он растолковал бы им каждое слово в книге. Объяснил бы, отчего бывает смена дня и ночи, рассказал бы много интересных вещей. Пусть знают, что когда грохочет в небе гром, то молния уже ударила, пусть у них летом во время грозы душа не уходит в пятки.

Но в «доме» и не думают об отъезде. Даже когда нет гостей, прислугу загружают работой по горло. В кухне ложатся спать очень поздно. Хозяева твердо уверены: они созданы для того, чтобы сидеть сложа руки, дабы другие — упаси боже! — ни минуты не оставались без дела.

Пенек возмущен тем, что сторожа Яна заставили чистить господскую уборную.

Будь на то власть Пенека и Буни, они поставили бы на эту работу Фолика.

Но Ян — что ж ему было делать? Он вообще по-прежнему того мнения, что обвел «дом» вокруг пальца. Шутка ли — ему платят целых три рубля в месяц! Как бы «те» не спохватились! Пенек считает нужным постоять возле Яна, посмотреть, как же он будет «это» делать. Ян, видит он, отворачивает нос во время своей «деликатной» работы. Лицо его морщится, а губы сердито шепчут какое-то заклинание. Не убедился ли он наконец, что «дом» внакладе не остался?

Первые недели Буня выглядела так, как будто вернулась с курорта.

Она радостно несла на себе ярмо старухи Хаи.

Ее обязанности: помнить, кто какой суп любит, готовить несколько раз в день в большой русской печи всевозможные блюда, печь не только хлеб, но и разного рода печенье, до поздней ночи не отходить от пылающей печи, то задвигать, то вынимать оттуда разные горшки.

Буня — самая бодрая, веселая работница в доме. Она неугомонно хлопотлива, точно пошла в кухарки только для своего удовольствия. Однако в последнее время и она начала сдавать. Быстро уставала. Под глазами у нее появились темные круги. Она решила:

— Нет, так дальше дело не пойдет…

Хозяева ей быстро опротивели. На кухне она говорила:

— Ни малейшего сочувствия к человеку не имеют. Что ни год, то все хуже они становятся. Уж очень они много власти в свои руки забрали. Все им потакают, по шерсти их гладят.

Кучер Янкл холодно буркнул:

— А я до их шерсти никогда и не дотрагивался. Противно мне…

На той же неделе Буня резко поговорила с хозяйкой. Кончилось тем, что заявила:

— Три раза в неделю хлеб печь не стану.

Мать сказала:

— Дети не едят черствого хлеба.

Буня отрезала:

— Черствым хлебом никто еще не подавился…

Мать промолчала. В «доме» прекрасно знали: таких работниц, как Буня, — мало. Ни одна кухарка долго на ее месте не продержится.

Буня могла себе позволить надерзить кому угодно, даже Шейндл-важной, даже самой матери. Однажды она посмела остановить во дворе самого Михоела Левина и пробрала его за то, что Пенека запирают на целый день у Шлойме-Довида. Буня за словом в карман не полезет:

— Какой же вы отец, коли вас не трогает, что ваш сын точно острожник?

Михоел Левин отмахнулся:

— Да оставь ты меня в покое. Ступай к хозяйке. Я занят и ничего об этом не знаю. В первый раз слышу!

Он вернулся в дом, чтобы переговорить об этом с женой, но увидел несколько исписанных листков, вырванных из торговых книг, — их вымели из комнат вместе с мусором. Левин возмутился: кто их выбросил?

Он забыл, зачем вернулся в дом.

Шлойме-Довида и его жену терзал жестокий страх: они боялись, что им не выплатят полностью обещанные сто рублей. Последнее время Пенек стал уходить в час дня домой — обедать на кухне. Мать не замечала этого. У нее появились заботы поважнее. Она стала часто вызывать к себе Шейндл-важную и о чем-то шептаться с ней в дальних комнатах. Пенек как-то подслушал разговор матери с отцом. Речь шла о том, что отец стал все чаще терпеть убытки в своих многочисленных торговых делах.

Мать сказала:

— Голова у тебя устала. Отдохни месяц. Брось на это время все дела.

Отец сердито ответил:

— Умница какая! Бросить дела! Да если бы не дела, то я и жить бы не хотел…

Глава восемнадцатая

1

Зимой Михоел Левин поехал в Киев по делам.

В Киеве из большинства намеченных сделок ничего путного не вышло, — последнее время Левину вообще не везло. Об этом мало кто знал. Многие все еще набивались к нему в компаньоны. Левин писал домой:

«Затевая дело, по-прежнему обдумываю его со всех сторон. А между тем все разваливается, как карточный домик».

Мучившие его и прежде боли в Киеве только усилились, не давали по ночам спать. С Левиным не было никого, кто заставил бы его обратиться к доктору. Но хотя сам Михоел и не доверял врачам, перед отъездом из Киева он все же зашел к старику профессору, самому известному в городе. Сделал он это просто из скупости: все равно уж потратился на поездку в Киев — не тратиться же второй раз на поездку к профессору.

Профессор, глубокий старик, доживал свои последние дни и поэтому не стеснялся в разговоре с пациентами — обходился с ними, как с самим собой. Он заявил Левину без обиняков:

— Вам прямая дороженька туда… Операцию, конечно, можно сделать, но пользы от этого никакой.

В медицину Левин не верил, но все же, выйдя из кабинета профессора, снова вернулся туда и спросил:

— А сколько я еще протяну?

Профессор:

— Ну, сколько? Несколько месяцев, пожалуй. Тут по часам не высчитаешь…

Левин подумал, потом спросил:

— А если все же пойти на операцию? Поможет?

Профессор хоть и был очень стар, но не забыл свой диагноз:

— Я уже сказал: более чем сомнительно…

Раз так, значит, нечего надеяться Левину на врачей. Он поехал домой.

В вагоне третьего класса, которым Левин возвращался, пришлось уплатить штраф за то, что он и другие пассажиры-евреи «отправляли богослужение в публичном месте в полном молитвенном облачении».

Левин вызвался заплатить за всех. Один из оштрафованных, малоимущий еврей из соседнего с Михоелом городка, узнал Левина. Михоел сказал ему:

— Н-да… Взятки даю, чтобы не беспокоили на том свете…

Этим он намекнул на только что уплаченный за всех штраф.

Еврей спросил:

— Отчего так? Не впервые же вам. Слыхал я, что вы много добра людям делаете.

Михоел Левин ответил:

— Нет, теперь другое дело. Знаю, что говорю. Теперь это на взятку похоже…

Еврей ухмыльнулся:

— Вы купец, в делах понимаете. Раз даете, значит, есть расчет.

Михоел Левин пытливо взглянул на пассажира: шутит он или всерьез говорит?

Ни на минуту не забывая предсказания профессора: «Несколько месяцев, пожалуй, по часам не высчитаешь», — Левин неподвижно сидел у вагонного окна. Поезд мчался быстро. Так же быстро промчались шестьдесят восемь лет его жизни…

Стоял белый февраль, мягкие морозы, глубокие снега, последние недели санного пути. Из окрестных лесов вереницы подвод со строительным материалом тянулись к железнодорожным станциям.

В плавном скольжении саней было какое-то предупреждение:

— Санному пути конец! Санному пути конец!

— Торопитесь!.. Торопитесь!..

Левин порылся в боковых карманах. Среди разных писем и документов нашел чистый листок бумаги. Попросил у знакомого пассажира карандаш и начал писать на небольшом вагонном столике дрожащей рукой, бисерно-мелким почерком.

Много времени спустя этот клочок нашли в его кармане — то были начальные строки нового завещания.

Пассажир-сосед потом рассказывал о Левине:

— Разостлал на жесткой скамье шубу и улегся на ней. Это в вагоне-то третьего класса. Глаза полузакрыты, рот приоткрыт. Лежал так неподвижно, точно мертвец, пожалуй, часа два-три. Пассажиры в вагоне даже было испугались.

В таком состоянии, в вагоне третьего класса, нашел Левина его бывший компаньон, Нехемья Брустонецкий, объезжавший свои лесные участки в этом районе.

Грузный, с отвисшим животом, Нехемья, — от него несло запахами колбасной лавки, водочных настоек и дорогого трубочного табака, — взглянул улыбающимися глазами на неподвижно лежавшего Левина, которого он знал чуть ли не с детства. Нехемья самодовольно заколыхался всей своей многопудовой тушей, одновременно потрясая воздух густым басом:

— Что ж это ты? Словно и богатым никогда не был, клянусь богом! Как же это так — в третьем классе трясешься, да еще с самого Киева? Эх ты, такой-сякой! Мне-то всего пути три несчастных станции, и то вторым классом еду. Как только сел в поезд, так и подумал: пройдусь по третьему классу, — может, кто из знакомых едет. Вдруг гляжу — ты лежишь. Не поверил я глазам своим, подумал, нищий какой-то, клянусь богом!

Он вылущился из своих шуб, присел на противоположную скамью, всунул голову по самый затылок в дорожный чемоданчик, хлебнул там из бутылочки, крякнул и зачастил:

— Морозы какие приятные! Не санный путь, а благодать! Лес к станциям днем и ночью везут да везут. Прелесть как везут!

Он протянул Левину бутылку:

— На, может, хлебнешь? Это полезно, согревает. Приятная штука: на апельсиновой корке настояна!

Снова взглянул в неподвижное лицо Левина и на минуту забыл о своей руке, шарившей в чемоданчике в поисках закуски.

— Что с тобой, Михоел? Нездоровится? Не приведи господь, болен?

Он вспомнил о чемоданчике, вытащил кусок домашней колбасы, обильно приправленной перцем и чесноком, и заговорил, жуя:

— Ты, Михоел, прости меня, никогда не щадил ни себя, ни своего здоровья, ни даже своих дел. Гнал ты всегда свой воз вовсю. Кто к тебе ни присаживался, тот шею ломал. Это я про твоих компаньонов говорю. Всегда ты был таким. А в последние годы еще хуже стал… Знаешь, отчего это? Всю правду скажу тебе: умный ты слишком, мудрить любишь. Штучки тебе все разные в голову приходят. В талмуде это, может, и хорошо, а торговля, знаешь, не то — она простоту любит. Слишком умным захочешь быть — в дураках останешься. Тебе все новое подавай. Пивоваренный завод, в уездном городе затеял. А что толку? Одни убытки! Киевские пивовары небось наживаются, а ты прогорел. Те дело подняли, а ты не поднимешь. Я тебе с самого начала говорил: «Не нашего ума это дело». Нашему брату купцу нечего на новые дела бросаться. Нам за помещика надо крепче держаться… У дедов и отцов наших учиться. Делай, как они делали: лесом торгуй. Деньги под закладную? Что же, и это неплохо! Винокуренный завод? Это было хорошо раньше, когда на градусах можно было отыграться. Хорошо урожай на корню скупить, если помещику деньги до зарезу нужны. Дешево тогда урожай уступит. Бывает, и мельница неплоха. Лучше арендованная, чем собственная. По своему опыту говорю. Ну, вот и все… Дальше не лезь. Ты же все мудришь, все норовишь дела покрупнее затеять. Новинки разные выдумываешь. Вот ты и поплатился… На крупных делах ты терял то, что наживал на мелких. Взять бы хоть эту историю с винокуренным заводом у тебя же в городке. Ты вернулся из-за границы. Я тут же поспешил к тебе. Было это субботним вечером, помню как сейчас. Михоел, сказал я, давай купим винокуренный завод. Его за гроши хозяин продать хочет, а завод, говорят, сущий клад. Риска никакого. Купим его на слом. Ты же мудрить начал. Надо, мол, первым делом вызвать инженера, винокуренный завод легко перестроить в свеклосахарный. Выдумки одни! Не тебе сахарные заводы строить! Неположительный ты человек, неугомонный какой-то… Не успел ты с инженером сговориться, как завод у тебя же под носом продали на слом Шавелю, сыну старика Иойнисона. У Шавеля поблизости два сахарных завода. Теперь он третий из этих материалов отстроит. Шавель на сахарном деле вырос. Я же человек маленький. Я не прочь бы получить барыш из рук в руки… А что? Разве это плохо?

Не переставая говорить, Нехемья уплетал свои приправленные перцем и чесноком закуски.

У Левина искривилось лицо, — должно быть, от мучительной боли. Он сел и искоса посмотрел на Нехемью полузакрытыми глазами.

— Сделай милость, — сказал он, — не говори больше… Все равно я ничего не слышу… Не в состоянии…

Вечером Янкл вез Левина с вокзала домой. Небо было звездное. Мороз крепчал к ночи. Весело бежали хорошо отдохнувшие гнедые кони. Плавно неслись сани по укатанной мерзлой дороге.

Янкл потом рассказывал на кухне:

— Старик еле выполз из вагона. Я накинул на него енотовую шубу, а он и не сердится. Эге, подумал я, непохоже что-то на него. Укутал я ему ноги медвежьей полостью, он что-то буркнул — голоса не узнать. За всю дорогу хоть бы словечко вымолвил! Обычно в пути ко всему придирается, брюзжит. На этот раз хоть бы что! Зарылся в бараний тулуп и не ворчит, как бывало, — зачем, мол, быстро едешь, зачем плетешься шагом. Ну, думаю я себе, дело дрянь, коли богач не привередничает! Примета плохая!

Было около десяти часов вечера. Пенек только что вернулся от Шлойме-Довида. Вместе с прислугой на кухне он выслушал рассказ Янкла, подумал и шмыгнул к отцу в кабинет. Он пошел посмотреть на отца. В его ушах все еще звенели слова Янкла: коли богач не привередничает — примета плохая…

2

Случай с Алтером, заставившим Шлойме-Довида забрать куль гречневой муки, обошел весь город. Про Алтера пошла молва:

— До чего этот человек честен!

Пенек думает вот о чем: если молва ходит по городу, то за ней не менее интересно следить, чем за прогулкой иного человека. Любопытно знать, куда молва прежде всего направится и кто ее первый будет приветствовать. В данном случае, по наблюдениям Пенека, молве на окраинах не очень-то повезло. Здесь с закрытием винокуренного завода нужда поползла в окна и щели всех домов. Вот последние новости, принесенные оттуда Пенеком на кухню:

— Столяр Исроел Герш продал свою стельную корову.

И еще:

— Конопатая жена канатного мастера уже опять ходит с брюхом.

А ведь летом он сам слышал, как она голосила по всей улице:

— Надоело мне телиться каждый год!

Что касается бондаря Мойше, то с ним, по словам Пенека, дело обстоит вот как: печь в своем доме он уж и не думает больше топить. Это не печь, говорит он, а грабительница: съедает две охапки дров, прежде чем выдаст чуточку тепла. Когда ему удается раздобыть несколько поленьев, он раскладывает огонь на земляном полу среди комнаты и велит детям греться. В дом не войти. От дыма задохнуться можно. Жена канатчика едва ступила ногой на порог, завопила: «Ой, умру!» — и выбежала вон. Пенек все-таки туда зашел, но ничего не увидел: было очень дымно.

Нет, видать, молва о честности Алтера здесь никому в голову не лезет.

Молва перекочевала на рынок, бродит между лавками, собирает людей в кружок. По вечерам она забирается в синагогу, оттуда ее разносят по зажиточным и богатым домам. Теперь эта молва известна всем и каждому. Лавочники преисполнены набожного восторга и повторяют ответ Алтера: «По мне мир мог бы обойтись без торговли».

Этим ответом восхищаются решительно все, начиная от неистово богомольных Ташкеров, продающих тряпье целыми вагонами, и кончая Гдалье — «птицей палестинской», у которого крестьяне закладывают свои тулупы. Пенек видел своими глазами, как богатый лавочник Арон-Янкелес, повторяя рассказ об Алтере, хлопнул себя три раза по лбу и воскликнул:

— Вот это бесподобно!

Арон-Янкелес ходил целый день по городу, заглядывал к знакомым и все не переставал восхищаться:

— Какой ответ дал Алтер Шлойме-Довиду! Прекрасный ответ!

На следующий день Пенек, пройдя мимо богатой лавки Арона-Янкелеса, решил взглянуть: продолжает ли Арон-Янкелес по-прежнему восхищаться словами Алтера Мейтеса?

Был базарный день. В лавке Арона-Янкелеса полно покупателей. Пенек удивился:

— Смотри! Торгует как ни в чем не бывало. Да еще как! Запрашивает втридорога!

Нет! Уж теперь Пенек никак не поверит, чтобы Алтер, вернув Шлойме-Довиду куль гречневой муки, мог побудить Арона-Янкелеса оставить свою торговлю.

3

Случай с Алтером, не захотевшим осрамить себя торговлей, дошел и до «дома».

Вот притча, которую Левин по этому поводу вечером рассказал домашним. Это было на следующий день после его возвращения из Киева.

Пенек мог бы притчу пересказать слово в слово, в точности, как ее рассказал отец:

— На шестой день творения, когда уже был создан мир, когда все птицы, все звери, все гады, его населяющие, уже разбрелись по лесам, по горам, по долам, — с небес вдруг раздался вопрошающий глас:

«Звери, птицы, гады, кому из вас охота человеком стать?»

И пронесся этот глас по лесам, по горам, по зеленым долам, где пасутся стада, где рыщут хищные звери, под-стерегая свою добычу.

Задумались звери, птицы и гады.

Как тут быть? Если «стать человеком» — дело голодное, то на черта оно нам! Если же это дело сытное, то не про нас оно писано: все жирные куски, все сытное все равно достанется не нам, а льву. Пускай лев и станет человеком.

На том и порешили.

Три дня подряд лев только и делал, что купался, мылся, чистился. Забросил свой разбойный промысел, лежал на солнышке, жмурясь и предаваясь возвышенным думам: вот, мол, человеком стану! Все представлял себе, — как величественно он будет выглядеть, когда поднимется на задние лапы и зарычит человечьими словами. Но воистину у всякой твари есть свои враги, у льва тем более. Его враг — лисица. Частенько лев вырывает у нее из зубов зайца или другую добычу. И вот лисичка, не долго думая, отправилась в лесную чащу разыскивать слона. Нашла его у водопоя и повела такую речь:

«Послушай ты, туша. Удался ты и ростом, и величиной, и нрав у тебя неплохой, и досуга хоть отбавляй. Чего же ты случай упускаешь? Может, как раз тебя и превратят в человека? Хоть в ловкости ты льву не чета, зато ты наделен осанкой, кротким нравом, да и молва о тебе хорошая пошла. Никого ты не обижаешь. Послушай ты меня: пошевеливайся, не ленись, не дай льву опередить себя. Могу тебя заверить: человеком стать — дело стоящее».

Тут-то и беда: слон — да простит он нам — лентяй изрядный, да к тому же и тварь самодовольная. Расстаться со своей слоновьей важностью ему и в голову не пришло бы. Но тут как раз ему очень комар стал досаждать.

Крошечная тварь, всего-то с блоху величиной, а въелась в спину: ни хоботом не достать, ни хвостом — сосет и сосет без передышки! Слону не так уж и больно, как досадно. Пустился он во все тяжкие: и спиной терся о дерево, но только кожу содрал и дерево вырвал с корнями, и по земле катался, и погружался в болото — а толку никакого: комар все сосет да сосет — хоть в реке топись! И вот надумал слон: послушаю лисицу, пойду представлюсь, авось таким манером от комара спасусь. На все решусь — даже чтоб человеком стать!

Коротко ли, долго ли, пошел представляться. А там уже множество зверей столпилось: ждут.

Первым, понятно, предстал лев, но тут же вскоре к зверям вернулся: лев как лев, только уж очень рассержен. «Не хочу, — рычит он, — ни за какие блага…»

Звери удивлены, любопытно им узнать: что, как и почему? А лев в ответ: «Дело было так. Только представился я, меня и спрашивают: хочешь стать человеком? А я им: давайте потолкуем, в чем тут дело. Дело, — отвечают мне, — большое, всего сразу не расскажешь. Ты только не волнуйся: и в человечьей шкуре хищным промыслом заниматься будешь. Ничего ты не потеряешь. Разве вот что… Пока ты зверь — тебе не дано знать, что заниматься твоим промыслом зазорно и подло. Когда же человеком станешь, все это поймешь, но хищничать по-прежнему будешь».

«И что ж?» — спросили звери.

«Ничего не вышло, — ответил лев, — плюнул я на это дело и отказался».

И тут же, не теряя времени, лев ушел на охоту.

Тогда-то лисичка и подскочила к слону.

«Пойди представься, — затормошила она его, — скорей!»

«Вот еще, — отмахнулся слон, — не пойду. Уж лучше пусть меня комар кусает!»

Сказал — и назад в свои леса. За слоном потянулся и тигр; даже тигру с его кошачьими мозгами стало ясно: овчинка выделки не стоит. После тигра один за другим к своему хищному промыслу потянулись и прочие звери. Никто не прельстился соблазном. Ну, а когда все разошлись, тихо подкралась обезьяна. Она-то и согласилась стать человеком.

В тот вечер лицо Михоела Левина было землисто-серого цвета. Была в нем и желтизна, как в глине.

В конторе за столом, сдерживая душивший его кашель, сидел кассир Мойше, боясь напутать в счетах из-за притчи, в которую он вслушивался. Заложив руки в рукава, приподняв плечо, прислонясь к стене и уткнув нос в бороду, стоял седовласый Ешуа Фрейдес.

У Михоела Левина чем мертвеннее лицо, тем живее горящий взгляд. Точно два раскаленных угля, устремил он взоры на Мойше, на Ешуа, на притаившегося в уголке Пенека.

— Так нас талмуд учит, — закончил Левин, — Адам был когда-то обезьяной. Обезьяна вздумала стать человеком и управлять миром. Ну вот, по-обезьяньи все и вышло…

Пенек в своем углу все еще захвачен образами только что выслушанной сказки. Что-то пришлось ему не по душе в самом конце сказки.

Мальчик видел, как Ешуа с остервенением чешет седую гриву и недовольно морщится.

— Нет, Михоел, — вздохнул он, — ты уж меня извини! — Он на мгновенье застыл с открытым ртом, словно собираясь крикнуть, но закончил совершенно спокойно — Ты уж прости меня. Твоя притча хоть и очень складная, но мне не по вкусу. Так и видно: богачом сочинена.

На лице Михоела Левина гримаса горечи:

— Богачом? Отчего же?

Ешуа Фрейдес:

— Очень просто. Ты объясняешь, что все это, мол, обезьяна натворила. А я тебе скажу вот что: тебе, Михоелу Левину, звериные порядки, может, и по душе, а я с ними не согласен. Я, Ешуа Фрейдес, к ним непричастен. Да и Алтер Мейтес непричастен. Не стриги ты, пожалуйста, всех под одну гребенку!

В глазах у Михоела Левина сверкнул блеск обиды. Такой блеск появляется в глазах у человека, когда товарищи отплывают в лодке, бросив его одного на берегу реки.

— Ну, а талмуд? — возразил Михоел. — Я спрашиваю вас: сказано в талмуде: «Праотец Адам был обезьяной» — или не сказано?

Ешуа Фрейдес не стерпел, сорвался с места, вытащил из книжного шкафа фолиант и, тыча пальцем в страницу текста, стал объяснять ее кассиру. Начались ожесточенные споры и пререкания. Михоел Левин доказывал, что свобода выбора между добром и злом дана всем людям в совокупности, раз и навсегда, а не каждой отдельной личности.

Пенеку чудится, будто отец, богач, старается увлечь вместе с собой в какую-то пучину бедняка Ешуа и чахоточного кассира. Кассир из почтения к хозяину молчит, но Ешуа не отступает, раскрывает на столе одну книгу за другой.

Уже за полночь, а словесный бой не затихает.

В легкой шали и белой нижней юбке входит в комнату мать. Она уже спала и проснулась. Впервые в жизни чужие видят ее в белой ночной юбке. В комнате наступает тишина. Жена Михоела, никого не замечая, глядит на землистое лицо мужа.

— Господи! — восклицает она. — С таким лицом и великан слег бы в постель!

Пенек спешит выскользнуть из комнаты. Делает он это по давнишней привычке: ему тесно в одной комнате с матерью.

В ту же ночь, около трех часов, Пенек услышал, что его будят. Он проснулся и в первый раз за всю жизнь увидел возле своей кровати отца. Это было в крайней комнатке возле кухни, в комнатушке, куда Фолик и Блюма ходят зимой по своим надобностям. Глаза у отца были опущены, рот полуоткрыт. В правой руке у него дрожала лампа, левую он прижимал к животу. Он едва держался на ногах.

— Пенек, — прошептал он, — разбуди кого-нибудь из прислуги. Может, нагреют немного воды. Может, от компресса легче станет…

Глава девятнадцатая

1

Изменилась жизнь «дома». Так изменяется голос у человека, так сменяются зубы во рту. Особенно чувствует эти перемены Пенек.

Ночью ему снится, что отец умер. Утром, пробуждаясь, он чует, что в «доме» неспокойно. Он прислушивается: какие-то чужие, незнакомые голоса. Он быстро встает и убеждается, что в «доме» нет ни одной чужой души. Это на грани чуда.

Те дни были знаменательны для Пенека. Он чувствовал: со смертью отца умрет все, что приковывает его к дому Шлойме-Довида.

Его ждет освобождение. Мальчику кажется, что в любую минуту к нему могут подойти и сказать: «Стыдись! Отец тяжело болен, а у тебя вон какие мысли». Поэтому он больше прежнего льнет к прислугам: они ему так не скажут.

На кухне, видит он, о болезни отца знают гораздо больше, чем Фолик и Блюма, гораздо больше даже, чем сама мать.

Возясь у пылающей печки, Буня говорит:

— Значит, нет никакого проку в богатстве… Значит, нечего богачу завидовать!

На это Янкл замечает:

— Вздор говоришь. Это словно сытый мне, голодному, сказал бы: не тревожься, ведь все равно — оба вечером спать пойдем.

Опираясь обеими руками на колени, он заканчивает:

— Скоро в доме ералаш подымется!

Пенек того же мнения. Но пока что в доме тихо. Отец по мере возможности скрывает свою болезнь. Все же Лея и Цирель, видно, сами догадались и зачастили в дом. Долгими часами сидят они в столовой, скрывают беспокойство, чего-то ждут. В каждом движении их сквозит опасение, как бы их не заподозрили, что они ходят сюда в чаянии наследства. Оставшись наедине, они испуганно смотрят друг на друга, замирают на несколько мгновений. Вдруг одна спрашивает у другой:

— А?.. Ты что-то сказала?

Каждой в эту минуту кажется, что другая промолвила что-то.

Пенек подслушал беседу, которую мать тайком вела с кассиром Мойше. Речь шла об отце, о том, что он перестал выезжать из дому по делам. Кассир сказал:

— Дел много. Все без хозяина ведутся. Что ж… добра от этого ждать нельзя.

Мать заговорила об этом и с отцом. Уже несколько дней, как он не выходит из своей комнаты. Отец прервал ее:

— Прошу тебя… Не приставай ты ко мне, оставь меня в покое.

Было похоже, что лишь теперь, перед смертью, он понял: всю жизнь жена ему была не очень близка, не то что первая, покойная, спутница его жизни. Жена как-то сразу потеряла значение в его глазах. Он сказал ей:

— Всю жизнь суетился, а теперь одинок как перст…

Мать ушла к себе в комнату и там проплакала несколько часов. К отцу в комнату вошли Лея и Цирель. Его вид испугал их. Губы у них задрожали, вот-вот заплачут. Отец вскинул на них сонные глаза, помолчал и сказал:

— Садитесь! Чего вы стоите?

Больше ему не о чем было с ними говорить.

Едва дочери ушли, как он тайком от всех приказал кассиру Мойше написать кому-то письмо и отослать его с кучером Янклом.

Янкл очень медленно запрягал во дворе гнедых лошадей, то и дело бросая работу, поминутно забегал в конюшню, каждый раз снова подпоясывал брюки, — это означало, что ему неохота ехать.

Пенек заметил, что Янкл глубоко надвинул на глаза шапку, в которой было спрятано письмо, видать, очень важное письмо.

Вот разговор между Пенеком и Янклом там же, во дворе.

Пенек:

— Один едешь?

Янкл:

— Может, и один.

Пенек:

— А не с кассиром?

Янкл:

— Может, и не с кассиром.

Плохо дело. Если Янклу приказали никому не говорить, куда он едет, то из него слова не выжмешь. Все же Пенек не теряет надежды. Повадки Янкла ему знакомы. Янкл не разгласит доверенной ему тайны, но и не будет горевать, если посторонние сами ее разгадают. Стало быть, надо дознаться окольным путем.

Пенек:

— А обратно как?

Янкл:

— Как обратно?

Его злит, что Пенек ставит вопросы не так, как нужно.

Пенек:

— Обратно тоже один едешь?

Янкл:

— Так бы и спросил…

— Обратно тоже один?

— Может, и один.

— Сегодня не вернешься?

— Может, и сегодня вернусь.

С Пенека достаточно. Теперь он уже знает все. Письмо Янкл везет к сестре, к Шейндл-важной. Ее, должно быть, срочно вызывают. Отсюда ясно:

1. Она очень нужна отцу;

2. Нужна она ему по секретному делу.

Пенека донимает любопытство:

— В чем же состоит это секретное дело?

2

Шейндл-важная в глазах Пенека — мастер на все руки. Никто не умеет так ловко прикидываться, как она. В голове у нее могут родиться самые мрачные мысли, а напудренное и нарумяненное лицо одаряет собеседника улыбочками, медоточивыми взорами. При этом она беспрерывно посматривает в зеркало, чтобы убедиться, насколько эти улыбочки ей к лицу.

Прошли те годы, когда веселым вихрем налетала она сюда из своей усадьбы. Бывало, отец уедет по делам, а она с матерью начнут болтать да хихикать. Утром, вставая с постели, они, обнаженные, рассматривают друг друга. До ушей Пенека долетают голоса:

— Мама, как ты еще моложава!

— Оставь… Что ты!

— Мама, клянусь тебе, у тебя фигура девушки!

Теперь, часам к девяти вечера, когда Пенек вернулся от Шлойме-Довида, в доме в честь приезда Шейндл-важной, как обычно, были зажжены лампы во всех комнатах.

Шейндл-долговязая принарядилась, словно для знатных гостей. В столовой за круглым столом вместе с Шейндл-важной сидели мать, Цирель, Лея, разодетые Фолик и Блюма. Тут же сидела и молчаливая заика, жена Арона-Янкелеса. Она боялась произнести слово — а вдруг заикнется. Под глазами Шейндл-важной Пенек заметил обильные следы пудры, значит, она плакала: стало быть, успела уже побывать у отца. Пенек увидел — вот новость! — окружающим она улыбается уже не всем лицом, как прежде, а лишь одной морщинкой на носу. Шейндл еще не овладела ею сполна: она лишь упражняется. Когда Шейндл достигнет полного мастерства, она покажет чудеса этой морщинкой. Разговаривая с человеком, Шейндл-важная сможет думать про себя: «Убирайтесь вы к черту!»

А морщинка будет в это же время рассыпаться в любезностях: «Миленький! Дорогой!»

Вот Шейндл-важная поднялась с места, как будто о чем-то вспомнила, ушла в отведенную ей комнату, пробыла там несколько минут и вернулась в столовую. Так повторялось несколько раз. Пенеку. захотелось узнать, что она там делает. Когда Шейндл вернулась из своей комнаты, мальчик незаметно туда пробрался. Комната была пуста, но наполнена табачным дымом. Пенек был удивлен: он хорошо помнил обещание сестры курить только перед сном. На столе среди окурков лежала смятая бумажка с какими-то цифрами.

Отец вызвал Шейндл-важную для секретных разговоров, а она тратит время на какие-то непонятные подсчеты. Тут Пенек услышал приближающиеся шаги Шейндл-важной. Он шмыгнул во вторую дверь, побежал на кухню и только тут, заметив у себя в руках бумажку с цифрами, торопливо сунул ее в карман.

На кухне было тихо. Словно назло Шейндл-важной, лампа-молния горела тускло. Янкла не было. Он уже спал в конюшне. Буня зевала протяжно, со взвизгиванием и приговаривала:

— Точно сглазили. Всегда так…

Снова протяжно зевнула и закончила:

— Всегда так… Когда сюда приезжает мать-командирша..

«Мать-командирша» — это Шейндл-важная. Вся прислуга не возражала бы против того, чтобы она заглядывала сюда пореже. Пенек чувствует, что если он пробудет здесь еще немного, то и на него нападет такая же зевота, как на Буню. Немного спустя, выйдя из кухни, он видит, что столовая уже опустела. Гости разошлись. Мать, Фолик и Блюма легли спать. Если так, Пенек опоздал. Шейндл-важная, вероятно, в комнате отца. Быть может, они уже закончили секретный разговор, ради которого отец вызвал ее. Тихо, по-воровски крадучись, прошмыгнул Пенек через большой темный зал. Неслышно припал он к светящейся щели в дверях отцовской комнаты. Между белой изразцовой печью и стеной был укромный уголок, очень удобный для того, чтобы укрыться от чужих глаз. Там он встал и прислушался. Разговаривают?

Молчание.

Пенек замер. Да. Уж начали, опоздал…

3

Голос отца:

— Что ж ты думала? Что я никогда не умру?

Молчание.

За дверью, так кажется Пенеку, воздух наполнен рыданиями Шейндл-важной. Она борется со слезами, боится разбудить дом. Не сжимает ли она горло руками?

Отец:

— Не для того вызвал я тебя…

Подавленные рыдания Шейндл-важной разгораются с новой силой.

— Помирать так помирать… Не о себе, а о вас я забочусь… Нужно внимательно просмотреть торговые книги… привести их в порядок.

Пенек по эту сторону двери подумал: «Вот как! В порядок книги привести! Значит, с книгами неладно…»

Отец:

— Пробовал подвести итог… На душе тревожно.

Шейндл-важная неожиданно что-то проговорила сквозь сдавленный плач.

Отец:

— Прошу тебя… оставь… я надеялся поговорить с тобой, как с рассудительным человеком.

Тут Шейндл-важная зарыдала много громче прежнего. Ну да, она-то знает: никто больше в жизни не будет ее так боготворить, как боготворил отец. О ее муже и говорить не приходится: лучше уж не вспоминать, как низко он ее ставит, каким ничтожным человеком считает.

Всхлипывая, она еле выговаривает слова:

— Почему ты запираешься в комнате? Никого к себе не допускаешь?.. Уж несколько дней, как ты ни с кем ни слова не вымолвил. Даже с мамой…

Отец:

— Что же мне ей сказать? Почему ты меня не понимаешь? Я уже «нездешний». У меня свои заботы. Смотрю я на людей не по-прежнему… словно меня уже среди них нет. Этого не расскажешь ни компаньонам, ни друзьям. Не поймут. В талмуде сказано: «Обличье друзей твоих принимают, когда помощи твоей взыскуют; отвернутся от тебя в час беды твоей». Это истина.

Шейндл-важная:

— Но мама, мама!

Отец с грустью:

— Ну что же «мама»? Она, наверное, с тобой уже насчет завещания говорила… Все боится, что я ее недостаточно обеспечу…

Тут Шейндл-важная забылась и, не считаясь больше с полночным временем, громко зарыдала:

— Па-па! — Захлебнулась словами: — Зачем ты так говоришь?

Молчание.

Отец:

— Твоя мать все годы вела себя со мной как «вторая жена», так и осталась. Так оно и есть… Но сейчас мне уже не до этого. По правде скажу тебе… Это было на обратном пути из Киева. В Киеве профессор порадовал меня этой «приятной» вестью. В вагоне я было начал писать завещание, да бросил. Я подумал: зачем? Но, с другой стороны, не оставлю завещания, вы все передеретесь. Для того я тебя и вызвал. Мои же мысли теперь уж не этим заняты. Уж несколько дней, как я путаюсь… ты не поймешь… да, кроме того, и боли одолевают… тяжело очень…

Пенек по эту сторону двери думает: только сейчас отец начал говорить толком. С этого бы ему начать… Он слышит, как Шейндл-важная ухватилась за последнюю фразу отца, да еще как! Даже плакать перестала, начала пробирать отца, вовсю пробирать, словно он моложе ее:

— Оттого-то и болит твоя душа, что ты скрываешь от собственных детей и мысли и болезнь свою! У тебя два взрослых сына — Иона и Шолом, — почему ты о них забываешь?..

— Как забываю? Не забыл я. Что ж, утеха большая, ты думаешь, Иона и Шолом? Не очень они удачные. Далеко в жизни не пойдут. Туповаты они. Вызвать их к себе успею. Будет еще время болеть за них душой…

Шейндл-важная:

— При чем тут «болеть душой»? Да и вообще никто еще не потерял надежду на твое выздоровление. Мало ли что сказал какой-то киевский профессор. Все о нем говорят: выжил из ума, чуть ли не в детство впал. У всех больных находит раковую опухоль. Никто этому сумасброду больше не доверяет…

Отец:

— Я не профессору доверяю. Болям своим доверяю…

Шейндл-важная:

— Тем более нечего духом падать. Надо лечиться. За границей есть профессора покрупнее этого киевского сумасброда.

Отец:

— Ну вот… опять заграница. Это для твоей мамы! А мне надоело.

Шейндл-важная:

— Не с мамой ты поедешь, а со мной. Со мной поехать ты согласен?

Отец коротко отрубил:

— Нет!

Шейндл:

— Знаешь что, папа?

Молчание.

— Пригласим сюда профессора из-за границы…

Снова молчание.

— Согласен?

Отец:

— Вздор это… Не хочу.

Шейндл-важная:

— Но почему же?

Снова молчание.

Отец:

— Не для этого я тебя вызвал. Давай поговорим о делах. Надо, чтобы ты вместе с кассиром Мойше произвела подсчет в конторских книгах…

Шейндл-важная снова навзрыд:

— Мне не до этого… не нужны мне никакие подсчеты…

Пенек за дверью ощупывает в кармане смятый клочок бумаги с написанными рукой Шейндл-важной цифрами. Он изумлен: как же она говорит «не нужны мне никакие подсчеты»? Ведь она занималась и «делением» и «вычитанием». Вот обманщица! Тут Пенек опять услышал голос отца:

— Просил же я тебя: брось ты притворяться! Я настаиваю: ты вместе с кассиром произведешь подсчеты.

Молчание.

Отец:

— Кроме пивоваренного завода, да дома в городе, да купленных лесов, наберется, думаю, наличными около…

Из всего услышанного Пенек приходит к выводу: отец тяжко, неизлечимо болен, может, даже умрет. В устах больного отца ему поэтому кажутся очень странными слова:

— Завод… леса… наличными… счета…

Да и вообще Пенеку противны всякие конторские книги, листы бумаги, разлинованные красным, с надписью на одной стороне — «приход», на другой — «расход». Ему противны эти страницы, даже когда они не заполнены, тем более когда они испещрены цифрами. Его радовало, когда он находил такие страницы в уборной. Он любит чистую бумагу без линеек, даже сам не знает почему: белая бумага приводит его в восторг, в состояние какого-то опьянения.

Он вновь пробует вслушаться в разговор за дверью, но там раздаются прежние слова:

— Счета…

— Расчеты…

— Наличные…

В таком случае Пенеку здесь больше нечего делать, уж лучше он ляжет спать. Так он и делает. Пенека никто не превзойдет умением пробираться ночью через комнаты тихо, бесшумными воровскими шагами.

Он лег в кровать, но не сразу заснул. В голове кружились разные мысли. Ему не совсем понятны слова отца: «Нужно хорошенько просмотреть счета».

Отец говорил об этом с Шейндл-важной по секрету в глухую полночь перед смертью. Все это кажется Пенеку многозначительным. Сегодняшнюю ночь он не скоро забудет. Однако, направляясь утром к Шлойме-Довиду, Пенек встретил на окраинных уличках совершенно другой мир. Он неожиданно увидел стремительно бегущую толпу. Куда это бегут? Оказалось, Арон-Янкелес давно заметил, что у него на складе пропадают доски. Почти каждую ночь исчезают то одна, то две доски, но никому и в голову не пришло бы, что их таскает бондарь Мойше. Иные и теперь не верят.

— Не может этого быть…

Плюньте Арону-Янкелесу в его бесстыжие глаза!

Даже жена Шлойме-Довида с постной миной на смиренно-елейном лице и та притворяется, будто мало верит в виновность бондаря.

— Вот тебе и Мойше! — говорит она. — Не верится. Думаю, что скорее он умрет, чем украдет!

Из всех закоулков бежали к дому бондаря Мойше.

Пенек за ними. Он опоздал. Огромная толпа запрудила вход в дом. Среди толкавших друг друга людей громче всех кричала жена канатчика:

— Что же вы стоите? Олухи какие! Не давайте бить его! Полицейские крючки проклятые! Свиньи какие! Не смейте бить!

Кто-то спросил:

— Сколько же у него нашли?

Кто-то ответил:

— Две доски. Пополам распиленные.

— А что он с ними делал?

— А что ему с ними делать? Солить их на зиму не собирался. Печь растапливал, детишек обогревал…

Пенек, напрягая все силы, протискивается сквозь толпу в дом бондаря. Он опять во власти горемычной жизни окраины. Он даже удивляется себе: почему же ночью ему казалось, что самое важное происходит у отца в кабинете?

4

Муня открыл у себя на дому небольшую торговлю аптечными товарами.

Недаром он во время тифозной эпидемии прислуживал приезжим врачам, которых вызывали к себе состоятельные жители городка. Он изучил названия многих болезней, лекарств, совершенно забросил ремесло часовщика и отказался от всех своих небольших случайных заработков. Он дает и советы больным, но за самый совет ничего не берет — получает плату только за лекарства. Он не слушает, когда местные остряки осыпают его насмешками:

— Как же ты, Муня, вдруг доктором стал? Где ты учился? Ты ведь ни разу не видал, как доктора потрошат покойника, даже не знаешь, какие у человека внутренности.

На это Муня ничего не отвечает. Он от природы холоден и терпелив, он надеется: еще встретится случай, будут при нем вскрывать покойника… Да и, кроме того, внутренности человека, уверен он, мало чем отличаются от внутренностей животных.

— Внутренности человека! Велика важность… Молодые доктора с того и начинают, что режут лягушек.

Так, впрочем, он отвечает не всем. А вдруг его пациенты обидятся за то, что он сравнивает их внутренности с лягушечьими. Однако с больными окраин он мало церемонится. Иное дело, если заболеет кто в «белом доме». Муня тогда сразу меняется. Пенек это заметил и не спускает с Муни глаз.

5

К отцу начали часто вызывать врача с ближайшего сахарного завода. Приезжал он каждый день в определенный час. Заранее готовый к мукам, отец упрашивал всех:

— Выйдите отсюда все. Заприте дверь.

К нему никого не впускали, за исключением Муни, помогавшего врачу. Напряженную тишину нарушали звуки, издаваемые Муней: тгн!.. тгн!.. Сейчас они казались особо внушительными, полными таинственного смысла.

В доме зазвучали необычные слова:

— Мочевой пузырь… Катетер… Откачать…

Эти слова оскорбляли «дом», звучали в его стенах унизительным неприличием, почти сквернословием. Больше всех они оскорбляли и унижали самого Левина. Каждый раз после ухода врача он по часу и более лежал безмолвно. Лицо — землисто-серое, губы под подстриженными усами побелели от внутренней тревоги. Пенек заметил, что брови отца за последнее время сильно отросли и поседели больше, чем борода и волосы на голове. Из-под бровей глаза глядят отчужденно, напряженно-сердито. Бледные кулаки сжимаются от нестерпимой обиды: ему, богачу Михоелу Левину, приходится умирать от болезни, связанной с самой срамной частью человеческого тела. Пенек подслушал, как отец жаловался Ешуа Фрейдесу:

— И за что я так жестоко наказан? Боли — пустяки, главное — обида!

Ешуа молчал, не находил слов для участья. Он все еще продолжал получать в доме трешницу к субботе.

Через распахнутую дверь тишина текла из одной комнаты в другую. Уверенно и мерно отбивал секунды маятник больших часов в столовой. Казалось, и в жизни есть нечто размеренное и незыблемое, как в ходе выверенных часов.

По ту сторону большого зала, в боковом кабинете, по-мужски твердо шагала Шейндл-важная. Она больше не возвращалась к себе домой. С разгоряченным лицом она диктовала кассиру Мойше деловые письма. Ноздри ее трепетали, как в девичьи годы.

Чем хуже становилось отцу, тем все набожнее становились Фолик и Блюма. Блюма кротко и благочестиво позевывала и, каждую ночь видя во сне, что отец выздоровел, рассказывала об этом Фолику. Отец недолюбливал обоих. Его раздражало, когда они появлялись у него в комнате. Без ведома отца вызвали его старших сыновей, Иону и Шолома. Но в письме к ним не открыли истинной причины вызова. Их просили приехать просто для того, чтобы повидаться.

Мать, раньше державшая себя так, словно она с мужем не в ладах, теперь, в ожидании приезда сыновей, опять стала часто заходить в комнату Михоела и как бы вновь закрепила с ним свою связь. Она велела прибрать по-праздничному весь дом, усиленно топить парадные комнаты, часто их проветривать. Так делалось всегда в ожидании важных гостей.

Буня, торопливо передвигая горшки в пылающей печи, как-то сказала:

— Слава богу, что ни день, то больше работы. — Она заявила хозяйке: — Вол я, по-вашему, что ли? Да и с вола одну шкуру дерут, а не семь… Не вытяну я!

Мать на это ответила:

— Хорошо.

Буня вспыхнула:

— «Хорошему» конца и краю нет.

На кухню поспешно явилась Шейндл-важная. Ноздри у нее трепетали. Она сказала Буне:

— И не стыдно вам? В такое время, когда отец так болен…

Буня оборвала ее:

— А у вас я никогда не одолжалась и вам ничем не обязана!

В «доме» решили подыскать помощницу для Буни, но только приходящую. Обратились для этого к посреднице.

Лучшей «посредницей» — мог бы быть Пенек. Он знает наперечет всех женщин окраины, подходящих для работы на кухне. Хоть для мужчины это и не совсем достойное занятие, все же, если бы его попросили… Он готов на это не столько из стремления помочь «дому», сколько из желания устроить заработок какой-нибудь бедной женщине, хотя бы, скажем, жене бондаря Мойше. Мойше сидит где-то под арестом за кражу досок у Арона-Янкелеса. Жена его, чтобы прокормиться с двумя ребятами, прислуживает на кухне у богомольного Ташкера, который продает тряпье целыми вагонами. Жена Мойше ходит туда по четвергам и пятницам и помогает убирать квартиру к субботе. Приятная она женщина, тихая, бледная, кротко смотрит своими милыми глазами. Пенек готов хоть сейчас бежать на край городка, чтобы еще раз взглянуть на нее и проверить, подойдет ли ей работа на кухне в помощницах у Буни. Будет ли эта работа под стать ее бледному лицу, ее кротким глазам? Пенек знает, что он скоро осиротеет. Ему бы следовало, пожалуй, сидеть все время дома возле больного отца… Но ничего не поделаешь! Жизнь окраины пестра и разнообразна, как изменяющаяся гладь морских просторов. Окраина влечет Пенека к себе, как пчелу.

6

На окраине — новости.

У стекольщика Доди в четверг днем забрали за долги лошадку. На ней Додя возил по окрестным деревням стекла, вставляя их там в рамы. Лошадка, старая, заезженная, низкорослая, носила кличку «Муцик».

Арест на лошадку наложил ростовщик Гдалье.

Соседи говорили:

— Не лошадь, а видимость одна!

— Благо Додя, не сглазить, был не из слабых. Больше сам подталкивал тележку, чем ее лошадка тащила.

Додя, скупой на слова, видимо, думал об этом по-иному. Потерю лошади воспринял тяжело. В субботу утром он бродил по рынку в изодранной будничной телогрейке, засунув руки в рукава, мрачный, нелюдимый.

Его спросили:

— Что же ты молиться не пошел! Ведь сегодня суббота!

Додя, помолчав, ответил:

— Пиши пропало… Больше молиться я не буду.

— Вот тебе на! — удивлялись люди. — Почему так?

Додя с минуту помолчал, затем, не глядя на собеседника, холодно пробурчал:

— Коли Гдалье и его бог могли оттяпать у меня мою лошадку, то и мне начхать на святые молитвы…

Сказал он, впрочем, еще яснее, заменив слово «начхать» другим, более крепким. Ответ этот скоро стал известен всем набожным евреям городка. В синагоге молящиеся изумлялись:

— Как же у человека язык повернулся на такое богохульство?

— Хам всегда останется хамом! Умерла у него зимой дочь Рива, кормилица всей семьи, — он смолчал; когда же у него забрали эту полудохлую лошаденку, он богохульничать стал!

О богохульстве Доди сообщили Алтеру Мейтесу. Алтер на это сказал:

— Не поверю. Верно, неправду рассказывают. Не мог этот человек произнести такие богохульные слова. Однако, — добавил он, — горько ему, бедняге, на душе, А Гдалье этот, да простит он мне, подло с Додей поступил. Не по-божески.

К Алтеру прибежал сам святоша Ташкер.

— Что же вы молчите! — возмущался он. — Сейчас Додя на базаре и повторяет те же гнусные слова. Сходите, может, уймете его.

Алтер хоть и был очень занят у своих жерновов, все же набросил на себя кафтан, рваный шарф и отправился на базар.

Возле Доди собрались в кружок евреи. Алтер сразу приступил к богохульнику:

— Послушай, Додя, про тебя худая молва пошла, Я не верю, я всем говорю: не может этого быть. Это ложь, клевета, поклеп на тебя возводят…

Додя холодно молчал; окружающие выжидали. Алтер спросил:

— Что ж не отвечаешь?

Додя медленно и упрямо отчеканил:

— Коли бог вместе со своим благочестивым Гдалье мог оттяпать у меня мою лошадку, то и мне нас… на их молитвы.

Пенек немного опоздал. Прибежав на базар, он уже застал только Алтера и Додю. Алтер увещевал:

— …А в-пятых, в священных книгах сказано: «Помни, что возникаешь ты из смердящей капли, что суждено тебе обратиться в добычу червей и что предстоит тебе держать ответ на том свете…» Что же, мало тебе этого? Изволь еще. Там же сказано: «Насильно ты приходишь в этот мир, насильно из него уходишь». И этого тебе мало? Как же ты, зная все это, можешь еще о своей дохлой кляче думать?

Пенеку показалось это странным. Немало и без того горя у Доди, а тут Алтер ему еще перцу подсыпает. Напоминает о смерти, о смердящей капле и подобных неприятных вещах.

Додя молчал.

Алтер спросил:

— Чего же ты молчишь?

Тут Додя вдруг гневно заговорил. Алтер испугался, стал пятиться. Додя, не отставая, наседал на него вплоть до самого дома, осыпал его укорами:

— Ты не наш, нет! Ты ихний лизоблюд, хоть и работаешь как вол. Гдалье со своим богом в свою братию тебя приняли… Тем и подкупили… Продался ты им! Продался с потрохами. Вот что!..

Глава двадцатая

1

Отец уже редко вставал с постели. Он лежал в тихой комнатке позади большого зала. Пенек знал, что наступит день, когда отца не станет.

Пенек готов скорбеть наравне со всеми в доме. Однако для этого ему чего-то не хватает. Не иначе как всю свою скорбь о том, что смерть безжалостно похищает человека у жизни, он расточил, когда умер муж сестры — Хаим.

В комнату отца больше не пускают посторонних, даже кассира, даже благочестивого лавочника Арона-Янкелеса, поведавшего матери по секрету: «Капиталец, чтоб не сглазить, у меня все растет да растет».

Как-то раз днем пришел Алтер Мейтес. Он уже добрался до дверей Михоела Левина, но Шейндл-важная его остановила:

— Отец сказал, что он чувствует себя лучше. Сейчас он, кажется, заснул.

Она говорила неправду. Отец из своей комнаты услышал голос Алтера и еле произнес уже отвыкшими говорить губами:

— Впустите ко мне этого богатея…

То была его последняя острота.

Потом Алтер жаловался соседям:

— Пошел я к нему, собственно, по делу. Думал выпросить у него немного денег для стекольщика Доди. Длинный разговор с ним имел. Я ему про Додю, а он меня все уговаривает: настоящий богач, мол, не я, а ты. Не в деньгах моя сила…

Когда Алтер собирался покинуть комнату Михоела Левина, тот неожиданно хитро взглянул на него и сказал:

— Так-то оно, Алтер… Так-то оно и есть.

Вообще Левин считал, что из окружающих мало кто понимает его, знает настоящую цену его качествам. Над его чувствами всегда господствовал строгий, бесстрастный разум. А между тем знакомые почему-то полагали, что в голове у него беспорядок. Они так и говорили:

— Михоел Левин человек ума редкого, только ум у него удивительно путаный.

Он всю жизнь убивал в себе желания, во многом себе отказывал, видя в этом что-то вроде жертвы, приносимой им людям. Но окружающие воспринимали его пренебрежение к самому себе как высшую степень себялюбия. А кучер Янкл говорил об этом:

— Все богачи любят привередничать..

Левин всегда поучал своих детей:

— Главное: не обманывать себя.

А самому ему ни разу не пришла в голову мысль, что все его богатство выросло за счет окружающей нищеты, за счет голодной тоски и мук вымирающих от тифа окраин. Он не думал об этом и теперь, когда глаза его, теряя свой блеск, уходили все глубже и глубже под нависшие седые брови. Он жаловался:

— Знал я наизусть весь первый том талмуда… С юношеских лет в памяти осталось. А теперь боюсь, как бы не забыть…

Пенек слышал потом, как домашние восторженно повторяли слова отца и изумлялись:

— Так страдать и сохранять такое самообладание!..

Подобным образом рассуждала, впрочем, только одна сторона.

Пенек пропадал по целым дням на окраинных уличках. Незаметно для самого себя он стал смотреть на все глазами жителей этих окраин; такими глазами он смотрел теперь даже на больного отца. Ему нередко приходилось слышать разговоры женщин, от которых несло удушливым запахом помойных ведер. Они говорили:

— Бедняк кончается тихо, а придет черед помирать богачу, тут гам до небес поднимут.

Больше всего Пенек считался с мнением прислуги на кухне. Там о болезни отца говорили спокойно:

— Затяжное это дело. Канительное.

Во дворе Муня сказал кучеру Янклу:

— Хворать будет долго. Не одна еще неделя пройдет. Мне доктор сказал.

2

В отцовском кабинете Шейндл-важная с кассиром Мойше подбивали итог в конторских книгах.

От обоих старших сыновей прибыли письма: приедут при первой возможности.

В отдаленной комнате лежал отец, мертвенно-бледный, с закрытыми глазами, и беспрестанно что-то шептал, должно быть, твердил наизусть уже полузабытый им первый том талмуда.

В конторе Шейндл-важная настаивала, чтобы кассир списал винокуренный завод с ее счета на счет отца. Отец, мол, твердо обещал ей: если завод даст убыток, то завод вместе с убытком он примет на себя.

Кассир был растерян и слабо возражал:

— Как же мне это сделать? Не решаюсь… Хозяин никогда мне об этом ничего не говорил.

Разгоряченная Шейндл-важная возбужденно настаивала:

— Хозяин не говорил, зато я вам говорю. Спишите завод с моего счета! Я отвечаю.

Пенек в эти дни пользуется относительной свободой. Никто из домашних не следит, посещает ли он аккуратно Шлойме-Довида. Как-то раз на возвращавшейся порожняком подводе он, никого не спросясь, съездил на винокуренный завод, где проживала Шейндл-важная. Пенек еще ни разу там не был. Его разбирало любопытство.

Почему это Шейндл-важная так упорно настаивает, чтобы ее избавили от винокурни? Что это за винокурня, которая никому не нужна?

3

Верстах в десяти от города перед глазами Пенека предстал винокуренный завод. Он был расположен на склоне горы, у речки, куда с горбатых полей бегут ручьями тающие вешние снега.

На заводе дымящаяся труба, скотный двор на двести волов, большое здание, именуемое «подвал», маленькое здание, именуемое «контора».

Между ними — старый выбеленный корпус, уставленный горячими медными котлами: клубок труб, кранов и котлов, кипящих без устали день и ночь.

В стороне от завода сад Шейндл-важной.

В саду дом, белый и чистенький, но значительно меньше отцовского.

«Борис Соломонович Френкель».

Чуть пониже:

«С 9-ти утра до 4-х дня — в конторе».

Обе надписи относятся к мужу Шейндл-важной — Беришу, человеку среднего роста, с лицом цвета ржаной муки. На его широком носу — пенсне. У него всегда такой вид, точно он собирается сплюнуть. Это оттого, что он очень брезглив: у чужих, даже в доме тестя, он ни за что не станет есть. Он владеет четырьмя языками: изучал он их, впрочем, не для того, чтобы ими пользоваться, а из одной спеси. Всем своим поведением он намекает на то, что называться мужем Шейндл-важной для него не бог весть какая честь. Сам он познатнее родом — двоюродный брат «самого» Шавеля. А род его восходит к царю Давиду. В конторе от девяти до четырех восседает не более и не менее как отпрыск самого царя Давида.

Была сильная оттепель. На заводе таял и чернел снег. Пенек вспомнил, как Шейндл-важная требовала в конторе, чтобы завод записали за отцом, и как кассир на это не соглашался. Завод ему показался таким же беспризорным, как и он, Пенек, во время болезни отца.

В большом выбеленном известью корпусе пахло кислой закваской, выдохшимся спиртом и раскаленным жаром, напоминавшим жар на самом верхнем полке бани. Словно исполинский зев пьяницы, корпус выдыхал горячий перегар, наполнявший весь заводской двор и достигавший даже ближайшего прохладного пруда.

В недрах самого корпуса, среди сложного переплетения котлов и изогнутых медных трубок, падали кипящие капли. Они падали со стен, с дырявых потолков, с высоких дощатых мостков, по которым мелькали босые ноги. Одурманенные, сонные, замученные жарой, то там то сям, словно бесцельно, двигались истощенные рабочие — два десятка крестьян и крестьянок из ближней деревни. Почти голые, они открывали и закрывали краны и погружали большие спиртомеры в чаны с кипящей жидкостью. Их глаза смыкались, как в дремоте. Равнодушно, без вожделения мужчины глядели на полуобнаженных женщин; столь же равнодушно женщины смотрели на мужскую наготу. Казалось, у всех этих полуголых людей только одно желание: присесть близ кипящего котла и, подобно вон той, едва одетой крестьянке, в полусне почесывать тело, почесывать его часами, наслаждаться единственным доступным им удовольствием. Пенек снова вспомнил о тон. как Шейндл-важная требовала, чтобы завод переписали на отца, а кассир Мойше отказывался это сделать. Заводом все пренебрегают. Пенеку показалось: вместе с заводом пренебрегают и этими полуголыми людьми.

И еще вспомнилось ему: с закрытыми глазами лежит отец, хозяин этого завода; губы его шепчут полузабытую главу из талмуда.

Пенека охватила оторопь от этих непонятных уродливых порядков. Много лет спустя эти картины вновь и вновь вставали в памяти Пенека.

В расположенном напротив здании — «подвале» — было очень холодно. В сырости подземелья среди огромных бочек спирта расхаживал в одиночестве «подвальный» Лозер, седой проспиртованный человек, жестокий «питух», никогда, впрочем, не пьяневший. Увидев Пенека, старичок тотчас хватил чарочку: не для удовольствия, понятно, а в честь гостя. После первой чарочки Лозер указал рукой на открытую дверь:

— Погода-то, кажись, сегодня неплохая будет?

Опрокинув вторую, Лозер зажмурил глаза и едва слышно пробурчал:

— Холодная была зима!

Поднимая третью, Лозер взглянул на Пенека и произнес очень внятно:

— Будем здоровы!

Лишь при четвертой чарочке он набожно возвел глаза к-небу и выразил Пенеку пожелание:

— Дай бог выздороветь твоему отцу!

Пятый стаканчик он влил в себя уже без всякого повода, просто для ровного счета. Тут лицо его побагровело, как вареная свекла, под кожей показались синие жилки. Вдруг, закашлявшись, он вытаращил на Пенека налитые кровью смеющиеся глаза и разразился мелким дребезжащим смехом:

— Отец-то твой…

Он как бы умышленно задыхался от кашля и смеха:

— Отец-то твой… умница, не так ли? Делами ворочал! Умнейший человек… А как полегче умереть, не додумался! На это у него ума не хватило…

— На это у него ума не хватило…

Он снова захохотал:

— На дело хватило, а чтоб умереть — ума ни-ни!

Старик попытался пощекотать Пенека под мышками. Пенека охватил страх. Он попятился, отступая от старика к двери, и выбежал на улицу.

4

Что еще можно осмотреть на винокуренном заводе?

В больших сараях стоят двести откормленных волов. Их откармливают густой бардой; стоят они вплотную друг к другу, — прилечь им негде. Пенек то и дело удивленно оглядывается. Он поражен: неужели и отец, и Шейндл-важная, и ее муж Бериш — отпрыск царя Давида — совсем не брезгливы? Как им не противно? Они ведь простые мясники. Что ж они так важничают? Вся разница в том, что мясник ведет на убой одну или две головы, они же заготовляют сразу две сотни волов.

Что еще можно осмотреть на винокурне? Нижняя полная губа Пенека опущена: это бывает всегда, когда его озаряет мысль. Губа раздувается, синеет, почти опухает. Глаза Пенека словно впитали в себя солнечный день, хотя на улице хмуро и даже накрапывает дождик. От неожиданно блеснувшей мысли Пенек блаженно пьянеет в любую минуту, даже теперь, когда умирает его отец. Он вспоминает о смертельно больном отце, и ему чудится, словно кто-то непрестанно шепчет ему на ухо: «Вернись немедленно домой! Бить тебя некому!»

Однако раз он уже здесь, его одолевает желание облазить и осмотреть весь двор, весь винокуренный завод.

5

Под большим, пышущим жаром, чисто выбеленным корпусом зияет в земле открытый ход в сырую, холодную яму. Эта яма напоминает погреб. Свет проникает сюда лишь сквозь открытую дверь да щели в дощатых стенах. Из-под досок течет наружу жирная желто-зеленая зловонная жижа: смесь отбросов винокуренного завода и лошадиных нечистот. Из темной глубины этой ямы доносится резкий запах, фырканье храпящих от усталости лошадей, топот копыт, переплетающийся со звуком детского голоса, беспрестанно понукающего лошадей:

— Но, Дереш! Пошла, Каштанка! Но! Пошел! Пошла! Но!

Понукание повторяется бесконечное множество раз. И просто удивительно, как весело звенит молодой голосок, словно возвещая величайшую радость миру.

Было бы в дыре в десять раз темнее, то и тогда Пенек с первого же взгляда узнал бы хорошо знакомый простой механизм, такой же, как в городке, в больших сенях у Ици-крупчатника, только покрупнее. Просто стыдно, что на заводе все это оборудовано так замысловато.

В самой середине ямы — толстый вращающийся брус; из него, как растопыренные руки, торчат два шеста. В каждый шест впряжено по две лошади. Они ходят по кругу вслепую, с завязанными глазами. От беспрерывного топтания на месте лошади взопрели; сверху на них беспрерывно сочатся капли вонючей жижи. Вращаясь, столб размешивает в огромном чане жидкость, которой где-то наверху охлаждают барду, прежде чем она потечет в скотный сарай. Лошади плетутся, ворочают брус, кнут беспрерывно хлещет.

На одном из шестов сидит босоногий, весь в лохмотьях, украинский мальчик, ровесник Пенека. С кнутом в руке он кружится вместе с лошадьми. Правый глаз у мальчика вытек, темнее ночи, левый — зрячий, светлый, живой, веселый — целый мир ликующей радости. При появлении Пенека мальчик перестал возвещать миру радость своим: «Но, Дереш!» Левый, зрячий, засиял и с любопытством уставился на Пенека, словно вопрошал: «Ты кто будешь — друг или враг?»

Пока что Пенек попробует повести себя так, как подобает в подобных случаях, — словно украинского мальчика здесь вовсе нет: вскочив на второй, свободный шест, он уселся на нем верхом и поехал по кругу. Хотя Пенеку уже двенадцать лет, он все еще придерживается того мнения, что самыми глупыми людьми на свете часто бывают взрослые. Взрослые считают, что езда приятна лишь тогда, когда куда-нибудь направляешься. Пенек же уверен, что ездить хорошо всегда, даже когда никуда не приедешь. Главное: ехать!

Так он и сделал, «проехав» по кругу раз пятнадцать. Только после того он пригляделся к мальчику, сидевшему на другом шесте. В двух разных глазах этого мальчика отражались два мира: один — слепой, мрачный, полный злобы; другой — ясный, лучезарный, благодушный. Пенек не возражал бы против их слияния воедино. Зрячий глаз не был бы таким солнечно-ласковым, зато другой, слепой, стал бы менее озлобленным.

Мальчики продолжали кружиться. Пенек, подняв голову, устремил глаза на потолок. Потолок сочился там и сям густыми горячими каплями. Они были не только зловонные, — попадая на лицо, они жгли, как крутой кипяток. От спертого воздуха и долгого кружения начинало тошнить.

Вот часть беседы Пенека с украинским мальчиком.

Пенек:

— Кто тебе здесь велел погонять лошадей?

У мальчика — тысячи проклятий в слепом глазу, тысячи сердечных пожеланий — в зрячем.

— Батька мой велел.

Пенек:

— Батька?

Молчание.

Пенек:

— Где же он, твой батька?

Мальчик:

— На воловне работает, волов кормит!

Пенек:

— За работу тебе платят?

Мальчик:

— Батьке за меня платят.

Пенек:

— Кто?

Мальчик:

— Контора… Пошел, Дереш!

Лошади кружатся. Зловонные капли падают все чаще и чаще, обжигая лицо, затылок, руки. Голова кружится, в глазах начинает рябить.

Пенек мальчику:

— Подойдем на минутку к двери.

Мальчик:

— Нельзя.

Пенек:

— Почему же нельзя?

Мальчик:

— Серчать будут.

Молчание. Пенек пересаживается к мальчику на второй шест.

Пенек:

— Кто серчать будет?

Мальчик показывает кнутом на потолок:

— Там.

Действительно, не проходит и минуты, как раздается грозный стук в потолок. Мальчик начинает быстрее погонять лошадей. Его молодой звенящий голосок вновь распевает, словно возвещая миру радостную весть:

— Но, Дереш!

— Пошла, Каштанка!

— Но!

— Пошел!

— Пошел!

Потные, мокрые лошади бегут все быстрее и быстрее, храпят, устало фыркают. Кружится голова, путаются мысли. У Пенека странное ощущение. Вся его прошлая жизнь кажется ему сном. Действительность — это то, что сейчас вокруг него. Все это кажется ему чрезвычайно важным, это он запомнит навсегда. Незрячий глаз мальчика — видит он — становится все мрачнее и темнее. Сколько ненависти в этом глазу! Мальчик торчал в этой яме у вращающегося деревянного ворота словно самый глубокий корень всего винокуренного завода, и снова вспомнил Пенек: отец в постели, закрыв глаза, шевеля губами, беспрестанно шепчет полузабытую главу из талмуда. Пенек смутно чувствует какую-то связь между отцом, хозяином завода, и мальчиком в этой яме, но постичь сущность этой связи не может…

6

В усадьбе Бериша Пенек узнал много разной мебели, вывезенной Шейндл-важной из «дома». Почти вся мебель в квартире состояла из «подарков». Шейндл-важную с мужем всюду принимают как знатных, желанных людей, — и вот, сидя в гостях, она вдруг говорит умильно, с обворожительным выражением лица, глаз и даже носика:

— Мне ужасно нравится этот столик. Давно мечтаю о такой вещице…

Ну, понятно, трудно после этого не преподнести ей столик. Шейндл-важная «оригинальна» во всем, даже в меблировке своей квартиры. Вот одна из ее комнат. На полу — шкуры белых медведей, — даже здесь, где не на кого скалить зубы, пасти у них раскрытые, оскаленные. По углам — небольшие японские ширмы, качалки, а на полу возле них — пышные подушечки. Сядешь на такую качалку или не сядешь, все равно тебя стошнит от одного взгляда на нее.

На стенах много олеографий, изображающих оленей разного возраста. Шейндл-важная не любит ни людей, ни кошек, ни собак — только оленей!

Шейндл-важная — центр этого мира. Завод за усадьбой — не более чем декорация.

На заводе Пенек осмотрел все до последнего уголка, минутами даже забывая, что выбрался сюда в те дни, когда отец смертельно болен.

Однако в доме Шейндл-важной среди медвежьих шкур и разрисованных оленей ему стало невыносимо скучно. Он с нетерпением ждал обратной подводы, чтоб уехать домой.

Среди книг, найденных им в комнате Бериша, оказалось несколько древнееврейских. Одну из них, полуповествовательную, Пенек начал читать. Она давалась ему с трудом, то была странная книжка. Она рассказывала о враче, который ежедневно в определенные часы делился со своим сыном сведениями о пауках. Пауки пожирали мух и козявок, попадавших к ним в паутину, пожирали и друг друга. Дело происходило в пыльной комнатке, где стены и окошечки сплошь затянуты паутиной. Пенеку казалось, что в этом рассказе есть глубокий тайный смысл, — уловить его он не может. Он еще и еще раз перечитывал каждую строчку.

В пятом часу пришел с завода Бериш. Он был в калошах, чуть-чуть запачканных (на улице — непролазная грязь), одетый по-столичному — в котелке и летнем пальто (все другие еще по-зимнему кутались в шубы). Лицо Бериша, обычно цвета ржаной муки, имело теперь зеленоватый оттенок. На широком носу — распяленное пенсне, губы сложены брезгливо, словно Беришу надо бы сплюнуть, но и это ему противно сделать.

Увидев Пенека за книгой, он обеими руками переместил пенсне на пухлом носу и с минуту глядел на мальчика, как на диковинку. Потом на его губах зазмеилась улыбка, казалось, он говорил самому себе: «Ну и влип же ты… С женой влип, с тестем влип, а вот тебе в придачу и замечательный свояк».

Едва шевеля губами, он осведомился у Пенека, как он поживает.

Затем, скинув пенсне, он ткнулся носом в открытую книгу, лежавшую перед Пенеком. Мальчик увидел очень близко его близорукие, выпуклые, большие, нелюдимые, где-то блуждающие глаза. Бериш бережно приподнял книгу к самой груди, локти его при этом дрожали, — очевидно, то была его любимая книга. Подняв глаза к потолку, Бериш сказал:

— Зачем ты вздумал читать эту книжку? Разве ты ее понимаешь? — Дрожащим голосом он стал объяснять: — До какого места ты дочитал? До этого? Видишь ли, здесь речь идет о пауках, но это можно перенести и на людей. Вот тут сказано: «Отец подвел сына к стене, покрытой паутиной, и сказал: „Видишь, дитя мое, вон там, в углу, на паутине большой жирный паук? Он прежде был очень худеньким, хилым, с пустым животом и длинными быстрыми лапками. Он нагнал страху на мух, бабочек и даже пауков этой каморки. Кто ни попадал к нему в паутину, становился его добычей. Медленно, не спеша высасывал паук жизнь из мух, бабочек и слабых, тощих пауков. Делал он это до тех пор, пока не отрастил себе большой, толстый живот…“» Понял? Можешь это перенести и на людей.

Его дрожащий голос звучал почти сердито. Пенек был поражен: «Вот так так! Люди подобны паукам!»

Он неохотно поверил этому. Бериш был первый человек, от которого он это слышал: он больше смотрел на Бериша, чем слушал его. Бериш, видел он, коренаст, дороден, с округлившимся животиком. Пенек не понимал: зачем же Беришу говорить такое о самом себе?

7

На другой день Пенек снова зашел в большой корпус завода. Со стен, с дырявых потолков, с высоких дощатых мостков, по которым мелькали босые ноги, падали кипящие капли на сложное переплетение котлов и изогнутых медных трубок.

Сонные до одури, истомленные, усталые, полуголые люди открывали и закрывали краны, толкали большие спиртомеры в чаны с жидкостью. В корпус вошел Бериш — коренастый, толстенький, упитанный, с округлившимся животиком… Пенек заметил, что все рабочие повернулись к Беришу и застыли неподвижно на месте, изможденные, обескровленные. Бериш, подходя то к одному, то к другому, о чем-то спрашивал каждого. Это напоминало книжку про пауков, хотя и выглядело по-иному.

А в мрачную яму к мальчику с незрячим глазом Бериш не спустился. Пенек направился туда, чтобы посмотреть на маленького работника, и остановился в изумлении: в паутине завода один-одинешенек трепыхался полуслепой мальчик и, видимо, не чувствовал себя подавленным. Весело звучал его молодой голосок, точно возвещая миру радостную весть:

— Но, Дереш!

— Пошла, Каштанка!

— Но!

— Пошел!

— Пошла!

— Но!

Глава двадцать первая

1

Из двух сыновей Михоела Левина первым приехал младший, Шолом. Приехал он глубокой ночью и тут только узнал, что отец болен.

— Хворает уже не первый месяц. Долго скрывал.

— Опасно?

— В том-то и дело…

Тут только ему стало известно, чем болен отец. Шолом сильно испугался и насмерть перепугал всех родных: в детстве он однажды с перепугу лишился языка, и мать тогда немало наездилась с ним по врачам.

Да и вообще в «доме» все дети, каждый в свое время, болели долго и по-разному. Болезни были какие-то странные и непонятные, и мать пришла к выводу:

— Помочь тут может только бабка, знахарка или цадик. Все врачи — олухи!

Шолом с перепугу не мог и слова вымолвить ни с матерью, ни с Шейндл-важной, среди ночи выскочившими к нему в нижних юбках. Обе целовали его, словно и он был женщиной, и со слезами на глазах говорили:

— Ну не молчи же, Шолом!

— Хоть слово скажи!

Шолом то и дело испускает короткие полунемые вздохи. Ясно — он обуреваем сильными чувствами, но, когда надо их выразить словами, он немеет, — на это он не мастер! Узкие губы его упрямо сжаты. Как ни старайся, но из него не выдавишь ни одного членораздельного звука, кроме немого «м», с трудом поспевающего за глухим «г»:

— Гмм… Гмм…

Промычал он так минут пять. Потом заговорил. И тут выяснилось, что добродушный Шолом ни на кого не сердился. Он только заметил:

— Письмо неясное. В нем только и было сказано, что папа хочет, чтобы я приехал.

Этим он намекнул, что от него напрасно скрыли правду.

У Шолома мягкий, бархатный голос застенчивого человека, который стесняется людей. А наедине он и песню споет, и даже, пожалуй, не сфальшивит.

Шолом на голову ниже Шейндл-важной. У него темно-серые глаза и белая, нежная кожа, как у молодого холеного ксендза. Короткая маленькая бородка темнее волос на голове. У Шолома вид человека, всю жизнь питавшегося одним молоком и яйцами. После женитьбы он безвыездно жил у богатого тестя, полуцадика, где-то на границе Волыни. У тестя он и приобрел этот изнеженный вид. У тестя же он учился «искусству» сочетать большое богатство с большим благочестием.

По словам Шолома, о болезни отца он догадывался. Жене его приснился на днях дурной сон. Все поняли, что Шолом по-прежнему очень любит жену и придает значение ее снам.

В середине ночи они подошли на цыпочках к дверям отцовской комнаты и, не входя, прислушались, спит ли отец. Детей, Фолика и Блюму, будить не стали. Пенека — тем более. Перед тем как лечь спать, мать, Шолом и Шейндл-важная беззвучно всплакнули. Шолом промолвил:

— Бог не оставит нас. Он поможет.

Шейндл-важная, чтобы не лишить себя удовольствия спокойно поспать остаток ночи, поспешно и грубо оборвала разговор:

— Знаешь, мама, бог не любит, когда чрезмерно тоскуют.

Утром Шолом, поднявшись гораздо раньше, чем привыкли вставать в «доме», сидел один в столовой и пил чай. Глаза его были полузакрыты, беспокойные губы шевелились, готовясь к утренней молитве. Шейндл-долговязая поминутно шмыгала через комнату. Ее большие круглые глаза пылали, как всегда, когда в доме гостил новый человек. Она глазела на Шолома. Все его повадки казались здесь чуждыми. Он их набрался, по-видимому, в диковинном доме своего тестя. Михоел Левин, бывало, молился очень тихо, быстро, незаметно, забравшись куда-нибудь в уголок. А этот… смотри! С раннего утра его губы уже в движении, — а еще только собирается молиться. На кухне Шейндл-долговязая о нем сказала:

— Раскачивается перед молитвой во все стороны, что твой маятник. Облизывается, словно перед вкусным блюдом.

Тут же в кухне сидел за завтраком Янкл и пил жидковатый чай без молока, который называл «чай по-солдатски». Он сказал:

— А я прозвал Шолома давно, еще до того, как он женился, знаете как?

Он хлебнул из стакана.

— Вот послушаем мудрое слово, — насмешливо откликнулась Буня.

Янкл:

— Прозвал я его очень коротким именем…

Шейндл-долговязая, вытирая стаканы:

— Ну?! Скажите же наконец!

Янкл, допив последний глоток чаю:

— Я его прозвал просто: «не».

Буня не упустит случая показать свое пренебрежительное отношение к остротам Янкла. Вот уже несколько времени она с ним вновь не в ладах. Она делает брезгливую гримасу:

— Может, вы меня надоумите, разъясните, в чем здесь соль?

Янкл:

— Прозвал я его «не», стало быть, знаю за что. «Не» означает вот что: не умный, но и не такой дурак, чтобы не посмеяться над чужой глупостью; не злой, но и ничего своего не уступит. Словом, «не» — и все тут. Я-то его знаю!

Шейндл-долговязая вышла с пустым подносом в столовую, но тотчас вернулась смертельно бледная, словно восковая от испуга. От страха, как это с ней всегда бывает, она сразу охрипла:

— Боже мой! Старик с постели встал… Посмотреть страшно!..

Она заломила руки:

— И откуда у него силы взялись, чтобы встать?.. Мертвец, чисто покойник!

2

Было так.

Михоел Левин, истощенный бессонницей и непрекращающимися болями, лежал в постели неподвижно, с закрытыми глазами.

Рано утром из отдаленной столовой донесся до него тихий молитвенный напев. Он сразу понял, что приехал кто-то из сыновей, даже догадался, кто именно. Его мысль сразу заработала быстро, как в прежние годы, когда он был совершенно здоров. С лихорадочной торопливостью нащупав домашние туфли, он сунул в них ноги и быстро поправил на груди безжизненно повисшую бороду. На его мертвенно-бледном лице вспыхнул слабый румянец. Накинув поверх белья темный халат, он двинулся по дому. Сильное возбуждение заглушило на время жестокую боль. Как-то недавно, когда у него спросили, хочет ли он повидать своих старших сыновей, он ответил: «Ну да, конечно… Ничего больше в жизни не осталось…»

Но, дотащив с трудом свои немощные ноги до столовой, он в изумлении остановился. Глаза его, спрятанные под густо разросшимися бровями, стали злыми, колючими. Он увидел сына, предавшегося молитве. В облике Шолома было что-то исступленное, подчеркнуто усердное, нестерпимо истовое. Михоел Левин враждебно смотрел на него: так вот он каков!..

Шолом перепоясан, закутан и увешан всеми принадлежностями религиозного ритуала. От его молитвенного облачения и ремней, охватывавших руку и лоб, разит, точно от целой синагоги, запахами старого молитвенника и сыромятной кожи. В ермолке и молитвенном плаще Шолом выглядел ниже ростом и полнее, — казалось, это не один человек, а целый десяток молящихся евреев.

Увидев отца, он был до того потрясен, что, забыв о молитве, не мог даже промычать привычное «гмм». Он как раз читал ту часть молитвы, которую по ритуалу запрещено не только прерывать посторонними словами, но даже пожатием руки для приветствия. Его глаза заслезились, нос издал звук, похожий на всхлипывание. Он схватил стул и поднес отцу. Но тот лишь облокотился о высокую спинку, подпер руками голову и устало спросил:

— Ну?..

Он глубоко вздохнул, не спросив даже: «Как поживаешь?»

Подавая отцу стул, Шолом резко обернулся. От этого ермолка стала сползать с его головы. Шолом неуклюже подхватил ее обеими руками. Взор отца застыл на ермолке. Старик задумался:

«К такой дурацкой набожности я, кажется, никогда детей не приучал…»

В эти последние дни своей жизни он меньше, чем когда-либо, хотел себя обманывать:

«Словно и не мой сын».

Теперь он уже больше никого перед собой не видел. Хватаясь слабеющими руками то за стол, то за дверь, едва волоча ноги, он побрел к себе. Шолом испуганно подхватил его под руки, но отец недовольно отказался.

— Пусти, — сказал он сыну. — Не веди меня… Сам как-нибудь доберусь…

3

Пенек вернулся с винокуренного завода, чувствуя себя повзрослевшим и поумневшим.

У него было такое представление, что на заводе он многому научился.

Иных старят годы, Пенека — обилие впечатлений. Теперь ему казалось, что он старше своих двенадцати с небольшим лет. На кухне он узнал, что несколько дней назад отец сказал: «В меня пошел разве только один младший — Пенек». Но Пенек остался к этому почти что равнодушен, словно ему еще нужно было предварительно выяснить: хорошо это или плохо?

К Шолому он отнесся холоднее, чем обыкновенно относятся к старшему брату, чем относятся даже к самому дальнему родственнику.

Вот отрывок беседы на конюшне между Пенеком и Янклом о Шоломе.

Янкл:

— Какой он чистоплюй.

Пенек:

— Кто?

Янкл:

— Шолом! Никогда в жизни брюк не запачкает! Чиcтюля! А все же есть с ним из одной миски я не стал бы, хоть озолоти меня. Тьфу!

Пенек после недолгого раздумья:

— Я тоже…

Янкл:

— В одну кровать с ним ни за что не лягу… брр…

Единственным человеком в «доме», которому он сколько-нибудь обязан, Пенек считает отца. Но отец теперь все время во власти неотступных болей, целый день беззвучно шепчет полузабытую главу из талмуда. Если Пенеку и удается украдкой проникнуть к нему, он видит только страдальческое лицо с полузакрытыми глазами и безмолвно шевелящиеся губы. На этом лице бледный отсвет, словно от бесчисленного множества зажженных восковых свечей. Однажды, когда Пенек по обыкновению тихо пробрался к отцу, тот, еле подняв глаза, чуть слышно прошептал:

— Кто это? Пенек?

И, закрыв рот, тихо застонал от боли. Пенек с минуту глядел на восковое лицо, на закрытые глаза. Он вспомнил нелепое хихикание старого Лозера из заводского подвала. Пьяный смешок его звучал трезвее трезвого: «На все хватило ума у отца твоего, а умереть вот не умеет. Хе-хе-хе! Умереть ума не хватило».

Помочь отцу Пенек ничем не может, а попусту вертеться у него перед глазами ему тягостно.

У Фолика и Блюмы — набожно озабоченные лица. Они обзавелись кружкой для пожертвований. Всякий раз, когда в доме говорят: «Отцу стало немного легче», они опускают в кружку монету.

На кухне шел разговор об отце и Шейндл-важной:

— Пока что мучается он. А она только вздыхает…

— Его ждет гроб, а ее — наследство!

Неприятнее всего было бы Пенеку походить на Шейндл-важную.

От кучера Янкла Пенек узнал:

— Приходил к тебе этот самый… Товарищ-то твой, маляра Нахмана наследник…

У Пенека в груди потеплело:

— Борух?

Янкл:

— Он искал тебя. Ты был на заводе.

Пенек верит в Боруха: он далеко пойдет! Сейчас он продолжает работать у жестянщика. Свой заработок, несколько рублей с копейками, он целиком отдает отцу. Но за зиму все же сам справил себе обувь. В начале зимы Пенек встретил Боруха. В переулочках тогда мерли от тифа. Борух был одет в телогрейку своей покойной матери. Он взглянул на Пенека, потянул носом, ничего не сказал. В последний раз они встретились у бондаря Мойше. Это было зимой, в жестокие морозы, когда кошка бондаря повесилась с голоду. Отовсюду народ бежал взглянуть на диковинное зрелище. Встреча с Борухом была холодная. Именно поэтому Пенек сейчас озадачен приходом Боруха. Борух не станет его зря разыскивать. Прежнее чувство к Боруху, долго дремавшее в Пенеке, вновь вспыхнуло, настойчиво требовало: «Немедленно повидать его!»

Был теплый солнечный день незадолго до запоздавшей в этом году еврейской пасхи. В центре города — глубокая грязь, на окраинах немного подсохло.

По ту сторону реки у крестьянских изб как-то по-новому запели петухи: звучно, задорно, точно впервые в жизни.

4

У домика жестянщика Пенек застал Боруха за работой на солнышке, под навесом. В глазах Боруха холодная синева; она как бы говорила: «Я, как видишь, жестянщик. Рабочий человек! А ты оттуда, из „белого дома“. Нет между нами ничего общего…»

Вздернутый носик Боруха вытянулся, почти перестал сопеть, выровнялся, стал меньше походить на нос его покойной матери.

Пенек стоял некоторое время молча, удивляясь тому, как далеко подвинулся Борух в своем мастерстве за последнюю зиму: сам делает ручку к кружке, режет белую жесть, свободно действует большим и малым паяльниками. Набрав в рот мелкие заклепки, он вынимает их по одной и пускает в ход. Работа идет быстро, гладко, лучше не надо!

Борух работал и молчал. Пенек смотрел, как он работает, и чувствовал себя немного обиженным. Если Борух не находит нужным объяснить, зачем он несколько раз заходил к Пенеку, то и он, Пенек, не станет допытываться: не хочет говорить — не надо!

Пенек повернул к окраинным уличкам. Заглядывал, по своему обыкновению, то в одну дверь, то в другую и видел повсюду почти одно и то же: в лачугах переболели тифом, изголодались за зиму и теперь проветривают на солнце свои отрепья. Кривые, покосившиеся окна лачуг напоминали глаза тощей, изголодавшейся коровы. Распахнутая настежь дверь избушки стекольщика Доди была как черная пасть, захлебнувшаяся в беспомощных жалобах. Ребята в избушках тыкаются в подолы матерей, словно телята в пустое, иссохшее вымя. От непрестанных забот и тревог у женщин тупые лица. Из какой-то щели в сенях ползут проклятия, изрыгаемые женой канатчика.

— Чтоб они сгорели! И чтобы пепел их ветром разнесло по всему миру!

Затем оттуда выползает сама канатчица, красная, веснушчатая, злобно гримасничающая. От нее пахнет грудным младенцем. Ежегодно, с точностью часового механизма, она рожает в конце зимы. Сейчас она громко проклинает тех, что несут с рынка переполненные снедью корзины — припасы для наступающей пасхи. Больше ничего не слышно? Окраина притихла, как больной, на глазах которого весело пируют здоровые. За домами лежат на солнышке выпущенные на волю исхудалые козы. Их точно нарочно выпустили для того, чтобы прохожим крестьянам было над чем посмеяться. Солнце отсчитывает оставшиеся до пасхи дни. Канатчице безразлично, вышли евреи некогда на волю из Египта или нет[13]. Окраину мало интересует самый праздник, там тоскуют лишь о восьмидневной праздничной сытости — уделе зажиточных домов, тоскуют почти болезненно. Эта тоска о сытости чувствуется даже в козах. Они мигают скорбными глазами, и бороды их трясутся.

На улице возле своей хибарки маляр Нахман сгребал поломанной лопатой жидкую грязь. Он разговаривал сам с собой:

— Густая грязь сохнет, а жидкая не сохнет… Как же может сохнуть жидкая грязь, если она жидкая?

Пенек остановился и прислушался. Слова, выходившие из уст Нахмана, звучали четко, хоть он и говорил про себя. Только порой слышался тихий присвист. Это оттого, что во рту Нахмана спереди торчали три шатающихся зуба. Нахман не умолкал ни на минуту. Капли пота застыли у него на лбу, но не столько от работы, сколько от неумолчного потока слов. Бывает, иной с горя теряет способность говорить, немеет. С Нахманом случилась горшая беда: с тех пор как умерла от тифа его жена, он лишился способности молчать.

— Люди, — говорил он, — приходят смотреть на мою работу, потому что никто этого так не сделает, как я. Разве нельзя было высушить болото во всем городе? Можно! Но люди не умеют работать и ленятся…

Он увидел Пенека, но не замолчал, даже духа не перевел.

— Вот! Сам бог тебя послал. Нет ли у тебя папироски? Не запомню уж, когда я курил в последний раз. Ничего удивительного! Думаешь, я не знаю, что ты еще мал и не куришь? Но я уже привык выпрашивать папиросы у всех и каждого. Скажу тебе правду: я привык мыть руки перед едой. А теперь, когда есть нечего, думаешь, я не мою рук? Мою как всегда, но сажусь за пустой стол. Признаюсь тебе, это мне все же некоторое удовольствие доставляет. Ты на что загляделся? Ах, на сохнущее белье? Тут рубаха Боруха, моя рубаха, пара кальсон, заплатанные брюки Цолека и два полотенца. Кто выстирал? Я сам. Думаешь, не умею? Зайдем в хату. У меня глиняный пол заново вымазан. Кто вымазал? Я сам. Разве я лентяй? Печь у меня чистая, горшки блестят. Жаль только, варить в них нечего. Борух получает всего семь рублей в полугодие, последней получки давно уж и в помине нет. Был один только человек, который меня поддерживал, — Петрик с кирпичного завода. Но его травят, арестовать хотят. Нет больше Петрика, и я один, то есть я да мой Борух… с тех пор как она умерла. То есть она не сама умерла, ее убил город. Это не город, а злодей! У этого злодея свой нож, как у резника для убоя скота. Зарежут человека и сами сухими из воды выйдут. Этим-то ножом они и зарезали ее. Ее грязная сорочка лежала в сундуке, одна всего-навсего, больше у нее не было. Я и сорочку выстирал. Пусть люди увидят: вот она висит.

Пенек почти не слушал. С удивлением смотрел он на Нахмана: что с ним?

Нахман стал бабой, маленьким ребенком, тараторящим без умолку, он лишился «дара молчания». Глаза у Нахмана красные, налитые, возбужденные. Он сошел с ума. Какой ужас! У иных помешательство в том, чтобы беспрерывно болтать бессмысленный вздор, а безумие Нахмана в том, чтобы говорить разумные, трезвые слова, — самое худшее из помешательств!

В таком случае Пенек должен еще сегодня во что бы то ни стало повидать Боруха. Откладывать нельзя.

— Я на минуточку уйду, — сказал он Нахману. Боясь, как бы Нахман не обиделся, что его прервали на полуслове, он добавил: — Я скоро вернусь и принесу вам папиросу.

5

Запоздавшие вечерние сумерки обволокли дом жестянщика. Жестянщик — рыжие брови, рыжая борода, три губы (третья — его толстый язык) — первый оставил работу. Он бросил Боруху отрывисто, как бросают жене:

— Хватит! Довольно!

Борух отложил молоток в сторону, выплюнул заклепки, собрал в одно место разбросанные куски жести, помог внести инструменты в дом и, как всегда к концу работы, почувствовал испарину на всем теле и слабость в суставах, какая бывает у непривычного человека после долгой прогулки верхом.

На истекшей неделе в доме жестянщика перестали зажигать лампу; теперь работали на улице «от зари до зари». Борух уходил каждый вечер ночевать домой. Это он делает с тех пор, как умерла его мать, а отец стал всех пугать беспрерывными потоками речей, никому, впрочем, не вредящих и никого не трогающих.

Борух надел женскую телогрейку — наследство покойной матери. Жена жестянщика отрезала два ломтя черного хлеба.

— На, — сказала она, — уже пасха на носу. Повидло все вышло, и яблочка не достать. Постой, я посыплю хлеб сахарным песком.

Так говорила она ему и вчера. У нее были уже припасены к пасхе и куры, и яйца, и топленое гусиное сало, и прочие яства. Борух сам помогал ей тащить их с базара, но он отнесся к этому равнодушно, как к чужому добру. Ему жалко только отца (Борух всегда отдает ему половину своего ужина) — он будет и сегодня, как малый ребенок, жевать эту детскую еду — хлеб, посыпанный сахаром. В темных сенях жестянщика Борух вспомнил, как вчера вечером отец поддерживал ладонью ломтик хлеба и, словно ребенок, дрожащей рукой ловил падавшие крупинки сахара. От жалости к отцу Борух на минуту задержался в темных сенях. Тут же у него блеснула мысль: он стряхнул на пол сахарный песок с одного ломтика хлеба и растоптал ногами белые крупинки. Топтал с такой яростью, словно наступал на злейшего врага. Теперь он может идти домой, время позднее, темнеет…

На улице из надвигающихся сумерек к нему приближался Пенек. Оба остановились, взглянули, почувствовали: они друг другу чужие. Опять взглянули друг на друга и поняли: встреча может плохо кончиться.

— Я не хотел подходить к тебе, когда там вертелся твой хозяин. Я подождал тебя в сторонке.

В глазах Боруха — немая синева неба.

Пенек:

— Мне уж и ждать надоело.

Борух холодно:

— Кого ж ты ждал? Меня?

У него такой вид, словно он не верит словам Пенека.

— А зачем тебе было меня ждать?

Тишина.

Пенек:

— Мне уж ясно… За зиму ты совсем перестал считать меня своим товарищем…

Борух дважды потянул носом, забыв, что теперь он это делает очень редко.

Пенек:

— Коли так, нам не о чем говорить. Но оставаться в дураках я тоже не желаю. Не думай, пожалуйста, что я пришел напрашиваться. Вот это самое главное. Пожалуйста, не думай.

Борух молчал.

Пенек:

— Я пришел спросить тебя: зачем ты меня искал, когда я был на заводе?

В эту минуту Пенек явственно ощутил в себе то чувство, которое он унес с собой с завода: чувство внезапно возмужавшего и поумневшего человека.

— Об этом я и пришел спросить тебя: зачем ты меня искал?

Борух:

— Скажем так — искал тебя… Ну и что же из этого? Что было, то прошло и быльем поросло. Давно улетело…

Голова Боруха чуть-чуть склонена набок, точь-в-точь как у его отца, Нахмана, когда того, бывало, расспрашивали в «доме»: «Скажи по совести, вы хорошо сделаете работу?» Рука как будто пытается повторить движение отца. Нет, Борух во всяком случае не такой, чтобы фальшивить, он сказал:

— Вовсе не стану я прикидываться перед тобой дурачком. Скажу откровенно: я и вправду заходил к тебе.

Тут Борух рассказывает, что у его отца еще ничего не заготовлено к празднику. Решительно ничего. Борух признается:

— Думал я занять у тебя трешницу… Как-никак ты все же был моим товарищем, хоть ты и барчук. Я, бывало, стеснялся ходить с тобой на завод, опасался — подумают, подлизывается. Не скрою от тебя… Теперь я очень доволен, что не задолжал тебе…

Молчание.

Пенек задумался.

— А ты трешницу уже достал?

Борух:

— А тебе зачем знать? Немного уже достал…

У Пенека вдруг блеснула мысль о ручной сумочке Шейндл-важной. Он спросил:

— Значит, уже достал?

Борух:

— Я прямой человек, скрывать не стану. Приехал на пасху Иосл. Он мне и одолжил.

От одного этого имени дрогнуло сердце Пенека. Он даже не расслышал точно, сколько Иосл одолжил Боруху. Запомнил только, что речь шла о каких-то копейках.

Пенек:

— Когда же он приехал?

Борух:

— Я пошел в село разыскать Петрика и дошел до самого завода. Там же Иосл дал мне взаймы и сказал: «Не сегодня завтра приедет домой Нахке. Я тогда еще сумею занять. У меня мама все забрала. Нахке, — сказал мне Иосл, — тебе тоже немного поможет».

Молчание.

Пенек:

— А про меня Иосл тебе ничего не говорил?

Борух:

— О тебе? Ничего!

Лицо Боруха такое же, как у Нахмана, когда он старается убедить заказчика в своей добросовестности: Борух серьезен, но все же готов улыбнуться. Он, видимо, не без удовольствия добавляет:

— Нет, к тебе Иосл меня за деньгами не послал. Верно, потому, что богачи — большие свиньи.

Это прощальные слова Боруха: они ему заменяют обычное «прощай». Борух уходит.

Пенек с минуту постоял неподвижно. В его ушах все еще звенели слова Боруха: «Богачи — большие свиньи».

Надоедливые слова! Дома Пенека ненавидят, на окраинах попрекают богатством. Какая-то неразбериха! Шут с ними! Долго огорчаться — не в натуре Пенека. Важно вот что: Иосл — лучший товарищ, закадычный друг. Еще и поныне Пенека тянет к нему…

Ну ладно!..

Пенек возвращается домой с таким видом, словно у дома жестянщика ничего не произошло. Он решил: «Больше об этом не стану думать. Баста!»

С этим решением Пенек вошел в «дом». Когда он прошел по ярко освещенным комнатам и увидел в одной из них сумочку Шейндл-важной, у него в голове опять блеснула та же мысль, что осенила его при разговоре с Борухом: «Сумочка… туго набитая…»

Тут же мысль окрепла: «Вынуть пятирублевку — отнести Нахману».

Пенек убежден, что хотя он этого никогда не делал, тем не менее он сумеет проделать все ловко и незаметно. Долго собираться, долго раздумывать — не в его правилах. Все в жизни он делает ловко и умело. Он уверен, что эта ловкость не покинет его и теперь. Хорошо было бы проверить это на сумочке Шейндл-важной. Преступного ведь в этом ничего нет: он ведь намерен только попробовать — сумею или нет?

Как раз теперь в комнате Шейндл нет никого. Он может побыть там недолго и осмотреть сумочку. Как она открывается? Ах, вот как! Надо нажать сверху на никелированную кнопку большим пальцем правой руки. Левой сразу потянуть за ушко. Пенек как бы проверяет самого себя:

— Успокоился? Значит, знаю, как это сделать?

Тут же он себе возражает:

— Одно дело — знать, другое дело — суметь выполнить.

Выходит, кто-то его нарочно дразнит, ни капли не верит он в его уменье. Это злит Пенека:

— Коли так, то давай сделаю!

Один шаг, и сумочка у него в руках. Он быстро открывает ее, быстро всовывает пальцы и начинает шарить. Лишь теперь он вспоминает о пятерке, необходимой Нахману.

— Есть пятерка? Есть? Нет… Как назло, не видать!

В сумочке лежат ключики на никелированном кольце, несколько писем Бериша, — Пенек узнает его мелкий четкий почерк. Между письмами — косметическая дребедень с ее особым запахом и засохший прошлогодний цветок. Вот и все.

Пенек торопливо закрывает сумку и выбегает из комнаты. По дороге он подносит пальцы к носу: от них разит косметикой Шейндл-важной. Руки надо было бы сейчас же помыть. Но он хочет прежде всего проверить, не заметил ли кто-нибудь, что он побывал в комнате у Шейндл-важной. Нет, никто не видел. В «доме» ярко горят все лампы. В парадной столовой вся семья с сияющими лицами сидит за столом. Они напоминают людей, которым только что посчастливилось потушить у себя в доме пожар. Пенек узнает, в чем дело: отцу вновь стало лучше. За столом говорят:

— Слава богу!

— Не сглазить бы, лучше об этом и не говорить.

Теперь-то Пенеку становится по-настоящему жаль Нахмана. Что же с Нахманом будет? Неужели он останется к празднику без пятирублевки? Чушь какая! В сумочке не оказалось денег! Из-за такого пустяка Нахман будет голодать всю праздничную неделю!..

Пенек мало верит тому, что отец поправляется. Не впервые отцу становится «легче»; все ликуют, а на другой день оказывается: отцу хуже. Однако эти люди с сияющими лицами теперь как-то особенно верят: «С сегодняшнего дня все пойдет на лад». Раз оно так, почему бы Нахману и не разжиться у них на радостях пятеркой?

Пенек смотрит на ликующие лица:

— Свиньи! Сами не дадут. Придется у них стянуть. Но как это сделать?

Шейндл-важная не держит денег на виду — ясное дело, не такой она человек; деньги она хранит в несгораемом шкафу отца. Ключи, что в ее сумочке, верно, от этого шкафа. В шкафу, несомненно, лежат деньги, но как же к ним подобраться? Шкаф открыть не легко: замок у него с «секретом». Откроешь его, он зазвенит, а если не знаешь секрета и не нажмешь, где нужно, тут трезвон по всему дому пойдет. В комнате, где стоит несгораемый шкаф, к тому же спит Шолом. Значит, и ночью к шкафу не доберешься. Дело дрянь! Неужто Нахману оставаться к пасхе без денег?

Пенек присматривается к сидящим за столом, прислушивается к их веселой возне. Больше всех, видит он, веселятся Фолик и Блюма. Они громко болтают и то и дело уходят в соседнюю комнату посекретничать. Любопытно: почему они так гогочут? Пенек не спускает с них глаз. Ага! Вот в чем дело! Как всегда, когда отцу становится лучше, они достают где-то деньги и опускают их в кружку. Пенек следит за их движениями. Вдруг он решает: деньги из кружки!

В первую минуту мысль снабдить Нахмана деньгами Фолика и Блюмы показалась ему заманчивой.

Ничего лучшего и придумать нельзя. С одной стороны — Нахман, а с другой — эти сквалыги Фолик и Блюма. Это будет доброе дело. Сто грехов за него простят! Но все же кружка вроде как бы священный предмет… Деньги в нее опускают во здравие отца, во излечение его от болезни. Шутка ли: выкрасть такие деньги!

Поди тронь их! Страшновато!

Лучше Пенек немедленно, сию же минуту, пойдет спать. И думать он больше не хочет о кружке!

Так он и делает, забыв об ужине. Он в отдаленной, полутемной каморке, где стоит его всегда неприбранная постель. Так торопливо он еще никогда не раздевался. Вот он юркнул в кровать, с головой под одеяло. Готово! Сейчас уснет.

Но не тут-то было. Одно дело лежать в постели, другое — заснуть, когда в голову беспрерывно лезут мысли о кружке, о разных местах, где Фолик и Блюма могут спрятать кружку. Да и сама кружка-то из головы не идет: тяжелая она, доверху набита серебром и медью. Сама просится…

Нахман!

Перед глазами неотступно стоит образ Нахмана — как он, бедняга, с налитыми кровью глазами, без умолку тараторит. Непрерывно текут округлые, спокойные слова о городе-злодее, о ноже для убоя…

Мальчик вспоминает виденное днем: пять штук убогого белья, выстиранного Нахманом, рубашка его покойной жены, глиняный пол, нетопленная печь. То же будет завтра, и послезавтра, и всю пасхальную неделю. У Нахмана нечем будет справить праздник. А здесь, у Фолика и Блюмы, останется неприкосновенной кружка, доверху набитая деньгами. Пенек никак не поймет: какой в этом смысл?

Ему ясно: ночь пропала. На этот раз он уснет разве к утру.

6

Так оно и было.

Далеко за полночь Пенек бесшумно прокрался в комнату, нашел кружку и запрятал ее в такое место, где никто не вздумает искать ее. Что дальше делать с кружкой, он пока не решил: пусть Фолик пока проживет денек без кружки. А там видно будет. На рассвете Пенек уснул с мыслью: пока он еще никакого греха не совершил, — можно спокойно спать.

Утром Пенек отправился на окраину и зашел к Нахману узнать, не раздобыл ли тот где-нибудь денег. Оказалось, ничего нового, все как вчера. Убогое бельишко сохнет, пол чистенько подмазан глиной, печь не топлена, а Нахман болтает без умолку: город-злодей… у него нож…

Днем Фолик и Блюма обыскали весь дом, обшарили все углы. «Такие деньги, — успокаивают они друг друга, — никто не посмеет украсть». Фолик даже стал заикаться и упрекать Блюму, что у нее память дырявая. Верно, сама куда-нибудь запрятала кружку и забыла. С нее станется. Это с ней не раз бывало.

Несколько позднее Пенек сидел на сеновале, глубоко зарывшись в сено, и обливался потом, извлекая монеты из кружки. Это была вовсе не легкая работа. Запаянная со всех сторон кружка с узенькой щелочкой на крышке была скупее Фолика и Блюмы, вместе взятых. Пришлось прибегнуть к помощи ножа. Тут наступили самые опасные минуты: внизу могли услышать звон монет.

В сумерки, когда тьма уже плотно сгустилась, Пенек, зажав в кармане шесть рублей пятьдесят копеек, вынутые из кружки, помчался к Нахману, застал его и Боруха, положил деньги на стол и, не сказав ни слова, немедленно ушел.

Несколько дней спустя Борух, увидев Пенека на улице, окликнул его и подошел к нему. С минуту оба стояли молча. Борух потянул носом, но продолжал молчать. Пенек повернулся было, чтобы уйти. Борух остановил его. Снова минутное молчание. Борух сказал:

— В первый же день праздника я пойду к Иослу. Со мной и Нахке пойдет. Он уже приехал. Может, вместе пойдем? Хочешь?

Молчание.

Борух:

— Я рассказал Иослу.

Пенек:

— О чем? О деньгах?

Пенека слова Боруха чем-то кольнули. Он не хотел никого обманывать, и меньше всего Иосла. Торопливо он проговорил:

— Вот те и на! А деньги-то ведь не мои были. Я их украл…

Глава двадцать вторая

1

Из ста рублей, обещанных Шлойме-Довиду за то, что «выбьет дурь» из Пенека, семьдесят пять уже были получены. О судьбе остальных двадцати пяти Шлойме-Довид не переставал напоминать жене, богомольной Саре-Либе, занятой починкой домашнего тряпья:

— Дело дрянь!

— Хуже и быть не может.

— А тут уж и зима на исходе.

Жена Шлойме-Довида поминутно втыкала иглу словно не в белье, а в мужа:

— Ну да! Им уж ясно, как умело ты «выбил дурь» из Пенека…

Когда Шлойме-Довида одолевает гнев, он в первые минуты только молчит. Сара-Либа захватила богомольным ртом кусочек нитки и откусила ее.

— Ты бы хоть потрудился сходить в «дом», напомнить о деньгах…

Когда гнев Шлойме-Довида доходит до предела, он становится невменяемым. Шлойме-Довид крикнул:

— Как же мне показаться им на глаза, если уже вот с неделю этот негодяй ко мне не является? Все где-то шляется!

Сара-Либа:

— Что ж… надо было пойти и разыскать его!

Шлойме-Довид в ярости:

— Корова! Если я пойду его искать, то «там» ясно станет, что он у меня не бывает!

Сара-Либа:

— Он на окраине шляется. Ты и не пробовал его искать!

Шлойме-Довид не поверил бы, что самый злейший его враг осмелился бы предложить ему заняться таким унизительным делом. От возмущения он плюнул:

— Тьфу!

Он долго метал яростные взгляды на жену, но все же в конце концов пустился по городским закоулкам искать пропавшего Пенека.

Нашел он его после долгих поисков недалеко от дома Нахмана. Шлойме-Довид был взбешен: один его глаз проклинал, другой лебезил:

— Не убегай от меня! Погоди минутку… Ничего плохого я тебе не сделаю…

В голосе Шлойме-Довида — голодная хриплость и щемящая тоска. Он сгорал от нетерпения закупить все необходимое к пасхальному празднику. Иного тоска делает податливым, Шлойме-Довида она делала лютым. Уголком рта он процедил:

— Зайди ко мне в дом!

Пенек взглянул на него и скорее почувствовал, чем понял: Шлойме-Довид тревожится за свои двадцать пять рублей. У Пенека не было ни малейшего желания помочь Шлойме-Довиду. Он подумал: «Дудки! Не заманишь!»

— Не пойду я к вам! — сказал Пенек решительно.

Безопасности ради он все же отодвинулся от Шлойме-Довида подальше.

Глаза Шлойме-Довида проклинали Пенека.

Пенек преисполнился задора: ах, как хорошо было бы сейчас с двадцатипятирублевкой в руках подразнить Шлойме-Довида: «Ну-ка, лови меня! Не поймаешь!»

Глаза Шлойме-Довида стали необычно льстивыми.

— Скажи, разве я не научил тебя писать по-еврейски?

Пенеку очень хотелось крикнуть ему: «Врешь!»

По-еврейски Пенек писал и раньше, — Шлойме-Довид ему лишь исправил почерк.

— Идем, — продолжал уговаривать Шлойме-Довид, — я научу тебя писать по-древнееврейски…

Пенек опешил. Ему вспомнились древнееврейские книжки, прочитанные за зиму на чердаке сестры. Ему часто снится по ночам, будто он и сам пишет книжку; книжка эта интереснее всех, прочитанных им до сих пор. Во сне он отчетливо видит эту книгу. В первые минуты пробуждения от сна отдельные места книги еще живут в его памяти; когда же сон окончательно отлетает, с ним вместе все исчезает из памяти. Потом целый день Пенек тоскует по книжке, которую читал во сне, и сгорает от желания вновь увидеть тот же сон. Он попытался бы написать книгу наяву, но все прочитанное им до сих пор было на древнееврейском языке. Пенеку в голову не приходит, что книги пишутся и на других языках. Постой! Не проговорился ли он когда-нибудь Шлойме-Довиду об этом сне? Нет! Этого не могло быть. Посвятить кого бы то ни было в эту тайну значило бы умалить, обесценить самое чистое, самое дорогое из всего, чем он обладает. Тем более — рассказать об этом Шлойме-Довиду!

Пенек спросил:

— Как же вы меня научите писать по-древнееврейски?

Шлойме-Довид:

— Пойдем ко мне домой, увидишь!

Мгновение, запоминающееся на многие годы! Вот оно!

Подобно первому движению ребенка в утробе матери, в Пенеке затрепетала вся его двенадцатилетняя жизнь, все, что он знал и видел. Он опьянел от одной мысли, что все это можно излить в словах, сразу освободить себя от бремени пережитого, сделать это легко и плавно. Так хороший пловец изливает избыток своих сил в плавных взмахах рук, саженками рассекающих спокойную гладь реки.

Нижняя губа мальчика опустилась, побагровела, как-то сразу потолстела, точно распухла. Глаза излучали сияние солнечного дня. Пенека томило и опьяняло воспоминание о книге, которая ему снится по ночам. Вот-вот случится чудо: в памяти воскреснут страницы этой книги, стоит только зайти к Шлойме-Довиду в дом. И именно потому, что ему хотелось пойти за учителем как можно скорей, именно потому, что этот путь был связан с тайной мечтой о книге, Пенек, чтобы не выдать себя, принял вид человека колеблющегося: стоит пойти или нет?

Он не торопился: пусть не думают, что Шлойме-Довид его насильно ведет. Пенек относился к Шлойме-Довиду как к человеку, не заслуживающему доверия ни на грош. Он сказал:

— Идите. Я приду потом.

И медленно побрел, держась в отдалении от Шлойме-Довида.

2

В каморке у Шлойме-Довида, где живет подмастерье портного Исроела Шмелек со своей черноокой красавицей женой, сегодня много событий.

В каморке — гнездышко молодой, счастливой супружеской четы. Двери закрыты, — они прячут события от чужого взгляда. Вот уж несколько дней, как обладательница черных глаз, не выговаривающая букву «р», рассказывает про Шмелека:

— Он хвог’ает…

Старая благочестивая жена Шлойме-Довида жалуется мужу:

— Хоть из дому беги! — Она кивает на закрытую дверь: — Слышишь, что там творится?

Шмелек и не думает хворать. Он здоров и бодр, но он требует у хозяина перед пасхой прибавки к жалованью и уже несколько дней не выходит на работу. Жена уложила его в постель. Впрочем, он то и дело порывается встать. Шмелек хочет отправиться в мастерскую Исроела и размозжить голову подмастерью Пейсе. Пейса вначале тоже было потребовал прибавки, но сегодня изменил товарищу и тайком вышел на работу. Шмелек клянется, что забежит к портному на одну только минутку: двинет горячим утюгом Пейсе разок в зубы — и все! Но жена Шмелека в свою очередь клянется:

— Не дожить мне до завтг’ашнего дня, если пущу тебя… Слышал? Сегодня ты у меня с кг’овати не встанешь.

В доме Шлойме-Довида все затихает. Затихает и Пенек. Он сидит у стола и пишет. За запертой дверью каморки слышна возня, порой поскрипывание кровати и снова тишина. Должно быть, жена Шмелека легла к нему в кровать. Этим простым способом она, очевидно, парализует желание мужа уйти из дому. Благочестивая жена Шлойме-Довида, тяжко вздыхая, говорит мужу:

— Опять… теперь… среди бела дня… Вот мужланы… портняги… Послушай только, что там творится!

Немного спустя из каморки выходит жена Шмелека. Ее обнаженные до локтей руки выглядят так, словно она беспрерывно прикладывала кому-то горячие и холодные компрессы. Стройные голые ноги в стоптанных, порванных туфлях, не стыдясь женской наготы, бегут на кухню быстрее, чем нужно. Она не из тех, кто медлит в минуту опасности. Раз ее муж слаб, как женщина, ей ничего другого не остается, как проявить твердость мужчины.

Пенек по-прежнему сидит за столом и пишет: он сам не понимает, почему это происшествие доставляет ему такое удовольствие. Его почему-то радует, что Шмелек ведет себя так дерзко и непокорно с Исроелом и не выходит на работу. Исроел, по мнению Пенека, только и делает, что, умиленно вздыхая, толкует о царстве божьем, а сам завален заказами, копит деньги и даже, как говорят в городке, отдает их в рост. Кстати, «черные глаза», проносясь мимо Пенека на кухню, смотрят на него как-то особенно, совсем по-иному, чем смотрят на Шлойме-Довида и его жену: они удивленно взирают на то, как Пенек сидит и пишет.

Улучив момент, когда Шлойме-Довида и его жены не было в доме, молодая женщина зазвала Пенека в их каморку. Там Пенек узнал нечто очень занятное. Во-первых, у портного Исроела лежит кусок сукна на костюм для Пенека. Сукно прислали еще месяца два назад из «дома», но при этом строго-настрого приказали: не шить Пенеку ничего, пока не скажут, а Пенеку — ни слова о том, что материал предназначен для него. Во-вторых, Пенек узнал, что в каморке от него ждут услуги. Его спросили:

— Не можешь ли ты забежать к портному Исроелу? Скажешь: покажите мне сукно. Понял? А попутно поглядишь, что там делается. Вернешься — расскажешь.

Пенек тут же решил: можно! Он готов на это хоть сейчас.

Но ему говорят:

— Нет, сейчас не годится. Лучше завтра рано утром.

Как зачарованный глядит Пенек в черные глаза молодой женщины, с замиранием сердца ловит каждое ее слово. Он точно во сне… Шмелек, его жена, история, в которую его втянули, — все это напоминает ему о чем-то… Словно он уже однажды видел или слышал об этом… Не страницы ли это из чудесной книги, что снится ему по ночам?

3

Пенек уже побывал у портного Исроела в доме и велел показать сукно.

Мало того. Чтобы обеспечить себе свободный доступ к портному, он прибегнул к хитрости:

— Дома мне сказали, чтобы вы сняли с меня мерку и сшили костюм. Сейчас же. К пасхе.

Пенек достиг при этом еще одной цели. Он не прочь напакостить Исроелу, этому благочестивому ханже, — пусть лопнет от досады, пусть думает, что ко всем заказам, загромождающим его мастерскую, прибавился еще один. Пусть почувствует, что без своего лучшего подмастерья, Шмелека, он с работой не справится, пусть даст Шмелеку прибавку… Заодно уж Пенек оглядывает всю мастерскую и видит: работы хоть отбавляй! Исроел, видит он, все тот же благообразный седой портной, с пышной бородой, в длинном кафтане: унылый праведник, хоть и круглый невежда в богословских вопросах. Но Исроел уж не стоит, как прежде, у отдельного стола, где он, бывало, делал только чистую работу: размерял сантиметром, отчеркивал мелом по треугольнику, кроил большими портновскими ножницами. С тех пор как его лучший подмастерье Шмелек бросил работу, Исроел кроит только по ночам, а днем сидит за одним столом с другим подмастерьем, Пейсой, и учеником Цолеком. Сам Исроел теперь метает петли, подшивает рукава, вырезает карманы, проглаживает утюгом плечи и отвороты. Он выглядит при этом очень печальным и набожным. Всегда, когда работники требуют у него прибавки, он становится богобоязненно задумчив, молчит целыми часами. Если уж он и вымолвит тогда слово, то это непременно о божественном или о загробной жизни. Он и теперь спрашивает Пенека:

— Так что же, по-твоему, нас ожидает? — И, вдевая в иголку новую нитку, добавляет: — То есть когда нас засыплют землей…

Шьет он быстро, говорит расслабленно, медленно:

— В могиле, должно быть, очень сыро и холодно? А?

Произнося эти слова, он скользит медлительным взглядом по Пейсе и Цолеку. Трудно сказать, в чем он хочет убедиться: в том ли, что они работают с должной быстротой, или же что его слова они услышали и намотали себе на ус. Ему, кажется, осточертел наперсток на собственном пальце: он давно отвык шить по-настоящему. Он вздыхает:

— Плохо нам будет, Пенек!.. Чихвостить нас будут на том свете. Да еще как!

Из каморки на кухню медленно пробирается полупарализованная жена портного, длинная, тощая, с застывшим взглядом. Ее дрожащая голова качнется раз десять, пока одеревенелая нога сделает один шаг. Исроел косится на нее, как на существо, посланное богом в наказание не только ему одному, а всему миру. Ему хотелось бы, чтобы и его работники вгляделись в нее. Пусть это послужит для них примером бренности человеческой жизни.

Странная натура у Исроела! Он скорее примет на себя все кары небес в жизни загробной, чем согласится на ничтожную прибавку рабочим в жизни земной.

Он заводит разговор о больном отце Пенека:

— Вот тебе и на!

Тут он начинает шить еще быстрее, а слова цедит по-прежнему очень медленно:

— Михоел Левин… Не портной же он какой-нибудь. Все ему завидовали. Все себе такую жизнь желали. Ну и что же? — Он вздыхает — Мучается, несчастный!

Пенек тем временем наблюдает, как Цолек и Пейса работают рядом с Исроелом за столом. Двенадцатилетний Цолек, веснушчато-рыжий, плутоватый, бойкий паренек, за зиму далеко подвинулся в своем мастерстве. Ему уже поручают обшивку отворотов. По его зеленым плутовским глазам видно: он прекрасно разбирается в том, что творится вокруг него. Подмигнуть Пенеку и дважды потянуть носом — это он передразнивает своего двоюродного брата Боруха — для Цолека дело одной секунды. Чуть не прыснув, Пенек отворачивается от мальчика и впивается взором в белокурую жесткую плутовскую бородку Пейсы. Так и кажется, что эта бородка только что ляпнула какую-то наглую ложь. Пейса отворачивается. Он не забывает, что так бесстыдно обманул своего товарища Шмелека. Шмелек клянется, что они твердо договорились: прибавки требовать для обоих, если дадут только одному, то работу бросят оба.

Пенек замечает, что Пейса очень рассеян: ежеминутно забывает, куда положил нитки. Плечи Пейсы все время ежатся, точно на него кто-то замахнулся. Пенек представляет себе, какой вид был бы у Пейсы, если бы Шмелек вдруг ворвался в комнату и двинул его горячим утюгом по зубам.

Тут задумавшийся было Исроел возобновляет прежний разговор:

— Потому что, кто уж был благочестивее известного бердичевского раввина…

Он вздыхает:

— Есть такое предание: когда бердичевский раввин предстал там, в загробном мире, то, конечно, направился было по пути всех праведников. Думал — попаду прямо в рай, даже без пересадки. В самом деле, кому же, как не бердичевскому раввину, попасть прямо в рай?

Исроел молчит с минуту и заканчивает после тяжелого вздоха:

— Но не тут-то было… «Постой, дружище, — сказали ему, — не торопись. Скажи сначала, откуда ты? Не с грешной ли земли ты явился?»

Пенек понемножку начинает понимать: Исроел заговаривает ему зубы. Нет, не на такого напал! Пенек перебивает его как раз на самом волнующем месте рассказа о печальной судьбе бердичевского раввина. Он настойчиво спрашивает:

— Как же насчет моего сукна?

Исроел молчит.

Пенек:

— Снимите сейчас же с меня мерку и начните кроить. Сукно уже давно валяется у вас.

Исроел продолжает говорить в том же благочестивом тоне. Он только меняет тактику.

— Как раз теперь, — спрашивает он, — тебе захотелось иметь новый костюм? — Он вздыхает: — Именно теперь, когда твой бедный отец так опасно болен?

Пенек немеет. Этим словам Исроела ему нечего противопоставить.

Он возвращается к Шлойме-Довиду, забегает к Шмелеку в каморку и передает нерадостную весть:

— Работу, которую вы раньше делали, выполняет теперь сам Исроел. Пейса сидит на той же работе, что и раньше. Остальное делает рыжий Цолек, ему уже поручают обшивать отвороты…

И тотчас почувствовал, что опростоволосился: хотел помочь Шмелеку, а вместо того как будто еще ухудшил дело. Его сообщение нанесло последний удар Шмелеку и его жене. Оба подавлены. Жена не выпускает Шмелека из каморки, клянется жизнью, что это ни к чему хорошему не приведет.

— Выйдет дг’ака, пошлют за уг’ядником — вот и все…

Шмелек, тишайший человек, привык больше объясняться иголкой, чем языком. Но ярость его преобразила. Губы его смертельно бледнеют, и он, дрожа от бешенства, кричит неистово:

— Сейчас побегу, выбью у него все стекла в доме!

Жена загородила собою дверь:

— Тише!..

У нее мысль: написать этой свинье Пейсе записку: «Тебе это дело даром не пройдет!..»

Но она вспоминает: писать бесполезно. Пейса — невежда не только в своем ремесле, но и по части грамоты: он не умеет ни читать, ни писать. Даже записку не сумеет прочесть. Как же тут быть?

Шмелек вздыхает:

— О чем уж тут толковать? Сегодня третий день, как я дома, а у Исроела работают по-прежнему.

Он почти перестает спорить.

Это больше всего тревожит его жену. У нее новый план:

— Пг’ежде всего надо снять с г’аботы Цолека. Таков ведь уговог’: все бг’осают г’аботу, пг ибавку тг’ебовать всем. Цолеку тоже.

Но и это не годится.

Цолеку, как только он бросит работу у Исроела, некуда будет деться: ни еды, ни ночлега у него не будет. Исроел его тотчас же выгонит из дому. Как же все-таки быть?

У Пенека есть что-то вроде предложения. Он отлично помнит все прегрешения своей жизни. Ведь он украл благотворительную кружку, в которую опускали деньги во здравие больного отца. Да, немало проступков совершил Пенек! Какое тут может иметь значение еще один грешок?

— Немного еды, — говорит он, — я мог бы Цолеку доставать ежедневно.

Он вспоминает о кутерьме в доме. На кухне, пожалуй, никто не заметит, как он таскает для Цолека еду. Сойдет! Остается, значит, один лишь вопрос: где же Цолеку ночевать?

И потому, что Шмелек и его жена молчат, Пенеку кажется, что никогда еще не осеняла его такая блестящая мысль:

— Слушайте, — говорит он, — почему бы Цолеку не ночевать у вас в каморке?

Нет, мысль Пенека, видимо, не очень-то удачна. Об этом Пенек судит по тому, что молодая чета вдруг немеет. Шмелек глядит на жену, она — на мужа, оба молчат, едва не улыбаются. Молодая женщина бросает взгляд на неприбранную постель: только при помощи этой постели она сохраняет власть над Шмелеком. Как же иначе она удержит его дома? Она пытается улыбнуться, но вместо этого странно откашливается и лукаво подмигивает мужу. Шмелек отворачивается к окну. Его жена подходит к постели и начинает ее прибирать: ока делает это впервые с тех пор, как Шмелек перестал выходить на работу. Только теперь она высказывается о предложении Пенека:

— Послушай, а может, так и сделать?

Значит, Пенек сказал не такую уж глупость? Пенек от этого в восторге. В сущности, он и сам не знает, почему это событие его так захватило. При чем тут он? Но, с другой стороны, можно себе представить такой случай: идет человек по улице, шагает своей дорогой, поглощен собственными заботами, и вдруг его останавливает совершенно незнакомый прохожий и шепчет над самым ухом: «Послушайте, моя жена рожает. Будьте добры, пошлите к нам в дом повивальную бабку». Как бы человек ни был занят собственными заботами, он бросит все и побежит за повитухой. Подобным же чувством проникнут и Пенек, когда идет переговорить с Цолеком, словно Пенека послали за бабкой для роженицы.

Не пойти, кажется Пенеку, было бы преступлением. Значит, ничего не поделаешь: поручение приходится выполнить. Нужно только придумать благовидный предлог, чтобы втереться в дом портного Исроела и иметь возможность остаться с Цолеком с глазу на глаз.

Пенек вошел в мастерскую и заговорил очень развязно:

— Дома сказали, чтобы вы тотчас же сняли с меня мерку и немедленно стали шить для меня костюмчик. Больного отца навещает много гостей, а я хожу оборванцем. В «доме» всем стыдно…

Его слова, видит он, произвели должное впечатление; он добавляет с еще большей уверенностью:

— Дома велели сказать вам: если вы через три-четыре дня не сошьете мне костюма, то больше никогда не получите у нас работы. Снимите сейчас же мерку…

Исроелу ясно: благочестивые вздохи ему больше не помогут. Потерять заказы «дома» ему вовсе не улыбается. Придется отложить в сторону другую работу и приняться за костюм для Пенека.

Пенек продолжает наседать:

— Дома наказали: «Пусть непременно снимет с тебя мерку — не отступай от него…»

Теперь дело сделано. Никого больше не удивит, если Пенек проторчит здесь час-другой. Он дождется, когда Цолека пошлют на улицу раздуть утюг, и выйдет вслед за ним.

Глава двадцать третья

1

Лет тридцати трех. Худ, черноглаз. Лицо холеное, то бледнеющее, то заливающееся румянцем. Особая примета: от кончика подвижного носа идет бороздка, разделяющая надвое толстую нижнюю губу и маленькую черную бородку.

В целом это Иона, брат Пенека, старший женатый сын Михоела Левина; тот, кто займет место Михоела за круглым столом в парадной столовой; тот, кто заменит отца и Пенеку и всей семье, — новый подрастающий стяжатель. Он — надежда всей семьи — отстоит «дом», островок богатства среди топи окружающей нищеты.

Именно это почувствовали все в «доме» в ту пятницу, в полдень, когда Иона приехал из отдаленного города. Теперь можно распуститься, дать волю слезам. В доме есть сильный человек, на него можно положиться: приехал Иона.

В комнате отца в этот момент находились врач и Муня. Оттуда по длинному залу неслись слова, звучавшие так непристойно:

— Мочевой пузырь…

— Катетер…

— Выкачать…

В такие минуты отец не допускал к себе никого, даже детей. Вокруг только что приехавшего Ионы собрались плачущие мать, Шейндл-важная, Шолом, Блюма и Фолик. Даже Лея и Цирель пришли сюда всплакнуть и подчеркнуть своими слезами, что Иона — их опора и что ему они уступают первенство. А Иона стоял среди них, молчаливый, злой. Он смутно чувствовал, что от этого момента зависит очень многое. Проронить сейчас хоть одну слезу — значит подорвать доверие к своим силам, напортить себе и семье. Опасаясь обнаружить свою растерянность, он отвернулся к окну и кое-как подавил в себе волнение. Это ему удалось, и он тут же захотел показать себя перед родными еще более стойким.

Поэтому, когда Шейндл-важная дала знать, что врач уехал, Иона не поспешил к отцу, а попросил воды умыться с дороги.

— Нет, — сказал он, — в таком виде я не могу войти к отцу.

Мать, Шейндл-важная и Шолом пошли за ним следом. Мать сама поливала ему на руки теплую воду из кувшина. Все были рады тому, что он один не растерялся, владеет собой и так старательно мылит голову, лицо, бороду. Они последовали за ним в комнату отца, втайне побаиваясь момента встречи больного с сыном. Но все прошло спокойно. Как всегда после длительного визита врача, отец лежал в чисто прибранной постели, обессиленный, укрытый одеялом поверх бороды, — скелет, обтянутый желтой кожей, — и смотрел горящими глазами. Он едва шевельнулся и, с трудом выговаривая слова, обратился чуть слышно к сыну:

— Ну вот… Раз дети съезжаются, значит, смерть близка.

В ту пятницу Пенек, совсем было уже уговоривший Цолека оставить работу, вернулся домой поздно вечером. Рыжий Цолек оказался порядочным плутом: он то давал согласие, то брал его обратно. Пришлось привлечь к этому делу его двоюродного брата, Боруха. Сообща порешили: в течение субботнего дня все должно быть улажено. На всякий случай, чтобы сдержать слово, Пенек, вернувшись домой, первым делом сгреб на кухне с большого блюда изрядный кусок рыбы, торопливо завернул его в бумагу и спрятал в конюшне.

Кучер Янкл спросил:

— Ну что, уже повидался с ним?

Возбужденный Пенек, думая, что Янкл имеет в виду Цолека, торопливо ответил:

— Ого! Уже три раза говорил с ним. Он согласится. Терять ему нечего. Шмелек клянется, что, если ничего не удастся добиться у Исроела, он заберет с собой Пейсу и Цолека в Одессу. Работы там вдоволь!

2

Иона чудаковат! Когда с ним заговаривают, он быстро и громко переспрашивает, словно туговат на ухо:

— То есть как?

Этим он словно предупреждает: хочешь что-нибудь сказать, говори ясно, внятно и громко. Однако сам Иона цедит слова медленно, тихо, вдумчиво, раза три откашляется, прежде чем ответить. Делает он это умышленно, чтобы никому не дать повода ложно истолковать его речь. Иона уверен: слово — это тот же вексель.

Таков он с того дня, как приехал сюда, в дом. Внешне он быстр, а мысли его плетутся медлительно, лениво. Такой человек, как бы он ни спешил, всегда чуточку запаздывает. Таков Иона и сейчас. У него множество забот и хлопот и по религиозным делам, и по коммерческим, и по своим, брошенным дома, и отцовским — здесь. На третий день после приезда Ионы он, Шейндл-важная и кассир Мойше заперлись в кабинете отца. Там часто слышалось привычное «то есть как?» — неизменный ответ Ионы на вопрос кассира, — и после этого — длительная глухая тишина. Кассир Мойше может сколько угодно покашливать, нетерпеливо ждать ответа — Иона невозмутим. Он убежден, что мелочей в делах не бывает, все имеет значение, все важно.

Там же, в кабинете отца, в присутствии кассира Мойше, Шейндл-важная передала Ионе ключи от несгораемого шкафа, документы, счета, книги. При этом она сохраняла вид умиленный и кроткий, словно растроганная собственной честностью. Благочестия ради, как это делается при выполнении важных религиозных обрядов, она даже набросила на голову шарф.

— Возьми! — сказала она. — Сними с меня эту обузу. Ты ведь старший в семье.

Казалось, она умоляет: «Сделай одолжение! Освободи меня!»

Иона принял от нее ключи и дела. Пожалуй, было уже поздно. В толстых конторских книгах винокуренный завод значился списанным со счета Шейндл-важной и перенесенным на счет отца. Это был не завод, а западня. За последние два-три года убыток от завода превысил половину его стоимости. Когда кассир раскрыл запутанные счета винокуренного завода, Иона смотрел с полчаса неподвижным взглядом на исписанные страницы. Кассир сказал:

— Отец обещал ей принять на себя убытки от завода. Так она мне сказала.

Иона быстро и громко переспросил:

— То есть как?

И снова долго молчал, глядя на счета винокуренного завода. Он делал при этом все, что делает человек, привыкший к быстрым решениям: пробегал проворным взглядом торговые записи, дергал себя нетерпеливо за ус, но соображал туго. Мысли его ворочались медлительно, лениво. Дело было сложное. Спросить больного отца невозможно. Оставить так, как есть, значит сразу же после смерти отца начать раздоры из-за наследства. А оспорить немедленно передачу завода еще хуже. Это значит начать дрязги вокруг наследства уже сейчас, еще при жизни отца. Можно, конечно, взглянуть на дело и так: если отец не обещал Шейндл-важной принять от нее завод, то она, солгав, совершила постыдный поступок. Но можно посмотреть на дело иначе: то, что он, Иона, сейчас, у постели больного отца, уже занят мыслями о наследстве, — еще постыднее.

Кассир Мойше спросил:

— Как же все-таки быть?

Иона сильно дернул себя за ус и переспросил быстро и очень громко:

— То есть как?

Позднее Иона, с глазу на глаз с Шоломом, рассказал ему об этом деле. Благочестивый Шолом всей этой истории не поверил, побледнел от волнения, но ничего не сказал, ограничившись привычным «гм, гм!». Он уважал старшего брата, почти как отца, и испуганно ждал, что тот скажет.

Братья позвали мать и о чем-то шептались с ней. Пенек, не упустивший случая подслушать, уловил глубокий вздох матери:

— Дети, дети мои! Чем вы сейчас заняты!..

Мать безмерно любила детей. Дети безмерно любили мать. Они переговорили о многом. Мать сказала:

— Подумали ли вы, как «он» относится ко мне… В его завещании я значусь на самом последнем месте. Хуже падчерицы!..

Она зарыдала.

3

В мастерской портного Исроела, заваленной готовым и наполовину сшитым платьем, работа над костюмчиком для Пенека подвигалась быстро. Не костюмчик, а почти живое существо, притом не вполне законнорожденное… Ибо его матерью была ложь. Ведь Пенек солгал портному: никто в «доме» не отдавал распоряжения шить костюм!

Пенек и не ожидал, что его ложь породит такие последствия. Костюмчик, правда, еще не готов, но обрастает каждый день новыми частями, то рукавом, то воротником, — загляденье, а не костюм! Он становится все более соблазнительным, неотразима влечет к себе Пенека.

Чем ближе к завершению костюм, тем сильнее тянет Пенека в дом Исроела, взглянуть на свой новый наряд. Но посещать так часто Исроела неудобно, это может повредить Шмелеку. Вот напасть!

Для иного человека надеть новый костюм — дело заурядное, будничное. Для Пенека — это праздник. Он и не запомнит, когда последний раз надевал обнову. Все, что на нем, заношено, изодрано, кое-где заплатано Шейндл-долговязой. Разумеется, еще никто не умирал от того, что ходит в обносках. Но покажите Пенеку человека, которому не хотелось бы к лету приодеться! Тем более когда два раза в день ты примеряешь костюм и ощущаешь всем существом, что его пригоняют к твоим плечам, к твоей талии, именно к твоей, а не к чьей-либо чужой. Тем более если твой костюм создается на твоих глазах. Вот только что лежал бесформенный кусок материи, правда довольно красивый, этакий серенький, но все же это было лишь мертвое, безжизненное сукно. К тому же его изрезали, искромсали, превратили в лоскутья — смотреть было больно! Большие портновские ножницы в руках Исроела мрачно лязгали, как нож убийцы. За один лоскут взялся сам Исроел, а два более узких поручил Пейсе. И хотя Цолек здесь больше не работает (Шмелек сулит ему за это золотые горы, обещал отца родного заменить), все же работа как-никак, а подвигается.

Одна боковина уже подшита холстиной, сметана на живую нитку, местами отутюжена, местами прострочена. К боковине подшита спинка, швы белеют на сукне. Рукавов еще нет, коленкоровый воротник таков, что дерни — он отлетит. Но все-таки это уже «нечто». Оно уже пахнет собственным запахом и запахом раскаленного утюга, с часу на час становится милее и как бы говорит Пенеку: «Это будет не костюм, а загляденье!»

Но это как раз и удручает Пенека. С одной стороны, ему нужно в интересах Шмелека приложить все усилия, чтобы работа Исроела замедлилась, даже приостановилась. С другой — Пенек беспрерывно ловит себя на желании поскорее увидеть костюм готовым, хоть и не уверен, придется ли ему его надеть. Ведь вся затея построена на лжи.

Пенек просто не знает, что ему делать. Вот так беда! Положение со дня на день осложняется.

Шмелек уже заложил у Гдалье — «птицы палестинской» — свои новые ботинки и женино зимнее пальто, но получил за это гроши. Пальто он шил сам, и оно было полумужским-полуженским. Если этот прохвост Пейса не оставит сегодня завтра работу — дело дрянь. Шмелек и сам этого не скрывает:

— Последние деньги на исходе. Не на что будет уехать в Одессу.

Жена обнимает Шмелека обнаженной рукой (она любит хозяйничать у себя в комнатушке без кофточки) и убеждает его не тужить. Она хвастает своим уменьем вести хозяйство:

— Вот увидишь: сегодня из ничего сваг’ю обед!

Пенек уверен, что этот обед «из ничего» получится у нее очень вкусным. Он охотно его бы отведал.

Шмелек не спал всю ночь… Он проторчал до рассвета у дома портного Исроела, дождался Пейсу и подрался с ним. Драка ни к чему не привела: Шмелек вернулся домой с оторванным воротом и исцарапанным лицом… Жена пробирала его:

— Знала я, что так и будет! Г’азве я г’аньше не говог’ила?

По ее мнению, Шмелек не должен был этого делать.

— Все это зг’я!

Она уверена:

— Спог’ и без того не сегодня завтг’а будет г’азг’ешен. Ведь вот послушай, что рассказывает Пенек: от Ташкег’а и дг’угих заказчиков пг’иходили к Исг’оелу, г’угались, почему он не сдает г’аботу к пг’азднику. Г’озились забг’ать костюмы незаконченными.

К тому же в дело вмешалась квартирная хозяйка Шмелека, богомольная Сара-Либа.

— Мммм, — говорит жена Шмелека, — пусть на ее набожном г’отике выскочит столько болячек, сколько г’аз она солгала! Добг’енькой вдг’уг стала! Зашла ко мне будто из сочувствия и говог’ит: «Слышала я, что Шмелек ваш собиг’ается в Одессу. А в Одессе что? Ждут не дождутся его там, что ли? Побегут ему навстг’ечу? Мало там дг’угих г’аботников?» Чег’т бы ее побг’ал! Вдг’уг сочувствовать начала! Ясное дело, подослал ее Исг’оел…

А в «доме» в это время происходит вот что.

Со всей округи прибывают люди проведать больного и выразить ему соболезнование. Они наполняют комнаты ярмарочной суетой и гулом. Впрочем, у этих людей не только «соболезнование» на уме — у них общие торговые дела с Михоелом Левиным. Дела эти, большей частью, построены на личном доверии к Левину и не оформлены никаким договором. Теперь, когда Михоел Левин при смерти, его компаньоны переполошились. Детей Левина они не знают и им мало доверяют. Пока старик еще жив, они хотели бы закрепить свои права на бумаге. На их вопросы Иона по обыкновению нарочито быстро и громко переспрашивает:

— То есть как?

Удачнее Ионы с этими гостями ведет разговоры Шейндл-важная. Прежде всего она радушно усаживает их за чайный стол. Чай, по ее мнению, обладает свойством успокаивать горячих людей.

Она собственноручно кладет сахар в стаканы, справляясь у каждого сердечным, задушевным голоском: какой чай он любит — крепкий, средний или слабый?

Доверчиво и ласково, точно сестра, смотрит она в глава гостю, расспрашивает о его семье. Вообще у нее другой подход к человеку, не такой, как у Ионы. Она «входит в чужое положение», уверяет собеседника, что вполне понимает его, считает его очень умным человеком и именно потому позволяет себе спросить:

— Неужто вы думаете, что из-за каких-нибудь нескольких тысяч рублей мы опозорим имя отца?

Всем своим поведением она дает понять, что ею руководит только любознательность, желание понять собеседника.

Она говорит:

— Интересно, какая психология владеет вами?

Слово «психология» пугает некоторых собеседников. Это слово имеет какое-то отношение к здоровью, а здоровьем каждый дорожит. Один из гостей довольно недружелюбно спросил ее:

— При чем тут психология?

То был рыжий, густо заросший человек, святоша, не поднимавший глаз на женщин. Перед тем как произнести слово и после того, он обычно дважды откашливался.

Он холодно добавил:

— Почему в самом деле я должен полагаться не на письменный договор, а на одну только вашу совесть?

Шейндл-важная обиделась, ее ноздри затрепетали.

— Но как же быть? — недовольно сказала она. — Отца спросить сейчас нельзя. К нему теперь не входят даже родные дети.

Лицо ее вспыхнуло от возмущения:

— К тому же сами вы требуете, чтобы я вам верила на слово, а моему слову не доверяете…

Рыжий собеседник, опустив мигающие глаза, кашлянул раз-другой и не ответил ни слова. Присутствовавший при этом Пенек тихо вышел во двор и попробовал кашлянуть так, как это делал гость. Попробовал раз-другой, ничего — похоже! Как раз в этот момент во двор вышел Иона. Он заметил упражнения Пенека и удивленно спросил:

— Что это ты делаешь? Что это за кашель?

Пенек не знал, что ему ответить. Тогда Иона наградил его оплеухой, присовокупив:

— Чем ты занимаешься? Не знаешь, что ли, как тяжело болен отец?

Пенек кинулся на брата с кулаками. Но Иона был сильнее, и Пенек пустил в ход зубы, — настолько он был взбешен тем, что Иона пытается присвоить себе права отца. Иона злобно отшвырнул его от себя и пошел в дальний угол двора, в уборную. Пенек подкрался к уборной, запер ее снаружи и удрал. Пусть новый отец посидит там, постучит в дверь! Хорош у него будет вид, когда весь дом сбежится, чтобы выпустить его из уборной!

Вечером Пенек возвратился домой с опаской. Но страх его был напрасен. Из уборной, как это потом выяснилось, Иону выпустил кучер Янкл. Помимо него, никто не видел беспомощного положения Ионы.

— Дурачок ты! — сказал, смеясь, кучер. — Иона смолчит. Ему ведь стыдно рассказывать об этом.

На кухне помимо Буни работала жена бондаря Мойше — Мехця. Сам Мойше, отбыв в соседнем городке наказание за кражу досок Арона-Янкелеса, не вернулся домой. Он пустился по белу свету в поисках счастья, — уж таков был этот человек! Встречного подводчика он попросил сообщить жене:

— Передай моей Мехце: либо в золоченой карете вернусь, либо в кандалах меня приведут.

Соседи говорили:

— Не вернется Мойше! Не видать ей его больше, как ушей своих…

По лицу Мехци трудно было понять, дошли ли до нее эти разговоры, так покорна, тиха и безответна была она. Раз только рассказала она на кухне о семье богатых Ташкеров, где она служила раньше, о том, какая неряха и злюка жена Ташкера; а уж скупа до того, что даже достаточно хлеба не дает прислуге.

Пенек тоже кое-что знал об этой растяпе, жене Ташкера. Он рассказал об этом на кухне: жена Ташкера как-то пришла в хедер, где в числе других ребят учился и ее единственный сын, балованный, дерзкий мальчишка. Она потребовала объяснения у учителя:

— Почему вы вчера ударили моего мальчика?

— За дело… — буркнул учитель. — Он заслужил это — скандалист он, буянит очень.

— Странный вы человек, — сказала жена Ташкера. — Вы бы лучше наказали какого-нибудь другого мальчика, а мой запомнил бы это и побоялся шалить…

На кухне это вызвало всеобщее возмущение. Буня сказала:

— Не пойму я, как это у нее наглости хватило? Какая дрянь! Богатым, значит, все позволено? Нам, бедным людям, такая штука и в голову не взбредет.

Кучер Янкл заметил:

— Ну да! Бедняк, когда поспорит, может в кровь избить, изувечить, даже насмерть убить. Но пакостить, как эта Ташкериха, он не станет…

За окном садилось весеннее солнце, такое же дымное, как и все вокруг, как и весь «дом» с больным отцом в дальней комнате.

Пенек вспомнил о бедных уличках окраины, о Нахмане, Борухе, о домике портного Исроела, где для него шьют костюм, о Шмелеке…

Ах да! Он сегодня еще не отнес Цолеку еды, чуть не забыл об этом! Нужно срочно стянуть что-нибудь съестное и побежать к Шмелеку. Ну и обузу взвалил на себя Пенек!

Пенек вспоминает распрю между портным Исроелом и подмастерьем Шмелеком, в которую он, Пенек, впутался. Да и, кроме того, костюм… Беда одна! Что будет, когда Исроел сошьет и принесет его сюда в «дом»!..

4

Шалый, сумасшедший день выдался в городке. Это было в самый полдень.

Со всех окраин люди бежали взглянуть на подкатившую к «дому» нарядную зеленую карету на дутых шинах, закрытую со всех сторон, сверкавшую черным лаком. У запряженных в карету холеных английских рысаков бабки были обмотаны белым полотном.

В толпе нашлись охотники взглянуть лошадям под брюхо.

— Ну что? — спрашивали окружающие. — Жеребцы?

— Ого! Самые настоящие!

В толпе переговаривались:

— Большие баре иначе как на жеребцах и ездить не станут…

Муне посчастливилось открыть дверцу кареты. Он успел заглянуть внутрь, увидеть мягкие упругие подушки на сиденье голубого плюша.

— Ни за что не сел бы на них, — уверял Муня, — хоть озолоти меня. Боялся бы запачкать.

В карете прибыл сын Иойнисона — Шавель — с Верхнепольского сахарного завода. Он приехал «навестить больного». Впрочем, его приезд можно было объяснить и по-иному: нужно же было ему в конце концов осмотреть самому местный винокуренный завод, купленный им за глаза на слом.

Его отец, старый арендатор Верхнепольского сахарного завода, онемечившийся Иойнисон, проповедник «трех сил», задумал все очень хитро. Прикинувшись больным, он отрядил к Левину своего сына — не арендатора, а настоящего хозяина сахарных заводов. Этим старый Иойнисон как бы подчеркивал уважение, оказываемое «дому». Одновременно он достигал и другой цели. Ему уже надоело писать письма, всячески доказывая Михоелу Левину, что тот должен освободить его от участия в злосчастном пивоваренном заводе: «Одно из двух: либо я выхожу из компании, либо как участник имею равный с вами голос и могу требовать ликвидации предприятия и продажи завода на слом», «…нести ежегодно убытки я больше не намерен», «до этого пункта мы шли с вами вместе, а дальше мне не по пути… как это сказано в библии: „И вышел Яков из Вифлеема…“»

Старый Иойнисон не мог себе простить, что так глупо влез своим капиталом в гиблое дело. Михоел Левин имел в этом предприятии долю большую, чем все прочие участники, вместе взятые, и мог делать что ему заблагорассудится. Старик Иойнисон полагал, что уговоры его сына-миллионера, владельца трех свеклосахарных заводов, могут оказать воздействие на Михоела Левина и его детей. Уж одно то, что в доме появится столь высокий гость, должно возыметь свое действие. Сын его не какой-нибудь мелкий арендатор, а магнат, крупный миллионер!

Шавель рыжеват. Его маленькая, по-французски подстриженная бородка выглядит приклеенной. Он не такой рослый, каким кажется с первого взгляда; он очень мало похож на еврея, очень мало — на нееврея. Он — особая раса.

Шавель — крупный миллионер: у него два собственных сахарных завода в округе, а третий он строит в ближайшем городке. Для того он и купил на слом местный винокуренный завод. Этим он обеспечит свою постройку кирпичом и другими материалами и обезопасит себя от чьих бы то ни было попыток построить у него под носом сахарный завод.

Шавель — миллионер молодой. Ему еще нет и сорока. Его богатство только растет.

Со всех окраин люди бежали поглазеть не столько на роскошную карету, сколько на самого богача.

Город словно опьянел. В жалких лачугах, напоминавших землянки, где неделями не видят горячей пищи, людей неожиданно обуяло жгучее любопытство: хотелось собственными глазами взглянуть на миллионщика. Бежали к дому точно в панике, не рассуждая, охваченные неясными смутными мыслями о Шавеле. Люди бессознательно стремились взглянуть на человека, съедающего их обеды, погружающего их в тоску, унизительную голодную тоску о куске мяса, в вечную возню с заплатанной одеждой, залатанной обувью. Люди бежали, словно стремясь унизить себя и еще острее рядом с миллионером ощутить позор своей нищеты.

Для Шавеля это означало: ему «оказывают почет».

5

Пенек побежал вместе с толпой, обуреваемый теми же чувствами, что и все. Перед этим он мирно шел по улице и был на полпути от квартиры Шмелека к дому портного Исроела, как вдруг увидел, что люди бегут к «дому» из всех закоулков, со всех концов города.

Пенек почувствовал: надвигается что-то необычное, особенное.

Вместе с другими он подбежал к «дому», постоял в толпе, окружавшей карету, осматривая в ней каждую мелочь и подобно другим смутно чувствуя, что Шавель — источник его унижения, виновник того, что он, Пенек, не смеет выглянуть из кухни, когда в доме гости.

Так же, как и другие, мальчик испытывал жгучее желание взглянуть на Шавеля, чего бы это ему ни стоило.

Пенек вбежал в кухню, разгоряченный, и стремительно вскрикнул:

— Где он?

Люди смотрели на его грязный поношенный костюм, на немытое лицо.

— Стой!

— Куда ты бежишь?

Его не успели остановить. Пенек был взволнован, воспламенен, как и все в городе.

Он вбежал в одну комнату, другую, третью, вихрем носился взад и вперед, не мог понять, что случилось.

Комнаты пусты. В большом зале тоже никого. Куда же все вдруг исчезли? Где он, этот Шавель?

Дверь в комнату отца была закрыта. Пенек припал ухом к замочной скважине: тишина… Время от времени слышалось короткое, сквозь сон, бормотание отца, похожее на стоны. Пенек помчался назад, через весь зал, парадную столовую и вдруг услышал шепот за закрытыми дверьми. Он прислушался: «Ага!»

В спальне у матери сидели Шейндл-важная, Иона, Шолом. Даже Фолик и Блюма были там. Торопливым шепотом там разговаривали о Шавеле, обсуждая, как и о чем вести с ним переговоры, часто предупреждая друг друга:

— Тише!

Между двумя «тише» — шепот Ионы:

— Как же быть, если «он» все же подымет вопрос о пивоваренном заводе?

Тишина. Голос Шейндл-важной:

— Хотя б был Бериш здесь! Он ведь с Шавелем в родстве, к тому же не хуже Шавеля говорит по-немецки. Он бы его разговорами пока занял!

Шейндл-важную оборвали:

— Тише! Всюду суешься со своим Беришем…

Больше всех, видно, растерялась мать. Чуть ли не со слезами на глазах она спрашивала:

— Как же мы решаем? Переодеваться мне или выйти так, как есть?

Теперь Пенек уж вовсе не понимает: «Где же находится Шавель?»

Оказывается: в «доме» все всполошились, когда Шавель подъехал к крыльцу. Никто не ожидал, что старый Иойнисон выкинет такую штуку — окажет дому «честь» и учинит одновременно подвох. Приезд Шавеля можно было понимать и так и эдак. Все испугались, и кто-то крикнул Шейндл-долговязой:

— Впусти его через парадное!

— Проводи его прямо в гостиную!

А сами скрылись в спальне матери.

6

Гостиная — самая тихая и нарядная комната в доме. Мягкая мебель, крытая темным матовым шелком. Обитый темной материей пол. Золоченые обои на стенах.

Посреди гостиной — занятный старинный стол, сам размером с добрую гостиную. Над столом спиртокалильная лампа. По углам горки со старинным серебром. Над ними в рамках три картины, вышитые самой матерью еще в девичестве: на черной канве золотые птицы.

В гостиную пускают только цадиков-чудотворцев, в которых верит мать.

Здесь же она молится в те дни, когда ею овладевает приступ набожности. В судный день в гостиной при закрытых ставнях, по еврейскому обряду, горит одинокая большая свеча (мать верит: если свеча погаснет до конца судного дня, в семье кто-нибудь умрет).

В гостиную ввели и Шавеля. Шавель для обитателей «дома» — такая же святыня, как и горящая восковая свеча судного дня.

Теперь Пенек по крайней мере знает, где находится Шавель.

7

Пенек открыл дверь гостиной, увидел спину миллионера и, к своему великому удивлению, не ощутил никакого удовольствия.

Шавель стоял, вытянувшись во весь рост, выпятив грудь, заложив руки назад на самом неприличном месте. На звук открывшейся двери он обернулся. Для Пенека этого было достаточно. Он хотел уйти. Но у Шавеля уже дрогнули ноздри — его лицо выражало желание не то чихнуть, не то улыбнуться.

— Н-на… Wer bist du denn?[14]

Шавель говорил по-немецки, как и старый Иойнисон, но с несколько иным выговором:

— Komm mal her! Sag doch, wer bist du?[15]

Его водянистые, красноватые глаза уставились на обтрепанный, измазанный в грязи костюмчик Пенека и презрительно улыбнулись. Ну, коли так, — Пенек назло Шавелю не сбежит отсюда, как трус. Пенек развязно ответил:

— Я? Я — Пенек.

Шавель не то удивился, не то не понял:

— Ach so… wie heisst du denn?[16]

Пенек рассердился, повторил громко, отчётливо, словно говорил с тугоухим:

— Пе-е-нек!

В спальне тем временем успели узнать, что Пенек пробрался к Шавелю, и эта весть вызвала переполох гораздо больший, чем самый приезд знатного гостя.

Подкравшись на цыпочках к двери гостиной, братья Пенека с замиранием сердца слушали, как мальчик позорит дом, отвечая Шавелю:

— Родное ли я дитя? Конечно, родное. От одного отца и одной матери. Конечно, мать меня не очень любит. Но это — пустяки…

Шавель любопытства ради спросил:

— Na, und was lernst du?[17]

Пенек опустил глаза, поник головой и задумался. Ни книги, прочитанные за зиму на чердаке у сестры, ни уроки Шлойме-Довида он не считал чем-то серьезным и значительным. И все же он смотрел на себя как на человека, обладающего знаниями, и даже весьма основательными. Он вспомнил окраины города, маляра Нахмана, Боруха, бондаря Мойше, подмастерья Шмелека и его жену, Алтера Мейтеса с его крупорушкой и сыном Нахке, Рахмиела с его прибауточками, вспомнил ушедшие наполовину в землю убогие лачуги, от которых несет запахом сапожного вара и постным духом, людей, которые как мухи мрут от тифа; вспомнил нетопленные печи, возле которых вешаются с отчаяния кошки… В одно мгновение все эти образы пронеслись в его сознании — их Пенек знал, о них мог бы рассказывать целыми часами. Но они были ему слишком близки и дороги, слишком глубоко запечатлелись в его мозгу, чтобы говорить о них перед этим Шавелем.

Пенек поднял голову и увидел те же рыжие ресницы вокруг водянистых глаз.

— Na, sag mal, was weisst du eigentleih?[18]

Лишь теперь Пенек почувствовал насмешку в глазах Шавеля. Одновременно краешком уха Пенек уловил шепот за дверьми. Ему захотелось ответить какой-нибудь дерзостью, назло и Шавелю и тем, кто шепчется за дверью. Он сказал громко, подчеркнуто гордо:

— Я знаю всех собак в городе, всех кошек, даже дохлых…

И к великому ужасу тех, кто притаился за дверью, он вышел из гостиной и пошел через спальню, как победитель. Он знал, что теперь, когда отец болен и Шавель еще не уехал из дома, никто не осмелится его тронуть. Проходя мимо Фолика и Блюмы, он окинул их вызывающим взглядом.

Вот вам кукиш!.. Поделитесь!

8

На улице, в стороне от толпы, ожидавшей выхода Шавеля из «дома», стоял в черном цилиндре и пелерине Хаим-Иоел Эйсман, бывший кассир местного винокуренного завода, заядлый безбожник. Его длинная белая борода была тщательно расчесана. На восковом лице — напряженная строгость. Дышал он тяжело и часто, словно в горячке. Всю зиму он страдал от отеков рук и ног. Распухшие ноги скрывала теперь длинная черная пелерина, руки — толстые белые варежки, похожие издали на чулки.

Эйсман все еще жил в одном из домов опустевшего завода. Сразу после пасхи начнут сносить завод, снесут и его домик. Ни с кем в городе он об этом не говорил. Он ненавидел местных евреев, все их дела. Их разговорный язык для него — «жаргон», внушающий отвращение.

Возле него с недовольным лицом стояла его младшая дочь, Маня. У нее мальчишески подстриженная голова, широкий ротик, в уголках которого таится что-то упрямое.

Когда Пенек ее увидел, что-то словно обожгло его. В ее присутствии он всегда испытывает одни и те же ощущения: словно он, Пенек, лишь теперь начинает жить; словно она безмолвно требует от него чего-то, и так властно, что у него от этого дух захватывает, хотя, собственно говоря, из всех живых людей она упорно, будто нарочно, не замечает лишь его одного. Если и взглянет иногда, то этим взглядом даст почувствовать, что он в ее глазах так же жалок, как жалки для ее отца местные евреи с их торговлей и внушающим отвращение языком. Пенеку никогда не приходилось говорить с ней, но ему все кажется, что он и Маня повздорили. И хотя он считает себя правым, но к Мане неприязни не чувствует. Мало того, он чувствует себя ее единственным другом на белом свете, большим другом, чем родной отец. Он мог бы в этом поклясться. Именно поэтому Пенек себе простить не может, что за всю зиму он ни разу не видел Маню. Нет, этого он себе простить не может! Всю зиму он думал о том, что становится с каждым месяцем все старше. Подумать же о том, что и Маня, где-то там, на винокуренном заводе, подрастает, хорошеет, крепнет, ему ни разу и в голову не приходило. И этого он не может себе простить.

Из дома вдруг вышел Шавель. Большая толпа, окружавшая закрытую карету, подалась назад, забурлила, подобно мыслям и чувствам Пенека. Белой вздутой варежкой Эйсман ткнул Маню в плечо:

— Веди меня…

Но Маня не двигалась с места. Непокорные складки легли возле ее широкого ротика. Вместо того чтобы повести отца, она упрямо отвернулась и стала спиной к дому. Обе руки старого Эйсмана во вздутых варежках тяжело поднялись, затрепетали в воздухе, точно Эйсман собирался взлететь.

— Скорее!..

С трудом передвигая тяжелые ноги, боясь упасть, старик сам двинулся вперед. Он настиг Шавеля у открытой дверцы кареты и дрожащей рукой протянул ему запечатанный конверт. Шавель слегка отшатнулся, покосился на черный цилиндр и черную пелерину старика и, видимо, испугался, словно пришли за его душой: вот уже и кладбищенский староста явился. Опасаясь притронуться к конверту, он спросил по-немецки:

— Was wollen Sie?[19]

Эйсман ответил по-русски:

— Прошение.

Шавель проговорил растерянно:

— Was für eine Proschenie?[20]

Старик Эйсман забыл о своей одышке.

— Я бывший кассир винокуренного завода. Завод сейчас сносят. Я хотел просить…

— So, so… und was wollen Sie?[21]

Эйсман заговорил попросту, по-еврейски:

— Чтобы не сносили дома, где я живу… Оставьте мне квартиру еще на полгода.

— Wie?[22]

Шавель, не глядя на старика, спросил ломаным еврейским языком:

— Ну, а что вы будете делать через полгода?

Эйсман вновь задышал часто и тяжело, словно в горячке. Ответил он, однако, сухо, точно стучал костяшками:

— За эти полгода я, может быть, умру!

— So-o-o![23]

Шавель поднял голову и равнодушно взглянул на старика водянистыми глазами.

— Jа, — он закусил верхнюю губу, — aber das kann ja niemand garantieren![24]

Он вынул записную книжку и что-то в ней отметил.

Потом карета с Шавелем уехала. Старик с трудом поспевал за дочуркой, спешившей увести отца. Толпа все еще стояла на месте с каким-то неопределенным чувством, толпа, собственными глазами узревшая «миллионщика». Все словно ждали, чтобы кто-нибудь им объяснил, что именно они чувствуют.

В толпе шел разговор о старике Эйсмане:

— Видал, как он перед миллионщиком спину гнул? Поклоны клал… Богохульник, а к миллионщику, как и всякий, чувствует уважение!..

Глава двадцать четвертая

1

Если Пенек не отделается от костюма, который шьет для него портной Исроел, то беды не миновать.

— Это будет такой скандал!

Пенек уже достаточно взрослый, чтобы понять создавшееся положение.

Даже Шейндл-долговязая и кухарка Буня вздыхают, вспоминая о заказанных ими к празднику ситцевых платьях.

— Нечего сказать, хороший это будет праздник…

— Верно, ни разу не придется надеть обновку.

На лице кучера Янкла можно прочесть: «Где уж там! Не до платьев будет!»

Он говорит о больном Левине:

— Видно, долго не протянет…

Буня жалуется:

— Несчастные мы, вот и все! Даже и в праздник сами себе не хозяева. От такого праздника радости не жди!

Что же в таком случае остается сказать Пенеку? Вот глупо вышло! Вдруг в тот самый час, когда начнут оплакивать умирающего отца, в «дом» ввалится Исроел: «Пожалуйста, вот костюм, заказанный для Пенека!»

А плакать в «доме» уже понемногу начали. Плакали пока еще не очень сильно, но все же на кухне это услышали. Буня, возясь у печи, сказала:

— А плачут совсем по-простому, как бедняки. Только чуточку тише.

Все молчали. Буня добавила:

— Как говорит сапожник Рахмиел: «Рамы в домах у богачей двойные, оттого их дух наружу не выходит».

2

Было это до того, как в «доме» начали плакать по умирающему Левину. После отъезда Шавеля все — и мать, и Шейндл-важная, и Иона, и Шолом — были радостно настроены и оживленно толковали с таким видом, словно заключили выгодную сделку. Шавеля разбирали по косточкам:

— Он приехал поговорить о пивоваренном заводе.

— Ясное дело!

— Это сразу было видно.

— Для того старый Иойнисон его и прислал.

— Хорошо мы сделали, что не завели с ним разговора в гостиной.

Иона добавил:

— Умно сделали, что повели его прямо к отцу.

У Шейндл-важной лицо вдруг становится скорбным, задумчивым.

— Да, — говорит она, — Шавель едва увидел больного отца, сразу в лице изменился. Онемел…

Все знали, отчего Шавель «изменился в лице».

Увидев больного, он сразу понял: о том, чтобы повести разговор о пивоваренном заводе, сейчас нечего и думать.

Все в «доме» это сознавали, но никому и в голову не приходило, что они сыграли на болезни отца, использовав ее для своих торговых дел. Все были чрезвычайно довольны ловкой выдумкой Ионы. Введя Шавеля к отцу, он как бы говорил с гостем начистоту: «Ты ведь приехал не проведать больного, а поговорить с ним о делах. Изволь, говори!» Все были довольны и тем, что эта выдумка пришла в голову именно старшему в семье — Ионе, который и в будущем станет вести все дела «дома». Значит, можно успокоиться — есть надежная опора. Они не спускали глаз с Ионы, смотрели на него с восхищением, особенно Шолом. От избытка чувств он несколько раз произнес:

— Гмм… гмм!..

Мать вздохнула:

— Дети мои, дети…

Ее всегда преследует страх: бог может покарать за неумеренную радость. Этот страх она испытывает особенно сильно теперь, когда так тяжело болен хозяин дома…

Предчувствия матери оправдались. К вечеру отцу внезапно стало хуже.

3

В полдень, как каждый день, у постели больного возился врач вместе с Муней. На этот раз врач долго применял разные катетеры, но ничего не мог добиться. У измученного Михоела не хватило сил вынести чудовищную боль, и он на несколько минут потерял сознание. Врач был вынужден оставить его на время в покое. В «доме» тихо всплакнули. Шейндл-важная заломила руки, зубы у нее стучали, и она набожно набросила шарф на голову. Мать едва добрела до спальни, упала без сил на кровать. Поминутно она посылала узнать, что с больным. Кассир Мойше сказал входившему Ешуа Фрейдесу:

— Так плохо ему еще никогда не было.

Муня в сторонке уверял:

— Во всем виноват доктор. Рука у него тяжелая. Пальцы деревянные.

У самого Муни пальцы очень ловки, словно созданы для того, чтобы перебирать тонкие механизмы. Муня считает, что ум у человека сосредоточен не в голове, а в пальцах. Так он и говорит:

— У одного рука умная, у другого — дура дурой.

Потому-то он невысокого мнения о враче, пользующем Левина.

— То есть он, — говорит Муня, — врач хотя и приличный, но руки у него никудышные. Настоящие лопаты.

Муня и теперь уверен:

— Во всем виновата тяжелая рука доктора.

После вторичной возни с катетером врач и Муня вышли из комнаты больного. Попытка опять оказалась неудачной. Доктор был без пиджака, весь в поту. Рукава у него были засучены, прическа растрепана, рот полуоткрыт, в глазах странное, полубезумное выражение. На расспросы он не отвечал. Муня шел за ним с видом человека, могущего рассказать кой о чем, но вынужденного держать язык за зубами. В большом зале доктора окружила вся семья. Далее прислуга из кухни робко проникла в столовую.

Кто-то из прислуги тихо спросил Муню:

— Ну? Что слышно?

Муня помолчал, издавая носом привычные задумчивые звуки.

— Тгн!.. Тгн!..

Потом:

— Допустил бы врач меня одного к больному, я бы сунул катетер чуточку глубже — и кончено дело…

— Почему же вы не скажете этого врачу?

По обыкновению не торопясь, Муня сердито ответил:.

— А почему вы знаете, что я ему этого не сказал?

Оказывается, Муня в комнате больного действительно дал какой-то совет врачу. Тот вспылил:

— Идиот! Сколько раз я говорил вам: катетер уже упирается в стенку. Дальше толкать его некуда: стенка-то ведь не железная!

Муня не понимал: во-первых, почему врач так горячится? А во-вторых, Муня мог бы объяснить врачу, раз тот сам не понимает: в том-то и дело, что стенка не из железа, значит, она может чуточку податься…

Именно поэтому Муня расхаживает теперь с видом человека, вынужденного держать язык за зубами.

Как же тут быть Пенеку?

Он несчастный человек: с самых ранних лет судьба наделила его потребностью наблюдать за людьми, за их жизнью, забывать о себе самом. Он забывает даже горевать, как того требует долг. Вместо того чтобы делить с братьями и сестрами великую скорбь об отце, борющемся со смертью, он всецело поглощен наблюдениями, впивается взором в каждого человека в «доме», запоминает их лица и кажется, вот-вот сумеет ответить на вопрос: что чувствуют люди, когда родной человек умирает на их глазах?

4

В большом зале, видит Пенек, все нетерпеливо ждут: когда же наконец врач заговорит? Отчего он молчит? Врачу ставят вопросы в упор:

— Что же теперь делать?

— Ну, скажите же, скажите! Скорей!

Доктор пожимает плечами и разводит руками, что должно означать: «Я несчастнейший человек в мире». Пенеку кажется: доктор лишь теперь понял, что все его знания и уменье ничего не стоят. Врач выглядит так, словно хочет сказать: «Гоните меня отсюда… Бессилен я помочь чем-либо…»

В данную минуту — так предполагает Пенек — врачу хочется, чтобы над ним сжалились и отпустили домой. У себя дома он проведет час-другой в уединении, предавшись скорби о многих годах молодости, бесплодно затраченных на пустое и бесполезное ученье. Врачу теперь уж, видно, не до золотой пятирублевки, которой его вознаграждают в «доме» за каждый визит. Ему теперь, должно быть, наплевать на всякое вознаграждение. Его засыпают вопросами, но он, не дослушав их, обращается к Муне:

— Будьте добры посмотреть, подали мне уже лошадь?

Пенек готов пожалеть доктора, готов помочь ему выбраться отсюда. Но в «доме» менее всего теперь склонны отпускать врача. У всех влажные от слез глаза, у Шейндл-важной тоже. Она утирает глаза, ее щеки вспыхивают, ноздри трепещут — она готова отчитать всех на свете.

— В такую минуту вы собираетесь уехать? — обращается она с упреком к врачу. — Как вы могли об этом даже подумать?

Возмущается она не только потому, что больной приходится ей родным отцом. Она вообще против такого бездушного отношения к людям. Шейндл-важная — поборница справедливости. Она, однако, не забывает, что врач — человек образованный, существо особого склада, поэтому упрек, брошенный ему, выражен «деликатно».

— Как? Покинуть тяжелобольного в такую решительную минуту? И так поступают образованные люди?

Тут Шейндл-важная разошлась. Она, конечно, не намерена обидеть врача. Ей и в голову не могло бы такое прийти. Она только хочет, чтобы господин доктор был бы любезен объяснить ей…

Пенек уверен, что сейчас она спросит:

— Интересно, какая руководит вами психология?

Все это на Пенека навевает скуку.

А нет ли смысла именно сейчас, пока все в зале заняты врачом, тихонько проскользнуть в комнату отца?

Задумано — сделано. Надо только соблюсти величайшую осторожность: всякий раз, как только Фолик и Блюма замечают попытку Пенека прокрасться к отцу, они спешат сообщить об этом Шейндл-важной и Ионе. И те гонят Пенека от дверей:

— Ступай вон!

— Сию же минуту!

— Отец, завидев тебя, начнет плакать…

На этот раз никто не замечает, как Пенек крадется к двери больного. Он открывает дверь совершенно бесшумно — никто не сумеет сделать это так ловко, как Пенек; он закрывает за собой дверь еще более осторожно и оказывается один на один с больным отцом.

5

В комнате больного на всех трех окнах спущены кремовые, в узких складках, шторы.

На кровати лежит недвижно какой-то сверток, еще живой мешок мышц и костей, измученный, ошалевший от жестоких болей. Восковое лицо с полузакрытыми глазами и потухшим взглядом. На одно мгновенье глаза открылись, зрачки их блеснули: они увидели Пенека в углу комнаты. Глаза больного медленно-медленно проясняются, на мгновенье в них появилось осмысленное выражение. Но тут же они опять закрываются — и вот перед тобой загадка о сыне человеческом, чьи земные пути уже окончены: за что может зацепиться внезапно с ясностью молнии вспыхнувшая мысль такого умирающего человека?

Тяжкий вопрос, очень тяжкий — из тех, что способны загадочностью омрачить жизнь, но пользы от которых — ни крупинки. Тут нужно просто ответить:

— Избавьте меня от этого вопроса!

Последние лучи догорающего солнца золотят тонкие складки штор, заставляют их светиться, вспыхивать яркими огоньками. Кровать больного пахнет скипидаром и валериановыми каплями.

По эту сторону штор, у стены, покрытой голубой масляной краской, жужжит муха, первая весенняя муха. Пенек прислушивается. По части мушиного жужжания он считает себя знатоком. Есть мухи, что жужжат так себе, без цели и без толку, это малютки, а не мухи. Но есть и солидные, почтенные мухи, это тебе не бездельницы, не шалопайки. Взять, к примеру, хоть эту муху, что жужжит сейчас в комнате отца.

Черная, крупная. Сразу видно: муха серьезная…

Пенек следит за ней. Она представляется ему полной глубокомыслия. Своим задумчивым жужжанием она словно напоминает больному:

— Жил ли ты в действительности?

— Конечно, жил.

— А то как же? Разве не жил?

— Таким-то и таким-то ты был…

— Богачом ты был…

— Вел такие-то и такие-то дела в округе…

— Таких-то и таких-то детей оставляешь…

— И Пенека в том числе… вот он здесь…

Нет, тьфу! Пенек и сам возмущен. Позор! Пришел посидеть возле отца, а сам только тем и занят, что думает о мухе на стене. Он, Пенек, болтушка — и только!

Однако это мгновение какое-то особенное. Оно упрямо ввинчивается в память. Пенек запомнит, что порой можно услышать кое-что и в жужжании мухи!

В жужжании мухи — так кажется ему — он с удивительной отчетливостью слышит слова: «Деньги добывают в Умани».

Это давно минувшая история.

Пенеку не было еще и пяти лет, когда он как-то спросил отца: «Папа, откуда ты достаешь так много денег? Они у тебя целыми пачками лежат!»

Отец ответил: «В Умани, дитя мое». (Умань — ближайший уездный город.)

Пенек понес эту новость на кухню. Там подхватили эту шутку, часто переспрашивали мальчика: «Пенеке, где добывают деньги?» — и потешались над смешным детским ответом: «Деньги добывают в Умани». Теперь кажется, что эти же смешные слова беспрерывно слышны в жужжании мухи:

— Жужж… Деньги добываются в Умани… В Умани добывают деньги…

Нет, жужжание мухи невыносимо. Особенно теперь, когда в этой комнате умирает отец. Пенек тихо взбирается на стул. Он хочет поймать муху, оборвать ей крылышки или просто раздавить и выбросить. Пенек становится на стул очень тихо, — стул не должен издать ни малейшего звука. Но как ни осторожен Пенек, стул покачнулся как раз в тот момент, когда он протягивает руку, чтобы поймать муху. Да и где там ее поймать — она вырывается из-под пальцев! Надо же случиться такой оказии: стул под Пенеком трещит. Отец снова открывает глаза, обводит взором Пенека, видит, чем он «занят». На восковом, безжизненном лице больного появляется болезненная гримаса, глаза снова закрываются. Пенек чувствует, каким ничтожным должен был он в то мгновение выглядеть в глазах отца. Пенек готов растерзать себя!

Вот тебе на!

Попробуй растолкуй кому-нибудь это происшествие. Ведь он хотел прихлопнуть в этой комнате не муху, а назойливое жужжание, в котором чудились слова: «Деньги добывают в Умани!»

Вот так Пенеку не везет во всем. Еще один пример: не сегодня завтра принесут Пенеку новый костюм, возможно, как раз когда отец будет испускать последний вздох. Попробуй тогда оправдаться, объяснить, что костюм имеет свою историю: «подмастерье Шмелек», «портной Исроел», «прибавка» и т. д.

Разве кто-нибудь это поймет?

Нет, благодарю покорно! Больше Пенек в дураках сидеть не хочет. Он твердо решает:

— Покончить с костюмом! Сегодня же! Немедленно!

В тот же вечер Пенек побывал у портного и узнал: Пейса прожег горячим утюгом чей-то сюртук, но скрыл это. Лишь теперь спохватились. Дом гудел от криков; в воздухе висела брань, горячая и удушливая, как раскаленный утюг. В угаре ссоры вошедшего Пенека никто не заметил.

Среди висевшей в комнате незаконченной одежды Пенек увидел свой костюм, почти совсем готовый: только левый рукав был приметан на живую нитку.

Пенек, став спиной к костюму и заложив руки назад, потянул к себе рукав. Рукав подался. Пенек дернул сильнее — оторванный рукав очутился в его руке. Прекрасно! Пусть здесь, в доме, поссорятся еще немного. Пенек ловко засунул рукав под курточку и тихонько выскользнул из комнаты. Оставался лишь один вопрос: «Куда девать рукав?»

Ему пришло на ум спрятать рукав в каморке Шмелека. Лучшего места, пожалуй, не найти.

Он направился туда, как вдруг увидел: с окраин люди бегут к главной улице. Пенек побежал вместе с толпой и остановился, услышав плач. Лишь теперь он узнал: «Плачут Лея и Цирель».

Простосердечные и скромные, они идут обнявшись и горько плачут. Они не желают считаться с новыми великосветскими порядками, заведенными Шейндл-важной в «доме». Они поступают, как вся беднота на окраинах, когда кто-нибудь из близких при смерти, — они идут на кладбище поплакать на могилах родных, воззвать к их помощи.

Пенек мгновенно забыл о рукаве, спрятанном под курткой. Охваченный страхом, задыхаясь, он побежал домой, посмотреть, что с отцом.

Врач не уехал. Не ушел домой ужинать и Муня, хотя известно, что он обжора. Уж очень он любит на ночь угощаться жареным мясом. Он наскоро закусил здесь же, в передней. С винокуренного завода приехал муж Шейндл-важной — Бериш. Раз у постели умирающего собрались все члены семьи, пусть видят, что в роковую минуту и он, Бериш, не запоздал.

Заложив руки в карманы, он бродит по дому с видом брезгливым и отчужденным. Бериш считает окружающих настолько ничтожными, что даже не ждет от них внимания к своей особе. В большом зале он беседовал с врачом о тесте, кичился своей начитанностью — он понимал кое-что и в медицине. Пенеку казалось: Бериш и врач щеголяют друг перед другом разными мудреными словами.

И еще казалось Пенеку: прежде чем выехать из дому, Бериш посоветовался со своим прапрадедом, царем Давидом, ехать ли к умирающему тестю. И тот с царским великодушием сказал Беришу:

— Что ж, как-никак он тебе тестем приходится. Поезжай!

6

Поздно вечером врач снова вошел в комнату больного и стал опять возиться с разными катетерами. За дверьми стояли родные. Глаза у всех были заплаканы. Из-за двери было слышно, как врач раздраженно ругал Муню:

— Болван! Не так высоко! Опусти ниже! Не так сильно! Вот так! Чуть вбок!

Так продолжалось с полчаса. Наконец послышался охрипший голос врача:

— Ну вот! Видите? Пошло…

У двери торопливо зашептали «слава богу», побежали с радостной вестью к матери. Но лицо врача, вышедшего из комнаты больного, не выражало ничего утешительного, и ответил он кисло:

— Да…

— Пошла…

— Очень мало…

Муня ответил еще более кисло:

— Чуточку… несколько капель…

Все кинулись к врачу:

— Что же делать?

Поняв, что ему здесь волей-неволей придется провести всю ночь, врач, не желая умалять свое достоинство, сказал твердо:

— Дадим больному передохнуть часок и попытаемся еще раз.

Около часу ночи доктор действительно возобновил попытку. Она была безрезультатна. Семья собралась в кабинете. Тут же находились кассир Мойше и Арон-Янкелес. По телеграфу вызвали трех врачей из соседнего городка. Весь дом был ярко освещен. Парадные двери открыты. Казалось, все имущество, находящееся в доме, скоро станет ничьим, бесхозным; каждый сможет зайти в «дом» и взять, что ему понравится. Никто не ложился спать. Пенек не разделся, опасался остаться один в комнате, боялся уснуть, опоздать, пропустить то, чего пропустить нельзя. И все-таки он уснул, полусидя в уголке. Проснулся он на рассвете и, услышав надрывные голоса Леи и Цирель, почувствовал прилив бодрости. «Ах, эти добрые Лея и Цирель! Без них не прольются в доме настоящие слезы, без них не прозвучат в доме настоящие рыдания…»

7

К вечеру портной Исроел велел передать Шмелеку:

— Согласен на прибавку. Выходи на работу. Сейчас же.

— Сейчас же?

Шмелек взглянул на жену. Черные глаза ответно взглянули на Шмелека. Молодая женщина велела передать Исроелу:

— Мы подумаем. Завтра дадим ответ.

Утром к Шмелеку явился Пейса. Жена Шмелека нарочно вышла из каморки, чтобы сказать громко, вслух:

— Явился наконец этот негодяй Пейса. Он пришел только потому, что Исроел его выгнал. Пусть Пейса спасибо скажет, что я ему не плюнула в его бесстыжие глаза.

Пейса умолял Шмелека не выходить на работу без него. Клялся, что отныне и навсегда…

— Бог — свидетель!

Он рассказал о том, что вчера произошло в мастерской портного Исроела.

Искали пропавший рукав пиджака Пенека. Перерыли весь дом. Перетряхивали, перебирали все куски сукна, незаконченные костюмы. Пейса кинулся помогать хозяину. Подошел к комоду. Исроел оттолкнул его, двинув в бок: «Ты не суйся, это твоя работа, и прожженный сюртук, и пропавший рукав. Нарочно сделал ты все это. — Тут Исроел не своим голосом закричал: — Я знаю, ты заодно со Шмелеком!» Пейса промолчал и сел за работу, но Исроел отнял ее и подвел Пейсу за руку к двери, возле которой висел на гвозде его пиджак. «Одевайся, — сказал он, — и ступай домой. Сейчас же. Ты мне больше не нужен».

Шмелек спросил:

— Что же было дальше?

Пейса ответил:

— Больше ничего не было. Он меня выгнал.

Шмелек спросил:

— А где же рукав?

Пейса опять стал божиться и клясться:

— Лопни мои глаза! Провалиться мне сквозь землю, если я прикоснулся к этому рукаву.

Жена Шмелека сказала:

— Послушай меня, Пейса! Долго г’азговаг’ивать с вами не стану: этого вы не заслужили. Об одном только спг’ошу вас: как вам тепег’ь не стыдно сказать Шмелеку: «Не выходите без меня на г’аботу»? Шмелек не пойдет на г’аботу без Цолека. Это да… На вас же ему наплевать…

Шмелек добавил:

— У меня с тобой разговор короткий: ступай, подлиза! Холуй хозяйский!

Пейса ушел ни с чем. Шмелек пошел на улицу, но скоро вернулся.

— Вот тебе новость, — сказал он жене, — Пейса плачет, просит людей помирить меня с ним.

Шмелек снова вышел на улицу и вернулся не один: рядом с ним шел Нахке, сын Алтера Мейтеса.

— Вот, — сказал он жене, — я его привел к тебе. Он знает все дела о «бастовках». Ты не смотри, что ему всего тринадцать лет. Он в этих самых «бастовках» собаку съел.

— Послушай-ка, главный инженег’! — обратилась к нему жена Шмелека. — Ну-ка, посоветуй, как тут быть. Ты, впг’очем, навег’ное, в этих делах понимаешь как г’аз столько, сколько кот наплакал…

Нахке, опустив глаза, смущенно улыбался. Однако ответил вполне отчетливо:

— Как же мне не знать? Стачка на нашей мебельной фабрике этой зимой продолжалась целых два месяца. Думаете, не нашлись штрейкбрехеры?

Жена Шмелека поразилась:

— Эге-ге! Каков язычок! На шаг’ниг’ах!

Тут вдруг зашел Пенек. Он забежал на одну минуту и не рассчитывал встретить здесь посторонних. Пенек хотел спрятать у Шмелека рукав своего костюма и тотчас же бежать обратно к охваченному горем «дому», к умирающему отцу.

Увидав Нахке, Пенек остановился, изумленный и бледный, словно попал не туда, куда ему было нужно. Он встретил взгляд жены Шмелека. Черные глаза ласково блеснули. Жена Шмелека сказала Нахке:

— Вот он, Пенек, сог’ванец. Это он все вг’емя помогал нам…

Пенек забеспокоился: вот-вот она сболтнет о нем еще что-нибудь.

Он вытащил из-под полы украденный накануне рукав и положил его на стол. Шмелек опешил:

— От твоего нового костюма? Как же он попал к тебе, рукав-то?

Пенек не сразу решился сказать всю правду:

— Я его вчера потихоньку стащил.

Шмелек:

— Зачем?

Пенек:

— Так… нарочно…

«Нарочно» означало: «Нарочно, чтобы теперь, теперь, когда умирает мой отец, Исроел не мог бы закончить шитье костюма». Но поняли его иначе: «нарочно», чтобы Исроел заподозрил в краже рукава Пейсу. Шмелек даже подпрыгнул, словно собираясь пуститься в пляс, и спросил у Нахке:

— Как, говоришь, называется это у вас в городе? Вести «бастовку»?

Он указал на Пенека:

— Вот кто вел мою «бастовку»! Поддержал в беде. По-настоящему!..

Но для Нахке это вовсе не было новостью. Он знает, что Пенек все время носил Цолеку украдкой еду. Сам Цолек ему об этом рассказывал. Знает он и о деньгах, которые Пенек стянул и отдал Боруху, Нахке с важностью шагнул к Пенеку, — так, видно, поступают в большом городе, — протянул ему руку и по-детски пробасил:

— Сказать тебе правду? Не ожидал я, что ты таким окажешься…

Пенек почувствовал, — вот-вот Нахке добавит:

«Ты ведь оттуда, из „белого дома“…»

Нет, уж лучше бы его Нахке не хвалил!

Наскоро, почти сердито, он вырвал у Нахке свою руку и, не оглядываясь, побежал к набухающему плачем «дому», к умирающему отцу.

Глава двадцать пятая

1

К «дому» тянутся со всего города увечные, больные, калеки. Они идут, их везут и несут со всех окраин. Пенеку будет памятен тот день, когда постель умирающего отца окружили три лучших врача из соседнего города.

Солнце в то утро было гораздо обильнее и щедрее, чем в обычные дни.

После яркого солнечного света сумрачной казалась теневая сторона. Пенек ослеплен полдневным зноем, и всюду в тени мерещатся ему пятна.

Щурясь от солнца, первым у дома появился Лейбиш, тринадцатилетний сын шорника Элии. Легко сказать: «появился». Лейбиша несли на руках до самого «дома», чередуясь, отец и мать. Они обливались потом под горячим солнцем, от них шел запах сукна под раскаленным утюгом. Вот уж пятый год, как Лейбиш не может передвигаться без посторонней помощи. Но он все еще рослый, тяжелый. Соседи говорят о нем, покачивая головой:

— Вишь какой стал! А сила в нем и поныне большая! Богатырем мог вырасти…

Элия донес Лейбиша до залитого солнцем резного крыльца перед «домом» и опустил его на землю, закусив от напряжения нижнюю губу.

— Так… — пробормотал он. — Полдня потерял из-за тебя. Работу бросил… Кожу вставил недоделанной… Чем же тебе, брат, помочь? Жизнь свою отдать, что ли?

Подошел Пенек. Он вернулся от Шмелека, где ему удалось избавиться от «украденного» рукава. Возле дома, на залитом солнцем крыльце, он застал уже только Лейбиша и его мать Хане-Гитель, худощавую рябую женщину.

Концом белого головного платка она вытерла крутое яйцо и подала его сыну.

— Возьми! — сказала она Лейбишу.

Хане-Гитель поморщилась, почесала голову и вздохнула:

— Замучил ты нас!

Лейбиш взял яйцо двумя пальцами, легким небрежным движением. Чепушиный вес в этом яйце, а ведь ему, Лейбишу, предстояло богатырем стать! Вторую руку он медленно поднял и ударил себя по затылку, словно желая прихлопнуть муху.

В бедных кварталах все знали: шорник и его жена, ухаживая за Лейбишем, давно выбились из сил и ждут не дождутся его смерти. Никто их за это не осуждал. Сам Лейбиш понимал, о чем думают его родители, и почувствовал это с особой силой теперь, когда отец и мать несли его сюда. Жмурясь под яркими лучами солнца, он вдруг заметил уставившегося на него Пенека и нахмурился:

— Пошел вон, барчук задрипанный! Убирайся! Не то швырну тебе в голову вот это яйцо.

Но Пенеку все это было до того интересно, что он с места не тронулся. Со двора вышла Буня. Она тоже щурилась на солнце. Взглянув на здоровые, румяные щеки Лейбиша, она уперлась засученными мокрыми руками в бока и спросила:

— Как тебя зовут?

Лейбиш посмотрел на свои ноги. Они могли всем показаться крепкими, здоровыми. Но он не мог ими двигать. Из-за этого ему стыдно было смотреть людям в глаза. Вместо ответа он молча пошарил руками в пыли. За Лейбиша, словно желая отвязаться от докучливых вопросов, ответила мать:

— Зовут его Лейбиш. — И добавила более мягко: — Иные уверяют: наречешь ребенка именем больного родственника, болезнь на ребенка накличешь. А я ведь дала ему имя покойного дяди. Силачом он был, носильщиком в Илинце работал! Все знали его: подковы гнул пальцами…

Буня спросила:

— А на лиман возили мальчика? Грязями его лечили?

Жена шорника вздохнула:

— Куда уж нам, беднякам, на лиман! Только и проку, когда богач захворает, врача подстережешь и с ним посоветуешься.

Она кивнула в сторону «дома», где сейчас находились три медицинские знаменитости.

— Как вы думаете, — спросила она, — можно будет к ним пробиться?

Пенека поразили слова женщины: «Только и проку, когда богач захворает». Как будто знакомые слова… Они правдивы, чем же они задевают? Но размышлять было некогда. Из всех закоулков города к «дому» стекались увечные и больные в сопровождении родных, которые их торопили. Нужно быть дураком, чтобы пропустить такой случай «поживиться» возле больного богача. Пришел скорняк Нюка. На вытянутых руках его лежал закутанный в чистенькое тряпье ребенок. Про этого ребенка Муня говорил:

— Ему всего три года, а гниет он уже будто лет десять.

За Нюкой с бутылкой молока в руке шла его жена. Она была одета странно, точно собралась в дальний путь: напялила на себя все тряпье, какое у нее было. Вид у нее был до того торжественный, что Пенеку показалось: этой женщине унизительно сидеть на крыльце рядом с прочей беднотой, — надо вынести ей табурет.

Пришла Вигдориха, что снабжает «дом» курами и яйцами. Сердобольная, как всегда, она явилась не ради себя, а привела дочку сапожника Крука. Эту девушку терзал двойной стыд: и то, что ее исчезнувший из города отец побирается где-то по чужим дворам, и то, что на лице у нее растет багрово-синяя язва, похожая на «жабу». «Жаба» покрыла всю щеку, захватила ухо и протянула лапы к носу. Пришла жена сердитого Зейдла с двумя золотушными детьми, от которых за версту несет чирьями и прогорклым маслом. Пришел столяр Генех с женой и двенадцатилетней девочкой, у которой хирург уже удалил два ребра.

Все разновидности недугов и болезней человеческих пустились в путь к «дому»: искривленные ноги, прогнившие носы, «дикое мясо» вокруг слепнущих глаз, ломота в костях, застарелый, затяжной удушливый кашель. Пришел один из кузнецов с женой, пугающей соседей безудержной скрипучей икотой…

Окраинная беднота обступила богатый «дом» кашлем, икотой, зловонием гниющих язв, смрадом разлагающихся заживо людей.

«Дом» глядел на них равнодушными окнами, точно на пустое место. «Дом» был ко всему так жестоко безразличен, что все вокруг уже перестали сознавать бесстыдство этого равнодушия. Начисто выбеленный, обсаженный деревьями, украшенный резными крылечками, осажденный толпой калек, «дом» был теперь занят собственной бедой и крепко держал трех врачей у постели умирающего хозяина. И если бы ожидающие на улице больные завладели сейчас этими врачами, «дом» счел бы это грабежом, против которого должна восстать сама мировая справедливость.

В «дом» потянулись один за другим местные набожные евреи. Они не замечают умирающей бедноты, — это их не трогает, но умирающий богач напоминает им об их собственной неизбежной участи. Пришел Михель, бывший учитель, человек с шишкой на лбу, ныне кантор, обслуживающий в осенние праздники деревенские молитвенные дома. Войдя в столовую, он сразу богомольно нараспев загнусавил псалмы. «Дом» пользовался у него кредитом: Михель знал, что ему за чтение псалмов заплатят. Пришел и Алтер Мейтес. Явился он только из страха перед карой небесной: а вдруг бог накажет его за то, что он, Алтер, не оказал достаточных почестей умирающему богачу. Войдя, он тотчас попросил вызвать из комнаты больного кого-либо из старших детей. К нему вышла Шейндл-важная. Алтер обратился к ней:

— На улице столько больных! Все бедные и несчастные. Вы бы выслали к ним хоть одного из врачей. Шутка ли, такой момент. Бедняги могут, упаси бог, проклясть вас…

Шейндл-важная вернулась в зал. Пенек готов был проводить одного из врачей на улицу. Он слышал, как Иона и Шолом допытывались у Шейндл:

— Зачем он тебя вызывал?

— Да нет, ничего! — злобно отмахнулась Шейндл-важная. — Дурак он, этот Алтер. Вот и все.

Иона спросил:

— Все же в чем дело?

Заплаканная Шейндл-важная поморщилась:

— Да ничего. Голову морочит…

Все это врезалось в память Пенека. Много лет спустя вспоминая пережитое тогда, он снова слышал: «Не простится… Не простится…»

2

Три знаменитых врача, приехавших к умирающему Левину, лечат большей частью богатых людей. Они и сами богаты. В городе о них говорят с кривой усмешкой:

— К ним не подступишься. Очень нужен им твой полтинник!

Один из них — доктор Богомольский, тучный, с двойным подбородком. Дышит тяжело и с шумом, словно кузнечный мех. В его маленьких глазках — неизменная улыбка, рот упорно замкнут. Он сед не столько от возраста, сколько от важности и беспрерывных удач. Все его пациенты богаты и верят в него, как в чудотворца.

Второй — доктор Брун, рослый, с рыжей кудрявой головой. Веснушки густо усеяли его лицо, руки, губы и, кажется, даже глаза. Говорит он очень мало. Зол на всех в округе за то, что доктора Богомольского ставят выше него. Пенеку кажется, что скупая размеренная речь доктора Бруна попахивает карболкой.

Третий — доктор Бидерман. Сын богатого портного. Учился за границей. Считает всех врачей округи простыми знахарями, себя одного — ученым врачом.

О нем так и говорят:

— В профессора бы вышел, кабы не был евреем[25].

Все трое — усталые и раздраженные взаимной завистью и враждой. Чтобы скрыть ее, они здесь, в «доме», подчеркивают уважение друг к другу, любезно предоставляя «коллеге» первому осмотреть больного и высказать свое мнение.

Врачи сразу поняли, что у больного не сегодня завтра начнется агония, и решили сказать детям:

— Нам здесь больше нечего делать.

Дети — Лея и Цирель были тут же — собрались вокруг матери и заплакали громко, навзрыд, совсем как голосят над покойником на бедных окраинах. Плач донесся до залитого солнцем крыльца. Ожидавшие там больные восприняли его с чувством облегчения, хотя никто из них не мог бы сказать, почему именно стало легче. На какое-то мгновение все забыли собственные горести, болезни, уродства. Казалось, что со смертью богача воспрянет мир, вздохнет свободнее, хотя никто не представлял себе, как это произойдет. А может быть, так казалось одному лишь Пенеку, казалось потому, что в этот момент из переулков, из-за рынка к «дому», точно на торжество, потянулись подростки. Пенек слышал, как Янкл сказал одному из сидевших на крыльце:

— Что тут можно сказать… Когда учитель помирает, книга да плетка все же остаются…

В зале врачи совещались: стоит ли сделать больному вливание морфия, чтобы снять мучительные боли. Так сказал Муня, подслушавший разговор врачей в зале.

Решили: влить, и притом большую дозу. Ведь больной в полном сознании, хоть и выглядит так, словно он в забытьи.

Подавленные горем дети ломали руки. Было неизвестно только: забыли ли они в эти минуты о наследстве? Возможно, что, желая загладить в себе эти греховные мысли, они с подчеркнутой восторженностью говорили об отце:

— Какое самообладание!.. В такие минуты…

— Какая голова!..

3

Солнечный сверкающий день казался холодным, отчужденным. Так же выглядели и люди в тот день.

Врачи уехали, — точно их и не было. На резном крыльце не осталось ни одного больного. У «дома» стояла новая толпа: ремесленники и бедняки. Как бы ни были заняты и озабочены эти люди, они не упустят приятной возможности посмотреть, как умирает местный богач и как его, словно простого смертного, опускают в могилу. Конец величию! В «доме» это сборище оценивали так: «Город пришел поклониться отцу».

Двери в комнату умирающего открыты настежь. Здесь в страхе и тоске собрались дети и мать. Шейндл-важная, увидев в окно толпу перед «домом», набожно накрыла голову шарфом, вздохнула и со слезами в голосе сказала:

— Посмотрите, сколько народу!

— Какой большой человек наш отец!

Никто из находившихся в зале не почувствовал в ее словах ни малейшего преувеличения. Все были убеждены, что город убит горем. Словно из сочувствия к несчастному городу, все вновь зарыдали. Пенек вслед за Шейндл-важной выглянул в окно и почувствовал, что не в силах оставаться больше в зале. Он выбежал на улицу и тотчас убедился, что дело обстоит совсем не так, как это кажется Шейндл. Никак нельзя сказать, что город чувствует себя глубоко несчастным. В гуще толпы стоял столяр Исроел-Герш. Вид у него был торжественный и решительный. Таким он выглядит, когда женит сына и требует от свата немедленной уплаты «пятидесяти рублей за работу»[26]. Выпятив выпуклую, похожую на горб грудь, наклонив голову, он ворчит сердитым басом:

— Хватайте быка за рога!

— Как можно скорее!

— Я знаю, что говорю!

— Не упускайте случая!

— «Их» я имею в виду!

Он кивнул на «дом»: пусть потрудятся сейчас выложить все, что полагается, на общественную баню, на бедных и сирот.

Стоявший рядом Арон-Янкелес плюнул и ушел, разъяренный, в дом. Муня прервал Исроел-Герша:

— Подождать не можешь? Приспичило очень, что ли?

На Муню накинулись со всех сторон:

— По тебе нам равняться нечего! Ты в «доме» на особом положении!

Нос у Муни вытянулся еще больше. Стекольщик Додя близко подошел к нему и, кивая на «дом», сказал:

— Ступай туда. Торопись подлизаться к ним. Того и гляди благодетель твой помрет. Тогда — кому ты нужен?

Исроел-Герш, видит Пенек, все еще не перестает ворчать про себя, не слушая других:

— Полагаться на «их» милость, что ли?

— Хватай быка за рога! После драки кулаками не машут. Поздно будет!

Толпа, окружающая Муню, горячится. Дело пахнет дракой. Пенек протискивается в самую гущу. В голове у него мелькает: «Вот и хорошо, что меня нет в завещании». (Он подслушал, как Шейндл-важная шепталась об этом со старшими братьями: «В старом завещании Пенека нет — его тогда еще и на свете не было, а нового отец не успел написать».) Пенек упорно пробивается вперед, в глубь толпы, где каждую минуту может вспыхнуть драка. То, что он не значится в завещании, делает его еще более свободным, чем самая смерть отца.

Пенек опасается: «Не грех ли так думать именно теперь, когда отец умирает?»

4

Ешуа Фрейдес и сейчас такой же, как всегда, — седовласый, словно оплетенный паутиной несчастий и горестей. Сегодня, как и в другие полуголодные, нищенские дни своей жизни, он сидел дома за богословскими книгами — наследством далеких предков, мудростью седой старины, сказ о которой начинается словами: «И родил Адам сына и нарек ему имя Сиф». Книги эти не могли утолить голода, но все же позволяли хоть временно забыть о суетном мире богатства и бедности. Так вино дарует человеку забвение от всех его горестей.

Таким чувствовал себя Ешуа часа за два до заката солнца. Начитавшись допьяна старинных книг, он вышел на улицу весь во власти мыслей, делающих жизнь просторной и вольной, превращающих жизненное бремя в легкую ношу.

Сдвинув брови, смотрел он издали на толпу у дома Михоела Левина. С покорностью обтерпевшегося в несчастьях человека он подумал о «трешнице к субботе», которую частенько получал от Михоела:

«На этот раз, видно, моя трешница действительно помирает. Дети Михоела скуповатеньки, от них помощи не жди».

В глазах Ешуа под большими седыми бровями блеснула горькая ирония, вышучивающая и собственную бедность, и мир, который, как там ни мудрствуй, все-таки делится на богатых и бедных. Благотворительность, по богословским книгам, спасает душу человека не меньше, чем молитва и покаяние; однако деньги для благотворительности имеют одни лишь богатые. Это как раз то, о чем не раз Ешуа говорил Левину:

— Значит, сам бог дал богатым больше преимуществ, чем бедным? Почему?

Ешуа прижал скрещенные руки к груди и легким шагом направился к «дому». Ему вспомнились далекие минувшие годы, когда он и Михоел росли вместе среди окружавшей их бедноты, как два соседних деревца на скупой песчаной почве. Потому, что он вспомнил это так отчетливо, перед ним теперь, когда Михоел уходил из жизни, все предстало в новом, преображенном виде. У него было такое чувство, точно вот-вот ему откроется что-то сокровенное, полное многозначительного смысла. Он был твердо уверен, что познал жизнь гораздо глубже, чем стоявшая у «дома» толпа, к которой он медленно приближался.

Но, может быть, все это показалось только одному Пенеку, когда он впоследствии, спустя годы, вспоминал, как в тот день Ешуа часа за два до заката подошел к толпе. Не потому ли Пенек так внимательно следил за Ешуа и надолго запомнил этот час? Он не отводил глаз от Ешуа и потому, что считал его ближайшим другом отца, его компаньоном «в делах веры».

Приблизившись к «дому», Ешуа узнал: ремесленники и беднота требуют, чтобы «дом» немедленно внес все, что полагается общине. Так и заявили Ешуа:

— Сейчас же! И никаких уступок!

Ешуа не ответил. Только его седые, взъерошенные брови сдвинулись чуть насмешливо. Он произнес:

— Ага! Понял!

Произнес он это так внушительно, что Пенеку показалось: и у него, Пенека, насмешливо сдвинулись брови и он вместе с Ешуа произнес: «Ага! Понял!»

Ешуа выбрался из толпы и вошел в «дом». Пенек за ним.

В конторе Ешуа застал кассира, Арона-Янкелеса и Хаима Ташкера. От них он узнал, что у больного отнялся язык.

— Ага! Понял!

И опять это прозвучало внушительно. Седые брови Ешуа вскинулись, насмешливая искорка в глазах исчезла. Губы дрогнули. Он спросил взволнованно, точно ждал от ответа очень многого:

— Давно?

Ему ответили:

— С час… Может, и больше…

И добавили:

— Боли, должно быть, очень мучают его. Привезли морфий. Врач здесь. Сейчас вспрыснет.

Сдерживая приступ кашля, кассир Мойше заговорил сдавленным голосом:

— Чудно! Он все еще в полном сознании. Недавно я подошел к нему. Он взглянул на меня, что-то пролепетал. Не разобрал я. Это уже не речь…

Ешуа:

— Ага! Понял!

И опять Пенеку почудилось, что он вместе с Ешуа так же удивленно открыл рот и снова сказал: «Ага! Понял!»

Ешуа торопливо засеменил по комнатам. Пенек — за ним следом. Обе двери из комнаты отца — одна в зал, другая в соседнюю комнату — были открыты настежь. Плач детей и родных доносился сюда с двух концов дома, словно сквозной ветер. Кровать, отодвинутая от стены во время визита врачей, так и осталась стоять посреди комнаты. На кровати, на груде подушек лежала мертвая, седая, серая, как пыль, борода. Выше — безжизненные, наглухо замкнутые уста, восковое лицо с закрытыми глазами. Один только лоб беспрерывно морщился, точно пытался согнать докучливую муху.

Можно было подумать, что Ешуа на пороге комнаты скинул башмаки, — так бесшумно и стремительно шагнул он вперед. Схватив со столика стакан с водой, он плеснул себе на руки, пролил на пол, но не обратил на это никакого внимания. Навощенный паркет в его глазах сейчас ничего не значил, — вода так вода, — пожалуй, можно было обойтись с этим паркетом и похуже. Бесшумно скользнув к изголовью больного, Ешуа наклонился и взглянул Михоелу в лицо сердито, почти злобно. В глазах мелькнуло недоверие: так смотрят на человека, с которым сводят старые счеты. Постояв с минуту, Ешуа громко окликнул:

— Михоел!

Тишина.

— Михоел, сын Гавриела!

Тишина.

— С тобой говорит Ешуа Фрейдес!

Безжизненные глаза больного оставались закрытыми. Губы дрогнули. Послышалось слабое и невнятное бормотание. Звуки шли как будто издалека, напоминали гудение оборванных, болтающихся в воздухе проводов телеграфного столба, когда в него ударят камнем: он больше не соединен с другими столбами, но свисающие провода все еще гудят. В постели лежал человек, у которого все нити, связывавшие его с жизнью, были порваны. Он был богат, но все, что он совершил, лежало уже позади — в прошлом. К ответу его не призовешь — поздно!

Ешуа, поглядывая сердито и озабоченно, извлек из-за пазухи черный пояс и, по еврейскому обряду, опоясался им. Потом, оглянувшись, заметил в углу Пенека и тут же сердито приказал:

— Вон отсюда! Живо! Тебе тут не место!..

Пенек испуганно отшатнулся. Доносившийся отовсюду надрывный плач неотразимо влек его к себе. Пенек побежал туда, где плакали.

Что делал Ешуа, оставшись один в комнате Михоела?

Позднее выяснилось: никто не понимал лепета больного, а Ешуа все было ясно. Он даже злился на окружающих:

— Тупоголовые! Как не понять? Я все понимаю!

Пенек находился среди других детей, когда Ешуа, вбежав в комнату, замахал руками:

— Тише!

Ешуа, казалось, еще больше поседел. Лицо его пылало от возбуждения:

— Тише! Михоел говорит: «Зачем ко мне пристают с морфием? К чему эти вливания? Зачем меня отвлекают?» Он говорит: «Хочу пострадать на этом свете. Я заслужил это».

Никто не знал, действительно ли слышал Ешуа эти слова или он сам их выдумал, а может быть, просто ему почудилось, что Левин их пробормотал, но врача больше к Михоелу не допускали. Власть над умирающим Левиным перешла к Ешуа. Глаза его сверкали сердито и мстительно. Он вернулся в комнату, снова вышел оттуда и с видом одновременно озабоченным и повелительным спросил:

— Ну как? Отослали врача? Хорошо! Не беспокойтесь, я беру все на свою ответственность.

Как буйные ветры, то утихающие, то вновь налетающие, всю ночь звучали рыдания детей. Косноязычный лепет больного походил на эти рыдания: он тоже то замирал, то оживал снова. К утру бормотание ослабело, но участилось. Поспешили послать за Ешуа: авось он разберет. Опоясанный черным поясом, Ешуа тотчас явился. Войдя в комнату умирающего, он властно приказал:

— Уходите отсюда. Все!

Несколько минут он оставался один на один с больным. Потом вышел, красный и возбужденный. Глаза Ешуа пылали еще сильнее, чем вчера. Волнуясь, он передал обступавшим его детям слова отца:

— Он говорит: «Зачем меня заперли в комнате?» Он говорит: «Пусть дадут знать всем в городе. Распахните все двери». Он говорит: «Пусть придут взглянуть на меня в назидание себе самим».

Шейндл-важная схватилась за голову и с истерическими воплями заметалась по комнате. Мать лишилась чувств. Но на Ешуа, окончательно вошедшего в роль командира, бабьи истерики и обмороки не производили никакого впечатления.

Быстро распахнув окно, он обратился к толпе, собравшейся, как накануне, у «дома», и громко повторил слова, только что сказанные детям.

5

В толпе, стоявшей у «дома», слова Ешуа не сразу были поняты.

— О чем он?

— Чего он хочет?

— Что он сказал?

Наконец поняли. Мигом все забыли о деньгах, которые собирались требовать с «дома» на общественные нужды.

Люди ринулись ко всем дверям и входам в «дом», словно поверили, что со смертью богача нужда навсегда уйдет с городских окраин, что с этим отныне покончено и грядет избавление.

Непреодолимое желание увидеть собственными глазами, как умирает самый богатый человек городка, на мгновение перечеркнуло все мысли о насущных, будничных заботах, Сила, толкавшая людей в «дом», была крепче всякой сдерживающей узды. «Дом» как будто почувствовал это и тотчас распахнул перед толпой все входы, все двери. Под напором густой толпы треснула дверь на веранде и зазвенели разбитые стекла. Пенек увидел: муж Шейндл-важной, Бериш, схватил за локоть здоровенного верзилу Фройку, подмастерья одного из местных скорняков:

— Ты зачем стекла бьешь?

Фройка сначала двинул локтями, чтобы проложить себе дорогу в толпе, потом уставил на Бериша злые глаза:

— А кто ты мне? Кормишь меня, что ли?

В памяти Пенека надолго остались злые глаза Фройки и его вопрос: «Кто ты мне?»

Во взгляде Фройки, в его словах было нечто более значительное, чем звон разбитых стекол. Фройка был одним из первых ворвавшихся в дом и остановившихся неподвижно, подобно первой волне, разрушившей шлюз и на мгновение задержавшейся перед открывшимся простором: куда ей теперь хлынуть?

Пенек точно создан, чтобы помогать людям, услуживать им. Он указал хлынувшей человеческой волне дорогу к умирающему отцу:

— Туда, туда! Прямо! Через большой зал!

Пенек верил, что он облегчает людям путь туда, куда их властно влечет. У него навсегда осталось воспоминание о том, как окраина на короткое время завладела домом. Это плохо для Шейндл-важной, Ионы, Шолома, Блюмы и Фолика. Стало быть, это хорошо для него, Пенека. В толкотне и шуме многолюдной толпы он успел заметить, что некоторые люди, топча ногами ковры, даже улыбаются — до того им это приятно. Люди не шли, а протискивались из одной переполненной комнаты в другую. Наибольшая давка была в комнате отца. Каждому хотелось собственными глазами увидеть умирающего богача.

6

В мягких креслах гостиной вокруг матери сидят ее дети. У них опухли глаза и носы покраснели от слез. Пенек часто забегает сюда. Голова его полна самых разнообразных мыслей. Он думает не о себе, а о других. Одна из волнующих его мыслей относится к Ешуа: «Кончено! Он может попрощаться с „трешницей к субботе“».

Мать, Шейндл-важная, старшие братья никогда не простят Ешуа всю эту кутерьму. Напустил в дом бедноту, выдумал слова, якобы сказанные Михоелом: «Распахните все двери! Пусть придут взглянуть на меня в назидание самим себе!»

В гостиной Шейндл-важная кричит, хватаясь за голову:

— Когда же все это кончится?

Она имеет в виду толпу, непрерывным потоком заливающую комнаты.

— Должен же наступить этому конец!

Но дальше жалобных выкриков Шейндл не идет. Нельзя же выгнать бедняков, с дальних концов городка пришедших «почтить» отца. Нельзя же им сказать: уходите с богом!

Среди собравшихся в гостиной членов семьи сидят подавленные Лея и Цирель. Им сейчас вдвойне горько. Жилось им всегда тяжело, точно они и не дочери богача. А теперь они лишены возможности даже выплакать горе у постели отца: пробиться к нему невозможно. Очевидно, беднота не скоро уступит захваченное ею место в «доме». Бедноте удалось обрести власть над умирающим богачом. Теперь он принадлежит обитателям убогих окраин. Глубоко преданный «дому» Арон-Янкелес несколько раз пытался втиснуться в толпу, убедить людей:

— Довольно! Будет! Поглядели — и хватит с вас!

На него свирепо зашикали со всех сторон: «Тише!» — словно его хриплый голос оглушал людей.

По-видимому, они решили остаться здесь возможно дольше. Затаив дыхание они жаждут увидеть, как испускает дух человек, который среди жалких лачуг бедноты воздвиг роскошный «белый дом», человек, обеспечивший свою семью тем, чего были лишены другие. Каждый клочок пространства у кровати умирающего — желанная цель для людей, стекающихся сюда со всех концов городка, наполняющих комнату запахами закоулков и своей нищеты. Пенеку знакомы все явившиеся сегодня в «дом». Людей можно знать в лицо или по именам, но Пенеку хорошо известны также горести и заботы обитателей окраин, этих временных владык «дома».

В комнату отца врывается новая людская волна. И этих почти всех Пенек знает: стекольщик Додя, сапожник Рахмиел, жена сапожника Крука, жена кузнеца, маляр Нахман, Вигдориха. Нахмана едва не задушили в толпе. Он похож на полупомешанного, выглядит как «мертвец на третий день» — так именно выразился о нем здесь, в давке, сапожник Рахмиел.

— Пропустите, пропустите его, — сказал о нем Рахмиел, — он ведь не зря пришел сюда. Поблагодарить хочет.

Но Нахман даже не понимает, что речь идет о нем. Из трех почернелых расшатанных зубов, долгие годы торчавших у него во рту, остался только один. Нахман растерянно озирается, словно ищет здесь потерянные зубы.

В гуще толпы виднеется несуразная, взъерошенная фигура бедной женщины. Это веснушчатая жена канатчика. От нее разит резким запахом грудных младенцев, которых она с точностью часового механизма рожает ежегодно к концу зимы. Она вся охвачена желанием пробиться как можно ближе к умирающему богачу, на ее лице мелкими жемчужными каплями выступает пот. Подойдя вплотную к кровати, она высовывает кончик языка, словно собирается выкинуть смешную штуку, и щиплет пониже поясницы стоящего перед ней великана Фройку.

— Отойди, — шепчет она, — пропусти меня.

Ей хочется, чтобы Фройка сию же минуту уступил ей место у кровати умирающего.

— Дай посмотреть!

Она игриво косится на атлетическую фигуру Фройки. Взгляд ее полон вожделения.

— Черти бы тебя побрали! — шепчет она парню на ухо. — Когда же ты наконец женишься?

В обычное время вряд ли поддалась бы искушению эта женщина, ежегодно против своей воли рожающая детей. Но теперь особое время: теперь умирает местный богач.

— Фройка, — шепчет она, — бррр! Проваливай! Не трогай меня! Околеть тебе! Убирайся! Слышишь?

Нет, Пенек не поверит басням, что эти люди пришли сюда «назидания ради». Не такие лица бывают у людей, ищущих «назидания». Тут же, в комнате, некоторые из толпы, встретив взгляд Пенека, чуть заметно, с игривостью подмигивают ему. Это должно означать:

— Хорошо?..

— Как по-твоему, Пенек?

Красный, точно сейчас из бани, с маслеными глазками, сапожник Рахмиел проталкивается обратно в большой зал. Увидев в комнате новую группу людей, он начинает сыпать остротами с таким видом, точно раздает всем медовые пряники:

— Говорят, земля круглая, а я говорю: скользкая она. Ведь видно же: идут по ней да падают. Не спасают и золотые подковы.

Кажется, ему самому теперь доставляет некоторое удовольствие мысль, что земля кругла и золотые подковы не предохраняют от падения. Окружающие слушают его с удовольствием, словно и впрямь он угощает их пряниками. Все же приходится признать, что никто из умиравших зимой на окраине от тифа не собирал вокруг своего смертного одра такой толпы. Ремесленный люд не бросал тогда работы, чтобы бежать к умирающему. Ясно: здесь, в «доме», все же происходит нечто значительное, чего Пенек понять не может. Ему еще нет и тринадцати лет. Это, однако, не значит, что он не поймет этого впоследствии. Пенек — человек, старательно накапливающий наблюдения, подобно муравью, хлопотливо собирающему запасы на зиму.

Пенек и минуты не может усидеть на месте. Он без отдыха снует то среди людей, наполняющих комнаты, то в толпе, собравшейся у «дома». Выйдя на улицу, он чувствует боль в заплаканных глазах, — вероятно оттого, что день необычайно ярок, по-летнему зноен. Солнце заглядывает всем в лица и, кажется, вот-вот защебечет, как птичка.

Нижняя губа Пенека вздувается, синеет: мальчик вспоминает винокуренный завод отца. Он вспоминает не столько самый завод, сколько сырой подвал в большом жарком корпусе и одноглазого мальчика-украинца, который целыми днями погоняет лошадей и кружится вместе с ними. Все, что Пенек видел там, всплывает теперь перед его глазами с поражающей отчетливостью: взопревшие лошади ускоряют свой бег, зловонные капли падают гуще и чаще, а голосок мальчика звенит, словно возвещает миру:

— Но, Дереш!

— Пошла, Каштанка!

Пенек больше не видит бьющего в глаза солнца, забывает о наполняющей комнату толпе, о людях, собравшихся у крыльца «дома». Пенеку кажется, что, даже стоя на месте, неподвижно, он делает нечто нужное, значительное. Ему странно: отец, вероятно, сегодня умрет, а вот мальчик в сырой яме на отцовском заводе будет все кружиться да кружиться.

Пенек и сам не знает, что это: мысль или чувство? Он точно в чаду и не может сообразить, как долго простоял на улице близ «дома». Вдруг он слышит, что его кто-то зовет, — перед ним стоит Янкл.

— Ступай в дом…

Какой-то тайный голос шепчет мальчику: «Поспеши, начинается!»

Белокурая бородка Янкла старательно расчесана, В праздничной синей куртке он выглядит так, словно пришел прощаться перед тем, как навсегда покинуть «дом». До сего дня Пенек не может понять: «смерть кладет конец жизни», а между тем кто-то тогда сказал:

— Поспеши — начинается.

7

Под носом у самых ноздрей лежит гусиное перышко. Лежит совершенно неподвижно.

В этой комнате все бессмысленно мертво. Только в перышке виднеется жизнь, чувствуется что-то почти разумное.

Ешуа Фрейдес что-то проделывает этим перышком возле отца.

Ешуа чувствует себя главнокомандующим: ведь дело идет о том, чтобы переправить набожного богача на тот свет. Шейндл-долговязая визжит как безумная и бешеными прыжками, с ключами в руке, бросается бежать, заслышав команду Ешуа:

— Чистую простыню!

Все последующее оставило слабые следы в памяти Пенека.

Над телом отца громко плакали дети. Их пугали мысли о наследстве, все чаще приходившие им в голову. От этого они плакали еще громче. Сухо, без слез всхлипывал зять Бериш. Словно он на самом деле был потомком царя Давида и ему поэтому не пристало лить слезы. Мать часто падала в обморок.

Несколько дней спустя Пенек слышал, как она в кругу семьи жаловалась на отца:

— Пусть на том свете господь обойдется с ним лучше, чем он обошелся со мной в своем завещании.

Потом были похороны: парадные, многолюдные, торжественные.

Пенеку казалось, что многие из шедших за гробом почти веселы.

Огромная толпа, не жалея сил, плетется за гробом пешком к далекому кладбищу, чтобы собственными глазами увидеть, как опускают в могилу самого богатого в городе человека. В центре толпы, в экипаже, едут мать и дети. На козлах, рядом с кучером Янклом, сидит Пенек. Всю дорогу он грызет себя: среди мальчишек, бегущих за экипажем, находится и Борух.

Пенек чувствует, что Борух никогда не простит ни ему, ни себе, что приходится бежать за экипажем.

«Зачем он бежит?» — с возмущением думает Пенек.

Как будто нарочно, Борух, следуя за экипажем, упорно глядит в глаза Пенеку. Пенек отворачивается, но, оглянувшись еще раз, видит: слава богу! Борух свернул в сторону на дорогу, ведущую к опустевшему винокуренному заводу. Должно быть, он направляется к Иослу. Зачем ему так спешно понадобился Иосл?..

8

Во дворе заброшенного завода, позади дома, где жил Эйсман, на весенней ранней травке сидела Ольга, старшая дочь Эйсмана, недавно приехавшая к родным погостить. Ольга была в одном лифчике — ее руки совершенно обнажены, все это словно назло городским обывателям, наградившим ее кличкой: «Заклятый враг царя».

Ольге нипочем сидеть несколько месяцев в тюрьме и, освободившись, через некоторое время снова сесть. В промежутке между двумя арестами она работает в соседнем городе у ювелира.

Здесь удивлялись:

— Виданное ли это дело, чтобы девушка работала часовщиком?

И еще говорили о ней:

— Если бы не огненно-рыжие волосы, она была бы красавицей.

Возле Ольги полукругом на траве расположились: ее двенадцатилетняя сестренка Маня, Иосл, выросший вместе с Маней на заводе, Нахке, товарищ Иосла. Ольга читала детям «Пчелы» Писарева. Больше объясняла, чем читала. Черномазый Иосл с красиво изогнутым носиком и живыми, плутовскими глазками — в них скачут бесенята — быстро уловил смысл: речь идет не о пчелах только, а о рабочих людях и бездельниках. Иосл вообще все усваивает так же легко, как легко овладел слесарным мастерством.

Нахке не все понимал потому, что беседа шла на русском языке, и потому, что под голыми руками Ольги виднелись рыженькие подмышки, а Нахке было уже четырнадцать лет (несколько лет спустя он сам признался в этом Пенеку).

Ольга дошла до того места, где говорится, как рабочие пчелы убивают трутней. Это понял и Нахке, заявивший уверенно:

— Так будет и у людей.

Маня усмехнулась.

Ольга сделала ей замечание и спросила:

— У кого есть вопросы?

Но дети стеснялись и молчали.

Ольга продолжала читать о рабочих пчелах и трутнях. Юным слушателям уже стало ясно: речь идет о людях и о том времени, которое неизбежно придет. Тут вдруг вдали показался Борух. Он прибежал из города, красный, вспотевший, запыленный, переполненный чувством преданности к товарищам, с которыми он так связан.

— А! Иося! Нахке! Я ищу вас. Пойдемте в город! Скорее! Он уже умер…

Ольга спросила:

— Кто умер?

Борух:

— Богач. Отец Пенека…

— А кто такой Пенек?

Мальчики замялись. Маня пронзила взглядом Иосла.

— Он учился с Пенеком в одном хедере, — сказала она, — это его товарищ.

Нахке сказал уверенно, серьезно, даже с оттенком зависти:

— Пенек провел стачку. Здесь недавно. У местного портного.

— Стачку?

У Ольги, когда она засмеется, кажется, смеются даже ее рыжие косы.

— Погоди, расскажи толком!

Нахке рассказал все, что произошло недавно в мастерской портного Иосроела. Борух был необычайно взволнован. Отозвав в сторону Нахке и Иосла, он рассказал все, что видел в городе, даже про Пенека, сидевшего на козлах. Возбуждение Боруха передалось Нахке и Иослу. Оттого ли, что они только что читали о пчелах, убивающих трутней, или от мыслей, что то же будет со временем и у людей, им казалось, что здесь, в городке, со смертью богача уже наступила новая жизнь, родился новый мир. Они отправились с Борухом в город посмотреть, каков этот новый мир. Им казалось, что они первые начинают в нем новую жизнь.

Сзади послышался голос догонявшей их Ольги:

— Погодите, и я пойду с вами!

Она кликнула Маню.

9

Вокруг открытой могилы стоит толпа бедняков, с холодным оцепенением взирающих на погребальный обряд.

Набожные зажиточные евреи опускают тело в могилу, предупреждают друг друга:

— Осторожно… Медленнее…

Звучат молитвы.

Пенек ни о чем не думает. Он холоден, словно хоронят не его отца. Он надолго запомнит свою привязанность к кучеру Янклу, но едва-едва вспомнит в зрелые годы о привязанности к отцу.

Первые комья земли сыплются в могилу. Неожиданно наступившая тишина кажется Шейндл-важной оскорбительной. Она, видимо, ждала надгробных речей. Заплаканная, закутанная с ног до головы в траурный креп, она вдруг обхватывает Пенека, крепко прижимает его к груди и голосит:

— Сиротка моя! Сиротка!

Пенека охватывает страх и отвращение к надушенной скорби, которой несет от ее голоса и платья. Злобно, изо всех сил он рвется из ее объятий. Ему кажется, что он осквернен и обесчещен навсегда. Все видели его в объятиях сестры, и в памяти людей окраин он отныне останется навсегда связанным с этими позорными ласками. Он выбирается из толпы. Сгорая от стыда и обиды, он бредет к ближнему лесу и, притаившись, ждет, чтобы все ушли с кладбища. Все равно на обратном пути он не сядет в экипаж. Не хватает еще, чтобы он снова красовался на козлах, а Борух бежал бы рядом, заглядывая ему в глаза!

Таким Пенек помнит себя в тот день. Упорства, наполнявшего его, могло бы иному хватить на всю жизнь. Что может сделать обладатель этого упорства, если ему еще нет и тринадцати лет? Этого Пенек не знает. С него достаточно и того, что он чувствует в себе это упорство.

Он выходит из лесу и, взобравшись на гору, бросает взгляд на расположившийся внизу город и «белый дом».

Пенек до того взвинчен, что только тронь его — он ринется в бой!

Глубоко в долине раскинулся город. Он кажется Пенеку почти чужим: «белый дом», извилистые закоулки, рынок, по которому в промежутке между молитвами бродят узкогрудые черноволосые евреи, мечтающие, чтобы повествование о них начиналось, как библейское сказание:

«И родил Адам сына и нарек ему имя Сиф…»

Справа «дом» с плоской крышей, резными карнизами и старыми акациями у окрашенных в коричневый цвет окон. «Дом» глядит на Пенека отчужденно, враждебно. Вместе с отцом в могилу опустили все, что связывало мальчика с «домом».

Слева — извилистые городские закоулки. Их Пенек любит. Ему казалось, что и они его любят.

Не взвалить ли эти закоулки на плечи и пуститься с ними по белу свету?

Возвращаться в «дом» Пенеку не хотелось. Он направился в город и стал бесцельно бродить по улицам. В одном из переулков стояли Борух, рядом с ним Иосл, Нахке и Цолек и смотрели на приближающегося Пенека. Он удивленно остановился. Неужели они ждут его?

Это было воистину по-товарищески: им пришлось долго дожидаться, пока он медленно приближался к ним. Но они не уходили, стояли на месте, продолжали ждать.

Рассказы

Глухой

Пер. М. Волосов

1

Не иначе, как что-то было между молодой Эстер, дочерью глухого, и Менделем, красивым сыном мельника, у которого она работала служанкой. Об этом немало судачили и в рядах на базаре, и на вальцовой мельнице. Глухой настораживал уши, заискивающе глядел на всякого, у кого замечал на лице усмешку, но ни слова не мог уловить.

Судя по тому, как держал себя Мендель, между ними ровно ничего не было. Он по-прежнему перебрасывался шутками с молодыми помольщиками, привозившими зерно; ткнет кого-нибудь локтем в бок, отпустит остроту и захохочет.

Недавно он вернулся из уездного города в новеньких сапогах с лакированными голенищами и щеголял в них на мельничном дворе. Останавливая механика Шульца, он подмигивал ему и говорил;

— Хороши сапоги, а?

И солидному немцу не надоедало каждый раз нагибаться и проводить рукой по блестящим голенищам. Сапоги до того нравились ему, что в душе рождалась грызущая зависть. Ему не лень было тут же на дворе стянуть с Менделя сапог и натянуть на свою ногу.

Все это глухой видел из окошка на четвертом, самом верхнем, этаже мельницы, где он работал у подъемника. Он поглядывал на двор украдкой, часто озираясь, не следит ли кто из рабочих.

Эстер ежедневно носила Менделю из города обед. А когда она уходила с мельничного двора, хозяйский сын и механик долго провожали ее взглядом. Мендель молча и задумчиво усмехался, а Шульц подмигивал ему, показывая на плечи девушки, потом тыкал его пальцем в живот. Если это случалось на глазах у молодых рабочих, они прилипали носами к окошкам и толкали друг друга.

— Пусти-ка… дай поглядеть!

Глухому, с напряженным, словно всегда испуганным лицом, было от этого очень больно, и мучительно хотелось знать, отчего кругом смеются. Но он был безнадежно глух и, стыдясь людей, даже самого себя, никому не смотрел прямо в глаза. Он не переставал думать о гнусности, которую Мендель и Шульц вместе проделали над беременной крестьянской девушкой из села Рыбницы.

В конце концов им удалось спровадить ее с мельницы.

Однажды, встретишись с глухим в укромном месте, мельничный приказчик Иосл Бабцис стал что-то кричать ему в ухо. Глухой, улавливая одно слово из десяти, ничего не понял, но все же усердно кивал:

— Да, да, понял, конечно понял!

Уж такая была у него робкая натура. Когда с ним заговаривали, он постоянно кивал, уверяя:

— Слышу, слышу… Да что я, не слышу?

Две недели вынашивал он в своей глухой голове обрывки сказанных Иослом фраз и только потом начал кое-что соображать.

Речь шла о двух уволенных с мельницы рабочих, задумавших пересчитать Менделю ребра. Они шныряли темными ночами возле дома Вове-мельника. И должно быть, они кое-что подметили… Что именно — глухой все еще не догадывался и как-то раз спросил Иосла:

— Скажи, не про мою ли Эстер болтают?

Сердце его отчаянно колотилось, он прерывисто и тяжело дышал, так ему было стыдно.

— Она втюрилась в него! — закричал ему прямо в ухо Иосл. — Эстер полюбила хозяйского молодчика!

— Она его полюбила? — тихо переспросил глухой.

Он подумал, что этот ехидный человек зло шутит, и загоготал:

— Хо-хо-хо!

И как-то странно смотрели при этом его оловянные глаза. Сообразив наконец, что это не шутка, он страстно заговорил, бестолково размахивая согнутой в локте рукой:

— Пусть бы она сперва спросила у меня, у глухого отца… Я-то их насквозь знаю — и мельника, и его отродье! Двадцать лет на них работаю — во! Пусть Иосл сам скажет — разве это не так, а?

Иосл поддакивал и с обычным ехидством отвечал:

— Конечно, так… Ну, еще бы не так!

А глухому хотелось знать, что думают обо всем этом люди — здоровые, не глухие, как он. Шагая по дороге в город, он размахивал руками и разговаривал сам с собою…

Вот если бы у него были здоровые уши, а не бесполезные лоскутья, он мог бы уловить словечко тут, словечко там.

Мелькнула мысль зайти как-нибудь к дочери, туда, на кухню Вове-мельника, и поговорить с ней. Но как раз в это время с глухим стряслась большая беда, — видно, так уж ему на роду было написано.

Стояли короткие дождливые октябрьские дни.

Плаксивое небо, затянутое хмурыми тучами, глядело на черную, насквозь промокшую землю и словно оплакивало ее.

На мельничном дворе круглые сутки горели электрические фонари и сквозь густой туман, окутывавший долину, будто подмигивали желтыми усталыми глазами погруженному в мрак городу. А поставы ровно выстукивали: «Муку мелем!.. Муку мелем!..»

Тихо, будто задумавшись, бормотала мельница и вся дрожала, а с нею дрожали и работавшие на ней сорок человек. Среди гула и шума эти люди двигались, как автоматы, работали с безмолвной сосредоточенностью, мало чем отличаясь от вращавшихся возле них вальцов, словно их головы были забиты зерном, заглушавшим всякую мысль.

«В амбарах полно зерна… Ничего не поделаешь — нужно молоть!»

Босиком, с покрытым мучной пылью лицом, глухой сидел в перегруженной подъемной клети и спускался с четвертого этажа. Один из рабочих, пробегая мимо, заметил что-то неладное и отчаянно завопил, указывая на подъемник:

— Остановите!.. Остановите!..

Глухой уловил выражение ужаса на его лице, и у него блеснула страшная мысль:

«Канат!.. Лопнул канат!.. Неужели я упаду с такой высоты?..»

Он чувствовал, что падает; ему казалось, что кто-то соболезнующе шепчет: «Поздно!.. Поздно!..»

Но едва он подумал об этом, как его с чудовищной силой отбросило к стенке. Его охватил ужас. Он закрыл глаза.

Когда он снова открыл их немного спустя, над ним склонились люди, покрытые мучной пылью, и кричали ему в глухие уши:

— Где у тебя болит?

С бескровным, как у мертвеца, лицом он лежал на полу: не было сил шевельнуть рукой и показать на ушибленное бедро.

Его понесли в домишко, стоявший в глухом переулке, близ молельни, — там жил с женою портняжка, умевший только чинить и латать, — и положили на старую койку в кухне, где он снимал угол.

2

В голове ехидного Иосла Бабциса зародилась угодливая мысль.

Почесывая затылок, он доказывал мельникову сыну, что случай с глухим — сущий пустяк:

— Подумаешь, беда какая! Ни черта ему, глухому, не сделается!

А потом он приходил навестить глухого и кричал ему:

— А ты что думал?.. Рассчитывал целым из лап Вове-мельника вырваться?

Бог его знает, зачем только ему нужно было лукавить! Ведь однажды его самого Вове-мельник, заподозрив в краже, с такой яростью спихнул с каменных ступеней мельницы, что тщедушный Иосл едва жив остался. Схватившись за острый нос, из которого лилась кровь, он по-бабьи голосил:

— Ой, он меня убил!..

Перед уходом он нашел нужным утешить глухого:

— Ничего, жив будешь! Надо тебе хорошенько отлежаться, пока не заживет бедро.

И глухой, кое-что расслышавший, угрюмо закивал головой:

— Да, да, жив буду!

Но, казалось, он перестал думать и о жизни, и о смерти и лежал на койке с окаменелым лицом.

Можно было подумать, что ему безразлично, встанет ли он когда-нибудь с постели.

Эстер приходила его проведать. Стройная, свежая, в теплой черной кофточке, она стояла возле него, подперев рукой подбородок, задумчивая и подавленная. Ее черные серьезные глаза как бы соболезнующе говорили: «Ну и шлепнулся же ты!»

Однажды она наклонилась к нему, хотела, по-видимому, что-то крикнуть в его глухие уши, но не удержалась и зарыдала. Зарывшись головой в тряпье, которым он был накрыт, она долго-долго всхлипывала. И трудно было сказать, чье горе она оплакивает: злосчастного глухого отца или свое собственное, глубокое, затаенное. Не было ли связи между ее плачем и тем, что подметили уволенные с мельницы рабочие, когда они шныряли возле дома Вове-мельника?

Глухой смотрел на нее большими оловянными глазами, и ему хотелось многое сказать ей. Слова роились, бесформенные, в его затуманенном мозгу. «Самое главное — пусть она запомнит — не заноситься чересчур, во!»

Он уже открыл было рот и поднял согнутую в локте руку, готовясь заговорить, но Эстер быстро встала с койки и оправила кофточку. Тихо и печально покачала она головой, тяжело вздохнула и даже грустно причмокнула..

Дождь зарядил на несколько дней. Он лил ровно и упрямо, как будто его просили перестать, а он продолжал как назло, твердя: «А вот буду!.. Буду!.. Нарочно буду!»

Грязные струйки лениво змеились по мутным стеклам. Все кругом казалось, хмурым, злым, даже облезлая печь, день и ночь разевавшая перед глухим черную пасть.

Такая стояла кругом тишина, что глухой с удивлением думал:

«Странно! Прежде я все же мог расслышать, как строчит у портного швейная машина».

Часами просиживал он на койке с поникшей головой, молчаливый, угрюмый, и бросал умоляющие взгляды на хозяйку, которая возилась с сырыми дровами у печи.

Ему хотелось попросить у нее сущий пустяк, и все-таки его исхудалое землистое лицо кривилось, как у нищего, просящего подаяние.

Что ей стоит крикнуть ему на ухо несколько слов, — он мог бы тогда удостовериться, намного ли он стал хуже слышать.

Но женщина была злющая. Часто шмыгая мимо койки, на которой сидел глухой, иногда слегка задевая его свисавшие ноги, она даже не смотрела на него. Такая злющая была эта высохшая жена портняжки, что даже полными мольбы глазами глухой ни на секунду не мог привлечь ее внимание.

А если бы ему вздумалось вытянуть ногу и загородить ей дорогу, она, наверное, вздрогнула бы от испуга: и с удивлением воскликнула бы: «Смотрите, он еще жив, этот глухой!»

Ему было бесконечно обидно, и он уже злобно смотрел на жену портного, что-то бормоча. Так он поглядывал когда-то на жену — покойницу Лею — и тоже ворчал без конца. Она в таких случаях, назло мужу, ложилась в постель одетая. Тогда он хватал со стола суповую миску и швырял об пол.

Пришла Эстер и долго ссорилась из-за него с хозяйкой, а он лежал на койке, ничего не слыша, и снова думал о тех важных и серьезных словах, которые нужно сказать дочери. Они долго вертелись в голове и наконец вырвались наружу — беспомощные, совсем не те, которые были у него готовы:

— Видишь ли… вот если бы мать была жива…

С трудом дались ему и эти слова, а едва он их произнес, ему стало стыдно и за себя самого, и за эту стройную девушку, которая не помнила даже умершей матери.

«Мама давно на старом кладбище — что пользы думать о ней?» — говорили ее удивленные глаза.

Вынув из кармана сдобную булку, она дала ее отцу. Глухой попробовал, ему понравилось, и он принялся разглядывать лакомый кусок со всех сторон.

— О, Вове-мельник знает, что вкусно!

И вдруг приняла четкие формы и вылилась в нужные слова мысль, с которой он давно носился:

— Это нехорошо… то самое… что рабочие тогда подметили… И вот еще, да!.. Я им не верю — ни Вове-мельнику, ни его щенку! Ни слову не верю!..

3

К зиме бедро стало болеть меньше. Окна в кухне запорошило, а в печи, у которой возилась жена портняжки, шипели сырые дрова. Глухой озяб. Он надел сапоги, ватник, туго затянул красный кушак и надвинул на уши облезлую баранью шапку. Хозяйка даже рот разинула от удивления.

— Куда это ты? Куда собрался, глухой? — крикнула она ему на ухо.

— В молельню, — тихо и угрюмо ответил он. — Пойду отогреюсь.

В молельне, у жаркой печи, его разыскал Иосл и тотчас принялся кричать ему на ухо:

— Вове-мельник!.. Вове-мельник!..

До чего дожил! Хозяин, мол, и его, Иосла, прогнал с мельницы…

— Да, да, глухой, — изо всех сил кричал он ему, — подай на него в суд!

— Подать на него в суд? — удивился глухой.

Он даже не мог этого толком осмыслить. Подняв руку высоко над головой, он затем опустил ее совсем низко, почти до пола.

Этим он хотел показать, что Вове-мельник такой большой-большой, а он, глухой, такой маленький-маленький… И конечно, большой всегда сумеет обидеть маленького..

Иосл насупился, задумался и даже стал бороду теребить, и глухой решил, что сказал ему что-то важное и глубокомысленное. Он тоже задумался и погодя добавил:

— Пусть хоть Вове-мельник меня оставит в покое!

Он подразумевал не самого мельника и себя, а свою дочь Эстер и мельникова рослого и красивого сына. Ему очень хотелось поговорить об этом с Иослом, но он не знал, с чего начать.

А потом, в снежный морозный вечер, глухой отправился к Эстер. На протяжении всего пути голову сверлила одна и та же мысль. Он даже затвердил ее начало:

«Надо же знать… Надо же, чтоб человек о себе подумал…»

Но, войдя со двора на кухню, он застал там высокого и проворного мельникова сына, который при виде его поспешил уйти. Глухой заволновался и снова растерял все нужные слова. Какое-то подозрение закралось в его душу:

«Мендель гадкий человек… Его надо остерегаться!..»

Но Эстер быстро подсела к отцу и, сунув ему в руку печеную картофелину, прокричала:

— Приходил ко мне Ноте-сват…

Лицо глухого сразу смягчилось, глаза чуть усмехнулись, как бы спрашивая:

«Это правда?.. Ты меня не обманываешь? Кого тебе сватают?»

Она опять прокричала:

— Цирюльникова сына, Юлика.

Глухой откусил кусочек горячей картофелины и держал его во рту. На его скуластом лице появилась жалобная гримаса.

— Никудышный жених!

Эстер крикнула снова:

— Да, он жулик!.. Одесский жулик!

Глухой жевал картофелину и кивал, подтверждая ее слова:

— Да, да, жулик… Конечно, жулик.

4

Глухому снилось, что он стоит на самом верху мельницы и оттуда наблюдает, как Мендель гоняется по двору за крестьянской девушкой-уборщицей. Девушка в испуге мечется, ноги ее скользят, она вся дрожит — вот-вот Мендель ее настигнет! А в сторонке механик Шульц хохочет, держась за бока, и кричит:

— Лови ее!.. Лови, лови!..

Но вдруг глухой видит, что Мендель гоняется вовсе не за крестьянской девушкой, а за его дочерью Эстер. Она от него убегает, протягивает руки к отцу, кричит от страха. Не будь он так глух, он, наверно, услышал бы ее крики.

На другой день тощая, злая жена портняжки целое утро пилила глухого:

— Холера бы его забрала!.. Ну, что вы скажете, как он рычит во сне! — Она потянула его за рукав. — Отчего ты ночью орал?

Глухой с удивлением посмотрел на нее и пожал плечами: он скорее догадался, чем расслышал ее вопрос.

— Кто орал? Я?.. Да нет же, я не орал…

Он уже ничего не помнил из своего сна. Натягивая старые сапоги, он разглядывал их со всех сторон и думал, что хорошо бы салом смазать. Потом он ушел в молельню. Сидя у жарко натопленной печи, он размышлял о том, что он, глухой, любит, чтобы было тепло, и еще он любит голову фаршированной щуки и свежую халу и, пожалуй, также жирную говядину — вроде той, что при нем ел однажды Вове-мельник.

«О, Вове-мельник знает, что вкусно!»

Молельня постепенно наполнялась. Люди почему-то переходили с места на место и возбужденно разговаривали.

«Удивительно, — думал глухой, — почему не начинают молиться?»

Народ все прибывал, люди вбегали с улицы и смешивались с толпой, которая быстро проглатывала их и разбухала. У всех вбегавших в молельню были испуганные лица. Вновь пришедшие, казалось, спрашивали у тех, кто пришел до них: «Это верно?.. Правду говорят?..»

А те в ответ только кивали с пришибленным видом, горестно причмокивая, как бы говоря: «Ай-яй!.. Какая жалость!»

Глухой замечал, что все на него поглядывают. Люди сбивались в кучи, перешептывались и как-то странно косились на него, теснее обступали, указывали пальцем.

Наконец его окружили плотным кольцом. Ему кричали в уши: пусть он идет туда[27], к Вове-мельнику. А глухой изумленно озирался и не мог понять: зачем им надо, чтобы он шел к Вове-мельнику? Он тыкал себя пальцем в грудь и переспрашивал:

— Мне идти к Вове-мельнику? Мне?

В полном недоумении он пожимал плечами. Но все же пошел.

Возле дома Вове-мельника улица была запружена. Люди лезли прямо во двор Вове-мельника, потом на кухню. Вместе с ними протискался туда и глухой. У него не было никакой охоты лезть в дом; он не мог понять, зачем он это делает, и все же лез вслед за другими. На кухне было полно, тьма народу, у глухого даже в глазах зарябило — будто он стоял возле подпрыгивающих сит на мельнице. Трясся, казалось, даже топчан, к которому наконец с трудом пробрался глухой, — топчан с лежавшим на нем посинелым телом. Глухой тотчас узнал: это Эстер, его дочь Эстер!

Он не был особенно удивлен. Ему казалось почему-то, что он уже стоял однажды возле этого топчана, на котором лежало то же мертвое тело. Это было давно, очень давно, но только наверное было. И те же люди стояли кругом, и было такое жа холодное пасмурное утро.

Кто-то потянул его за рукав и показал на потолок. Глухой поднял голову — на крюке болталась веревка. Он догадался. Ему хотелось спросить, почему Эстер это сделала, но он ничего не спросил. Он не сводил глаз со сгорбленной старушки, стоявшей у изголовья топчана, — лицо ее было сведено гримасой, глаза были закрыты. Она рыдала, но глухой ничего не слышал. Его лицо тоже сводила гримаса, он хотел заплакать, но не мог. В комнате вдруг поднялся шум, всех стали выталкивать, старый служка погребального братства кричал в дверях:

— Ну, довольно, евреи, хватит! Идите себе подобру-поздорову!

Кухня опустела. Глухого тоже гнали, но он не уходил. Его брали за плечи, но он бросал вокруг себя свирепые взгляды и хватался обеими руками за топчан, на котором лежала покойница. Его оставили наконец в покое. Но вдруг он кого-то заметил в дверях, и тогда ему пришел на память недавний сон — мельничный двор, Мендель, крестьянская девушка и Эстер.

Глухой кинулся вон из дома. И хотя он вскоре забыл, куда собирался бежать, все же он мчался по улице что было мочи. Сапоги его увязали в рыхлом снегу. Он тяжело дышал. Он чувствовал, что силы его иссякают, и все-таки бежал дальше.

5

То, что случилось через некоторое время, было дико, необъяснимо.

У Вове-мельника забыли загнать корову в хлев, а утром ее нашли у ворот с отрезанным начисто хвостом. Все выбежали из дома во главе с самим хозяином. Корову впустили во двор, ее окружили.

«Что бы это значило?»

Хвост был отрублен почти у самого комля, из которого и сейчас еще капала кровь. Корова стояла грустная, несчастная, с поникшей мордой, и ее печальные навыкате глаза часто моргали.

Несколько, дней кряду в доме Вове-мельника не переставали ломать себе голову:

«Кто бы мог это сделать?»

Бросали косые взгляды на уволенного с мельницы Иосла, заподозрили двух рабочих, собиравшихся набить морду Менделю, их даже таскали к уряднику. Лишь несколько недель спустя кого-то вдруг осенило:

— Уж не глухого ли это работа?

Человек сказал это так, наобум, но все сразу ухватились за его догадку. Это было невероятно; людей охватывал страх при мысли, что этот ширококостный человек с угрюмым лицом, опоясанный красным кушаком, с надвинутой на глаза бараньей шапкой, ночью гоняется с топором за коровой, и все-таки этому верили — недоумевали и верили.

А кто его знает, этого глухого? У него вот тут не все в порядке!

Ведь было уже однажды: когда жена портняжки его вконец допекла, он запустил ей в голову сапогом, а потом, разъярясь, принялся выбрасывать на улицу кровати, столы и скамейки. Весь город сбежался тогда к дому портного. Люди стояли на почтительном расстоянии и со страхом смотрели, не смея подойти ближе. Из уст в уста передавалось:

— Кровь ударила глухому в голову!

Жена портного металась взад и вперед, била себя кулаком в голову и вопила визгливо и хрипло:

— Смотрите!.. Он мне погром устроил, настоящий погром!

Люди стояли и смотрели. Нашлось, конечно, несколько здоровых молодцов, которые могли бы наброситься на глухого и унять его, но у жены портного были враги, они удерживали их и говорили, злобно сверкая глазами:

— Ничего, ничего, она достаточно изводила его, этого глухого!

А в дверях то и дело показывался глухой и снова что-нибудь выбрасывал на улицу. Из груди его вырывался сдавленный хрип.

Вспомнив про этот случай, глухого повели в конце концов к уряднику, туда же погнали несчастное животное. Показывая глухому на корову, стали допытываться, крича ему в уши:

— Ты корову мельника знаешь?

Он сразу ухватился за слово «мельник», и оно целиком завладело его сознанием:

— Да, да, Вове-мельник!.. Ну да, Вове-мельник!..

Уряднику это скоро надоело; он хотел поскорее избавиться от этого высоченного, ширококостного детины, который таращил на него оловянные глаза и твердил одно и то же. Но глухой не унимался, он наседал на урядника, размахивая руками:

— Да, да, Вове-мельник, да, да!..

Ему хотелось рассказать про мельницу, которая вся ходуном ходит, про топчан, на котором лежало посинелое тело, про веревку, свисавшую с потолка, — хотелось рассказать обо всем, но он не мог. Словно в тенетах, запутался он в первой же мысли о Вове-мельнике, и уже не было у него сил высвободиться.

Урядник вытолкал его на улицу и запер за ним дверь. Глухой постоял у крыльца, а потом, неизвестно почему, вдруг принялся поправлять штаны. В это время мимо проходил какой-то человек. Тогда глухой, забыв про штаны, направился к нему и, протянув руку, начал повествовать о том, чем не удалось ему поделиться с урядником:

— Да, да, Вове-мельник…

Прохожий перепугался и с замирающим сердцем кинулся наутек в ближайший переулок. А глухой шел, протянув вперед руку, и пытался останавливать всех, кто попадался на пути. Вид его вызывал страх, ему уступали дорогу, а он все шел, протянув руку и ворочая в голове недодуманную мысль: «Да, да, Вове-мельник…»

Он, видимо, все ждал, все надеялся, что вот появится наконец человек, который выслушает его, и тогда ему удастся перескочить через эти первые слова и открыть выход мысли, давившей на мозг.

Тихо добрел он до молельни, открыл дверь и просунул в нее глухую голову. Там не было ни души, и он уселся у жаркой печи. Кругом было тихо. Окна заиндевели, пюпитры для молитвенников стояли, как надгробные плиты, повернутые лицом к востоку.

За печью спал нищий, пешком добравшийся сюда издалека. Он храпел и видел сладкий сон — будто без конца сыплются в его карманы новенькие копейки.

А глухой сидел грустный и даже не подозревал, что по другую сторону печи лежит человек. В его сжатом тисками мозгу смутно, как в тумане, носились обрывки воспоминаний: о печальном случае с бедром, о топчане, на котором лежала покойница, о крюке, на котором болталась веревка. И среди всего этого металась одна неотвязная мысль, которую никак не удавалось довести до конца: «Да, да, Вове-мельник, да, да…»

В молельню вошел Иосл, снял облезлый тулуп и сел рядом с глухим. Медленно и задумчиво поглаживал он свою острую бородку. Видно было, что и он занят тревожными мыслями — мыслями многодетного отца, оставшегося без заработка. Но Иосл не мог не вмешиваться в дела, которые его совсем не касались. Нагнувшись к глухому, он стал что-то кричать. Глухой склонил к нему голову, кивал в такт его словам и говорил:

— Умерла?.. Как же иначе?.. Ну да, умерла Эстер..

Он хотел что-то добавить, но Иосл вдруг захихикал. Его рот скривился, губа с подстриженными усами поднялась, обнажив желтые, прокуренные зубы. Он снова начал что-то кричать глухому, а тот пристально смотрел на него выпученными бесцветными глазами, и казалось, именно глазами улавливал он кое-что из слов Иосла:

— Вове-мельник — свинья!.. Жирная, объевшаяся свинья, уж поверь мне!

Ему померещилось, что Иосл его дразнит, и это очень огорчило его. Но он тут же забыл и о своем огорчении, и о причине его, — он помнил только высокий, тщательно выбеленный дом, густо разросшиеся акации перед окнами и заново покрашенный синий забор.

Темнели расцвеченные морозом окна. В молельне собирался народ. Тогда глухой потихоньку выбрался на улицу и, пряча руки в рукава, двинулся неизвестно куда. Он брел медленно, низко опустив голову. Он уже успел забыть, куда намеревался идти. Он не чувствовал даже, что движется, не знал — зима на дворе или лето. Ребятишки, забыв про салазки, бежали за ним. Они что-то кричали ему вслед, но он не слышал. Он шел, не оглядываясь, между рядами лавчонок. Люди уступали ему дорогу, а он их и не замечал.

Сзади наезжали сани. Возница озяб, ему лень было высвободить руки и взять вожжи, чтобы немного свернуть. Он только крикнул:

— Берегись!

Глухой не слышал. Когда его сзади ударило оглоблей, он только схватился за ушибленный бок и, не оглянувшись, продолжал шагать.

Он остановился, очутившись в темной прихожей Вове-мельника, и не знал, куда идти. Дверь справа, которая вела в столовую, была закрыта, — видимо, заперта изнутри. Дверь слева, что вела в кухню, осталась чуть приоткрытой. Узкий неподвижный сноп лучей падал оттуда на пол прихожей. Глухой, тоже неподвижный, стоял в углу, против двери. Кто-то вошел с лампой и насмерть перепугался, заметив широкие носы его сапог. Поднялся крик, и глухого окружили выбежавшие из комнат люди. Сам Вове-мельник что-то орал ему в ухо, но он ничего не слышал и только вспоминал слова Иосла:

«Вове-мельник — свинья! Жирная, объевшаяся свинья!»

Глухой не перестает думать об этих словах и тогда, когда возвращается к себе домой и становится у печи, возле которой уже греется портняжка.

Теперь он вспоминает, что был у Вове-мельника, что видел его совсем близко.

И еще помнит он, что прежде зарабатывал на хлеб, перетаскивая тяжелые кули с зерном и с мукою, что когда-то у него была жена Лея и дочь Эстер.

Его лицо кривится, он тычет себя в пальцем в грудь и говорит портному:

— Есть охота… сосет вот здесь, под ложечкой…

Но портной спокойно сидит рядом. На коленях у него замурзанный ребенок, которого он гладит по головке. Голос у портного нудный и скрипучий, как у старой нищенки. Борода у него не растет. Редкие волоски торчат лишь на подбородке и на верхней губе; они подрагивают, когда он говорит. Он вкусно зевает, встает и кричит глухому в ухо:

— Он может тебе заплатить, Вове-мельник, его от этого не убудет!

Ребенок открывает беззубый рот и заходится плачем, но портняжка не слышит и продолжает кричать глухому:

— Чтоб ему, этому мельнику, сквозь землю провалиться!

Прибегает хозяйка, выхватывает ребенка, укачивает его на исхудалых озябших руках и тоненьким голоском вторит портному:

— Он мог бы заплатить, Вове-мельник, за такую историю!.. Но он знает, с кем имеет дело!

Она вцепляется свободной рукой в глухого и визжит:

— Глухой чурбан!.. Почему ты молчишь?

Мысли глухого уже опять беспорядочно блуждают.

Он глядит в упор на женщину и не шевелится.

В дом входит сосед-портной. У него вьющаяся светлая борода. Он долго разглядывает глухого, легонько берет его за рукав и спрашивает:

— Какой сегодня день, а, глухой?

Он очень добрый и отзывчивый, этот молодой человек с окладистой светлой бородой. Ему хочется проверить, насколько глухой успел тронуться умом. У него самого сердце начинает учащенно биться при этом, его тонкое лицо краснеет, в глазах стыд — они смущенно мигают: может быть, глупо, нехорошо, что он задал такой вопрос?

Но глухой даже не сознает, кто тянет его за рукав, не знает, чего от него хотят, не знает, что сегодня — суббота или будний день. Ссутулившись, спрятав свои большие руки в рукава, выходит он из дома, бредет, сам не зная куда, сперва слоняется возле молельни, затем по базару и вдруг видит, что снова стоит в сенях у Вове-мельника. И сам мельник кричит ему в ухо:

— Что тебе надо?

Дверь широко распахивается, и ему показывают, чтобы он убирался. Тогда он снова прячет руки глубоко в рукава и покорно, безмолвно уходит.

Зимнее туманное утро перешло в короткий морозный день — даже не в день, а в сплошные густые сумерки.

Без конца падал снег.

Рано поутру портняжка надел огромный тулуп, навернул поверх него женин платок и побежал на рынок. Скоро он примчался весь посиневший. Растирая закоченевшими пальцами озябшие уши, он рассказал жене, что на краю местечка нашли замерзшего.

— И вот еще я слышал: поехали тут какие-то на ярмарку и еле живые обратно дотащились…

Он был очень доволен, что сумел запастись дровами, и так хорошо настроен, что, усевшись у печки с работой, заговорил даже с глухим:

— Сиди сегодня дома, глухой, никуда не ходи!.. Слышишь, что тебе говорят!

Но глухой и не думал слушать его: он надел свой коротенький ватник, туго подпоясался и надвинул на уши шапку. Потом потянул жену портного за рукав:

— Ну вот, я иду… к Вове-мельнику на мельницу!..

Но та только метнула на него злобный взгляд и проворчала:

— Иди, иди ко всем чертям!.. Чтоб тебе живым не вернуться!

А глухой без конца кивал и повторял:

— Да, да, на мельницу к Вове-мельнику…

Неторопливо прошел он через городок, взял влево и ускорил шаг, спускаясь в уединенный лог, где метель крутила, вздымала снег и мчалась в дикой пляске вокруг мельницы.

Сторож, закутанный в тулуп, стал в воротах и не хотел впускать глухого. Тот вступил с ним в драку, избил его, но и ему досталось изрядно. Наконец явился урядник и передал глухого двум сотским.

Однажды выдалась тихая морозная ночь под вызвездившимся небом.

Рано на заре на розвальнях ехали евреи. Они ехали на ярмарку в близлежащий город. Кругом было тихо.

Справа спал невозмутимым сном христианский погост. В чистом утреннем небе гасли звезды. Евреи роняли сонные головы на грудь, и все их мысли были сосредоточены на одном: «Пошли бог удачную ярмарку!»

И вдруг, недалеко от белого дома Вове-мельника, захрапела одна из лошадей, рванулась в сторону, и тотчас послышалось отчаянное:

— Тпру!

Седоки, страшно испуганные, очнулись от дремоты. Закричали:

— Что случилось?

Возница стоял возле дрожавшей лошади и сонно ругался.

— Ах, чтоб тебе! — без конца повторял он. — Чуть человека не задавили!

Люди окружили распростертое на снегу тело и, наклонившись над ним, узнали глухого.

Он лежал, подняв сутулые плечи, перепоясанный поверх ватника, с надвинутой на уши шапкой, в руке у него был топор.

Он еще дышал. Положив на сани, его повезли домой — что еще оставалось делать?

Евреи, огорченные, глядели на слабо алевший восток и сетовали:

— Опоздали на ярмарку. Опоздали, как бог свят!

Весь городок узнал о случившемся, только об этом и было речи.

— Что же тут удивительного? Не иначе, как глухой задумал убить Вове-мельника.

Нашелся даже очевидец, который своими рассказами нагнал на мельника еще больше страха.

— Дайте вспомнить, когда это было… Я проходил поздним вечером мимо дома Вове-мельника и вдруг вижу — человек лезет через забор. Я перепугался и убежал.

И это еще не все: жена портняжки жаловалась, что по утрам находит входную дверь открытой.

Вове-мельник нанял в сторожа здоровенного мужика, и тот целыми ночами колотил палкой по забору.

Глухой две недели провалялся на своей койке в сырой кухне. Кто-то сжалился над ним и позвал к нему врача — сытого, добродушного молодого доктора с маленькими усиками и умными черными глазами. Он долго сидел возле глухого, этот любезный сытый доктор, долго смотрел на равнодушное лицо глухого и терпеливо слушал визгливую и хриплую хозяйку.

Все, что он увидел и услышал, сильно заинтересовало его. Он сидел в глубокой задумчивости, весь какой-то собранный…

Он пришел снова дня через два, этот молодой и сытый доктор с маленькими усиками и умными черными глазами, и опять долго сидел возле глухого.

Он пристально смотрел на глухого и думал.

Глухой пристально смотрел на него и тоже думал.

Но они не понимали один другого. Далеки и чужды были друг другу эти два человека, которые молчали и обменивались упорными взглядами…

В конце концов глухой выздоровел без малейшей помощи с чьей-либо стороны. И — что удивительнее всего — он, пожалуй, сделался еще сильнее и здоровее, чем до болезни. Но у него появилась новая странность: он перестал спать по ночам и, угрюмый, ко всему равнодушный, бродил по кухне, такой же безмолвный, как зимняя ночь.

Долгие и темные были ночи. В их непроглядном мраке утопал сонный мир. Они усыпляли всех, кто жил и и мыслил. Не усыпляли они только человека, который не знал покоя, который не мог даже помышлять о покое.

Взад и вперед ходил глухой по кухне, напоминая собой беспокойный маятник, неся на своих плечах все невзгоды, всю печаль спящих. Если бы кто-нибудь вздумал взять его за руку и остановить, он, не оглядываясь, вырвал бы руку и возобновил бы свое бесконечное шагание.

Бывало, проснется ночью ребенок, несколько раз всхлипнет, расплачется. Вздрагивала тогда заспанная жена портного, открывала глаза, с трудом поднимала с подушки налитую свинцом голову и убаюкивала ребенка:

— Ну, спи же, спи!

Она говорила заглушенным голосом и, услышав, что за стенкой шагает глухой, злобно ворчала:

— Болячка бы его задавила!.. Смерть его не берет!

Но глухой ничего не слышал. Он продолжал ходить по кухне. Ночь была тиха и непроглядна, — она проглатывала его твердую и быструю поступь. И снова и снова звучали в домишке эти шаги, отдаваясь в ушах спящих ударами молота. Казалось, глухой вечно будет шагать и вечно будет длиться ночь. Эта мысль приводила в ужас злую жену портного. Она натягивала на голову одеяло и снова засыпала, испытывая в душе знакомый с далекого детства страх. Когда она уже погружалась в сон, ее гаснущее сознание все еще подыскивало бранные слова: «Хвороба бы его заела!.. Холера бы его унесла!..»

В тихий, белесый предрассветный час проснулся портной и, не услышав шагов глухого, подумал: «Может быть, помер наконец?»

А тот лежал на своей деревянной койке и время от времени постукивал по ней ногой. Ему не спалось. Он не мог бы сказать, предшествовал ли этой ночи день и придет ли день на смену ночи.

Кто-то, показалось ему, глядит на него с улицы. Глухой приподнялся и уставился в окошко. На улице стояла корова, печальная, одинокая. Глухой мигом признал ее: «Мельникова корова!»

Схватив топор, он выбежал на улицу. Под окном стояла корова; она выдергивала из-под застрехи клочья соломы и медленно жевала ровными тупыми зубами. Увидев человека, она повернулась и стала удаляться. Но глухой не торопясь пошел следом. Кругом было тихо. Озорной ветер носился в предрассветной влажной мгле — то сметет снег с крыши, то ринется на деревья и расшалится в вершинах. Где-то упрямо стучался в свой крепко спящий дом запоздалый хозяин. В одном месте собрались стаей собаки, добродушно обнюхивавшие друг дружку и любезно повиливавшие хвостами. Одна из них вдруг отделилась от стаи и с лаем бросилась на корову. Та пустилась наутек, и глухой с занесенным топором побежал за ней. Следом кинулись и собаки. Ветер тоже помчался за ними, забыв про свои шалости в верхушках деревьев. Скоро собаки растаяли в призрачной полутьме, разбежавшись по ямам, овражкам и навозным кучам..

На заре прохожие нашли зарубленную корову Песи-молочницы. Рядом лежал глухой — он был мертв.

Песя страшно убивалась:

— Люди добрые, скажите вы мне, чем я-то провинилась?..

Она не в силах была продолжать, — ее душили слезы. Люди задумчиво глядели на нее и молчали.

1907

Хися-строптивая

Пер. М. Волосов

1

Она была дурна, как смертный грех, эта Хися. Крохотное личико с длинным подбородком было изрыто оспой. С юных лет она внушила себе, что выйдет замуж только за «ученого», а выдали ее за кузнеца Мойше-«татарина». И вот теперь она не хотела жить со своим мужем.

Ему же было крайне досадно, ярость подкатывала к горлу: «Нет, подумать только, этот урод еще куражится!»

Он нещадно колотил ее, но она стояла на своем — не хочет с ним жить, и все.

В праздник симхес-тойре он избил ее в последний раз.

В этот день ждали дождя, но дождя не было. Воздух был очень холодный, над местечком нависло хмурое небо. Оно, казалось, на все было согласно — пусть зима, морозы, все равно.

В доме раввина сидели подвыпившие гости, дверь была открыта, и женщины, стоя у порогов своих домишек, издали поглядывали туда. Они видели, как внутри, в комнате, рядом с раввином и рыжим Мотелем, недавно избранным синагогальным старостой, покачиваются за столом степенные евреи. Там пили молодое вино, пели религиозные мелодии и стреляли арбузными семечками в бороду Иойне-длинному. Это были все «свои», приверженцы контикозовского раввина-«чудотворца». От расположения к Иойне-длинному они кричали ему:

— Иойне!..

— Иойне, черт бы твою душу унес!

Но Иойне-длинный делал вид, будто ничего не слышит. Он стоял, вытянувшись во весь рост, под градом арбузных косточек и пел пронзительно-громко на молитвенный лад:

Только выпью шкалик, два,

Тут как тут моя жена

И давай орать-кричать!

Но, чтоб я так жил, друзья, —

На нее мне начихать!

И вдруг по всему местечку несутся испуганные возгласы, они быстро докатываются до дома раввина:

— Опять жену бьет!

— Кто? Мойше-«татарин»?

— Болячка ему в горло!

Все разом выбегают на улицу, собираются у дверей и смотрят, как кузнец гоняется по всей базарной площади за своей женой Хисей. Он — богатырского сложения, рукава у него засучены, как в будние дни, когда он стоит в своей кузне и оковывает железом мужицкие телеги. Она — маленькая, сухая, как тощая курица. Всем известно, что она никогда не расстается с зеркальцем — жалким осколком со стертой наполовину амальгамой. Эта уродина любит прихорашиваться. Улепетывая от мужа, она не забывает прятать рябое лицо под чистенькой белой косынкой, а ее раскосые плутовские глаза, как всегда, шмыгают по сторонам и не смотрят мужчинам в лицо, будто стыдясь и скрывая какой-то грех. Она вбегает в дом богача, где служила до замужества, и жители местечка видят, как за ней тотчас запирают дверь.

— Кончено! — передается тогда из уст в уста.

2

Дом богача — старый, крепкий. Крыша плоская, стены белые, окна большие, в восемь квадратов; вдоль фасада — старые акации. Качаются старые деревья на ветру, качаются под хмурым октябрьским небом, под каждой тучкой, которая либо пронесется мимо, либо обдаст землю брызгами, качаются и без конца нашептывают бедняцким лачугам о богаче, построившем для себя этот дом, о его умершем сыне.

Сейчас в доме живет, чуждаясь всего местечка, вдова — невестка богача, она говорит только по-русски, в синагогу не ходит и время коротает в обществе местного врача, акцизного чиновника и самого станового.

Кругом местечка — грязь, болото. Голые, давно сжатые поля тянутся в гору и теряются в немой осенней мгле…

Лишь изредка пронесется помещичья коляска, оглашая улицу треньканьем бубенцов, скроется из глаз, и опять стоит, поникнув, крохотное местечко в мглистой тишине. В грязи чавкают сапоги Мойше-«татарина», — он бродит одиноко среди лотков и лавчонок. Ему не с кем перемолвиться словом. Не поднимая глаз, глубоко задумавшись, мучительно и остро переживая свою обиду, он время от времени сплевывает и ворчит:

— Болячка ей в глотку!

Это он ругает богатую молодую вдову. Она не возвращает ему жену. С самого праздника симхес-тойре держит ее у себя и уже не раз приказывала ему передать, что даст ему пятьдесят рублей, если он согласится на развод.

Кузнец, к слову сказать, побаивается богатой вдовы: у нее в доме бывает сам становой. Все же раз он зашел требовать жену. Хиси уже не было в кухне: завидев мужа, она промчалась через все комнаты и спряталась у хозяйки в спальне. Долго стоял кузнец, дожидаясь ответа, как нищий — подаяния. Из внутренних покоев, из хорошо протопленной комнаты вышла с ребенком на руках няня, толстая крестьянка с приплюснутым носом и губами лакомки. Она долго разглядывала кузнеца хитрыми темными глазами. Ей нечего было ему сказать, она только хотела посмотреть, что это за человек, из-за которого рябой Хисе приходится укрываться у хозяйки. В конце концов вдова вышла к нему и начала его бранить. Лицо у нее было удивительно подвижное. Кузнец молчал и только, насупившись, смотрел на нее исподлобья. Вид у него был растерянный.

«Болячка тебе в глотку!» — снова подумал он.

Наконец вся эта волынка до смерти надоела Мойше-«татарину». Работа в кузне не ладилась, дома некому слова сказать, во рту гадкий вкус, как на другой день после праздника. Погода тоже дрянь.

Детей она ему не родила, эта рябая крыса, чтоб ей пусто было! Так и быть, он снова пойдет в большой дом — в последний раз… Он даст ей развод.

Вместе с Хисей к раввину пришла вдова и оставалась все время, пока тянулась церемония развода. Она внимательно слушала, как кузнец повторял за раввином слова древнего обряда, и кивала с видом знатока. Она, казалось, хотела удостовериться, стоило ли платить за это пятьдесят рублей.

У кузнеца была в местечке сестра. Она гадала крестьянкам на картах, а когда их обкрадывали, предсказывала, удастся ли найти вора. Сейчас она стояла, окруженная народом, неподалеку от дома раввина. Голова у нее была повязана грубой косынкой. Женщины и дети жадно слушали, как она посылала проклятия Хисе и ее покровительнице — богатой вдове.

— Чтоб им обеим околеть! Провалиться им обеим сквозь землю! Чтоб их сегодня же болячка задушила!

Она не спускала при этом глаз с дома, где происходил развод, лицо ее оставалось спокойным, и казалось, будто она молится.

Наконец дверь в доме раввина отворилась, и участники и свидетели церемонии высыпали на улицу. Тут же, у всех на глазах, кузнец нагнал Хисю и закатил ей несколько затрещин.

— На прощание! — передавалось в толпе.

3

Мойше-«татарин» продал кузню и плюнул на местечко. Никто не знал, куда он ушел.

Хися опять была свободна.

Накануне субботнего дня ребятишки приходили к забору, окружавшему дом богатой вдовы, и заглядывали сквозь щели. Хися сидела на дворе возле кухни и работала до седьмого пота. Возле нее стояли два огромных самовара и высилась гора медной посуды. Ребятишки хором дразнили ее:

— Рябая, «татарин» идет!

Испугавшись собственного крика, они отбегали от забора и бросались врассыпную.

Поссорятся в местечке две женщины, надают друг дружке тумаков, и та, которой больше достается, кричит другой:

— Ты Хися — рябая крыса!

Хися все это слышала. Проходя по улице, она прятала изрытое оспой лицо в чистенькую белую косынку, а вернувшись к себе, в дом богатой вдовы, украдкой, в уголке кухни, смотрелась в осколок зеркала с облупившейся амальгамой. Она видела оспины — частые и большие — и смотревшие в разные стороны глаза. В гостиной, случалось, сидели гости; Хисю зачем-нибудь звали, и она, как вор, скорее прятала зеркальце и спешила на зов.

— Иду, иду! — кричала она, проходя по комнатам и избегая встречаться глазами с мужчинами.

Всем было известно, почему она так неохотно пошла замуж за кузнеца. Гости потешались над честолюбивыми мечтами Хиси. Щелкая орехи, спрашивали:

— Хися, когда же ты наконец выйдешь замуж за раввина?

Кроме Хиси у богатой вдовы жили еще кухарка, горничная, судомойка и няня. Всем им хотелось замуж. Когда в местечке случалась свадьба, они бежали смотреть. И чем старше была засидевшаяся в девках невеста, тем жаднее смотрели они ей в лицо, когда ее под звуки скрипки и кларнета вели под венец, и всю ночь, не отрываясь, глазели в ярко освещенные окна. Вернувшись лишь на рассвете, по-прежнему возбужденные, они укладывались в комнате для прислуги, но не смыкали глаз и без умолку говорили о женихах и невестах. Дело кончалось общей ссорой. Горничная кричала кухарке, что ее муж, пьяница и вор, околел в тюрьме, а кухарка с ехидством спрашивала, с кем это горничная всю зиму путалась и проводила ночи на пустыре за забором? Вмешивались судомойка и няня, и никто уже не знал, кто зачинщик ссоры, кто кого обидел. Все вопили. Кухарка, пунцовая, злая, плевала Хисе в лицо и, забывая, что на плите у нее уходит молоко, накидывалась на хозяйку, пытавшуюся утихомирить их и заступиться за Хисю:

— Нет, послушайте только! Душа болит! Этой паскуде непременно надо ученого!

Это повторялось часто. Хися все терпеливо сносила. И она дождалась своего счастья.

4

Был жаркий день. Лучи солнца, словно прорвавшись сквозь частое сито, заливали землю. Громыхали телеги, резко звучали голоса, толпился народ — в местечке была ярмарка. Телеги были завалены крупными, связанными в косы луковицами, яйца шли за бесценок, а возы все прибывали. На одном из них трясся Довид-Лейзер, тощий, старенький меламед из соседнего местечка. Он был в субботнем сюртуке из черного ластика и в бархатном картузе с вытертым козырьком. Подскакивая на ухабах, он прижимался к правившему лошадью мужичку, посасывал с хитрым видом трубочку и ухмылялся в седые с прожелтью усы. Ему нужно было купить лохань и доску для приготовления лапши: старые совсем худые стали, сказала соседка, которая уже десять лет — с тех пор, как умерла его старуха, — пекла ему хлеб. Приехал он еще потому, что здесь, в местечке, было много приверженцев контикозовского раввина-«чудотворца», а Довид-Лейзер, хоть и стар был, по-прежнему оставался верным «контикозовцем». Все эти годы он терпел в своем местечке от сторонников рахмистровского «чудотворца», не пел вместе с ними в их молельнях и постепенно превратился в молчальника.

Да, старый молчальник Довид-Лейзер давно уже ни с кем не говорил по душам, зато сегодня, когда он часов в одиннадцать вошел в старую контикозовскую молельню, откуда неслись заунывные молитвенные напевы, душа его преисполнилась неописуемой радости: «свои» узнали его! Он не отвечал на приветствия словами и только блаженно улыбался. Из его отвыкшего от речи, прокуренного махоркою горла вырывались лишь странные звуки, вроде тех, что издает немой, когда особенно доволен: «Кхе-кхе-кхе!»

Он сиял. Ага, все полагали, что он давно сыграл в ящик, кхе-кхе-кхе!.. А он вот взял да приехал — живехонек! «Свои» находили даже, что он совсем еще бодрый для своих лет. После молитвы, когда пили за его здоровье, открылось, что он давно вдовствует. Его пожурили:

— Как же так? Надо тебя женить!

Иойне-длинный морщил лоб, долго чесался спиной о стенку и наконец потихонечку сбегал домой поговорить со своей старухой. И уже скоро Иойниха, запыхавшись, прибежала на кухню к богатой вдове…

Хися весь день ходила розовая от смущения, щеголяя в новом ситцевом платье. Мысли ее путались. Переполненное счастьем сердце, казалось, не выдержит. Еще один только раз должна была прийти сюда Иойниха — сообщить «его» ответ.

Вечером Хися уже косила глазами по сторонам в доме раввина, где сейчас же должно было состояться венчание, и тут в первый раз ее взгляд упал на «него». Он ей понравился. Его окружали почтенные евреи, а Довид-Лейзер, усмехаясь одними бровями, посасывал свою коротенькую трубку. Он походил на добродушного деда, которого тормошат внучата.

На другое же утро Довид-Лейзер вернулся в свое местечко, а Хися по-прежнему осталась у богатой вдовы.

Выждав неделю-другую, вдова наняла возницу и проводила Хисю со словами:

— Поезжай к мужу!

К вечеру Хися прибыла в совершенно чужое ей соседнее местечко. Окутанное летними сумерками, оно раскинулось у подножия холма над речушкой. Незнакомые женщины стояли у ворот и встречали стадо с пастбища. Мужчины шли в молельню, с любопытством глядя вслед Хисе, сидевшей в мужицкой телеге. Многие останавливались — к кому гость приехал? Возница был местный. Он свернул в закоулочек между двумя сгорбившимися лачугами, весело сообщив по пути любопытным:

— Це я ему, Довид-Лейзеру, жинку привез!

Довид-Лейзер сидел дома за столом, окруженный детворой, за обучение которой ему платили пятиалтынные и двугривенные, и водил указкой по большим буквам в замусоленных молитвенниках. Он как раз стал отпускать ребят, когда вошла Хися. Не глядя на гостью, он раскурил свою трубку, стоя спиною к жене, и смущенно крякнул: «Кхе!»

Затем, как и всегда в этот час, он отправился в молельню. Возвратившись, он сразу заметил не виданный в доме порядок: постель была тщательно застлана, под столом подметено, печь затоплена, и в ней булькал старый закопченный чайник. Довид-Лейзер пил чай за столом, тускло освещенным керосиновой лампочкой, и по-прежнему на его губах реяла довольная улыбка. Он не прочь был бы что-нибудь сказать «ей», но не знал, как ее зовут. А Хися сидела на кухне, робкая и безмолвная. Скрестив руки на груди, она сосредоточенно смотрела на тлевшие в печи угли еще долго после того, как старик задул лампочку.

5

С тех пор Довид-Лейзер уже не опускал в кармашек засаленного жилета медяки, которые получал за обучение ребятишек, а клал на покосившийся кухонный подоконник. Хися шла на базар и покупала то, что покупают все хозяйки. Теперь и здесь все знали, что она рябая, но относились к ней не без уважения — ведь у нее муж был из «ученых».

— Как вы находите, рыба свежая? — спрашивали у нее.

Она скупо отвечала, ни с кем первая не заговаривала.

Стряпала она искусно. Старый Довид-Лейзер диву давался: «Не иначе, как там, у богатой вдовы, научилась!»

Они сидели за одним столом, ели из одной миски, но друг на друга не смотрели и не обменивались ни одним словом.

Хися купила большую желтую тыкву. Она с трудом донесла ее до дому и сварила, не жалея масла, с пшеном и всякими приправами, как готовили у богатой вдовы.

Возвратившись из молельни, старый Довид-Лейзер потянул носом и обрадовался: «Подумайте! Откуда „она“ знает, что я люблю тыкву?»

Первую миску, которую ему подала Хися, он опорожнил в один присест. Он не ел, а глотал, обжигаясь и облизывая жирную ложку. Глаза его блестели, ему хотелось еще, еще. Она подала ему вторую миску, третью, а он все уписывал с жадностью кашу. И в тот вечер он впервые заговорил с Хисей.

— Объедение! — вырвалось у него. — Ай, какая тыква!

Рябое лицо Хиси залилось краской. Она почувствовала потребность остаться на минуту одной и поспешила выйти в кухню. В первый раз в жизни она познала счастье, голова у нее кружилась.

Довид-Лейзера скоро охватила странная сонливость, но только он задремал, его начало сильно знобить. Хися накрыла его двумя одеялами. Сначала он кряхтел от боли в животе, потом на его крики сбежались соседи. Грели чугунные крышки от горшков и прикладывали к животу, а к ногам — горячие бутылки. Позвали фельдшера, который тупо смотрел на больного и долго щупал его вздутый живот.

К полуночи старику как будто полегчало — он наконец задремал. Но на рассвете снова поднялся галдеж, скоро в комнате уже горели свечи, и набожные евреи, совершив обрядное омовение, приходили один за другим и читали молитвы. Громче всех голосила свояченица Довид-Лейзера, Кейле-Малке. Когда тело на коротких узких носилках выносили из дома, она начала рваться, чтобы последовать за мужчинами. Женщины с трудом удержали ее.

А Хися все сидела одна на кухне, и ее виноватые глаза избегали смотреть людям в лицо.

С тех пор в доме живут свояченица Довид-Лейзера с мужем и Хися. Она занимает угол в кухне возле печи.

Когда муж с женой в соседней комнате шепчутся, раскосые глаза Хиси бегают по сторонам, и она напрягает слух, стараясь что-нибудь уловить. Она боится, как бы ее не прогнали отсюда. Никто не знает, откуда у нее средства на жизнь. Должно быть, она кое-что скопила за годы службы у богатой вдовы.

Наступает день поминовения усопших. В обеих молельнях рано заканчивают молитвы, и все отправляются на кладбище, раскинувшееся на склоне горы. Идет туда и Хися. Она все такая же молчаливая, маленькая, сухая, как тощая курица, и по-прежнему прячет рябое лицо в белую косынку.

К кладбищу она добирается задворками. Потом долго сидит под оградой, осторожно озирается, — совсем как заблудившаяся ночная птица, — рвет травинки и прислушивается, как там, по другую сторону ограды, стонут и рыдают женщины, будто силясь поднять мужей из могил. Но вот снова тихо на кладбище. Заплаканные женщины расходятся по домам.

Тогда Хися перелезает через ограду и остается одна среди надгробных плит. Она стоит перед могилой меламеда Довид-Лейзера, но ей нечего ему сказать — ведь она только три месяца была его женой, она ни о чем с ним не говорила. Когда она пытается вспомнить его лицо, он встает перед нею, каким был, когда одну за другой глотал миски с тыквенной кашей, а она едва успевала подавать.

Он обжигался, облизывал жирные пальцы; он тогда в первый и единственный раз заговорил с ней. Он сказал: «Объедение! Ай, какая тыква!..»

Теперь он в могиле. Он лежит среди почтенных благочестивых евреев. Хися долго смотрит на его надгробную плиту, и мало-помалу его образ ясно всплывает перед нею. Вдруг она начинает причитать, как все женщины, оплакивающие в этот день умерших мужей, — с сухими глазами, тягуче, жалобно:

— …И любил ты тыкву. И я сварила тебе тыкву…

Тихо шелестит вокруг молодой кладбищенский лес. Кузнечики прыгают в высокой траве, никогда не видавшей косы. И чудятся еще вздохи рыдающих женщин, как далекие отголоски человеческого горя. Рядами стоят надгробные плиты, всеми забытые. Всмотришься в них — и начинаешь думать: они многое могли бы рассказать, они все слышат. И среди них еще долго раздается тихое причитание Хиси:

— …И любил ты тыкву… И я сварила тебе тыкву…

1917

Абе

Пер. Д. Бергельсон

Часть вступила в село ночью. Утром над хатой, где помещался штаб, реял красный флаг. Он хлопал неутомимо и резво, радостно волнуясь всеми своими складками. К хате была прибита доска: «Н-ский повстанческий полк».

Штаб сразу наполнился добровольцами. Ни один не спрашивал, где другие красные части, близко ли они. Намалеванное крупными буквами название полка внушало почтение, многих радовало, в некоторых вселяло страх.

Ветер с речки облюбовал алое полотнище, весело, уверенно реявшее над крышей. Под вечер потянуло сыростью и прелью. На улице стало пасмурно, грязно, слякотно.

По всему селу чавкали сапоги, больше всего месили они грязь в уходившем под гору проулке. Там, засучив рукава, люди смазывали орудия, готовя их к бою. А на огромном грязном дворе, среди занятых под постой хат, красноармейцы с неутомимым рвением чистили лошадей, заботливо осматривали кровоточащие места на спине, осаждаемые мухами, и часто обращались за советом к парню, опоясанному красным извозчичьим кушаком:

— Абе, взгляни-ка! Скажи, чем бы смазать…

Абе, родом из Ставищ, с ранних лет величал отцом возчика Иехиеля и на его лошадях возил пассажиров в отдаленный, расположенный в низине городок. Работал он на отчима задаром, как на родного отца, три с половиной года провалялся в окопах, вернулся, ничему не научившись, и снова стал ездить на лошадях Иехиеля. Мало того, что за свой труд он ничего не получал, — его еще часто бранили.

— Живодер у тебя сынок! — жаловался его матери отчим. — Загоняет он мне лошадей, шкуру с них сдерет!

Абе и впрямь не баловал лошадей, как никто и его не баловал. Свою злобу он вымещал на скотине. И кто знает, как долго тянулась бы его беспросветная жизнь, если бы не знакомство с Шифрой, служанкой на постоялом дворе в том городке, куда он возил пассажиров.

Девушка эта полюбилась ему уж потому, что со всеми была неприветлива, на всех огрызалась и только с ним была ласкова. Абе был уверен — пусть кто другой сунется к ней, она его так огреет, что он своих не узнает! К нему же она доверчиво льнула. Настигнет ее Абе в темных сенях, девка замирает и позволяет себя целовать и обнимать.

Иногда, на рассвете, подъезжая к постоялому двору, он заставал ее на задворках, возле хлева, куда она выносила ведро с помоями. Босая, с голыми икрами, стояла она, склонившись над корытом, и отгоняла набегавших с улицы свиней. Со сна ее немытое лицо казалось немного припухшим, в прищуренных глазах сверкала злоба: впереди, как и всегда, лежал длинный изнурительный день. Но стоило ей увидеть подъезжавшего Абе, ее лицо прояснялось.

— Вот и Абе! — встречала она его. — Надолго?

С каждым днем его все больше влекло к девушке. Даже во сне он думал о ней, ощущал ее запах, запах свежего, чуть слежавшегося сена. Все это и навело Абе на мысль: «Хватит! Довольно на чужих работать, пора о себе подумать. Не позволю всякому собой помыкать, пропади они все пропадом! Только даром силы на других тратил!»

Так Абе и сделал. И хорошо получилось! Едва стало известно, что Абе женится на служанке с постоялого двора, им перестали командовать. Мамаша даже заторопила отчима со свадьбой. Назначили день.

Как раз в то время разнесся слух о погромах в округе.

В субботу отпраздновали проводы. Гости, в большинстве тоже возчики, опорожнили в честь Абе немало бутылок, чокались с ним и, охмелев, подмигивали, намекая на восторги брачной ночи. Больше всех выпил отчим, пил он и на следующий день, но везти пасынка к невесте отказался.

— Сама вези! — цыкнул он на ворчавшую жену. — Поди послушай, что люди на базаре толкуют! Ни пройти, ни проехать. На всех дорогах гайдамаки — грабят, режут!

Соседи подтверждали его слова:

— Кто же теперь едет? Шею свернут! Нет, уж ты потерпи, Абе!

Абе томился неделю, вторую. Он чувствовал себя прескверно. Бывают женатые, бывают холостые, а он — ни то ни се: женатым не назовешь и не холостой тоже, раз были проводы. К нему начали терять всякое уважение, посмеивались:

— Потеха с тобой, Абе! Как был бестолковый, так и остался: жениться и то по-настоящему не сумел!

По-прежнему отчим заставлял его работать даром. А к невесте тянуло пуще прежнего, и запах ее тела мерещился ему и днем и ночью.

Надев старую шинель, в которой вернулся с фронта, и надвинув на уши барашковую шапку, Абе один пустился пешком в отдаленный городок к невесте.

«Чтоб им на медленном огне сгореть! — думал он об отчиме и знакомых возчиках, не желавших отвезти его к невесте, как полагается перед свадьбой. — Провались они сквозь землю!»

И злоба против людей, заставлявших его всю жизнь даром работать на них, росла и крепла.

Вот тут и начинается повесть о том, как возчик из Ставищ Абе очутился среди чужих людей в Н-ском повстанческом полку.

Первые пятнадцать верст Абе прошел благополучно. Никто его не останавливал, никто не спрашивал, откуда он идет, куда направляется. Но под вечер, прижимаясь к Балясинскому лесу, он услышал отдаленную пушечную пальбу. Абе насторожился. Продолжать путь было опасно. Тревожно, угрожающе неслось эхо из темного угрюмого леса. Постояв и немного подумав, Абе свернул влево, в село Филипповку, надеясь переночевать у кузнеца.

Кузнец Гавриель и его жена Роха были дома. Они знали молодого возчика и не отказали ему в ночлеге.

Разувшись, Абе полез на печь, растянулся и сразу погрузился в темную пучину.

За хатой гнулась под ветром одинокая старая осина, взъерошенные ветви глухо ударяли по камышовой крыше.

Вправо тянулось безбрежное поле, дальше — темнел Балясинский лес, откуда доносился отдаленный гул орудий. Абе спал крепко.

Ночью прискакал отряд человек в пятнадцать и неторопливо расположился полукругом перед хатой. Луна то выглядывала, то снова скрывалась.

Жена кузнеца, которую постоянно мучили кошмары, первая услышала стук. Приподняв спросонья занавеску, она окаменела: на лошадях сидели вооруженные люди, лица их были темны, как ночь, глаза устремлены на окно, под одним из них дыбилась лошадь и он злобно бил ее.

— Гавриель! — закричала она. — Проснись… Ой, горе!.. Смотри, сколько их, они уже с лошадей слезают! Буди Абе.

Абе храпел на печи. От усталости он словно одеревенел. Ему совсем не хотелось просыпаться. Да и не для чего было: проснешься — сразу вспомнишь все вынесенные от людей обиды.

— Абе! — тормошил его кузнец. — Проснись! Беда!

Абе спустил с печи босые отекшие ноги, но тут же, сидя, снова прикорнул.

— Абе! — не переставал будить его хозяин. — Проснись наконец, черт бы тебя драл!

Приоткрыв глаза, Абе как будто пожалел, что дал себя разбудить, и снова растянулся на печи.

Наконец он понял, чего от него хотят. Сонный, поплелся он к дверям. Тяжело сопя, силясь раскрыть смыкающиеся веки, он едва передвигал ноги. На дворе он поговорил с одним из всадников, постоял, затем вернулся посвежевший в хату и безучастно сказал:

— Они пулеметов требуют. Филипповские мужики, говорят, их сюда чинить отдали.

— А кто они такие?

— Как будто большевики… Из повстанческого полка, говорят. Грозят — худо будет, ежели не отдашь.

У женщины от страха зуб на зуб не попадал.

— Отдай им, Гавриель! — запричитала она. — Не упрямься!

Абе взял ключ, пошел в кузницу, отдал всадникам пулеметы и совсем бодрый вернулся в хату.

— Хозяин, — виновато произнес он, — они и повозку забирают, коня тоже вывели, уже запрягают. «Не себе берем, говорят, а для полка: пулеметы везти не на чем».

— Уговори их, Абе, хотя бы лошадь оставить, — заметалась в тревоге женщина. — Скорее, Абе! Ох, беда, беда!

Абе снова пошел к всадникам. На этот раз он долго не возвращался. Затем быстро вбежал в хату, радостно, дрожащими руками схватил сапоги и, сопя, стал быстро обуваться.

— Как же с лошадью-то? — допытывались у него кузнец и его жена. — Что же ты молчишь, Абе?

— Они берут меня с собой, — захлебывался от волнения Абе, натягивая тесные сапоги. — В город к невесте обещают доставить. Убей меня бог на этом месте, ежели вру! А насчет коня вы не беспокойтесь, вернут вам его, ей-богу, вернут — уж я позабочусь!

С той ночи Абе не расставался с Н-ским полком. Ему и винтовку выдали, но он носил ее небрежно, как-то не всерьез: век, что ли, ему с ней ходить? Только бы до городка добраться, где Абе дожидается невеста, а тогда — только его и видали!

Этих людей, с которыми проводил дни и ночи, он считал чудаками. Что ему ни говорили, он пропускал мимо ушей и больше всего бывал доволен, когда его оставляли в покое. Лениво, словно заспанный, бродил он среди готовящихся к наступлению красноармейцев, по-извозчичьи поводил плечом и думал: «А мне что до этого?»

Когда бежавшие от гайдамаков еврейские юноши-добровольцы спрашивали у Абе, долго ли еще полк задержится в селе, он равнодушно отмалчивался. Он ни с кем не хотел сближаться. Его не обижали, делили с ним хлеб, звали к котлу наравне с другими. Он часто слышал взволнованные разговоры, что кто-то должен пробраться сюда через фронт и потому лишь задерживается наступление, но это его нисколько не трогало.

В жарко натопленных горницах, где по ночам, не раздеваясь, вповалку спали красноармейцы, пахло потом, стоял удушливый запах казармы. Здесь спал крепким сном и Абе.

Однажды, чуть свет, его стали сильно тормошить. Но молодой возчик только повернулся на другой бок. Когда же его раз-другой ткнули крепко в ребра, он — только из уважения к такому приему — решил наконец проснуться и открыл глаза, подумав: «И мастер же он будить!»

Возле Абе стоял белобрысый ординарец Зозуля, добродушно смотрел на него и улыбался только маленьким вздернутым носом.

— Живей обувайся! — заторопил он Абе. — Тебя дожидаются во дворе.

Абе неторопливо натянул сапоги и вышел из хаты.

Бесшумно падал легкий, словно невесомый, снег. Будто осыпанные белой крупой, стояли командир полка и военком Лейзер. Они молча глядели на подходившего Абе.

— У тебя в селе Лещиновке знакомые есть? — спросил Лейзер.

Абе хотелось только одного — поскорее вернуться в теплую хату и снова завалиться спать.

— Знакомые? — уклончиво пробурчал он. — Не припомню.

Военком подошел ближе, окинул его дружелюбным взглядом и заговорил с ним тихо и просто, как говорят между собой еврейские возчики:

— Лещиновского колесника не знаешь?

Абе быстро отозвался:

— Кого? Нехемью?

— Ну, вот видишь! — улыбнулся военком. — Я так и знал. Не раз, верно, заезжал к нему бричку чинить. Отправишься к нему, лучше всего пешком. Узнаешь, много ли там петлюровцев, какие части, что делают.

— А?..

Абе не торопясь перетягивал шинель красным извозчичьим кушаком.

Все еще сонный, он неясно представлял себе, зачем его посылают в Лещиновку и что он должен там делать. Он шел полем и, чем глубже погружался во влажный предутренний туман, тем меньше помнил о данном ему поручении. Ясно было только одно: время тревожное, лучше не показываться в деревнях, а идти в обход. До Лещиновки верст пятнадцать наберется, зато оттуда до городка в низине останется верст двадцать, не больше. А там его невеста, Шифра! Абе ручается головой: пусть кто другой сунется к ней, она его так огреет, что он своих не узнает!

Он ускорил шаг. Впереди расстилалась туманная даль. На взрытых пустынных полях не было ни души, — некому, значит, и заметить его в серой шинели, подпоясанной красным кушаком. Местами уже поблескивали замерзшие лужицы, снега не было.

Абе почудилось, что он оглох, такое было кругом безмолвие. Издали село Лещиновка казалось вымершим. Так же тихо было в хате колесника Нехемьи, до которой он задами добрался к полудню.

Прислонившись к остывшей печке, колесник и его жена с вытянутыми лицами сидели рядом на лавке. Кухонька была не топлена — обеда не готовили. Занавески на окнах даже сейчас, среди бела дня, были приспущены. Забившись в угол, испуганно перешептываясь, играла детвора, и все же родители время от времени покрикивали:

— Ишь расшалились! Веселье на них нашло! Тсс!..

Хозяева безучастно встретили гостя.

— Куда собрался, Абе? — спросил колесник. — Уж не к невесте ли понесло тебя в такое время? — Помолчав, он добавил: — Оставайся здесь, дурень! Кругом резня идет. — Колесник не отводил глаз от приспущенных занавесок. — Да и у нас в селе гайдамаков до черта набралось! Носа из хаты не высунуть. Смерти в глаза глядим.

— Ты бы послушал, что они на той неделе с мельником сделали! — тяжело вздохнула женщина.

В Абе крепло упрямство: «Пойду дальше… Пробьюсь!! Чтоб им сгинуть, кровопийцам!»

Но женщина все причитала, не переставая горевать о зарезанном мельнике. Он жил в трех верстах от Лещиновки. Его нашли убитым вместе с зятем.

— А Маля, глухонемая дочь его, с перепугу заговорила. С грудным ребенком на руках, босая, убежала в лес. Слух по деревне пошел, что она ночью к попу стучалась: «Хочу в вашу веру перейти». Пока поп отпирал, ее и след простыл. Что ни ночь к мужикам стучится: «Впустите! Босая я, и малютка замерзает!» Не успеешь ей открыть, ее уже нет. Рехнулась… А душегубы на селе все буйствуют, управы на них нет…

Поднимая краешек занавески, то колесник, то его жена со страхом разглядывали собиравшихся на пустыре вооруженных гайдамаков:

— Гляди-ка, головорезов все больше!.. Сколько их!

Абе тоже выглянул в окно и увидел людей в разноцветных шапках и пестрых шароварах. Казалось, они собираются давать цирковое представление.

«Холеры на них нет! Провалиться бы им сквозь землю!» — мысленно проклинал их Абе.

У крыльца сельской школы томилась на привязи голодная коза, которую зачем-то привели сюда. В школе с самого утра пьянствовал «штаб», из окон с разбитыми стеклами несся шум пьяной гульбы, пронизываемый глухими ударами бубна, звуками гармошки и визгом охмелевших девчат. И, вслушиваясь в этот шум, притихло, оцепенело село. С сосулек на крышах уже не капало. Морозом затянуло грязь. Надвигались сумерки.

В хате колесника тускло мерцал каганец. При его свете причудливо белели вытянутые мертвенно-бледные лица. Никто больше не говорил. С полуоткрытым ртом сидел голодный Абе. Он все думал о мельниковой дочери, видел в своем воображении, как ночью, одна в лесной глуши, она возится у небольшого костра — босая, с малюткой на руках…

Охваченный ужасом, Абе впал в забытье. Но не успел он погрузиться в сон, как со двора послышались тяжелые шаги, зазвучала громкая пьяная речь. Кто-то налег плечом на запертую дверь. Раздался сильный стук в окно, Абе вздрогнул и открыл глаза. Он не узнал хозяев хаты, до того исказились их лица. Женщина заломила руки. Казалось, что не она, а ее скрюченные пальцы кричат в смертной тоске:

— За душой нашей пришли!.. Ой, пропали мы!..

Колесник в страхе закатил глаза. Он схватился обеими руками за шею, точно защищая ее от ножа. Абе почувствовал, что ему здесь не место. В хате стало вдруг тесно, точно в клетке, которая вот-вот захлопнется. С одним-двумя он схватился бы, но их там, за дверью, было много.

— Чтоб их разорвало! — прошептал он.

Юркнув в темные сени, Абе нашел лестницу и мигом взобрался на чердак. Там он постоял, нагнувшись, и прислушался: вошли в хату. посыпалась брань… Через дыру возле дымохода Абе выбрался на крышу, увидел навес конюшни и перепрыгнул туда. Здесь, в мягком сене, доверху наполнявшем отгороженную часть конюшни, было теплее, чем в хате и на чердаке. Лошади перестали жевать и с минуту прислушивались к непривычному шуму. Вытянув шею и насторожившись, Абе неподвижно стоял по колено в сене. Почувствовав ноющую боль в затылке, он опустился и закрыл глаза. Его обуял невыразимый страх. Так пролежал он бесконечно долго. Было далеко за полночь. Где-то поблизости раздался выстрел. Затем снова наступила тишина. Гулко хлопнула дверь в хате колесника. Оттуда донесся отчаянный истошный вопль. Так кричит женщина, отбиваясь от насильников. Врезавшись на мгновение в ночную тишину, крик оборвался.

И снова ночь наполнилась мертвым оцепенением. И снова страх обуял человека, лежавшего словно в забытьи.

Светало. Абе почудилось, что рядом вздыхает колесник и просит попить. Он открыл глаза — никого не было, его самого томила сильная жажда.

Бесшумно выбрался он во двор. На селе пели петухи. Теперь, в лучах занимавшегося дня, нельзя было медлить ни минуты. Спустившись с бугра за хатой колесника, Абе помчался к заливному лугу, курившемуся предрассветным туманом. Вдруг он увидел конных гайдамаков. Абе приник к земле, пополз в сторону и через лаз пробрался в чей-то огород. Он не знал, заметили ли его, и стал прислушиваться: голоса, изрыгавшие брань, смешивались с лязгом металла. Бежать было поздно. В соседних дворах появились проснувшиеся люди. Как по булыжнику, загрохотали колеса. Зазвонили в церкви. Не согревая земли, всходило холодное солнце.

На огороде Абе спрятался в развалившемся погребе. Он вслушивался. Все чаще раздавался топот копыт, — прибывали петлюровские конники. Часть ямы была накрыта тонкими жердями. Сквозь них, как сквозь решето, видно было ясное небо, уже по-зимнему зеленоватое. Абе все еще сидел с непокрытой головой — он не помнил, где потерял шапку. Абе думал только об одном: у колесника стоят без присмотра две лошади. Как стемнеет, он заберется в конюшню, вскочит на коня и помчится обратно к большевикам.

В сумерки Абе осторожно выполз из ямы. В морозном воздухе пахло яблоками и овчиной. У околицы, недалеко от притихшей церкви, дымились походные кухни. На пустыре, вокруг плясунов, вихрем кружившихся под звуки гармошки, толпились гайдамаки. Сорили семечками, огрызками яблок и капустными кочерыжками. Вдруг в толпе засуетились. Кто-то загорланил:

— Держи!

— Держи!

— Загороди дорогу!

— Не пускай!

Врассыпную погнались за въехавшей в село чужой подводой.

— Лови!

— Держи!

Толпа, обступившая задержанную подводу, росла. Бешеная ругань перекатывалась через головы и плечи. Но вот круг разомкнулся, из него вывели усталых лошадей. Толпа стала редеть, расходиться. Село утихало, засыпало. Был уже поздний час. Взошла луна.

Абе с опаской пробрался к затихшему пустырю. На этом месте, где раньше толпился народ, стояла пустая телега, сиротливо торчало дышло, валялась упряжь. Там копошились два человека: один — долговязый, близорукий — время от времени подносил руку к носу, чтобы разглядеть при свете луны, унялась ли кровь. Другой — в шинели, проворный — не переставая рылся в соломе на дне телеги.

— Как же теперь быть? — спрашивал он долговязого, растерянно озираясь по сторонам. — Все в целости, но как выбраться?

Крадучись приближался к ним Абе. Они казались ему такими же загнанными, как он сам. Уже недалеко от телеги ему стало ясно, что его заметили. Абе шарахнулся в сторону. К нему медленно подходил долговязый. Он шел, подавшись головой вперед, шея была напряжена, точно он собирался боднуть. С минуту он разглядывал Абе, растрепанного, усталого.

— Еврей? — тихо спросил он.

У Абе сразу пропал страх. Подумав, он ответил:

— Верно. А что?

— Здешний?

— Нет.

— Как ты попал сюда?

Абе объяснил. Подошел второй. Незнакомцы заговорили между собою шепотом.

— А до большевиков далеко? — спросил первый.

— До советской части? — выпалил Абе. — А вам зачем?

— Есть дело.

Абе внимательно пригляделся к незнакомцам.

— Верст пятнадцать наберется.

Те обрадовались:

— Не больше? Наверное знаешь?

Абе нахмурился и пожал плечами:

— Странные люди! Я же оттуда…

Те снова пошептались и сказали:

— Нам бы лошадей.

— А мы и пешком доберемся…

Он покосился на село.

— Вроде и лучше будет…

— Нам без лошадей никак нельзя.

— А что? — спросил Абе, опытным глазом окинув телегу. — Поклажа есть?

— Надо достать лошадей, и все.

Абе почесал затылок.

— У колесника на конюшне лошади стоят… Его самого прошлой ночью убили…

— Вот ты и веди их сюда, да скорее!

— Не выйдет, — озабоченно сказал Абе. — Опасно очень. Надо телегу оттащить до луга, что за домом колесника… А меня страх берет… Да и голоден я. Хлеба не найдется?

Получив хлеб, Абе оживился.

— Не вас ли, часом, у нас в штабе дожидаются?

— А что?

— Да так… От ребят слыхал, должен кто-то через фронт прорваться.

— Вот и ладно! — улыбнулся долговязый.

Запряженная двумя конями телега поднималась в гору по песчаной дороге. Абе, без шапки, привычной рукой погонял лошадей. Мысль об убитом колеснике не покидала его.

«Надо было все же зайти в хату, — терзался он. — Похоронить бы, что ли… Э, неладно как получилось!»

Его мучила жалость. Ни в каком родстве он с колесником не был, а все-таки щемило в груди от одной мысли: жил в селе Лещиновка Нехемья, безобидный колесник, а злодеи — его загубили ни за что ни про что. Жаль было и мельника.

Над рощей, мимо которой тряслась телега, взошла луна. Ее холодный свет, струясь между деревьями, казалось, бежал за подводой. Понукая лошадей, Абе поминутно впадал в дремоту. Ему снилось: за канавой, отделяющей рощу от дороги, среди редких кустов мелькает тень — призрачная женская фигура, босая, с ребенком на руках, выплывает из-за одного куста и тотчас исчезает за другими. Абе вздрогнул и открыл глаза.

— Тпру! — в испуге остановил он лошадей и спрыгнул.

— Что случилось? — спросил один из сидевших в телеге.

Кругом было тихо. Луна по-прежнему обливала холодным светом верхушки деревьев.

— Ничего… Почудилось, должно быть, — смущенно проворчал Абе.

Он полез обратно в телегу с таким чувством, точно давно знал людей, сидевших рядом с ним. Это были не те пассажиры, которых он возил на лошадях отчима. Это были свои, и подвода была особая — ничья, вернее — общая.

Весело хлопало и волновалось красное полотнище над штабом Н-ского полка, радуясь всеми своими складками:

«Снимаемся! Идем дальше!»

Среди красноармейцев, готовивших в путь лошадей, стоял в новой красноармейской шапке Абе. По-хозяйски, деловито и щедро расточал он советы, как с каким конем обходиться.

В углу двора бродили стреноженные лошади. К трем из них Абе питал особую привязанность. Одна — маленькая, часто моргавшая — была взята у кузнеца Гавриеля. Другие две — тонконогие, с аккуратно подстриженными гривами — казались Абе сиротами, тоскующими по убитому колеснику из Лещиновки. Сердито подошел он к одной из них, наклонился, снял путы, но не ударил при этом сапогом в живот, как принято в таких случаях.

— Абе! — позвал его ординарец Зозуля. — Тебя в штаб кличут!

Поправив шапку и шинель, Абе размеренным шагом направился туда.

— Вот и Абе! — приветствовал его военком. — Молодец! Нужных людей привез. Выполнил задание! Сейчас получишь первый паек.

Абе насторожился. Он недоверчиво косился на паек, не торопясь брать его. Уж не разнюхали ли в штабе, что он лишь случайно пристал к полку? Чего доброго, скажут: «Не наш! Получи паек и проваливай к своей невесте!»

Насупившись, все еще боясь прикоснуться к лежавшим перед ним сверткам, Абе озабоченно спросил:

— А в наступление когда пойдем? Скоро гайдамаков из Лещиновки гнать будем?..

1923

Доктор Абрамович

Пер. Д. Бергельсон

1

Густая черная борода на скуластом квадратном лице сильно старила доктора. Гимнастерка у него всегда был измята, пояс сидел криво.

Доктор Абрамович был в полку свой человек, красноармейцы называли его просто «наш доктор».

В последнее время он иногда исчезал из госпиталя на час-другой. Больные передавали тогда друг другу:

— Нема нашего доктора, сховався!

— Тоскуе наш доктор.

Кто-нибудь из больных отправлялся его искать и находил на далеких задворках. Доктор долго смотрел на больного, не произнося ни слова. Случалось, больной пошутит, но доктор отворачивался.

В Н-ский полк его привел военком Лейзер. Судьба свела их в Тереве. Доктор извлек пулю из левого плеча военкома и заодно решил вырезать у него воспаленный отросток слепой кишки.

— Ну, вот еще! — отшучивался Лейзер. — Ваш брат любит резать. Попадись вам в руки, одна шапка останется!

Но доктор был равнодушен к остротам.

— Я про дело говорю! — сухо проворчал он. — Не вырежете, начнет гнить!

Чудаковатый доктор добился своего: операция была сделана, военком быстро поправлялся.

— Свет не без добрых людей, — сказал как-то Лейзер навестившему его Абрамовичу. — Вот вы меня вылечили, часто навещаете и даже спасибо слышать не хотите!

— Я не в счет, — раздраженно отозвался доктор. — Мерзости во мне не меньше, чем в других. Я не честнее, а только упрямее. Когда объявили войну, я сразу попросился на фронт. Мне претило походить на тех врачей, которые откупались взятками, чтобы остаться в тылу… Честность тут была ни при чем. Честных людей нет — это одна выдумка.

— Шутите! — смеялся Лейзер. — Поступайте врачом к нам в полк. Я вам покажу честных людей. Я познакомлю вас с нашим ординарцем Зозулей: он из батраков, прежде был неграмотный…

— А ну вас! — сердился доктор. — Подлости у всех людей поровну, только и разницы, что у одних она торчит на видном месте, у других запрятана.

— Вот как! — смеялся Лейзер. — Дайте время, наведем порядок. Захотят люди подлецами стать, да не смогут.

— Не верю, не верю! — мотал головой доктор.

Но в полк все же поступил.

Шла гражданская война. В Красную Армию призывали врачей. Оставив семью у тестя, доктор отправился на фронт вместе с Н-ским полком.

Летние месяцы прошли в суровых боях. Влившись в одну из дивизий Красной Армии, полк со всем своим обозом, походными кухнями и полевым госпиталем продвигался на коростенский фронт.

2

К концу лета прокатилась волна погромов. Во время резни в Тереве была убитая беременная жена доктора — рослая, статная, светловолосая Генка. Вместе с ней погибла четырехлетняя дочь.

Весть об этом Абрамович получил уже на фронте. Его скуластое лицо не обнаружило ни волнения, ни боли — оно словно окаменело. Быть может, ему не хотелось походить на тех, кто в подобных случаях бьется головой о стену.

Этот день он провел так же, как и все другие дни. Больные красноармейцы передавали друг другу:

— Нема нашего доктора, сховався!

— Тоскуе наш доктор.

Доктор шагал взад и вперед по своей комнате. Случайно остановившись перед зеркальцем, он с ненавистью посмотрел на свою лохматую черную бороду, взял вдруг ножницы и мигом отхватил ее.

— Подумаешь! — злобно произнес он. — Велика важность — человек. Да еще с бородой! К дьяволу ее!

В госпитале все шло обычным порядком. Доктор с тем же усердием лечил красноармейцев и партизан, отпиливал раздробленные руки и ноги. Кровь, вопли и стоны раненых путались в его воображении с кровью, воплями и стонами жены и дочери, погибших при теревском погроме. И без того скупой на слова, он стал еще молчаливее.

Целыми днями не отходил Абрамович от операционного стола. Смыв с рук кровь после одной операции, не обменявшись ни словом с помогавшими ему сестрой и старшим санитаром, он тотчас же приступал к другой. В глазах своих помощников Абрамович видел готовность выразить ему сочувствие, и это раздражало и мучило его.

Прошло три дня, четыре, может, и больше, — доктор потерял ощущение времени, он не считал дней.

Август был на исходе. Стоял удушливый зной. От земли поднималось горячее марево. Так бывает перед дождем, но доктору почему-то чудилось, что будет затмение.

В самый разгар боев пришло письмо с подробностями о смерти Генки. Три дня бесчинствовала банда в Тереве. Генка с ребенком погибла в первое же утро. Их убили на крыльце у доктора Пшибульского. Напротив видели, как Генка отчаянно звонила к доктору. Отворять вышел сам Пшибульский, белотелый, по-бабьи рыхлый, но, увидев Генку, захлопнул дверь перед самым ее носом.

А за несколько дней до этого шестипудовый Пшибульский был в доме ее отца и дружески осведомлялся о «коллеге Абрамовиче». Генку он бережно осмотрел и нашел, что она на девятом месяце. Родителям он по секрету сказал, что за ней нужен внимательный уход, так как беременность протекает не совсем нормально. Необходим полный покой, тем более в такое тревожное время, — в городе ждали погрома…

Из всего этого Абрамович запомнил лишь одно: Пшибульский осматривал Генку незадолго перед погромом. Какая-то смутная навязчивая мысль уже не покидала его. Он продолжал работать в госпитале. С фронта все чаще прибывали раненые.

На плохенькой кровати, корчась от боли, лежал Абе, бывший возчик.

Уставясь в одну точку, он, казалось, пытался понять, каким образом он, Абе из Ставищ, попал сюда, в госпиталь.

Возле него, на еще худшей койке, лежал комроты Ефим Птаха, плотный и приземистый. Он горячо убеждал доктора отрезать ему ногу возможно ниже. И Ефим Птаха с раздробленной ногой, и Абе с пулей в области почек — оба стонали от боли. Но доктору казалось — они стонут оттого, что на улице такой зной, а в Тереве был погром.

Рядом с этими двумя лежал после операции артиллерист Саша Черных.

Чтобы заглушить мучительную боль, он снова и снова повторял стишок, не то подслушанный, не то им самим сочиненный:

Что ни утро, все равно

Смотрит солнышко в окно

Иль блестит оно в зените.

Милой девице скажите:

Сердце ей свое несу,

Полюбил ее красу!

Тихий, бархатный голос исстрадавшегося человека отвлекал доктора от работы.

— Велите прекратить! — сказал он сестре.

В тот день, покончив с операциями, доктор с обычной медлительностью снял халат, постоял в раздумье, ища глазами, куда бы его повесить, и вдруг кинул на пол, как бы решив никогда больше не надевать. Потом он вышел из госпиталя.

Над селом клубилась горячая пыль. Раскаты орудийных залпов (фронт был рядом) то сливались в долгий непрерывный гул, то затихали, чтобы снова загрохотать с удвоенной силой.

На краю разрытого шоссе стоял каменный дом. Обитатели его сбежали прошлой ночью. Рядом, в опустевшей лавчонке, сидели на низком топчане командир полка и военком, склонившись над полевым телефоном. Оба только что примчались, словно их пригнал сюда ветер, несший облака пыли с передовых позиций. Ждали начдива. У крыльца переступали с ноги на ногу кони. Возле запряженных двуколок суетились люди. Из штаба вышел Зозуля, запыленный, со вздутой перевязанной правой щекой. Увидев Абрамовича, он пошел ему навстречу. Правого глаза Зозули из-за сильной опухоли почти не было видно, левым он лукаво подмигнул доктору.

— Вы бы, доктор, того… — сказал он, теребя его за рукав. — Вы бы мне зуб выдернули, а, доктор?

Абрамович ничего не ответил. Он стоял около двуколки, жевал соломинку, щурился.

В штаб то и дело входили военные. Наконец вошел туда и доктор.

— Отпустите меня домой, — обратился он к командиру полка Божко.

И командир и военком вскинули на него глаза.

— То есть как это — домой? — переспросил Божко.

— Больше я не гожусь здесь, я дошел до точки! — буркнул доктор. — Я словно не людям руки и ноги режу, а дрова рублю, солому крошу…

Командир полка так и привскочил. Опустив веки и разгладив усы, бледный от обиды, он сказал:

— Не смеешь так выражаться о моих людях! Хорошее дело… «дрова», «солома»! А ты знаешь, что месяца три назад в Москве на Военном совете наших хлопцев молодцами назвали? Сам слышал.

— Правильно! — улыбнувшись, поддержал его Лейзер, но улыбка его погасла, едва он заметил внезапную перемену в лице Абрамовича.

Тот неистово закричал, стуча кулаком по столу:

— Отпустите меня! Замените меня кем-нибудь! Ведь у меня жену и ребенка зеленые убили!..

Затем он притих.

3

Абрамович прибыл в Терев на рассвете. У него было твердое решение: позвонить в тот же звонок, который дергала беременная Генка, перед тем как ее убили, войти в дом и, вынув из кармана револьвер, сказать Пшибульскому: «К стенке, негодяй!»

С этой мыслью шел он с вокзала, озираясь по сторонам и недоумевая.

Здесь ничего не изменилось. Погрома будто и не было. Тот же тихий городок у подножия холма, узкие улицы и садочки, чисто подметенная базарная площадь в кольце домиков, смотревших на прохожего подслеповатыми окнами, тот же постоялый двор, та же белая церковь.

Было раннее утро, солнце только всходило. Разило помоями и конским навозом.

Завидев Абрамовича из окна, мать Генки выбежала к нему на улицу, рыдая и причитая:

— Ой, горе, Мендель, ой, какое горе!

Тесть неподвижно сидел у стола. Его с раннего утра душил кашель. Доктору показалось, что он притворяется, стараясь оттянуть разговор о случившемся.

В доме пахло свежеиспеченным хлебом и было так же опрятно, как и при Генке…

«Служанку все еще держат! — подумал доктор о родителях Генки. — По-прежнему берегут себя!»

Он почувствовал к ним враждебность. Нет ли здесь в городе близких людей, с которыми он мог бы поговорить о Генке?

Подали чай и топленое молоко. Тесть все смотрел в сторону; он опять закашлялся, потом оперся локтем о стол и закатил глаза.

— Ну и пообчистили нас! — начал он. — До ниточки обобрали!.. У меня одной мануфактуры тысяч на пятьдесят с лишним было!

Абрамович не сводил с него глаз. Его неприятно удивило сходство тестя с Генкой. Он ясно представил себе ее лицо, глаза, нос, рот, лоб. Все, что в ней было так мило, казалось противным в старике. В ушах доктора все еще отдавались слова: «У меня одной мануфактуры тысяч на пятьдесят с лишним было».

«Не человек, а мразь!» — мысленно выругался он.

Мать Генки время от времени начинала плакать, но Абрамовича это не трогало, его жалость иссякла. Мысль о мщении Пшибульскому стала простой, понятной, осязаемой: он его убьет.

4

На крыльце докторского дома, за нагретыми солнцем стеклами, дозревали помидоры и баклажаны.

В докторском кабинете стоял Абрамович с наведенным на Пшибульского револьвером. Все получалось иначе, чем он себе представлял. На диване, съежившись, сидел белотелый, по-бабьи рыхлый Пшибульский, прикрыв лицо руками, задыхаясь, и что-то бессвязно бормотал.

— Негодяй! — процедил сквозь зубы Абрамович, чувствуя, что говорит не то. — Зачем вы приказали смыть кровь с крыльца?.. Кровь моей жены и ребенка!

Пшибульский сполз с дивана.

И вдруг доктор почувствовал себя душевно опустошенным. Он даже не испытывал жажды мести, ярость сменилась отвращением.

«Не человек, а мразь!» — опять подумал он.

Это животное было так же противно, как и подсчитывавший убытки тесть.

— Так и быть, — сказал он, пряча револьвер, — дарю тебе твою вонючую жизнь… Подавись собственной вонью!

Лишь потом, на улице, Абрамович вспомнил, как обрадовался Пшибульский словам: «Подавись собственной вонью!» он был так растроган, что даже обещал никому не рассказывать о случившемся и проводил Абрамовича до дверей.

Был полдень, когда к Абрамовичу, в дом тестя, пришел местный учитель Фридкин. Он озирался по сторонам обезумевшими глазами. В дни погрома Фридкин руководил отрядом самообороны. Два дня они сдерживали банду, наступавшую с вокзала. На третий вышли патроны. Тогда они на рассвете вернулись в город и попрятались кто куда. Но его, Фридкина, никто к себе не пускал.

— …Потому что я был в самообороне… Из-за меня, мол, достанется и другим. Бродил я по безлюдным улицам, добрался до Коноваловского переулка и вижу: в глубине двора сарай, дверь чуть-чуть приоткрыта. «Ладно, думаю, укроюсь в сарае!» Забрался я на чердак и прилег на сене. Сверху вижу: между штабелями дров и стеной — узкий промежуток. Там, пожалуй, надежнее, думаю, попытаюсь спрыгнуть. Спускаю ноги, но наталкиваюсь на что-то мягкое, живое. До ушей доносится шепот. Место оказалось занятым семьей Лихман. Один из малышей радостно кричит: «Вот и учитель с нами!» Но Лихман с женой злобно зашипели на меня: «Уходите! Вы в самообороне были, вы и нас погубите!» Пришлось револьвером пригрозить!..

В этом сарае Фридкин укрывался все время, пока в городе шел погром. К концу третьего дня он с чердака увидел кучку вооруженных людей и принял их за красных.

— Я поспешил к ним с радостным криком: «Товарищи! Это вы выбили из города бандитов?» — «А ты кто будешь?» — набросились они на меня. «Я коммунист, говорю, пока, правда, только сочувствующий». А они: «Коммунист? К стенке его!» Я, значит, ошибся: это оказались зеленые. Какой-то вздор городят: «Мы за Советы, да против коммунистов». Бандитов из города они выгнали, но и сами не прочь были пограбить. Чудом спасся от них… До сих пор не оправился… Пойду теперь в Красную Армию.

День уже клонился к вечеру, когда Фридкин ушел. Шагая взад-вперед по комнате, Абрамович видел перед собой глаза учителя. В доме было тихо. Тесть, как и при жизни Генки, после обеда прилег вздремнуть. Здесь жизнь шла по-старому. Доктору стало невмоготу. Оставаться в этом доме было страшно. Незаметно выбравшись, он побрел на вокзал и там просидел до поздней ночи.

Переполненный до отказа поезд привез его в Киев. В вагоне была толчея, кругом суетились, кричали, ругались.

«Почему бы самому не положить конец своим мучениям?» — подумал он. Легче от этой мысли ему не стало, но и прежнего гнета он уже не ощущал.

5

Шаркали по асфальту сандалии. Запруженные улицы все же были какие-то странные — без трамвайных вагонов, с обгоревшими воротами, с изрешеченными фасадами, с выбитыми стеклами…

Внизу серебрился Днепр, вспыхивали и гасли в нем брызги искрящегося солнца.

По улице, по горячим тротуарам, шел Абрамович. Последний день… Все слабее, все тоньше делались нити, связывавшие его с миром. Он передаст по назначению лежавшее у него в боковом кармане письмо, и больше никаких дел у него нет — оборвется последняя нить. Он хотел поскорее развязаться с этим письмом, которое командир полка просил его лично передать некоей Мирре Исаевне.

Доктор нашел указанный в адресе дом и поднялся на самый верх. На широкой полутемной площадке он постучался в единственную дверь. Никто не ответил. Тогда Абрамович просунул письмо в щель и спустился обратно — все счеты с жизнью кончены.

Почувствовав сильную жажду, он удивился, что у него осталось еще какое-то желание, и остановился на углу у киоска.

Там стоял молодой рабочий с ребенком на руках. Сморщив заплаканное личико, ребенок тянулся ручонками к конфетке, но торговец дорого просил, и рабочий колебался. Абрамович схватил горсть леденцов, сунул их ребенку и швырнул торговцу деньги. Забыв о жажде, он пошел дальше. Вдруг ему показалось, что его окликнули. Он нехотя оглянулся. Его догоняла незнакомая женщина.

— Простите, — смущенно сказала она, — это вы только что принесли письмо? Вас видела соседка.

Ее матово-черные глаза смотрели на доктора испытующе и с затаенной радостью. Грудь часто вздымалась. Из-под верхней, чуть вздернутой губы виднелись ровные белые зубы. Лицо показалось доктору знакомым.

— Да, я, — неохотно ответил он. — А что?

Глаза женщины заискрились.

— Вы, может быть, зайдете ко мне? — предложила она. — Я — Мирра Исаевна. Хотелось бы расспросить вас про вашего командира.

Лишь теперь Абрамович вспомнил фотографическую карточку в комнате Божко. Приветливо улыбаясь, девушка протягивала ему руку. Он испуганно отстранился, словно эта рука собиралась втянуть его назад в жизнь.

— Нет, нет… зачем? — неприязненно пробормотал он. И тут же сурово добавил: — Никуда я не пойду.

Мирра дотронулась до его руки и одновременно повернулась к ожидавшей ее в сторонке девушке:

— Чего вы там стоите одна? Идите сюда!

Та вздрогнула. Абрамович заметил, что у нее были заплаканные глаза. Сделав над собой усилие, она тихо ответила:

— Доберусь сама… Я найду… — И, отвернув грустное лицо, побрела дальше.

— Такое несчастье! — сказала Мирра, — Она бежала от погрома, всех родных убили у нее на глазах… Уже три раза она пыталась покончить с собой. Я ее не отпускаю ни на шаг.

Абрамовичу вдруг стало стыдно. Он как-то обмяк и молча поплелся за Миррой.

Она оживленно рассказывала о себе, о своей работе в военном госпитале, где встретилась с Божко после Февральской революции и давала ему первые уроки политграмоты. Она напишет ему, и пусть доктор передаст еще на словах, что она ждет назначения в ревком коростенского фронта.

— Посмотрю я на своего ученика, как он справляется с работой! — лукаво прибавила она. — Хороший он!.. Правда? Простой, но хороший!

А вот ее дом. Доктор непременно должен зайти… Это ее комната. Он может передохнуть здесь с дороги, а она тем временем сбегает в комитет. Там как раз решается вопрос о ее переводе.

Она поспешно опустила штору. В дверях она задержалась.

— А где же та?.. Неужели еще не приходила? — Она имела в виду девушку, которую не оставляла мысль о самоубийстве. — Не стряслось бы чего с ней. Вот горе-то!

Она растерянно развела руками и скрылась за дверью.

6

Как сквозь сон, слышал доктор удалявшиеся шаги. В оцепенении сидел он посреди чужой комнаты и долго разглядывал висевшую над опрятно убранной кроватью фотографическую карточку командира полка.

Он задремал, но, услыхав шаги, очнулся. В комнате стояла девушка, которую он видел с Миррой на улице. На плечах у нее был шарф. Она недружелюбно посмотрела на него, очевидно, недовольная тем, что застала его здесь: он ей мешал, как и она мешала ему. Девушка стала у окна спиной к доктору. Ее пальцы то судорожно перебирали складки застиранной кофточки, то путались в бахроме спадавшего с плеч шарфа.

Она, казалось доктору, вела себя так же, как он сам только что. Он отвернулся, удивляясь неприязни, которую испытывал к девушке. Отчего бы это? Два человека задумали одно и то же — им бы сочувствовать друг другу. Но вот они в одной комнате, оба решили покончить с собой — и как тягостно каждому присутствие другого!

Он услышал, что девушка у окна плачет, и с ужасом уставился на нее. В ее всхлипываниях он слышал свой собственный плач. Растерянный, он встал и принялся шагать по комнате. Девушке показалось, должно быть, что он собирается ее утешать.

— Не нужны вы мне! — крикнула она. — Вы мне противны!.. Вы дали сегодня леденцов плачущему ребенку… Но мне наплевать на вас! Погромщики могли бы то же самое сделать!.. Уходите! Все вы звери…

Абрамовичу опять почудилось, что эта несчастная девушка повторяет вслух его мысли. Вынуть из кармана револьвер и выстрелить в себя было легко — легче, чем до сих пор казалось, — сущий пустяк. «Но между безвольным самоубийцей и человеком, который страдает, борется, терпит поражения и опять борется, — подумал он, — столько же общего, как между трухлявой соломой и чистым зерном. Что же делать?»

В первый раз за эти дни он вспомнил про госпиталь, про тяжело раненного Абе, про приземистого Птаху, горячо просившего отрезать ногу пониже, про других ребят в полку, так упорно боровшихся за жизнь. В первый раз за все это время его потянуло к ним.

7

Через три дня Абрамович опять стоял у операционного стола. Вечером он и Божко сидели на ступеньках опустевшего каменного дома. У комполка в руках было письмо Мирры Исаевны.

— Ну вот, — говорил он доктору, — отец у нее, знаешь, пекарем был. Девчонкой она пирожные и прочие лакомства разносила по богатым домам, а сама всегда голодная ходила. Хлеба досыта не видела. Ну, и я тоже в бедности вырос. Батьки не помню. Мать на сахарном заводе маялась. Раз я стащил у пана куренка, подпаском я еще был… Ну, и била же меня мамаша за такое дело, дня два кряду била!..

— Да, — задумчиво сказал доктор. — И мой отец неласковый был — нищета одолевала, — он был меламедом. С матерью не ладил, подолгу не разговаривали. Ох, и голодно было! Случится, мать достанет костей на суп — вот радость! Опять отец с матерью разговаривать начинают, и мы, дети, тоже довольные ходим и друг другу шепчем: «Помирились!»

— То-то и оно! — хитро подмигнул Божко. — Вот, значит, откуда строгость твоя идет — по наследству, выходит!

Сгущались сумерки. На фронте было затишье. Доктора позвали в госпиталь. Через открытую дверь доносился голос раненого артиллериста Саши Черных:

Что ни утро, все равно

Смотрит солнышко в окно

Иль блестит оно в зените.

Милой девице скажите:

Сердце ей свое несу,

Полюбил ее красу!

1927

Телефон

Пер. Д. Бергельсон

1

В корчме, у самой пограничной полосы, где начинались дремучие болотистые леса, висел полевой телефонный аппарат.

Охранял его красноармеец Федор Зозуля. Волосы у него были жиденькие, совсем светлые, в водянистых глазах часто застывало глубокое раздумье, и в таких случаях верхняя губа забавно задиралась и ползла вверх, к вздернутому носу.

Зозуля чувствовал себя в корчме хозяином.

По телефону он говорил с каким-то ожесточением, с суровой преданностью служебному долгу и часто отчитывал дежурных с соседних постов.

В Красной Армии он научился читать, и у него сохранилась давнишняя привычка, — остановившись возле плаката или воззвания, читать вслух, не смущаясь того, что на него смотрят с удивлением.

В разговоре он употреблял то русские, то украинские слова. Русские, усвоенные за годы службы, нужны были для всего, что касалось революции, украинские относились к полям, лесам и человеческой природе. Он родился под Харьковом и с детства работал у помещика, сперва пастухом, потом конюхом.

В Красной Армии он считал себя человеком крайне нужным, — он одним из первых вступил в ее ряды, побывал на разных фронтах, умел вовлекать в свою часть новых людей.

— Вот ты послушай, товарищ! У нас больше нет прежнего начальства, — верно я говорю? Ты, значит, это, боец, но можешь стать и командиром, как ты есть, значит, красноармеец…

Шли бои с легионами Пилсудского.

Вначале пост близ корчмы кроме Зозули охраняли еще восемь красноармейцев. Леса, гул которых напоминал отдаленный шум прибоя, укрывали в себе остатки разбитых банд, грабивших без разбора, и нередко приглушенный лесной шум прорезали замирающие вопли.

В грязной корчме сидели у непокрытого стола восемь красноармейцев с винтовками между колен и в полудреме слушали объяснения Зозули, почему француз так быстро дал деру из Одессы, а англичанин все не уходит из Архангельска.

Настало лето. Окрестным болотистым лесам грозило окружение со стороны белопольских легионов. Восемь красноармейцев были отозваны на другой отдаленный пост. Зозуля остался один охранять полевой аппарат.

К своим обязанностям Зозуля приступил со страстностью человека, который до всего в жизни дошел собственным умом. Чего больше — даже в вопросах революции, казалось ему, он до многого сам докопался.

Связиста, который принялся было ему объяснять, как обращаться с телефоном, Зозуля прервал на первых же словах.

— Все понятно, товарищ, — отрезал он. — Воно, значит, есть телефон, верно я говорю? Ты в него говоришь, и тебе отвечают — во!.. Батарея для него все одно что коню корм, кончилась одна — другую на ее место сунул. Вот ты мне побольше этих самых батарей оставь, и точка, во!.

Телефон в представлении Зозули имел непосредственное отношение к Красной Армии и к революции, а раз так, то его надо было тщательно охранять. Конечно, это не живой предмет, но и мертвым не назовешь. У телефона свои повадки.

Скажем, в поле ни ветерка, тогда говори в аппарат тихо, просто, как с людьми разговариваешь.

Зато ежели ветер рвет и мечет, тогда кричи в аппарат что есть мочи, пока тебя пот не прошибет.

Одна только беда — скучно в корчме. Среди евреев он никогда не жил и языка их не понимал.

Телефон стал единственной утехой Зозули, как бы полуодушевленным другом-приятелем, к которому можно было подойти несколько раз на дню, поговорить по-хорошему, вспомнить о Красной Армии, о революции. Правда, частенько телефон походил на глухого, у которого к тому же ослабела и память. Тогда приходилось возиться с ним подольше.

Подойдешь, покрутишь ручку, и тотчас раздается: дзинь-дзинь.

Прямо в ухо кричишь ему:

— Это я, Федор Зозуля! Пост номер три на сто первой версте! Громче! Что ты, не йв, чи що?

Вот уже две недели Зозуля один охранял телефон. Он спал возле него в углу корчмы, накрывшись грязной шинелью. По ночам он выходил за дверь и стрелял в воздух — пусть все знают, что пост охраняется. От скуки он перечитывал каждый лоскуток газеты, прежде чем свернуть цигарку. Им овладевало сильное желание побеседовать с людьми, поделиться мыслями с трудовым человеком насчет того, что теперь время не такое, «чтобы, знаешь…» — и еще насчет того, что он, Зозуля, себя в обиду не даст. Правда, полк его ушел, но не за море же — пусть-ка кто-нибудь попробует сделать такое, чего не полагается, он, Зозуля, раз-два — и к телефону… Потому-то ему, Зозуле, и не след здесь дремать.

У Зозули всегда вертелись на языке слова, которыми он охотно изложил бы свои мысли:

— Всякому хочется лучше жить, — верно я говорю?..

Но в корчме, только он заводил разговор, все словно лишались языка и как-то странно на него смотрели. А когда он смолкал и уходил на кухню, раздавался сердитый окрик по адресу молоденькой служанки:

— Зельда! Где у тебя глаза?.. Зельда, что тебе наказывали?.. — Это означало: «Почему ты не идешь на кухню? Живей иди, присмотри, за ним!»

Но в разговоре о Зозуле между собою все сходились в одном:

— Никогда чужого не тронет!

— Хоть золото валяйся у него под ногами!

И еще говорили о нем:

— Верит в их дело, как в бога!

— В том-то и вся беда!

— Красные и сами про него говорили: «Зозуля — наш. Он в Красной Армии один из первых!»

— Скорей бы господь убрал его отсюда!..

2

В корчме доживал свой век маленький сивый дед. Он плохо слышал, колени у него тряслись и подгибались, от него дурно пахло. Каждый день он взбирался на скамеечку, заводил часы и внимательно рассматривал стенной календарь: дед соблюдал по календарю посты.

Зельда, подросток с густыми черными волосами и большими темно-серыми глазами, была его внучка. Ее отца и мать убили во время погрома. Ее взяли сюда в корчму якобы как родную, но работать заставляли больше, чем наемную служанку.

Тут же в корчме жили и хозяева — бездетные муж с женой, молчаливые люди, всецело занятые корчмарскими делами и заботою о своем участке земли. Вид у них был подавленный.

С тех пор как красноармейцы повесили здесь полевой аппарат, перестали показываться люди, пробиравшиеся за границу, кончилась выручка за самовары, постой, харчи…

Корчмарь и корчмарка часто сидели за столом нахмуренные, переговаривались между собою на непонятном для Зозули языке и сердито косились на него, когда он возился со своим телефоном. Стоило Зозуле умолкнуть, они тоже прекращали разговор, то и дело тяжко вздыхали, и только взгляды, которые изнуренная Зельда украдкой кидала на Зозулю, давали ему понять, что хозяева недоброжелательно отзывались о нем. Желая показать, что он им не враг, но и не боится их, Зозуля заговорил однажды, подмигивая на аппарат:

— Телефон, значит, название ему… Умная штука, ого!.. На пользу революции служит. Висит себе тихонько на стене, помалкивает, а все слышит. Все слышит!.. Ох, и до чего чуткий! За тысячи верст слышит, что скрозь робится!

Корчмарь с корчмаркой переглянулись.

— Нате, радуйтесь, — процедила корчмарка, глядя на потолок. — Разговорился!..

— А тебе что? — цыкнул на нее корчмарь, сгоняя со стола муху. — Пусть болтает до пришествия мессии!

Зозуля ничего не понял. Но, почувствовав, что его слова задели их, он продолжал назло им расписывать свой телефон:

— Подойдешь к нему, крутнешь — и готово! Через него, можно сказать, со всей Красной Армией разговариваешь, с революцией, с Москвой, с самим Кремлем! Да и подальше — со всеми «пролетариями всех стран…». Только крикни в него: «Красноармеец в опасности!» — и сразу полки на помощь придут! Большое дело — телефон! Наше, можно сказать, красноармейское дело, для революции требуется, да!

— Осел, — пробурчала на своем языке корчмарка, потом, не выдержав, крикнула уже по-русски: — Дурень эдакий! За границей ни одного дома без телефона не найдешь!

— Може буты, — согласился с нею Зозуля. — Только наш телефон — це дело другое. Що в наш телефон чуты, того в ихний не услышишь!

— Заткни глотку! — прикрикнул корчмарь на жену, чтобы положить конец разговору.

Глядя на мужа и жену, сидевших с опущенными головами, Зозуля чувствовал, что одна только молодая, измученная Зельда его понимает. Ее большие глаза, казалось, прятали затаенную усмешку.

Ни один новый человек не показывался в эти дни в корчме, за исключением владельца смолокурни Бучильникова, по приказу штаба возившего на своих лошадях провиант красноармейским постам. Глаза у него всегда были злые, как у человека, только что очнувшегося от дурного сна.

Едва он подъезжал к корчме, хозяева выбегали ему навстречу и начинали расспрашивать, словно посланца свыше:

— Степан Васильевич, скажите, едут же еще люди через границу?

Внешне Бучильников оставался спокойным, но в душе его бушевала ярость.

— Едут ли? — ворчал он, не глядя на корчмаря и корчмарку. — А то как же? Едут понемножку.

— По-прежнему едут? И каждый день, Степан Васильевич?

Бучильников возился у телеги, что-то искал в ней и, все еще не оглядываясь, отвечал со вздохом:

— А ежели через день едут, так это плохо?

— Значит, окольной дорогой едут, так?

— Известное дело, окольной. Мимо кейдановской корчмы… Не по небу же им ехать, ясно…

— А много там проезжих?

Бучильников внимательно осматривал колеса своей телеги, набирал полную грудь воздуха и, отчеканивая каждое слово, сердито отвечал:

— В кейдановской корчме золотыми пятерками расплачиваются!

— Почему же про нас забыли, Степан Васильевич?

— Про вас? — Бучильников издали кинул взгляд на Зозулю. — Да ведь у вас эта напасть!

— Так он же один тут…

— Все едино… У него эта штуковина есть, во… что звонит, когда ее покрутишь…

— А что вообще в городе слыхать, Степан Васильевич? Что говорят? — спрашивал корчмарь, подмигивая в сторону Зозули. — Долго еще они тут пробудут?.. Длинные козырьки[28], слыхать, идут.

— Да, идут, идут, только сюда вот не дошли!

— Золотое дно была наша корчма… Что же теперь будет?..

— А кто его знает, что будет…

После его отъезда корчмарь с корчмаркой долго сидели и снова тяжко вздыхали, словно после похорон близкого человека. Звуки их непонятного языка сливались в ушах Зозули в монотонное гуденье.

Чтобы жена не грызла и чтобы не слышать, как Зозуля без конца возится со своим телефоном, корчмарь уходил в полутемную клуню и оставался там часами. Тогда корчмарка принималась точить дряхлого, наполовину из ума выжившего деда.

Сворачивая цигарку, Зозуля искоса поглядывал на хозяев. Ему все чудилось в их разговоре что-то нехорошее для революции и для Красной Армии, оставившей его здесь охранять пост. Выходит, он, Зозуля, и сам виноват, раз такие вещи допускает. Его и без того разбирала в последнее время досада — неужто про него совсем забыли? С ближайшего поста ему почти перестали звонить, словно не до него было. Случалось и так: телефон начинал дребезжать. Зозуля подбегал, снимал трубку, называл свой пост, но никто не отзывался. Казалось, телефон трещит сам по себе. Прежде, бывало, тут на час-другой останавливался верховой разъезд, проходили воинские части. Теперь же — ни души.

Чтобы скрыть беспокойство, Зозуля как бы в забывчивости сам с собой вслух разговаривал:

— Да… Большие, мабуть, бои идут… Скоро, верно, и тут почуем…

Иногда ему случалось забрести в клуню, где, весь в пыли, часами копошился корчмарь. Тогда Зозуля пытался вызвать его на разговор:

— Что, хозяин, працуешь? Ну, ну, работай… Мы за весь рабочий класс, чуешь? Нам это дело представляется так… Сколько тебе хлеба треба, возьми, а все остальное-прочее всем вместе принадлежит, потому и земля общая. Не то что прежде… Примерно, был я батраком у помещика, працувал, значит, на него, а больше тому не бывать, — так говорим мы, большевики. Так говорит сам Ленин, значит, это верно, так говорю и я, Зозуля…

Но корчмарь в последнее время пуще прежнего злился, и выражение его лица, казалось, говорило: «Болтай, болтай!.. Мне до этого дела мало!»

На душе у Зозули становилось все тревожнее. Он возвращался в корчму, садился за непокрытый стол и, положив голову на руки, грустно напевал сквозь зубы, поглядывая на старого деда, который неподвижно сидел на скамье.

— Чудак же ты, дед, ей-богу, чудак! — пытался он расшевелить его. — Иные старички любят всякие были да небылицы рассказывать. Как трудно жилось нашему брату, про то они дуже гарно рассказывали, или про ваших же евреев: как попы всякое про них выдумывали и народ дурачили. А ты, старичок, глаза пучишь и что-то непонятное бормочешь, и прямо от тебя, уж ты не серчай, дед, тоска смертная идет!.. Ты бы на нас, красноармейцев, поглядел и порадовался… Начали мы, можно сказать, одними десятью пальцами, доброй винтовки не было, чтобы пострелять…

Но дед все молчит и трясет дряхлой головой, будто никаких новшеств признавать не хочет.

И когда Зозуля немного погодя выходит на кухню, старик, по примеру хозяев, торопит Зельду:

— Ступай живей на кухню! Посматривай за ним!

Зозуле слышно, как Зельда огрызается. Похоже, что она заступается за него.

В корчме все чаще и чаще бранили Зельду. Корчмарка особенно донимала девушку, хотя та исполняла всю тяжелую работу по дому. Как-то возвращаясь с винтовкой в руках после обхода поста, Зозуля увидел Зельду, стоявшую на дворе возле кухонной двери. Она прижималась головой к косяку, и плечи ее вздрагивали.

— Вот свиньи! — выругался Зозуля. — Вот сукины дети! Изведут девку! Ну, чего ты? — обратился он к Зельде и, взяв за плечи, повернул к себе.

Девушка подняла на него глаза. Густые черные волосы казались необычайно сухими, а лицо было все мокрое от слез. Плечи, совсем еще юные, были теплые-теплые.

— Вконец замучили, — глубоко вздохнув, отозвалась она. Зрачки ее сузились и глядели куда-то мимо красноармейца. — И пожаловаться некому! — грустно добавила она.

— То есть как так некому?

Выходило, стало быть, что он, Зозуля, и сам тут чего-то недоглядел! Разве не для того оставила его здесь Красная Армия, чтобы он никого в обиду не давал? А тут еще, войдя в дом, он сразу заметил, что кто-то хозяйничал у аппарата: трубка висела не на крючке, а болталась на шнуре у самого пола.

— Это что такое? — угрожающе спросил он. — Кто трогал? — Телефонная трубка жалобно раскачивалась. — Не трожь, говорю, телефона! — накинулся Зозуля на корчмарку. — Я еще живой!.. Я стою на посту… И вот еще — девушку вы не обижайте…

Корчмарка дала волю языку, она набросилась на Зельду, кричала на мужа: почему он никуда не пойдет, почему он ничего не предпримет? Опять в корчме пошла горячая, шумная, непонятная перебранка.

Зозуля, махнув на все, занялся телефоном, — это была единственная связь с Красной Армией… Возможно, что его товарищи вынуждены были оставить тот соседний пост и перейти на другой, еще более отдаленный. Пусть в аппарат слышны только смутные далекие звуки, но и они были Зозуле ближе, дороже и милее всех других, более явственных звуков: ради них не жаль было часами стоять у аппарата и кричать что есть мочи:

— Это я, Федор Зозуля!.. Пост номер три на сто первой версте!.. Отвечайте!.. Что же вы молчите? Отвечайте!

Эх, очутиться бы там, среди своих, вместе с ними погибнуть, если это потребуется, биться среди сотен таких же, как он, крепко зажав в руках винтовку, — это было бы куда легче, чем изнывать здесь в тоске одному на забытом посту.

Оттого-то Зозулю особенно тянуло к телефону по вечерам, когда чудилась не то отдаленная орудийная пальба, не то крики «ура», а может быть, и громкая песня, словно красные полки шагали под ликующие звуки горнов, барабанов и медных тарелок.

Часами простаивал Зозуля у телефона, звонил, выкрикивал до хрипоты одни и те же слова, снова звонил и твердил:

— Это я, Федор Зозуля!

Вечерами ему мерещилось, будто на него со всех сторон надвигаются гулкие болотистые леса, кишащие бандитами, а он, Федор Зозуля, остался один, совсем один. Лишь по телефону он может сноситься с другим миром, чистым и светлым, озаренным борьбой. Там с винтовками в руках люди бьются за свои права против напирающих со всех сторон врагов. Туда вели через огромные пространства телефонные провода. Иногда оттуда отзывались, иногда молчали, все зависело от погоды и от того, насколько там люди были загружены работой. Но почему же в последнее время так донимала мысль, будто этот мир с каждым днем все больше и больше отдаляется, будто там совсем забыли про него, Федора Зозулю?

Иногда вдруг начинало казаться, что с отдаленного поста отвечают уже другие голоса, чужие, умышленно невнятные, они словно издеваются над ним… И даже здесь, в корчме, тоже как будто насмешливо поглядывают на него, когда он кричит в трубку. В поздний час, когда Зозуля, совершенно замученный, отходил от аппарата, разом смолкали кругом все разговоры. Зажигали свет, никто будто и не замечал красноармейца. Только Зельда время от времени вскидывала на него глаза. Зозуля отвечал ей теплым взглядом, и между красноармейцем и молодой девушкой мало-помалу установилось какое-то взаимное понимание.

3

Корчмарь и корчмарка долго возились в своей клуне. Дед, почти впавший в детство, дремал на скамье. Его дряхлое тело уже не ощущало разницы между днем и ночью. Зозуля сидел один у стола и бренчал на балалайке — ее оставили ему товарищи-красноармейцы. Вдруг он услышал позади тихий оклик:

— Товарищ Зозуля!

Красноармеец перестал тренькать, и его вздернутый нос вопросительно уставился в потолок.

— Чего?

— Товарищ Зозуля, — просунув голову из кухни и прижимаясь плечом к косяку, спросила Зельда, — в Красную Армию можно поступить сестрой?

— А то как же, милая! — весело подмигнув, ответил Зозуля.

— Правда?

— Конечно, можно!.. Пустяковое дело!

— А я думала, трудно…

— Трудно? Что трудного? Я и сам знавал одну сестрицу, у нас в полку служила.

— Такую… как я?

— В самый раз! Мы тогда сквозь деникинский фронт к Чернигову пробирались… Был у нас свой бронепоезд, а с ним два эшелона. Деникинцы впереди путь разобрали. Мы из вагонов повылазили со всем нашим обозом, поставили орудия и суток семь из них по Деникину бухали. Он в городе засел. А нас в ту пору сильно сыпняк трепал. Люди в полку были один к одному, хорошо мы все сжились. Ну, а тут, значит, то один, то другой от сыпняка валится, — словом, конфуз! К примеру, был у нас наводчик Саша Черных, парень як бронза, песенки всякие сам придумывал… Ну, конечно, зло берет, сама понимаешь, когда такой вот помирает. Пуще всех наш доктор злился, Менделем его звали. Сурьезный был человек, строгий, да сердечный. «Либо, говорит, мне камфоры достаньте, либо я заведующего госпиталем пристрелю, да и себя заодно!» Вот и вызвались у нас двое, решили в город к белякам пробраться, камфоры раздобыть. Одного Ионей звали, он тоже из ваших, из евреев, был, молоденький совсем, а с ним и сестричка милосердная — монашкой вырядилась. Пашей ее звали. Вот и пошли. Любо было на них смотреть — вроде как просватанные!

— И… достали?

— Та ни… Потом уже узнали… Сначала их били — так, не дуже крепко. А вот после раздели догола, углем на спине полосы разметили, так и сдирали одну за другой. Все пытали: скажите, откуда часть пришла, сколько в ней бойцов? Одну полоску содрали, другую… Молчат.

— А дальше?

— Дальше? Чего уж — дальше?.. Несмышленая ты, сестричка!..

Зельда задумалась.

— А я, — сказала она, как бы продолжая начатую мысль, — все ждала, когда же красные снова мимо пройдут, думала, с ними уйду.

И она рассказала Зозуле, куда ее дядя-корчмарь недавно запропастился на несколько дней.

— Он в город ходил. Сперва, говорит он, большевики поляков чуть не до Варшавы гнали, но теперь будто полякам французы помогают. Красных теснят со всех сторон. Они отступают по железной дороге и по трактам, а у нас все леса да болота, и к нам, говорит, большевики больше не придут.

— Кто так сказал? — Зозуля отшвырнул балалайку и подскочил к телефону. — А ты не верь! — бросил он на ходу. — Собака бреше, а витер несе!

И тут же принялся вертеть ручку. Дзинь-дзинь…

— Это я у телефона… Ну, я, Федор Зозуля. Федор Зозуля! Пост на сто первой версте! — Дзинь-дзинь. — Отвечайте же, в душу-печенку вашу! Кто там у аппарата? Да говорите же!

Дзинь-дзинь-дзинь…

Телефон часто попусту позвякивал, словно потешаясь над Зозулей. Федор подносил трубку к уху; ему казалось, что кто-то его зовет, хочет поведать что-то важное. Но со всех сторон вмешивались холодные, бездушные голоса и не давали слушать. Много звуков, слабых и сильных, сливались в неразбериху и не позволяли уловить тот единственный звук, который был нужен. Как ненавидел Зозуля эти посторонние звуки!

В корчме в его присутствии по-прежнему молчали. Только Зельда не сводила с него глаз, когда он вешал трубку, и вся замирала — ей хотелось знать, добился ли он ответа. Владельцы корчмы заметно волновались и, видимо, что-то скрывали. Они без умолку тараторили по-своему, и нельзя было понять, то ли они чему-то радуются, то ли пререкаются.

Зозуля не находил себе места. Как-то раз в корчме совсем не зажгли света. Корчмарь и корчмарка всю ночь пролежали, не смыкая глаз. Они притворились спящими и чутко прислушивались к необычайному шуму, шедшему из болотистых лесов: то ли раздавались голоса, то ли ветер завывал в верхушках. Шум все нарастал, и к утру уже явственно слышна была стрельба.

Зозуля часто хлопал входной дверью. Он то и дело отрывался от телефона, выбегал из дому, прислушивался и, вернувшись, опять бежал к аппарату:

— Это я — Федор Зозуля! Отвечайте же!..

Телефон стал совсем глух и нем, — сколько ни надрывался Зозуля, ему не отвечали. Лишь один еще звук удавалось извлечь, один и тот же — слабый, непонятный, далекий, возникший, казалось, где-то в лесах. И все же он был мил и дорог.

Зозуля бродил усталый и подавленный…

Весь следующий день он провел у телефона, не отходя ни на минуту, все звонил и звонил, чтобы услышать хотя бы тот единственный слабый звук, ставший ему дорогим и близким.

В корчме все говорили на непонятном ему языке, но он догадывался, что речь шла о нем:

— Смотрите! Как старается!

— Пусть себе кричит — покойника из гроба не поднимешь!..

— Нам-то что!

Напряженный, хриплый, надтреснутый, умоляющий, звучал голос Зозули у телефона:

— Отвечай же!.. Говори же!..

В его усталых выкриках слышна была боль, неизбывная, мучительная: «Братцы, не покидайте!.. Хоть одно слово, родные!..»

Когда Зозуля вечером, прижав трубку к уху, принялся снова кричать в телефон, он уже больше ничего не слышал, ни даже последнего, слабого звука.

Было ясно: где-то порваны провода.

Зозуля вышел на дорогу и прислушался к шуму леса, сверля глазами мглистую даль.

Кругом было тихо. Вернулся корчмарь и что-то шепотом стал рассказывать поджидавшей его у ворот жене. Та слушала его, вся просветлев, и косилась на красноармейца. В корчме зажгли огонь. В этот вечер тщательнее протирали ламповые стекла, громче обычного разговаривали, нисколько не считаясь с присутствием красноармейца.

Назло хозяевам Зозуля опять принялся звонить.

4

Из корчмы вынесли во двор столы и скамьи.

Хозяева суетились, как перед праздником.

Проветривались подушки, перины, одеяла.

Повытаскивали из сундуков припрятанную одежду.

Обметали стены.

Тщательно мыли топчаны и шкафчики.

Скребли полы.

Скоблили и чистили, будто ждали важных господ.

Зозуля смотрел на все с удивлением и печалью.

Из корчмы повыкидывали все, что напоминало про его пост.

— Вы что это делаете? — кричал он в сердцах.

Но его не удостаивали ответом. Чем больше в корчме скребли и мыли, тем сильнее чувствовал он, что его собираются выжить вместе с телефоном.

Зозуля налитыми кровью глазами смотрел, как убирали угол, который он занимал.

— Вот дьяволы!.. Вот гады!.. Нарветесь же вы! — грозил он.

Корчмарка проворно белила стены и будто нарочно забрызгала телефон.

Зозуля вдруг еще острее почувствовал, до чего он и его аппарат одиноки и всеми покинуты.

— Сюда не лезь! — наступал он на корчмарку. — Не нужно, говорю, в углу убирать!.. Я сам приберу, слышь, ты…

Но женщина как бы не слышала его. Она опускала швабру в ведро и еще больше марала аппарат.

— Не трожь, говорю! — вспыхнул Зозуля.

Он схватился за винтовку. На лбу у него вздулись жилы, все мускулы напряглись. Все в доме замерли. Испуганная корчмарка с воплем отскочила и смотрела на Зозулю широко раскрытыми глазами. Губы ее быстро шевелились, произнося слова, обращенные не к красноармейцу, а к мужу.

— Не трогай ты! — пробурчал хозяин. — Оставь его угол, пусть уж…

В корчме снова стало тихо.

Зозуля тщательно смыл с телефонного аппарата пятна, приговаривая вполголоса:

— Ну, и нарветесь же вы!.. Ну, и попадет же вам за это!.. — Не оглядываясь по сторонам, он продолжал — Ну вот, значит, аппарат этот… телефон, я говорю… Штука она смирная, деликатная, механизм в ней тонкий… Целая, можно сказать, машина. Ежели плохо с ней обращаться, так будто живого человека обижаешь. Мало ль что молчит… А трогать он никого не трогает…

Но возле Зозули уже никого не было, остался только дед, который, по обыкновению, сидел возле печи, распространяя вокруг себя тяжелый дух, и что-то беззвучно шептал.

— А трогать он никого не трогает, — повторил Зозуля, крича старику прямо над ухом.

Тот смотрел на него и причмокивал.

Охваченный тоской, Федор побрел к себе в угол и больше оттуда не выходил, ревностно оберегая телефон.

Через несколько дней приехал Бучильников. Он привез первых двух человек, чтобы отсюда доставить их к границе.

Зозуля рассматривал их, стиснув зубы.

Приезжие — помещики с холеными лицами — неподвижно сидели в тяжелых шубах и зорко охраняли свои вещи.

Зозуля разглядывал их с яростью, со свирепым огоньком в глазах.

«Вот гады! Вот пиявки! Награбили, значит, всякого добра и теперь тикают!..»

А те сидели испуганные, избегая взглядов Зозули, возившегося у телефона. Они рвались поскорее уехать. А на другой день появились еще телеги, приехали еще люди.

Робко и украдкой Зельда знаками вызвала Зозулю во двор. Он нашел ее за клуней, куда она понесла выколачивать матрац.

— Хозяйка говорит, провода перерезаны, — шепотом передала ему девушка. — А ты, говорит она, зря звонишь, только людей дурачишь, будто телефон работает…

— Она так и говорила?

— Да! Она сказала еще, что красные теперь очень далеко отсюда… Не успели даже сообщить тебе, чтобы и ты уходил, так шибко удирали. И потом еще, она говорит, не сегодня завтра придут сюда поляки и тогда тебя повесят.

— Это все она говорила?

— Она!.. Может, тебе и впрямь лучше уходить?

— Не, девонька, так не годится! По уставу — самому поста нельзя бросать.

Омертвевшими руками Зельда снова принялась выколачивать матрац.

Зозуля сворачивал цигарку дрожащими пальцами.

— Думка у меня одна, сестричка, — сказал он погодя. — Я далеко в лес ходил, побывал и там, откуда стрельба доносится, а поляков нигде не видел. Верстах в двенадцати отсюда провода перерезаны, а дальше, к нашим, они, сдается мне, в порядке. Надо мне, видишь ли, снова связь наладить, а проволоки нету.

С минуту оба молчали.

— Вот я и задумал, — шепнул Зозуля. — Не поможешь ли, сестричка, гвоздей раздобыть? Топор еще я приметил в клуне и плоскогубцы небольшие…

С глубокой ненавистью к постояльцам, ни разу не обмолвившись с кем-либо из них хотя бы словом, Зозуля все звонил по своему онемевшему телефону. Он проделывал это всякий раз, когда в корчму наезжало много народу. Гости пугались его, кусок не лез им в горло, они сидели, боясь слово молвить, и хозяевам приходилось их успокаивать:

— Кушайте на здоровье, кушайте и не обращайте внимания! Это он сдуру звонит, пусть себе звонит!

Зозуля отозвал корчмаря в сторонку:

— Вот что, земляк, я тебе скажу. Наши, красные, значит, совсем недалеко отсюда, — скоро здесь будут, сообщили мне. Вот я и говорю — телефона, значит, со стены не снимать… как висел, так пусть и висит. Не вы, значит, вешали его, и не ваше, значит, дело его трогать. А ежели кто из приезжих про меня пытать станет, то ему говори: свой, мол, человек, давно у тебя проживает. Потому ты помни, хозяин, наши, красные, вот-вот вернутся, и тогда…

Хозяева ни одному его слову не верили, но все же колебались:

«А кто его знает… Может, и в самом деле лучше с ним не ссориться».

Корчмарка все же не унималась:

— Пусть уважение имеет! Хоть бы по хозяйству помог!

Но когда она однажды велела ему внести в корчму вещи приезжих, он цыкнул на нее, лицо его налилось кровью, и руки грозно поднялись, как бы для удара.

— Эх вы! — только выдохнул он.

Каждый вечер Зозуля уходил в болотистый лес. За спиной мешок с инструментами, за поясом топор и всякие дощечки под мышкой. До утра пропадал, вечером снова исчезал. По ночам он снимал со столбов провода, тянувшиеся в сторону неприятеля, и чинил линию, которая вела в корчму.

5

Старый дед до тех пор смотрел в календарь в ожидании поста…

К вечеру корчма была переполнена. Все комнаты заняты приезжими. Они приехали накануне, и возницы привезли также много тюков и сундуков.

За всем этим Зозуля наблюдал с чувством горькой обиды, с невыносимой болью в душе, но жаловаться было некому.

— Вот пиявки! — бормотал он про себя. — Обирают нашего брата! Наше добро увозят!

Вечером в корчме накрыли большой стол. Один молодой купец требовал, чтобы зажгли свечи.

— Кончился пост, хватит! — настаивал он. И каждый раз пренебрежительно добавлял: — Что, мы заплатить не можем, что ли? — Здесь, у границы, у него развязался язык. — Плевал я на все! Благодарю покорно! Я, знаете ли, привык к шелковому белью… Сейчас такое ношу и впредь буду! Нате, посмотрите — чистый шелк!

Среди постояльцев был молодой скрипач, тихий, молчаливый. Он ни с кем не разговаривал и только берег свой драгоценный, тщательно упакованный инструмент.

Одновременно с ним приехали толстый поп, помещик и старая помещица.

Была еще среди приезжих расплывшаяся, вся в каракулях мамаша, с такими же полными тремя дочками, тоже в каракулях. Дочки все время прижимали к носу надушенные платки, боясь вдохнуть в себя спертый воздух.

Два долговязых еврея стояли у стены и без конца спорили. Они не позволяли зажечь свет в корчме до глубоких сумерек и вместе со стареньким дедом всех таскали в соседнюю комнату молиться:

— Пойдем, пожалуйста… Ну, что вам стоит?

Купец, хваставший шелковым бельем, отшучивался и, смеясь, цедил сквозь зубы:

— А что я за это получу? Сколько я заработаю?

Все же и он поплелся за ними в соседнюю комнату, где перед столиком, на котором горели свечи, стоял с талесом на плечах один из приезжих и пел молитвы.

Корчма то и дело оглашалась причитаниями, словно покойника оплакивали.

Богатая мамаша в каракулях оставалась все время в другой комнате, но не присаживалась. Ее губы шевелились, и порою она как будто подпрыгивала на месте.

Зозуля стоял в дверях и с яростью смотрел на горящие свечи и на молящихся. За всем этим он угадывал что-то враждебное. Взвалив на спину мешок с инструментами, он снова крадучись вышел из корчмы и ушел в лес налаживать связь. Ему оставалось только соединить провода в нескольких местах, совсем недалеко от дома.

Весь вечер в корчме веселились. За длинным столом, накрытым белой скатертью и уставленным всякими яствами, при свете керосиновых ламп и свечей, шло пиршество, время от времени прерывавшееся песнопениями. Девицы в каракулях упросили скрипача распаковать свой драгоценный инструмент. Купчик, признававший только шелковое белье, решил напоить попа и возниц. Первым опьянел, однако, сам корчмарь.

Вдруг одна из девиц вздрогнула: телефон на стене, как раз позади нее, чуть звякнул.

— Это вам, должно быть, показалось, — успокаивала ее захлопотавшаяся корчмарка. — Не обращайте внимания!

Но среди шума и криков, наполнявших корчму, не прекращались слабые, короткие телефонные звонки.

— Зельда! — заорала корчмарка. — Возьми мешок и завесь телефон!.. Слышишь, что тебе говорят? Скорее тащи сюда мешок!

Но молодой девушки уже не было в корчме. Едва телефон ожил, она выбежала из дома разыскивать Зозулю. При свете молодого месяца Зельда мчалась в лес, не переставая звать красноармейца. Она спотыкалась, налетала на деревья, падала, снова поднималась на ноги и опять бежала.

В корчме плясал опьяневший корчмарь. Шум все усиливался, пение становилось громче, звучал веселый смех, все быстрее притопывали каблучки. Когда Зозуля вбежал в корчму, ему пришлось выстрелить в воздух, чтобы водворить тишину.

Телефон звонил громко, настойчиво.

Зозуля подошел к аппарату, снял трубку и ласково прижал ее к уху — так прижимают после долгой разлуки близкого человека. Отчетливо и уверенно, по своему обыкновению, он кому-то рапортовал:

— Це я у телефона, Федор Зозуля! Пост номер три на сто первой версте!.. Полная хата спекулянтов!.. Всех задержу… Дальше воны не поедут, будьте спокойны!.. Шлите отряд.

1924

Джиро-Джиро

Пер. И. Бабель

Богатства Нью-Йорка окружают Терезу.

Пятое авеню со многими Истами и Вестами.

Грэнд-Сентрал.

Уолл-стрит.

Сентрал Парк.

Оба Бродвея.

Океан в одном конце.

Река в другом.

В самом центре Нью-Йорка живет Тереза — белокурая одиннадцатилетняя девочка.

Ее богатства:

платьице с высокой талией,

восковое личико мадонны,

божественный, маленький, всегда простуженный нос и широко расставленные, светлые, как речная вода, глаза.

У Терезы нет бровей, нет и косичек — отец остриг ее, как мальчишку.

Все несчастье — ее голос, горный, высокий, созданный для того, чтобы забираться ввысь, чтобы петь по-итальянски и приводить в отчаяние Нью-Йорк.

В сумерки Тереза спускается во двор, садится на раскиданные там доски и поет в грохочущем сердце Нью-Йорка.

Жильцы в эти минуты не пожалеют никакой монеты, только бы девочка перестала петь.

Прилетает ласточка

Из-за моря весной,

Крылышки устали —

Они долго трепетали

Над бездной голубой.

Распахиваются окна: жильцы требуют, чтобы Тереза замолчала. Наступает тишина. «Некрасивая песня», — решает Тереза и затягивает другую. Снова раскрываются окна, показываются взбешенные лица, Терезу бомбардируют шелухой от бананов, и она ерзает на досках, чтобы увернуться.

— Видели вы что-нибудь подобное? — несется из окон. — Эдакая напасть!

Тереза отворачивает голову, еще выше надламывается ее голосок:

Джиро-джиро тондо,

Джиро туто иль мондо…

На старую родину, в гористую, солнечную итальянскую Швейцарию, приехал из Нью-Йорка отец, приехал затем, чтобы позаботиться о судьбе дочери и о собственной — уже несколько лет жил он вдовцом. Никогда не забыть Терезе, как все было. Первое время отец вставал поздно, чистил сапоги, мыл голову и молча опохмелялся многочисленными бутылками пенистого Асти. Лицом он напоминал человека, умершего и вернувшегося с того света. Как мало было сходства в этом лице с висевшей у тетки Теодоры фотографией, снятой в день его венчания с покойной Терезиной мамой. После того как он сбрил усы, нос стал короче, рот шире: мускулы лба и щек были мертвенно-неподвижны, правый глаз непрестанно подмигивал и казался меньше левого.

И тут оказалось:

он служил официантом в нью-йоркском ресторане, где по ночам нарушался сухой закон. От таинственных переговоров с клиентами о выпивке у него сохранилась привычка подмигивать: могу, мол, достать бутылочку…

Теперь глаз по привычке подмигивал постоянно — нужно это было или не нужно.

Одиннадцатилетней Терезе отец привез желтые башмаки, тетке Теодоре — две пары шелковых чулок.

— Особенные чулки! Таких здесь и не увидишь!

Так утверждали все, кто просовывал в чулок руку и растягивал его на растопыренных пальцах.

Одна беда: чулки никак не налезали на простые крестьянские ноги и чуть не лопнули, когда тучная тетка Теодора — заплаканная, вспотевшая, багровая — попыталась их натянуть.

— Надо дать ноге просохнуть.

— Всыпать тальку.

— Вывернуть чулок и попробовать с пятки.

— Шелковый чулок требует терпения…

Но советы не помогли. Чулки лежали на высокой застланной кровати, как два живых американских упрямца, и, казалось Терезе, перемигивались: давай, мол, поедем обратно в Америку…

После долгих терзаний тетка Теодора спустилась с гор в курорт, раскинувшийся пестрой каймой вокруг зеленого бархатистого озера, и выменяла чулки на шейный платок.

Желтые башмаки Тереза носила в руках и, следя краешком глаза за козой тетки Теодоры и ослом дяди Титоса, пела:

Джиро-джиро тондо,

Джиро туто иль мондо…

Однажды, прижимая башмаки к груди, Тереза бежала под гору по белой от пыли дороге. Четыре солнца или, может быть, пять светили посредине неба; в этот знойный полдневный час тетка Теодора послала девочку в лавку. Горячая пыль обжигала босые ноги. Но девочка ничего не чувствовала, потому что не спускала глаз с новых башмаков.

Вдруг тяжелая рука легла ей на голову. Тереза остановилась и увидела совсем близко толстый отеческий нос патера Антонио и его лукавые, смеющиеся глазки.

— Господа бога дохлый котенок! — воскликнул он. — Раз ты едешь в Америку, так с патером Антонио и здороваться не надо? Посмотри-ка мне в глаза, господа бога протухший цыпленок!

Расхохотавшись, он стал звать ее по-бабьи:

— Цып, цып, цып!..

Он любил валить в одну кучу, вместе со словом «бог», такие непристойные слова, как «дохлый» и «протухший». При этом он имел привычку щекотать собеседника под мышками или посредине живота, у самого пупа. Этим он хотел только показать, что и с ним, патером Антонио, бог ведет себя запросто, не так, как с другими священниками.

— Слушай, Тереза…

И он сразу сделался серьезным. Такое же лицо было у него по вечерам, когда первый удар колокола, звавший людей к молитве, прерывал его болтовню с прихожанами.

— Я говорил с твоим отцом, Тереза… — он зашмыгал носом. — В Америке ты будешь петь в церкви, как пела у меня.

Он выхватил у нее из рук башмаки, поднес к глазам, словно заподозрил, что одна подошва больше другой, и, перекрестив, вернул Терезе с таким видом, будто он, патер Антонио, дарил их ей.

— Я дал отцу письмо к моему брату, — сказал он. — У него своя церковь в Нью-Йорке, ты будешь у него петь.

Так все и выяснилось: Тереза едет с отцом в Нью-Йорк, она будет петь в хоре у брата патера Антонио, в его собственной церкви.

И от радости она запела, мчась вниз по выжженной солнцем дороге:

Джиро туто иль мондо…

На пароходе пассажиры спрашивали у Терезы:

— Что ты будешь делать в Нью-Йорке?

— Я буду петь в церкви у брата патера Антонио.

Чужие люди окружили ее: она должна спеть тут же.

Тереза простудилась на пароходе. Она стала кашлять.

Щеки ее пылали под восковой кожей. Она пела:

Не трепещи, челнок,

Маленький челнок!

Волны, что вослед бегут,

Тебя в простор влекут, —

Сверкая и дробясь,

Несут в простор тебя.

Американцы играли в покер; они были недовольны, что им мешают. Они сказали Терезе:

— Не можешь ли ты выбрать местечко подальше и там петь?

Не горюй, челнок,

Что ты — с ноготок,

Что от века морю

Края не бывало.

Я тоже в мире капля малая.

Огромен и широк

Мой мир,

Но в нем

Я далеко не сир.

Один из игроков сказал:

— У меня такое чувство, будто по мне клопы ползают.

Потом он швырнул карты на стол, пристально посмотрел на партнера и сказал с такой злобой, словно партнером была Тереза:

— Погоди, погоди!.. Еще немало повоешь в твоей церкви в Нью-Йорке!

В Нью-Йорке выяснилось:

брат патера Антонио давно продал свою церковь на слом. На ее месте выстроили небоскреб. В Нью-Йорке на Терезу глянули красные и зеленые, холодные и мертвые глаза светофоров. Они служили оправданием тому, кто сказал:

«У меня такое чувство, будто по мне клопы ползают».

Прошло несколько месяцев. Во время стычек с жильцами банановая шелуха дождем сыплется на голову девочки.

Тереза живет в Нью-Йорке.

Тереза не нужна Нью-Йорку.

Нью-Йорк не нужен Терезе.

Они живут в вынужденной близости.

Тереза поет.

Нью-Йорк не хочет, чтобы она пела.

Двор, где живет Тереза, зажат между небоскребами. Они заглядывают в него золотыми куполами.

«Они украдены у бога», — думает Тереза.

Она знает, что бог любит жить под золотыми куполами.

Кто же теперь живет под ними?

Тереза задирает головку — не те ли, кто украл купола?

«Воры, — думает о них Тереза словами, слышанными от отца, — бездельники, проклятые американцы, которые ничего не боятся — ни бога, ни тюрьмы!»

С высоты смотрят на Терезу купола, смотрят блещущими окнами, из которых никто никогда ее не увидит.

Во дворе, в бывшем гараже, стоит на бетонном полу незастланная кровать. Блохи прыгают на грязных наволочках и рваной простыне. В углу чернеет ржавая газовая плита. Здесь живет Тереза.

Нью-Йорк велик.

Тереза мала.

Однажды отец взял ее за руку и повел в школу. Они долго томились в приемной вместе с другими детьми и родителями. Отец нервничал — он опаздывал на работу. Правый глаз беспрестанно подмигивал; казалось, он сплошь залит мертвенным бельмом. Наконец их впустили: крахмальный халат стал осматривать Терезу.

В одно и то же время человек в белом халате исполнил три дела:

прочистил нос,

приказал впустить следующего ребенка,

сказал отцу Терезы:

— У девочки туберкулез. Вы говорите, она простудилась на пароходе? Отчего умерла ее мать? От чахотки? Значит, наследственное.

Правый глаз отца перестал подмигивать.

— Что же теперь будет?

Доктор чихнул и сделал рукой такой жест, словно с утра все собирался чихнуть, может быть, даже всю жизнь, и вот наконец добился своего.

— Она заразит других детей… Мы не можем ее принять в школу.

Отец не уходил.

— Меня оштрафуют за то, что она не ходит в школу. Дайте мне справку.

Доктор ответил из-за спины следующего ребенка, которого выслушивал:

— Не могу… Обратитесь к другому врачу.

Отец взял Терезу за руку и ушел.

Лил грязный, маслянистый нью-йоркский дождь.

Тереза остановилась:

— Я забыла там пальто.

Отец, опустив голову, тащил за собой Терезу, как тащат пустую тележку, и ругал патера Антонио:

— Скотина! Грязная собака! Он-то хорошо знал, что брат продал церковь на слом! Ему бы только похвастать!

Дома Тереза вспомнила про оставленное в школе пальто и заплакала. Она плакала долго. Потом что-то з ней задумалось, задумалось глубоко внутри и неожиданно запело:

Джиро-джиро тондо,

Джиро туто иль мондо…

Каждое утро, чуть светает, Тереза просыпается на своей низкой широкой койке в бывшем гараже.

Она видит:

отца уже нет.

Она слышит:

на дремлющих улицах щелкают бичи. Они гоняют кого-то, как гоняют зверей на арене цирка. Все злее и лихорадочнее их свист. Множество людей, миллионы сыплются из-под земли, стекаются со всех концов.

Холод пробегает по спине Терезы. Наверно, есть среди них один такой, что не добежит. И другой, который опаздывает. Многие упадут, не добежав.

Чаще, суше хлопают бичи. Выброшенные в пространство неведомой рукой автомобили в три-четыре ряда замирают перед невидимым шлагбаумом. Впереди них, готовясь удрать, лежит пустота, укатанная, призрачная, и светофор безжизненно глядит на остановившихся. «Поздно!» — говорит его красный глаз.

Мертвый, он закатывается и смотрит другим — зеленым. Пустота срывается с места и бежит по улице. Автомобили на мостовой, пешеходы на тротуарах — все кидаются следом, вдогонку, пока их не пригвоздит к земле новый, налитый красным, глаз: «Поздно!»

Многоголовый страх окутывает город. Туман смотрит из мелькающих мимо глаз. Толпы, словно черный песок, сыплют из-под земли, из туннелей и поездов. В тумане кривляются световые рекламы, мигают пестрыми холодными огнями — они кричат все о том же, о чем воют на улицах громкоговорители. Глухой рев и воющая электрола — вот голос Нью-Йорка. В нем сплелись серенада и грубая отрыжка мира. Общим хором — без нёба, без языка, без голоса — они вопят:

«Хватайте доллары!»

«Хватайте доллары!»

В бывшем гараже, где живет Тереза, отзвуком бегающих под землей поездов гудит бетонный пол. Из соседнего подвала, глубокого, как колодец, доносится грохот ротационных машин, непреоборимая дрожь типографских чудовищ. Они довели Терезу до нервного тика, до конвульсий. Ей кажется, что она все еще плывет в океане. Подступает тошнота, кашель…

А уж если кашлять, так с долгим, протяжным стоном: тогда перестает колоть в груди. Зато начинает колоть в ушах и болит голова. От рвоты у Терезы одно средство — лежать не шевелясь.

Отец говорит:

— Прогонят нас отсюда из-за твоего кашля…

Поэтому Тереза лежит на низкой грязной койке, плотно сжав губы, прикрыв глаза. Чтобы не думать о судороге, сжимающей горло, она считает, сколько раз за день проезжает пожарная команда по Лексинктон-авеню. Как только раздается вой сирены, она вытаскивает из свалявшегося тюфяка соломинку и откладывает в сторону. К концу дня счет сходится.

Как и вчера — тридцать соломинок.

Кашель прошел. На ржавой газовой плите стоит приготовленная отцом еда; она пахнет прокисшими помидорами. Тереза пробует есть, подступает тошнота. Тогда она берет свой старый платок, подарок тетки Теодоры, завязывает его крестом на груди и идет во двор. Она выполняет наказ отца:

каждый день сидеть два часа на свежем воздухе…

Рядом с небольшим двором — небоскреб.

В высоте покачивают хоботами экскаваторы, вгрызаются в землю, перетаскивают камни. С разноголосым визгом мчатся тачки. Динамит рвет недра. Пневматические дрели сверлят металл, вгрызаются в стальные балки, захлебываются в высоте тридцатых, сороковых этажей, — захлебываются, как дети при коклюше.

И в середине урагана — Тереза. Она сидит в углу на груде щепок. Она вспоминает пальтишко, оставленное в школе. Сердце тоскует не столько по пальто, сколько по прорехе на левом рукаве.

Ей приходит на память коза тетки Теодоры, ослик дяди Титоса, белый зной, сияние солнц, трех или четырех в одном небе. Перед ней — извилистая тропинка, обжигающая ступни, и вдруг ее тонкий голос врывается в лязг и скрежет растущего небоскреба. Итальянскими словами, высоко-высоко, заливается она, как у себя на родине:

Джиро-джиро тондо…

Джиро туто иль мондо…

Она не видит, как раскрываются окна, как ей грозят оттуда:

— Перестань!

— Сейчас же прекрати!

— Сию минуту!

Тереза поворачивается к ним спиной. Она поет.

За окнами в четырех узких этажах живут не совсем обыкновенные нью-йоркские люди. Каждый из них отмечен какой-нибудь странностью. Если бы не это, у них были бы свои семьи, они не жили бы тогда в меблированных комнатах.

Самая молодая обитательница дома — хозяйка меблированных комнат, миссис Робинс. Это — чересчур рослая женщина, чересчур пылкая, чересчур накрашенная и напудренная, с возбужденным худощавым лицом, длинноватым носом и гневно-красными от слез глазами. Стоит незнакомому человеку заговорить с ней, ему тотчас покажется, что она хочет затеять с ним ссору. С недавнего времени она не живет с мужем. Муж изменил ей, потом раскаялся, искренне, от чистого сердца. В дело вмешались друзья, пытались их примирить, сводили в условленных местах. И тогда оказалось: муж согласен мириться, но вместе с тем не согласен. Что же до миссис Робинс, то она тоже соглашается, но вместе с тем отказывается. Оба скорбят о случившемся, но, с другой стороны, никогда этого не простят друг другу. Они без ума один от другого, но и ненавидят друг друга безгранично. Миссис Робинс — с длинным носом, заплаканными глазами и возбужденным лицом — хочет прежде всего проучить мужа. Он же хочет только одного: сделать так, чтобы жена всю жизнь его помнила. Она сняла и обставила этот дом и сдает комнаты, сдает их со злобой, с отчаянием, с перепудренным и перекрашенным лицом и вносит в это незатейливое дело столько желчи и страсти, словно с каждой сдаваемой комнатой говорит мужу сквозь стиснутые зубы: «На, любуйся — без тебя могу прожить!»

Живут у нее:

братья Джейкобсон — два веселых, здоровенных парня, поссорившиеся с родителями, братьями и сестрами. Друг за друга они готовы в огонь и в воду. Возвращаясь с работы, они включают радио, отыскивают станции, передающие «шимми», и танцуют, как кавалер с барышней.

Живет у нее:

мистер Мэкой — человек с совершенно голой головой, с приплюснутым носом, с выпяченной, как у негра, нижней челюстью и темными сверкающими глазками. Он — «каунт», специалист по проверке запутанной бухгалтерии. В специальном журнале была когда-то напечатана его статья. В ней говорилось: «Единственные счастливые минуты в жизни те, когда имеешь дело с цифрами». Еще там говорилось: «Жизнь однообразна, и если бы не работа с цифрами, человеку с головой на плечах оставалось бы только повеситься…» Критика одобрительно отметила эти места. Тогда мистер Мэкой поверил, что жизнь на самом деле скучна и однообразна.

От страха перед смертью, из боязни повеситься, как только он перестанет считать, мистер Мэкой сидит непрестанно над цифрами.

У миссис Робинс живет мистер Дэвис — помощник кинорежиссера, высоченный мужчина; он застыл на сорока четырех годах и больше не старится. После работы он часами простаивает у телефона и разговаривает с любимой девушкой. Та требует, чтобы Дэвис прежде всего обещал ей по телефону не пить. Она просит долго, преданно, многословно. Она хочет, чтобы он дал ей честное слово. Мистер Дэвис отвечает, что он готов дать честное слово, что он и сам был бы рад не пить. Впрочем, нет, он не то хотел сказать. Ему нужно сделать над собой огромное усилие, чтобы узнать, хочет он этого или не хочет, Нет, опять не то. Прежде всего он должен выяснить у себя самого, хватит ли у него сил сдержать слово, если он его даст. Нет, снова он не то сказал. Сил, он чувствует, у него хватит: он их черпает в ее трогательном к нему отношении, в том, что она согласна увидеться с ним завтра вечером, если он сегодня ночью не будет пить. С другой стороны, он так жаждет увидеть ее, что не уверен, — он боится, что не сможет убить время до завтрашнего вечера, что будет вынуждена нарушить слово и сократить томительные часы ожидания, пропьянствовав всю ночь, и тогда он пропьет свое честное слово, пропьет из-за нее, из-за того, что страстно хочет ее видеть.

После столь долгого разговора мистер Дэвис, бледный, лежит у себя в комнате на диване и действительно начинает пить, методически и не торопясь. Пьет много и не пьянеет, заводит патефон, потом вспоминает о табличке на дверях — «Меня нет дома» — и останавливает патефон. Около часу ночи он звонит миссис Робинс и просит ее зайти к нему. Даже если она легла, он просит ее скорей одеться и зайти к нему, потому что из-за этой истории с любимой женщиной… Одним словом, в голову приходят ужасные мысли, он не ручается ни за что, если останется в этот час наедине с собой. Наспех одевшись, миссис Робинс заходит к нему. Дверь она оставляет приоткрытой… чтобы квартиранты не подумали чего и для того еще, чтобы они рассказали обо всем мужу. Он-то пусть думает! И действительно: кто-то из запоздавших жильцов долго стоит в темном коридоре и, затаив дыхание, подслушивает.

Миссис Робинс упрашивает мистера Дэвиса:

— Перестаньте пить, проявите силу воли… Она вас так любит… Как вам не стыдно! Она просит об одном — не пить… О мужчины!..

На это мистер Дэвис отвечает: прежде всего, чтобы миссис Робинс могла сколько-нибудь его понять, она должна с ним выпить хоть полрюмки, хоть каплю…

— Потому что, — говорит он, — здесь дело запутано, и очень интересно запутано. Здесь фильм, миссис Робинс, из ряда вон выходящий фильм. Меня не обманешь, — я знаю толк в фильмах. Совсем напротив, дорогая, я бы сам хотел обмануться. Уж сколько времени я живу у вас. Я чувствую себя здесь, как у сестры. Помогите мне обмануться, прошу вас. Люблю ли я ее?.. Разве это не видно, — ребенок вы, что ли? Я часу без нее не могу прожить! Вы думаете, я не мог бы ради нее бросить пить? Вздор! В любую минуту могу бросить. Но я не делаю этого — и не сделаю. Почему? Потому что она меня не любит. Она уговорила себя, что вот она, с ее красотой, с ее очарованием, может взять мистера Дэвиса в руки, сделать так, чтобы он не пил. Ошибиться в этом — значит для нее ошибиться в себе самой, в силе своей красоты. Стоит мне перестать пить, и все кончено — она добилась своего, конец роману. Нет! Я пить не перестану! Я ее из своих рук не выпущу!

Лучшие часы мистера Дэвиса — это сумерки, когда он, придя с работы, говорит по телефону со своей возлюбленной. Тогда он творит, наслаждается тем, что не дает ей ускользнуть. Но как раз в эти часы начинает петь Тереза. Она врывается в разговор своим высоким голоском, разбивает вдохновение мистера Дэвиса, доводит его до того, что, разговаривая с девушкой, он топает ногами, стучит кулаком по столу, скрежещет зубами…

…И вот, касатка серая,

Нет у тебя гнезда,

Его снегами замело,

Его ветрами разнесло.

Куда теперь своих

Птенцов схоронить?

И голову свою

Куда приклонишь?

Братья Джейкобсон вынуждены тогда выключить радио и прервать свой танец кавалера с барышней, танец разрыва с отцом и матерью, с братьями и сестрами, танец вызова всему миру. Пение Терезы нарушает ритм «шимми». Они заворачивают в бумагу остатки пищи и дружно бомбардируют Терезу. Они помирают со смеху, они довольны своей меткостью и сознанием своего озорства.

Терезу душит кашель. Он стал в последнее время суше и резче. Лоб у нее пожелтел и увеличился. Она увертывается от «бомб», кашляет и поет:

Не горюй, челнок,

Что ты — с ноготок,

Что от века морю

Края не бывало…

Тогда вскипает мистер Мэкой-каунт. Он бросается к окну и чуть не ломает при этом вечное перо, занятое всегда одним и тем же — подсчитыванием. Лысая голова, приплюснутый нос, негритянская челюсть, темные сверкающие глазки — все наливается бешенством. Голос его покрывает гром и скрежет строящегося небоскреба.

— Погоди! — кричит он. — Я тебя поймаю!..

Мистер Дэвис, помощник режиссера, в этих случаях ведет себя по-иному. Он только что вернулся с работы, лицо у него бледно, голова только что вымыта и от боли обмотана полотенцем, халат расстегнут. Мистер Дэвис подходит к окну, если только он не занят телефонным разговором со своей девушкой, простирает к Терезе обе руки, склоняет набок голову, делает умильное лицо и просит о милосердии. Слов его из-за шума не слышно. Тогда он хватает рупор, прикладывает ко рту и кричит Терезе:

— Золотая, дорогая, прошу тебя, умоляю, предупреждай меня, когда ты собираешься петь. Я буду уходить из дому на это время!

Это он прозвал Терезу «Джиро-Джиро» — первыми словами ее любимой песенки — «Джиро-джиро тондо, джиро туто иль мондо…».

Теперь весь двор ее так называет. Услышав ее голос, все бросаются к окнам:

— Она уже здесь!

— Джиро-Джиро!

Несколько дней Тереза не показывается во дворе, несколько дней не слышно ее песен. Вместо нее на досках сидит отец. Время от времени он сплевывает, за плевком следует проклятие. На сердце у него тяжело. Ребенок болен, ухаживать за ним некому, увезти некуда, и потом… в нескольких ресторанах бастуют. В его кабачке до этого еще не дошло, но официанты о чем-то шепчутся… к нему подходят во время работы, незаметно делают знаки: «Идем… в пикет…»

А пикет — это такая штука… Очень хорошо, что пикеты существуют, но… он боится их и стыдится своего страха. Вот и сиди на досках и отплевывайся, потому что эта штука и радует тебя, и пугает. Обманывает сам себя: «Как я пойду? У меня ребенок болен».

В один из таких вечеров его увидел из окна мистер Дэвис. В этот вечер он не говорил по телефону, но ему нужно было оградить себя на завтра, на послезавтра… Поэтому он вышел во двор к Терезиному отцу.

— Это твоя девчонка? — кивая в сторону раскрытого гаража, спросил он.

Отец не торопился с ответом. Он сплюнул сначала. Казалось, он не решил, стоит ли отвечать.

— Хотя бы и моя… Что дальше?

С минуту они разглядывали друг друга.

— Дорогой мой, — наставительно произнес тогда мистер Дэвис, — нельзя ли так устроить, чтобы девочка не скулила по вечерам?

В это мгновение он что-то подметил в лице Терезиного отца, в его непрестанно подмигивающем правом глазе и добавил мягче:

— Я, понимаешь, как раз в это время прихожу домой, хочется, понимаешь, отдохнуть. Я работаю на кинофабрике, знаешь — звуковое кино. Весь день мелькают в глазах прожекторы, гудит музыка. Тысячу раз одно и то же. Некоторые и месяца не выдерживают: начинают дергаться плечи, лицо, некоторые становятся даже эпилептиками. А тут у меня, понимаешь, личные дела, неприятности… Одним словом, хотелось бы, чтобы ты меня понял.

Отец Терезы слушал, понурив голову. Он сделал какое-то движение инертно повисшими руками.

— Ребенок, — сказал он, — она же ребенок… Она больна… Она оттуда — из итальянской Швейцарии… Там ребенка хлебом не корми, позволь только петь… — Он поднял голову, огляделся, вздохнул: — И потом — этот ад… С одной стороны строят, с другой стороны строят. Ни минуты покоя. Вот послушайте… И это вам не мешает?.. Уж я не знаю: если это вам не мешает… Ну. запоет ребенок…

Тут мистер Дэвис забыл всю свою сдержанность.

— Скажи мне, пожалуйста, голова у тебя на плечах или кочан капусты? — И он стал размахивать кулаками перед его носом. — Ведь это же стройка!.. Дома!.. Дела!.. Небоскребы!..

Тереза лежала в бывшем гараже с пылающим восковым личиком. Светлые глаза ее, цвета речной воды, все ширились, руки стали сухи и горячи. Ей чудилось, что большая тяжелая муха ползает по ее нижней губе, но прогнать ее не было ни сил, ни желания. В ушах засело неясное непрерывное жужжание, в глубине этого бесформенного шума кружились песни, которые она слыхала и пела в своей жизни.

Тереза умерла днем, когда в гараже никого не было.

Вечером пришел отец, зажег у изголовья свечи. Они догорели, погасли. Отец ушел, принес гроб, привел людей. Они положили Терезу в гроб и унесли из гаража.

Вечером мистер Дэвис долго говорил со своей девушкой, а миссис Робинс прилегла вздремнуть, чтобы ночью посидеть подольше у мистера Дэвиса и этим возбудить в муже ревность. Братья Джейкобсон, включив радио, танцевали, как влюбленная пара. Они отыскивали станции, передававшие «шимми». Приемник издавал иногда воющие визгливые звуки, они доходили даже до комнаты мистера Мэкой. Он решил, что опять Тереза поет, и в бешенстве рванул окно:

— Это снова ты, Джиро-Джиро! Вот поймаю! Я тебе…

Во дворе на досках сидел отец Терезы. Он поднял глаза на бухгалтера, подумал, сплюнул, стиснул зубы и пошел. Куда мог он пойти в этот час? Кое-где были еще открыты кабачки, кое-где расставлены пикеты.

Красные глаза светофоров смотрели с перекрестков. Люди сыпали из нор, из подземелий, из поездов, летевших над домами. В воздухе кривлялись светящиеся рекламы, хрипели громкоговорители, сплетаясь с голосом Нью-Йорка, с его глухим ревом и воющими электродами. Без языка, без голоса, без нёба серенады этого огромного города, его ворочающаяся утроба — все твердило об одном:

«Хватайте доллары!»

«Хватайте доллары!»

1929

Биробиджанские мотивы

Пер. Д. Бергельсон

Веселый ветер

Как горячие кони, проносились предоктябрьские дни над деревнями и селами, раскиданными на краю тайги, по горным склонам, у подножия гигантских утесов. Они вернули Малому Хингану летнее тепло и синеву неба, они в каждого вселяли желание вскочить на них, крепко ухватиться за гривы и мчаться, мчаться…

На бурном заседании горсовета выяснилось: нет достаточно поместительного здания для празднования Октябрьской годовщины.

Строители — сорок с лишним человек — вынесли решение:

— Будет помещение!

На рассвете, за тринадцать дней до праздников, заступ впервые вонзился в землю на одном из пустырей. Поздно вечером был готов котлован. На другое утро выложили из камня и промазали глиной с известкой фундамент. На солнце сушились сформованные ловкими женскими руками глиняные блоки, росла гора шлакобетонных кирпичей и лесных материалов. Из реки доставляли бревна, с соседних сопок — камень. Стремительный темп строительства заражал и тех, кто был занят на другой работе.

В небе, совсем как в июле, светило ослепительное солнце.

Бригадир плотничьей артели Велвл Грайвер был светловолосый крепыш с зеленоватыми смеющимися глазами н круглым сдобным лицом. Его прозвали «Веселый ветер». Двадцать семь лет его жизни складывались из работы подмастерьем у столяра в родном Хащеватом, службы в Красной Армии и работы в Биробиджане, куда он прибыл четыре года тому назад гол как сокол, в надежде на все радости жизни, да еще — из чистой любви к одной девушке в том же Хащеватом.

В Биробиджане ему случилось однажды взяться за оружие, чтобы плечом к плечу с красноармейцами дать отпор нарушителям границы.

Орудуя пилой и топором, «Веселый ветер» возводил леса, и, по мере того как дом поднимался, в нем крепло ощущение, что это, в сущности, не работа, а одно удовольствие. Иногда, вполне уверенный, что рука и сама ровно поведет пилу, он смотрел на копошившихся внизу мужчин и женщин, рывших землю, таскавших кирпич и доски, и от избытка радости кричал:

— Живее, евреи! Пошевеливайтесь!..

Человек не слишком развитой, Велвл забывал, что обращается к пожилым людям, которых всю жизнь носило по белу свету, из одной страны в другую. Он не мог также объяснить, что его привело сюда вместе с ними на Малый Хинган. С высоты лесов он видел черные пятна сопок, белые шапки горных вершин, серебристую ленту реки, и на душе у него делалось хорошо. Но под ложечкой посасывало даже тогда, когда он, глядя сверху на подносивших материал людей, весело кричал им:

— Живее, евреи! Пошевеливайтесь!..

Очень недоставало той девушки из Хащеватого.

Среди тех, кто приходил любоваться, как быстро растут стены, был и прикомандированный райисполкомом товарищ Бинем, силач лет сорока, с приятным, почти юношеским лицом, с проседью на висках, с пепельно-серыми глазами, в которых можно было прочесть живость мысли и настойчивость. Все знали его, всех влекло к нему. Не раз уже Велвл кричал ему сверху:

— А! И ты здесь? Вот хорошо, мне нужно с тобой поговорить!..

Раза три Бинем сам лазил к нему наверх и, улыбаясь, спрашивал:

— Когда же ты наконец скажешь, о чем тебе надо со мной говорить?

И Велвл каждый раз отвечал:

— А где я с тобой говорить буду — неужели здесь, среди стука и гама?.. Нет, нет, у меня личное дело… и деликатное. В-ва! Очень деликатное!

— Ах, чтоб ты скис! — улыбался Бинем.

— Живее, евреи! — опять кричал, больше не глядя на него, Велвл. — Пошевеливайтесь!

Молодой таежный город перестал спать по ночам. Костры вокруг стройки напоминали ночные пожарища, и, как венец мироздания, из огней глядели на строителей, торопя их, предстоящие Октябрьские праздники.

Сутками не смыкал глаз и Велвл.

В самый канун праздника Бинем столкнулся с ним. Велвл очень спешил.

— Постой! — с лукавой усмешкой в пепельно-серых глазах остановил его Бинем. — Тебе же хотелось со мной поговорить… Стройка, я видел, почти закончена.

— Да! — запыхавшийся Велвл просветлел. — Почти готова. Но… видишь ли, у меня к тебе деликатное дело… В-ва!.. У меня, понимаешь ли, есть девушка в Хащеватом… Хотелось бы, чтобы она была в праздники со мною. Но теперь уже поздно.

— Почему поздно? — воскликнул Бинем, хлопнув его по плечу. — Дай ей телеграмму! Она что, тебе только на праздники нужна?..

Пальцы Велвла нервно теребили пуговицу на пальто собеседника.

— В том-то и беда, — полушепотом ответил он, — я ей ни разу за все время не написал… А тут подошли праздники… В-ва!

Шолом Бубес

1

Тяжело, как первые роды, дается приамурской тайге переход от осени к зиме…

В ноябре 1932 года стон стоял в тайге: те же вопли, вой и скрежет, что сотни лет тому назад перед первым снегом.

Ветер свалил семафор на маленькой станции Тихонькой, недавно переименованной в «Биробиджан».

Оставалось меньше часа до прихода поезда с востока.

Путевой сторож побежал вперед, чтобы флажками задержать его и не пропустить на занятый путь.

Распахнулась дверь крохотного деревянного вокзала, и ворвавшийся ветер словно вышвырнул оттуда в снег и вьюгу и начальника станции, и телеграфиста. Они бросились искать людей, которые помогли бы поставить на место семафор. Раскачиваясь под напором ветра, они то вертелись на месте, то стремительно кидались вперед, не переставая озираться по сторонам. У второй — запертой — двери вокзальчика стоял здоровый малый, смуглый, как цыган, в коротком полушубке и в новехоньких сапогах, от которых сильно пахло юфтью. Он только что опустил в обшарпанный почтовый ящик письмо.

Начальник станции, с проседью в волосах и на небритом лице, был неприветлив и неряшливо одет. Неприятно морщась и жуя губами, он шагнул к почтовому ящику и поймал на себе взгляд черных, глубоко сидящих и сверкающих, как толстые линзы, глаз молодого здоровяка. Лоб у него был узкий, лицо — полное, нос — солидный, как страж на посту, на верхней губе — черные колючки, в углах рта что-то необузданно упрямое.

Опередив начальника станции, к нему подбежал с кислой миной на лице телеграфист и, приложив руки рупором ко рту, гаркнул:

— Пойдем!.. Поможешь нам…

Но ветер отнес его слова в сторону.

Выпятив грудь и с такой гримасой, словно все это ему бесконечно надоело, начальник станции крикнул, указывая на упавший столб:

— К семафору!..

Черноглазый человек скорее догадался, чем расслышал. На губах его заиграла усмешка, будто он хотел сказать:

«Так и знал: придешь сюда, даром не отделаешься!»

С той же усмешкой он взял у телеграфиста кирку и лопату, привычным движением землекопа забросил инструменты на плечо и направился к поваленному семафору. Ветер его подталкивал сзади. Издалека, с горных вершин, низвергалась со всей своей лютостью таежная вьюга, и чудилось, что из темной выси на землю сейчас упадут замерзшие сгустки неукротимой ярости.

2

По другую сторону полотна, в молодом городе с сырыми, промерзшими, недостроенными домами, ветер взвихрил сухой снег, поднял над крышами и снопа рассыпал. Опять светлее стала длинная улица с глубокими следами в заледеневшей грязи. Казалось, их оставили гигантские сапоги, шагавшие сами, без помощи ног.

В самом конце улицы, в залитой солнцем строительной конторе, загорелись, будто озаренные изнутри, окна. Было одиннадцать часов утра.

Из конторы вышел человек в стеганом ватнике, какие носят и мужчины и женщины, с шапкой на затылке. На крыльце ему попался Велвл — «Веселый ветер»; он посмотрел на него исподлобья и спросил:

— У тебя есть дело ко мне?

Пухлое лицо Велвла засветилось такой же радостью, какая была у него в глазах.

— Я хотел бы домой съездить, — ответил он.

— Домой?

Будто вспомнив о чем-то, человек в стеганом ватнике посмотрел на молодого плотника, сказал:

— Зайди ко мне! — и прошел в свой чистый, хорошо убранный кабинет. Он никому не позволял там курить и сорить.

Велвл потоптался в коридоре. Чувствуя, что из его дела ничего не выйдет, он так свирепо насупился, точно, забивая гвоздь, со всего размаха хватил молотком по собственным пальцам.

— В-ва! — произнес он и шагнул к открытой настежь двери другой комнаты — без окон, еле освещенной горевшей вполнакала лампочкой, с небольшой буфетной стойкой в углу.

За столом прежде всего бросались в глаза красные жилистые руки, обхватившие стакан с чаем. Это были руки Бинема, сидевшего в пальто и в шапке. Его окружало несколько человек. Они все вышли сюда на время перерыва заседания.

— А! Велвл!.. — воскликнул Бинем. — Девушке своей написал?

Велвл не успел ответить — кто-то потянул его за рукав:

— Тебя зовут.

Молодой плотник вошел в комнату, где сидел человек в стеганом ватнике.

— Мы скоро открываем курсы, — услышал он. — Ты сможешь подучиться…

— Я слышал, — живо перебил его Велвл. — Но у меня, видите ли, маленькое личное дело… В-ва!.. Скажу прямо: мне хочется использовать сейчас свой отпуск и съездить в Хащеватое… только туда и обратно…

Заметив, как нахмурился сидевший за столом человек, «Веселый ветер» сообразил, что сморозил глупость. Эх, во всем были виноваты недавние Октябрьские праздники… и та девушка, к которой он питал самые чистые чувства! Все вместе так разволновало его, что никакими словами не расскажешь…

Человек в стеганом ватнике слегка поклонился ему, словно хотел сказать: «Рад за тебя!», затем, посмотрев на него прищуренными и несколько удивленными глазами, сказал:

— Съездить в Хащеватое и обратно? Как раз теперь, в самый разгар работы?..

— Вот в том-то и дело… Вопрос личный…

Долгая пауза.

— Может, и мне поехать с тобою, Велвл?

Снова пауза.

— У меня тоже найдется личное дело. С поста ты бы тоже ушел по личному делу?..

Поняв по лицу Велвла, какое впечатление произвели его слова, он кинул ему, как своему человеку:

— Скажи-ка там, в буфете, что хватит прохлаждаться.

Велвл вышел. Человек в ватнике посмотрел ему вслед.

Дверь отворилась, и вошел светловолосый долговязый человек в расстегнутой дохе поверх пальто. На его бледном лице реяла кривая усмешка; он, казалось, был немного сконфужен: приходится ему, такому известному лицу, самому называть свое имя. Неторопливо сняв очки, он вытер их замшей, потом надел, заправил оглобли за уши и крепко зажмурил глаза, чтобы очки хорошо сели на место. Со стороны могло казаться, будто надел ему их кто-то другой, а он только благосклонно позволил это сделать. Пожевав сперва тонкими, чуть скривившимися губами, он сказал, подходя к столу:

— Я — экономист Прус. Однажды был уже у вас… — Так же неторопливо он сел и протянул несколько исписанных листков. — Это план, который я везу в Москву, — сказал он, обводя глазами стены и потолок. — В Нью-Йорке меня знают как специалиста по вопросам колонизации… Я провел некоторое время на Тунгуске близ колхоза «Икор», где живут американские переселенцы. Про меня распустили всякие слухи…

Предоставив человеку в ватнике пробежать глазами листки, он добавил, снова кривя тонкие губы:

— Я же говорю открыто то, что хочу сказать. — В его чуть напевном американском говоре все чаще проскальзывали нотки обиды. — Я полагаю так… Клочки земли, которые здесь обрабатываются среди болот, ровно ничего не стоят… Курам на смех! Америка позволяет себе оставлять невозделанными огромные пространства и ввозить хлеб из Канады. Аляска, при всем ее богатстве, долго не имела своей продовольственной базы. Я не раз говорил: надо перебросить колхозников на строительство мебельной фабрики. Дайте мне возможность поставить на Амуре одну-две фабрики, которые работали бы на экспорт, и я весь край наводню маньчжурским хлебом. Я хотел бы дать вам некоторые объяснения…

Ему стало жарко. Глаза забегали по комнате, высматривая, куда бы положить доху. Он уже начал разоблачаться. Но тут он заметил, что ему протягивают его исписанные листки, и услышал:

— Возьмите!.. Можете их себе оставить! Нам с вами не по дороге.

3

Чернявый здоровяк в новых сапогах и полушубке помогал устанавливать упавший семафор с опытностью и ловкостью заправского землекопа. Предварительно расширив киркою яму, он размельчил промерзшие куски глины. От мороза и ветра его лицо постепенно принимало цвет кровавой раны. Глаза стали больше и как будто сидели уже не так глубоко. Из ворота наглухо застегнутого полушубка выглядывала багровая шея. Лишь после того, как столб был поставлен на место, он выпрямил спину, смерил глазами расстояние до ближайшего колодца и сказал:

— Не плохо бы налить в яму несколько ведер. Вода замерзнет, и столб будет стоять надежнее.

Тут он заметил, что телеграфист уже исчез.

— А я, видите ли, сейчас вроде в отпуску, — добавил он почти сконфуженным тоном, обращаясь к начальнику станции.

На обратном пути к вокзалу у них завязалась беседа.

— Ты, сдается мне, из тутошних будешь, — сказал начальник станции. — Не ты ли приставал ко мне постоянно насчет пропусков на проезд в товарных вагонах?

— Во-во! — почти обрадовался тот. — В самую точку!.. Как же тебе не помнить меня — Бубес мое имя, Шолом Бубес. Ты даже жаловался на меня в райком за то, что я просил разрешения провозить переселенцев с их барахлишком в товарных поездах.

— Так-так! — вспомнил начальник станции. — Так это ты самый? А я уж думал, что избавился от тебя.

— Не-ет! — не без гордости ответил Бубес. — От меня избавиться не так легко… Просто я в колхозе был.

— Что же ты там делал?

— Что делал? — с усмешкой переспросил Бубес. — Я там председателем был.

— Неужели никого другого не нашли?

— Тебе смешно… Представь себе, к моему приезду колхоз был накануне развала.

— Ну, еще бы!.. А говорили: через два-три года Дальний Восток расцветет, не узнать будет края!

— В два-три года? А ежели в десять — пятнадцать лет, так дело, думаешь, того не стоит?

Начальник станции покосился на Бубеса. Когда в тайге вот так встречаются два человека, они — так уж водится — хотят узнать, кто сильнее — хотя бы в уменье поддеть другого словом. Начальник станции заметил, что у его спутника правая рука немного согнута в локте и крепко прижата к боку.

— Почему ты так странно руку держишь? — спросил он.

— Просто так… Привычка. Я много лет под мышкой кнут держал. С шестнадцати лет биндюжником ездил.

Этот парень, оказалось, видывал виды и где только не побывал! На прокладке дорог работал, на лесных разработках, на рыбозаготовках, на мелиорации, далее целину поднимал. А если верить ему, он с недавнего времени стал председателем колхоза «Икор», того, что недалеко от Волочаевки, на берегу реки Тунгуски, где строятся в последнее время поселенцы — и свои, и американские. Они там мебельную фабрику затеяли, целый город создать хотят вокруг сопки.

— Ах да, — вспомнил вдруг начальник станции, — мне говорили, у вас люди разбегаются.

— Кто разбегается, а кто остается, — равнодушно ответил Шолом Бубес.

Они молча шагали навстречу свирепому холодному ветру, низко опустив головы, будто тянули тяжелый плуг. Кругом в сумасшедшей пляске, предвещавшей ярость таежной вьюги, метались снежинки, реденькие и беспокойные. Начальник станции вдруг легонько толкнул Бубеса в бок и куда-то показал глазами:

— Вон, гляди…

Шолом Бубес и сам смотрел туда. В глазах блеснул недобрый огонек. На станционной платформе, в том месте, где останавливался обычно мягкий вагон, суетились два человека: долговязый американский экономист Прус и его жена Роза. Молодая женщина без конца переставляла баулы и чемоданы. Их было множество; они относились к того рода багажу, который люди берут с собой, отправляясь в дорогу «всерьез и надолго».

Начальник станции крикнул Бубесу в ухо:

— Вот, изволь!.. Насыпь им соли на хвост!

— Теперь ты меня опять будешь часто видеть, — только сказал Бубес, будто и не расслышав.

— То есть как?.. Снова будешь приставать?

— Еще как! Я уже начинаю: мы ждем не сегодня завтра одну американскую семью. У них, вероятно, будет много вещей. Я потому и наведываюсь часто на вокзал… Ты мне разрешишь, я надеюсь, проехать с ними в товарном поезде?

— Надейся, мил человек. Ты молод и полон сил, можешь надеяться!

И, не оглядываясь больше, начальник станции пошел к себе в жарко натопленную и насквозь прокуренную комнатку — закуток, наполненный телефонными звонками, треском телеграфного аппарата и воплями дежурного по станции. Прежде чем он успел притворить за собой дверь, оттуда вместе с волной теплого воздуха вырвался тоскливый вой, словно кто-то старался вызвать к жизни покойника в далекой тайге.

— Отвечай! Диспетчер!

Шолом Бубес остался один на морозном ветру, который с возрастающей силой набрасывался на голый деревянный вокзальчик. Шолом часто щурил глаз, будто его раз за разом били по лицу. Другой глаз наблюдал за готовившейся уезжать четой американцев, стоявшей сейчас на платформе. В коротеньком полушубке, сапогах и надвинутой на глаза шапке у Шолома Бубеса был вид человека, которому не раз уже приходилось только терпеливо ждать.

4

Снова ветер поднял снежную пыль во всем городе, понес на крохотный вокзал и, казалось, прихватил с собой маленькую женщину, изящную и смуглую. Расфуфыренная, похожая на спешившую к поезду обитательницу шикарного курорта, она подошла к стоявшим на платформе супругам Прус.

По зимнему пальто цвета бордо с узкой скунсовой оторочкой все узнавали иностранную докторшу Шрагер из колхоза «Икор», что на берегу Тунгуски, близ Волочаевки, — самую разбитную бабенку во всем Биробиджане. Сейчас она приехала проводить своих друзей и, стоя возле них, словно стерегла их багаж, время от времени бросая тревожные взгляды на Бубеса.

Жена экономиста Пруса уже несколько раз кричала мужу:

— Нечего туда ходить! Не имей с ними дела, и все!

Все же тот с обычной медлительностью подошел к Бубесу и, глядя на него грустными глазами сквозь огромные роговые очки, заговорил, едва шевеля вечно обиженными губами:

— Вот уж действительно метель — и в тайге, и в головах у многих! К кому бы из здешних работников я ни обратился со своим планом, все от меня шарахаются, как от прокаженного.

Рядом с Бубесом стоял сейчас молодой заведующий Домом переселенца Арье в облезлом полушубке и стоптанных сапогах. Как всегда, он смеялся, но не лицом, а светло-серыми, с узким разрезом, глазами.

— А вы чего ожидали? — отозвался он на слова Пруса. — Что вам на шею от радости кинутся? Вы всем говорили: зачем, мол, делать мужиков из евреев! Я сам слышал от переселенцев: «Прус говорит — взяли взрослых людей и надели на них детские штанишки!»

Не удостоив Арье вниманием, Прус только бросил небрежно:

— Надо понимать, что другой говорит. — Посмотрев через его голову на покосившуюся вокзальную крышу, словно к ней обращаясь, он продолжал: — В конторе мне сказали: «Обойдемся без ваших объяснений»… Что ж, на то здесь и тайга. Везде в мире кричат во всю силу легких… Попытаюсь изложить свой план в Москве, надо и мне научиться кричать.

Заметив наконец, как холодно смотрит на него Бубес, он захотел узнать — понял ли тот его, расслышал ли его слова в этой вьюге.

— Вы всеми мерами хотите доказать, что способность мышления у вас идет не от головы, а от мускулов. Не пойму, какое это вам доставляет удовольствие!

Выждав несколько секунд, он гордо выпятил грудь, забыв, что ветер в любую минуту может сорвать с него доху, и не торопясь отошел.

— Как ты думаешь, — спросил Арье, будто ровно ничего не произошло, — приедут сегодня наши американцы?

Издали оба видели, как Роза Прус, опустив на платформу вещи, которые держала в руках, что-то крикнула возвращавшемуся мужу. А потом эта изящная женщина в коротком меховом жакете быстро подошла к Бубесу, красиво покачиваясь на ходу. Ветер обвивал вокруг ног юбку из плотного сукна с зелеными пуговками сбоку, рвал с ее головы пестро разрисованный бархатный берет, — точно такие она делала в Нью-Йорке по заказу одного шикарного магазина. На ногах у нее были фетровые, тоже разрисованные, ботики. Как будто желая за что-нибудь ухватиться, она вынула из теплой муфты руку и протянула ее, но встретила только ледяной взгляд Бубеса. Рука повисла в воздухе, потом опустилась.

— Послушайте… — Женщина тяжело дышала от волнения. — Послушайте, я должна вам сказать, что у меня на душе! Из любой страны можно уехать когда угодно, только здесь это называется дезертирством…

С каждой секундой ее лицо все больше искажалось от злости; оно стало почти зеленым, полные бешенства слова вылетали из ее рта, тень легла вокруг губ, и невольно казалось, что смотришь на извивающуюся змейку.

Бубес смотрел на нее прищуренными и сверкающими глазами.

— Ладно! — отрезал он. — Можете жаловаться американскому консулу!

Несколько секунд они молча стояли и в упор глядели друг на друга.

— Как вам не стыдно! — почти прошипела молодая женщина. — Вы, Шолом Бубес, можно сказать, друг…

Сгоряча она не замечала, какими влажными стали ее губы. Чуть вздрогнув, она спрятала руку в муфту. Из груди вырвался звук, похожий на заглушенное всхлипывание. Она кинулась назад к мужу.

Ветер начал стихать, снег повалил гуще, снежинки повисли на длинных ресницах Арье.

— Навсегда потерял друзей! — сказал он, блеснув смеющимися глазами.

Парню было весело хотя бы просто оттого, что снег падал такой густой, как нигде в мире. Хорошо бы сейчас с кем-нибудь побороться тут же в снегу! Он слегка ткнул Бубеса в бок, чтобы его расшевелить.

— Уйди ты от меня! — оттолкнул его Бубес.

Докторша Шрагер ни на шаг не отходила от Прусов и все твердила экономисту, как ему вести себя в Москве.

С востока донесся шум приближающегося поезда.

Бубес сделал несколько шагов и остановился возле молодой изящной женщины, стерегшей свей вещи. Едва поезд показался, он наклонился, выбрал два самых тяжелых чемодана и не спеша вскинул себе на плечи. Его движения говорили о долгом опыте носильщика или ломового извозчика. Прусы уже прощались с докторшей. Стройная и изящная Роза несколько раз пыталась заговорить с Бубесом, но тот не отвечал. Из-за пыхтения паровоза он и не слышал ее. Он слегка сгорбился под тяжестью чемоданов, лицо его побагровело.

Как только поезд остановился, он поставил чемоданы в узкий проход мягкого вагона и так же неторопливо вернулся к тому месту, где его ждал Арье.

— Опять не приехали наши американцы! — встретил его Арье. — Снова придется бегать из-за них на вокзал.

Параллель — по-русски параллель

Поздний октябрь, расцвеченный красками увядания, бродит ошалело по опаленным солнцем горам и долинам. Горький и дразнящий запах полыни, бурная дикость нетронутого леса биробиджанской тайги, уходящей в горы под самый край нависающего неба…

Я возвращаюсь пешком с Теплого озера в горный поселок, еще носящий старое тунгусское название — Лондоко. Евреи-переселенцы заканчивают здесь строительство большого известкового завода. В этом диком горном уголке, куда и по сей день заглядывает уссурийский тигр, я только что присутствовал на лекции «О методах разведения рыбы». Я изнываю от жары. Голова устала от двухчасовой лекции.

Идти приходится звериной тропой. Она ведет меня то вверх, то вниз. Я размяк от зноя. Кругом бескрайние пространства, куда еще не ступала нога человека. Они уходят во все концы мироздания. Стрекот кузнечиков в траве утомляет и расслабляет, как монотонные напевы.

Вывела меня из этого состояния неожиданная встреча. На крутом повороте тропы передо мною очутилась заведующая еврейской школой в Лондоко. Я сразу очнулся. Вернулось чувство реальности. Я снова стал постигать, что тут же, на этих необъятных первозданных пространствах, пробивается, подобно подземному потоку, молодая, трудовая и радостно-напряженная жизнь. Сама заведующая школой — струйка этого потока. В далеком горном поселке она оборудовала прекрасную школу. Сверкающие чистотой окна глядят на расцветающий поселок радостно и бодро, как детские глаза. Заведующая уже не молода. Говорит она медленно, нараспев. Так говорят у нее на Волыни. Я сразу представил себе ее мать, местечковую еврейку в старомодном парике.

— Куда вас несет в такую жару? — спрашиваю я.

— Именно — несет! — подтверждает заведующая.

Она защищает ладонью глаза от солнца и хмурится на русское селение у подошвы горы.

— Не только несет, — прибавляет она, — а разносит! Прямо распирает! — Она кивает на селение: — Я им сейчас такое спою, чего они еще никогда не слыхали!

— Что случилось? — удивляюсь я.

— Не спрашивайте. Горе — и только! Сама же виновата. Глупость сделала!

— Что случилось? — снова спрашиваю я.

— Эх! Мы своими руками дали им учителя взаймы!

— Как? Взаймы?!

— Да. Русским товарищам в этом селении мы дали учителя взаймы.

— Что, что вы им дали взаймы? — переспрашиваю я, не веря ушам.

— Ну да, — повторяет она, — учителя. Учителя математики.

— Учителя?

— Да, настоящего, живого учителя. Что вас так удивляет?

— Нет, — говорю я, — ничего… Я думал, взаймы можно дать деньги, ухват, ну, корыто для белья, что ли. Но давать взаймы учителя — этого я что-то не слыхал…

— Вполне согласна, — говорит заведующая. — Разве можно дать взаймы свой собственный глаз? Вы думаете, у нас тут лишние учителя валяются? Самим не хватает! Но что поделаешь, когда люди изо дня в день ходят, просят, клянчат. Как-никак соседи. В праздник — вместе. Чуть у кого беда — на помощь друг другу. И вот надо людям учебный год начинать, а к ним еще учитель математики не приехал. Срывается учеба! Вот мы и дали им взаймы учителя. Уговорились на десять дней, не больше. А они его уж скоро три недели держат. И не видно, чтобы вернуть собирались! Пришлось сегодня все дела бросить и тащиться к ним. Я им такую нахлобучку задам, что долго меня помнить будут!

— Пожалуй, и я с вами пойду, — говорю я.

Мне любопытно посмотреть, что это за учитель, которого отдают взаймы, и как станет моя заведующая взыскивать «недоимку», и как она поведет домой свое живое добро.

Жителей таежного русского селения мы застали за работой. Вспотевшие на солнцепеке до соли на рубахах, они обтесывали толстые бревна. Работал и председатель сельсовета — высокий статный сорокалетний мужчина с красноармейской выправкой.

— Ни стыда, ни совести у тебя нет, Павел Александрович! — сразу перешла в наступление моя заведующая. — Ты нас подвел! Сделали мы вам одолжение, дали учителя взаймы… Уговорились на десять дней. А ты что? Держишь его три недели!..

— Постой-ка, постой!..

У председателя оказалась похвальная привычка подумать малость, прежде чем отвечать. Он медленно повернул голову сперва вправо, потом влево и только тогда сказал:

— Постой, погоди! Вы, говоришь, сделали нам одолжение? Учителя взаймы дали? — Он вытер лицо, подумал и посмотрел заведующей в глаза. — Ну, а мы? Так-таки ничего вам взамен за ваше одолжение не дали? А это что?

Он показал на незастекленные окна большого здания неподалеку, на котором красовалась надпись «Клуб».

Моя спутница и председатель продолжали спорить. Я узнал, что заведующая еврейской школой в Лондоко нуждалась в стекле для зимних рам. В русском селении ожидали стекла со дня на день и, чтобы выручить соседей, вынули стекла из окон клуба и отдали им. Со своей стороны, еврейская школа отпустила к русским соседям своего учителя математики.

— Ну хорошо, — вынуждена была признать заведующая. — Допустим. Но уговор-то был, что мы вам уступаем учителя только на десять дней? Был такой уговор?

— Что верно, то верно, — признал и председатель. — Был такой уговор: десять дней, и не больше. Но ведь учитель-то ваш говорит, что он в русском языке не силен, и просил учительницу к нему приставить. Она с ним заучивает разные там названия по-русски. Как выучится, он и позаймется с ребятами — десять дней, не более. Тогда и вернем. А ты уж думала, мы вас ограбить собираемся, так, что ли?

— Боже! — всплеснула руками заведующая. — Три недели, чтобы заучить названия? А ведь он говорит по-русски. Где он?

— Вон там, — показал председатель на школу. — Сходи к нему, сделай милость. Может, он тебя послушает. Женщина ты солидная. Убеди его, пусть маленько поторопится!

Павел Александрович снова взялся за топор.

В школе уборщица подметала, поливая пол из большого чайника. Окна были по-летнему раскрыты. Горный ветер приносил острые запахи, сливавшиеся с запахом оседавшей пыли.

В одном из классов оживленно разговаривали. Кто-то весело смеялся. Мы вошли. За партой сидел молодой еврейский парень с густой шапкой черных волос. Спиной к окну стояла русая девушка лет девятнадцати, остриженная, как мальчик. Узкий синий поясок стягивал тонкую талию. Нос был слегка вздернутый. Глаза, светлые, прозрачные, большие, как крупные виноградины, смотрели задорно и весело.

Увидев нас, парочка смутилась. Девушка повернулась к окну. Теперь мы видели только ее спину. Паренек с минуту сидел неподвижно. Вдруг он схватил лежавшую перед ним тетрадь и, упершись локтями в парту, принялся усердно зубрить:

— Трапецие — по-русски трапеция; квадрат — квадрат; пирамиде — пирамида.

Заведующая пристально посмотрела на молодую учительницу. Потом медленно повернулась ко мне, прикусила нижнюю губу и тихо шепнула мне:

— Она очаровательна!.. Теперь все ясно! Вы поняли?..

С минуту она смотрела на парня. На этот раз, кажется, даже с уважением. Потом снова обратилась ко мне:

— Ну, что теперь делать? Будьте умным, посоветуйте. Как поступают в таких случаях?

— Радиус — по-русски радиус, — долбил парень, — параллель — по-русски параллель; диагональ — диагональ; перпендикуляр — по-русски перпендикуляр.

У заведующей был озабоченный вид. Она молчала.

— Послушай-ка, паренек, — сказала она наконец, — я останусь здесь дня на два-три и сама помогу тебе выучить.

1934

Свидетель

Пер. М. Абкина

1

В широком проломе — разрушенном подъезде уцелевшего, но сильно потрепанного дома — стоит старик лет шестидесяти. Все, что на нем надето, так и просит, чтобы его заменили чем-нибудь поновее. Над его головой висит вывеска, на которой можно прочесть только начало слова: «Маш…», остальное стерлось. Старик стоит совершенно неподвижно, и со стороны может показаться, что он не живой, что он только нарисован на темном фоне зияющего пролома. В лице его как будто не хватает чего-то, как не хватает конца у слова «Маш…» на вывеске.

Улица недавно освобожденного большого города освещена зимним солнцем, выглянувшим из-за туч. Под его лучами еще белее кажется выпавший ночью снег, и блеск ледяных кристаллов слепит глаза прохожим.

Белая стена, торчащая напротив, среди развалин, ярко освещена, и оттого сегодня как будто еще громче вопит сохранившаяся на ней надпись:

«Хану увели из гетто 27-го рано утром».

Время близится к двум. Наступает час обеденного перерыва во всех городских учреждениях. Улица оживает. Только старик в разбитом подъезде, кажется, и не думает двинуться с места. Множество людей торопливо проходит мимо, не обращая на него внимания. Но вот подле него остановилась немолодая девушка в легком, чуть ли не летнем, пальто. На шее у нее старая лисья горжетка, явно уже не раз переходившая по наследству, из-под белой вязаной шапочки видны светлые, гладко причесанные волосы, уже слегка тронутые сединой.

— Вам что-нибудь от меня нужно? — спрашивает она у старого еврея. Ей показалось, что он ее окликнул. И при первом взгляде на него она подумала, что он слепой, — наверно, хочет, чтобы кто-нибудь проводил его через улицу.

— Что? — переспрашивает равнодушно старик.

Он неторопливо отводит застывший взгляд от стены с надписью и на мгновение останавливает его на девушке.

— Да… может быть, вы-то мне и нужны.

Он что-то соображает, глядя уже не на нее, а на свои ноги в кое-как завернутых обмотках и в расхлябанных, искривленных башмаках. Торчит, как резаная солома, грязно-белая жидкая бороденка. И по множеству морщин, как по глубоким канавкам, растекается какой-то мертвенный, тусклый мрак и вливается в черные впадины под старчески прищуренными глазами.

— Если насчет обуви или платья, — спохватывается девушка, — так вы приходите ко мне в горсовет. Я там работаю. Спросите Дору Аронскую.

Но вдруг она чувствует, что слова слишком быстро слетают с ее губ. Лицо и глаза старика выражают еще большее равнодушие.

— Нет, — говорит он наконец, словно просыпаясь. — Одёжа? Нет. — Медленно подняв руку к вывеске, он добавляет грустно — Я только что сговорился тут насчет работы. Я жестянщик. Из Западной Украины. — Речь его по-прежнему нетороплива, отрывиста. — Так что мне дадут какую-нибудь одежонку…

Он говорит словно про себя:

— А?.. Да, мне уже обещали. — И вдруг тяжело вздыхает: — Не в этом дело…

Только сейчас он в упор посмотрел на девушку. Медленно-медленно глаза уходят под вздрагивающие брови, и он произносит резко:

— Я — свидетель.

Пауза.

— Свидетель?

Девушка силится понять, что хочет сказать этот старик. Она зажмурилась, как от боли в висках, — глаза у нее синеватые, немного выцветшие и добрые — такие глаза не лезут без спросу в чужую душу. У ноздрей короткого носа красноватые жилки говорят об ушедшей молодости.

— Да, я один остался… Единственный свидетель — вот как вы меня видите…

— Ага, понимаю… — Девушке кажется, что она уже догадалась, о чем идет речь. — О господи, — пытается она утешить не то этого старого еврея, не то самое себя, — кто же теперь не свидетель? Кто не остался один? Вот и я тоже — потеряла всю семью, восемь человек…

— Да вы сначала выслушайте! — неожиданно рассердился старик.

Он начинает что-то объяснять о «лагере смерти» около Львова. Он делает два шага вперед и хватает девушку за отвороты пальто так крепко, словно хочет тряхнуть ее. Из дальнейшего разговора выясняется, что в этом лагере один он уцелел, а погибло больше миллиона… И нужно бы, чтобы кто-нибудь записал с его слов все, что он там видел.

— А я совсем ослабел… — жалуется он. — Что вы там болтаете насчет одёжи? Я вас спрашиваю: хотите записывать или нет?

Растерянная, почти испуганная, стоит перед ним Дора Аронская. Ей пора бежать на работу, в горсовет, она думает о том, что в коридоре у дверей ее маленькой канцелярии всегда толпится в ожидании больше посетителей, чем у соседних дверей. Уже вряд ли слыша, что говорит ей старик, она смотрит на белую стену напротив, одиноко стоящую среди развалин. Солнце ярко освещает бесполезную надпись: «Хану увели из гетто 27-го рано утром». И Доре начинает казаться, будто отовсюду, со всех уцелевших стен города взывают к ней бесчисленные ненужные надписи:

«Хану увели из гетто 27-го рано утром»…

2

Старик стал каждый вечер приходить к Доре Аронской домой.

Он рассказывал, она записывала.

Квартира Аронских в полуразрушенном доме «Химтреста» вся была завалена обломками, засыпана мусором. Некому было очистить и проход к ней: из всей семьи в восемь человек осталась в живых одна Дора. Все знакомые либо были убиты здесь, в городе, либо еще не вернулись из эвакуации. Комнаты были пусты — мебель растащили. Отыскался только старый круглый стол, за которым, бывало, сиживала вся большая семья. Он совсем разваливался, но Дора трудилась над ним в поте лица, пока не вернула ему частицу жизнеспособности.

Теперь стол стоял уже на старом месте в просторной столовой. Дора покрыла его единственной сохранившейся у нее скатертью — ветхой тканой скатертью густо-шафранного цвета, с короткой пышной бахромой, и круглый стол сразу принял свой прежний почтенный вид, а вокруг, на облупленных стенах, кое-где заиграли те места, где уцелела масляная краска «под дуб». Краска была прочная, и вся квартира отличная — ею когда-то «Химтрест» премировал своего лучшего химика Мордухая Бенционовича, отца Доры, бодрого, полнокровного старика. Когда немцы повели его вешать вместе с его соседом, русским профессором Бирюковым, люди в городе говорили между собой, что немцы вздернули на виселицу самых ценных людей «Химтреста».

От люстры, висевшей над круглым столом, остался только металлический остов. Дора задрапировала его своей пестрой шелковой косынкой. Она немало потратила сил на то, чтобы отмыть пол горячей водой с мылом. И в столовой Аронских в эти зимние вечера снова стало уютно.

Но в тишине за накрытым столом чувствуется всегда какое-то тоскливое ожидание. Чем чище уберешь комнату, тем тоскливее ожидание. Горсовет поставил Доре телефон. Аппарат висит в дальнем углу большой пустой столовой и еще не действует. Бесчувственный, всегда безмолвный предмет. Кажется, от него тянет холодом в этой когда-то такой шумной комнате, а до войны здесь телефон ни минуты не оставался в покое.

Случается, что в тишине вдруг шевельнется телефонная трубка между двумя никелевыми лапками и как-то неохотно издаст дрожащий тихий звон. Дора знает, что это на центральной станции тронули провода. И все-таки сердце у нее замирает, как будто слышит зов прежней жизни и ждет, что вот сейчас вернется ее веселый шум. С начала войны нет никаких вестей от двух младших братьев, Гени и Бори, близнецов, которые жили в одной комнате, всегда вместе готовились к экзаменам (они и в университете учились на одном факультете), вместе ушли на фронт. И Дора думает: «Авось случится чудо — уцелеет хоть один». Она вздрагивает, как будто вот-вот услышит в телефоне: «Жив!»

Однажды вечером — Дора и старик только что сели за стол — раздался стук в дверь и вошел высокий, худой юноша. Он казался очень стройным в военной форме, которую он все еще носил по привычке.

Добрую минуту Дора стояла, как окаменелая, потом бросилась к нему на шею. Старик наблюдал, как молодой человек пытается успокоить Дору. Из их разговора ему стало ясно, что это вернулся с фронта самый младший сын профессора Бирюкова, Кирилл. Значит, он не брат и даже совсем не родственник Доре! Но отцы их повешены немцами, обвиненные в одном и том же, может быть, даже на одной виселице… Как тут не сказать, что Дора и Кирилл — близкие люди, ближе быть нельзя.

Огонек единственной электрической лампочки едва-едва просачивается сквозь тонкий шелк, и при этом свете, скудно озаряющем холодную пустоту вокруг, Дора целыми вечерами сидит против незнакомого старика еврея, жестянщика с Западной Украины, и записывает все, что он рассказывает о «лагере смерти» подо Львовом.

Рассказы этого свидетеля гораздо страшнее смерти. Немцы отбирали из ранее привезенных евреев нескольких человек с располагающей к доверию наружностью, хорошо одетых, и приказывали им встречать новые эшелоны и уверять прибывших:

— Теперь можете быть спокойны. Здесь уж вы останетесь.

— Слава богу, — отвечали вновь прибывшие.

— Не сомневайтесь. Здесь вам будет хорошо.

Дора записывает добросовестно, не торопясь, и особенно старается хорошо перевести на русский язык то, что рассказывает по-еврейски старик. Она пишет целыми часами, терпеливо согнувшись над столом, так же, как весь день гнется над бумагами в горсовете. Она трудолюбива и усидчива — наследие отца-ученого и дедов-книжников. Ей, в сущности, не совсем ясно, кому нужен этот утомительный труд по вечерам и что из него выйдет. Но какой-то голос внутри говорит ей, что этого требуют пропавшие без вести Геня и Боря, повешенный отец, погибшая семья, все ее знакомые и близкие в этом городе, из которых в живых осталось только несколько человек. Она вспоминает то, что ей рассказали об отце: утром, перед тем как немцы его повесили, они запрягли его в телегу, как лошадь — с хомутом и дугой, и заставили возить на ней по главной улице бочку с водой.

С сосредоточенным видом читает она старику вслух по-русски некоторые места своих записей и спрашивает затем, так ли она перевела.

— Да, — хмурясь, кивает головой старик и, подумав с минуту, добавляет: — Да, должно быть, так.

Темное лицо еврея напоминает Доре головешку, выхваченную из огня. От него как будто исходит запах жженых костей. Дора примостила к столу длинную скамейку, чтобы ее гость мог диктовать полулежа. Он так слаб, что едва шевелит губами. Рассказывает он все еще об одной из первых партий, отправленных в газовые камеры и в печи, — а ведь таких партий там в лагере погибло много, много, не сосчитать. Но он убежден, что ни одной не пропустит, потому что в каждой запомнилось что-нибудь такое, чего забыть нельзя.

— В одном эшелоне, — рассказывает он, — привезли молодую женщину, писаную красавицу, другой такой я в жизни своей не видывал. И был в той же партии молодой художник. Так немцы ему приказали нарисовать ее красками в чем мать родила. Он, бывало, сидит, рисует и плачет. А она надеялась, что ее оставят в живых — за красоту. Но потом, когда ее повели со всеми в камеру…

Дора пишет быстро-быстро, совсем забыв, что нужно проверять перевод. Старик перестал диктовать… «Наверно, ослаб, пусть передохнет», — думает Дора и ждет, не поднимая глаз от только что написанных строчек. Но вдруг она слышит тихие всхлипывания, они перемежаются еще более тихими вздохами. Заунывная жалоба, монотонная, как жужжание мухи, которая бьется о стекло, ища выхода.

Дора поражена: у него хватило мужества рассказать о стольких ужасных смертях, а теперь он плачет. Слезы, одна за другой, текут по его лицу, по глубоким морщинам, застревают в реденькой бородке.

— Что с вами? — спрашивает участливо Дора. — Вы плачете?

— Да, — с трудом отвечает он сквозь всхлипывания. — Такая красота… а они сожгли, не пожалели. Всякий раз, как вспомню… очень уж за сердце хватает…

Видно, и Дору «схватило за сердце». Она вдруг падает головой на стол. Чем больше она старается сдержать рыдания, тем сильнее трясутся ее плечи. Всем сердцем чувствует она разверзшуюся навсегда пропасть, отделяющую ее от прежней жизни, широкую, как океан. Оплакивает погибшую радость, убитую красоту… О боже, сколько красоты они уничтожили!..

Успокоившись немного, она замечает, что измученный старик задремал. Заплаканными глазами вглядывается она в дальний угол с таким выражением, как смотрят в пустоту. Проходит минут пять или больше… Доре почему-то сверлят мозг слова, которые написаны там, на уцелевшей стене… И рука машинально записывает на обороте последней исписанной страницы:

«Хану увели из гетто 27-го рано утром».

А старик все еще дремлет, полулежа на скамье, придвинутой к столу. По глубоким желобкам его морщин растекается мертвенный мрак, вливаясь в черные впадины под закрытыми глазами. И в слабом свете лампочки, проходящем сквозь тонкий шелк, лицо его — как восковое лицо мертвеца в гробу. Доре вспоминается кирпично-красное лицо ее отца, здорового, широкоплечего старика — одного из тех, которые до смертного часа сохраняют энергию и живость. Сколько ума скрывалось в каждой складочке этого лица… И неожиданно для самой себя девушка пишет на обороте страницы:

«…А мама… она прожила с ним долгую жизнь, всегда оберегая его так, как будто считала это главным делом своим на земле. Она была уроженка Бессарабии, еще такая крепкая и бодрая, несмотря на годы… Никто из нас, детей, не помнил, чтобы к ней когда-нибудь звали врача. Мне рассказали люди: в то утро, когда она узнала, что немцы запрягли отца в телегу и заставили возить воду на главной улице, она тайком выбралась из гетто, повязанная платком по-крестьянски, и побежала помогать отцу. Немцы отгоняли ее, а она опять бросалась к телеге и подталкивала ее сзади. Ее повалили на землю и так избили, что она лежала в луже крови, но через минуту поднялась, собрав последние силы. Кровь текла с ее лица, растрепавшиеся волосы слиплись от крови, а она все толкала сзади телегу. Так, по-своему, она воевала с немцами, ибо не только винтовки и снаряды были оружием в борьбе с ними: с ними боролись и их победили благородной стойкостью и высокой человечностью».

3

В те вечера, когда Дора и старик засиживаются за работой поздно, к ним иной раз заглядывает Кирилл. Ходить ему еще трудно — нога у него после ранения немного согнута в колене, и еще неизвестно, пройдет это или нет. Застав Дору за работой, Кирилл хочет сразу же уйти, но Дора уверяет, что он им не мешает, и он остается.

Кириллу спешить некуда. Вся его семья убита. Квартиру отца — на том же этаже, где квартира Аронских, — он нашел заколоченной, пустые комнаты затканы паутиной, засыпаны штукатуркой и обломками, как была квартира Доры три недели тому назад. Он сидит у стола и молчит, украдкой поглядывая на старика. В юном лице Кирилла, в его серых глазах заметна какая-то сосредоточенность, даже напряжение, — как будто он пытается до конца понять что-то, не совсем ему ясное. С детства он здесь, в родном городе, встречался с евреями, некоторых знал близко. Но совсем не таким, как они, кажется ему этот старик, который, по словам Доры, один уцелел из миллиона.

Кирилл из тех, которые если над чем задумаются, то задумаются глубоко. И, как всякий советский юноша, он каждый миг жаждет сделать что-нибудь для людей, придумать, чего еще никто не придумывал. Может быть, имело бы смысл возить этого еврея по городам и селам, из страны в страну… и пусть он всем расскажет… всем, всем…

Война с фашистами представлялась Кириллу грандиозной борьбой между добром и злом мира. И в словах еврея, наверное, есть что-нибудь об этом. Кирилл чуть не с благоговением смотрит на исписанные листки, лежащие на столе перед Дорой. Ему вспоминается один вечер лет десять тому назад, когда отец в первый раз привел к ним в дом отца Доры, — вероятно, из лаборатории «Химтреста», где профессор Бирюков проводил тогда свои опыты превращения какого-то весьма зловонного вещества в ароматное. Оба вошли, продолжая оживленный спор.

— Я знаю одно, — говорил Аронский полушутя-полусерьезно, — что пока и в лаборатории и во всех помещениях вокруг нее воняет нестерпимо, я и пяти минут не могу сидеть у себя в кабинете. А выйдет ли из этого что-нибудь ароматное — еще большой вопрос. Я не очень верю в это… Да и к чему? Было бы достаточно, если бы люди не мешали благоухать тому, что природа наделила ароматом.

— Ого! — засмеялся профессор.

Все это вспомнилось Кириллу в то время, как он смотрел на старика и слушал его голос.

— Знаешь, — сказал он тихо Доре, когда прилегший на скамье старик задремал от слабости, — знаешь, Дора, что мне пришло в голову?

Он сидит минутку с опущенной головой и наконец говорит, смущенно улыбаясь:

— Можно бы здесь, в твоих записях, рассказать и про наших старичков — моего отца и твоего, Понимаешь, ведь они на старости лет оказались комсомольцами…

Он забыл про больную ногу и, хромая, шагает взад и вперед, останавливаясь у стула Доры. Он говорит, по своему обыкновению, короткими, отрывистыми фразами, с большими паузами, во время которых упрямо сжимает тонкие губы, словно решив никогда более не раскрывать их. Иногда же прелестная, детски застенчивая улыбка чуть трогает его губы, над которыми показывается уже темный пушок. Кирилл говорит так, как будто после каждой фразы его кто-то подгоняет: «Ну, дальше, дальше!» Речь его подобна утихшему морю, ритмично, медленно набегающему на берег, но способному каждую минуту грозно зашуметь.

— Да, да, комсомольцы… Шестидесятипятилетние комсомольцы!

И он рассказывает Доре то, что узнал от оставшихся в городе друзей.

— Валю помнишь?

— Валю?.. Это та хорошенькая девочка, с которой я тебя часто встречала в театре и кино?

— Ну да…

Эта самая Валя в один из первых дней немецкой оккупации пришла к отцу Кирилла, профессору Бирюкову, и объявила, что ей надо поговорить с ним с глазу на глаз.

— Мы решили, что вы будете в одной из лабораторий «Химтреста» готовить ручные гранаты, а мы — доставлять их партизанам.

— Вот как! А кто это — «мы»? — удивился профессор.

— Подпольная комсомольская организация.

— А со старшими вы связались?

— Будьте покойны.

Профессор посовещался с Аронским… И вышло, что оба, на седьмом десятке, оказались членами подпольной комсомольской организации…

Кирилл вздергивает плечи и умолкает.

Дора молчит тоже. Она смотрит на Кирилла с таким выражением, как будто у нее все сильнее и сильнее ломит в висках.

4

Подойдя вечером к дверям квартиры Аронских, Кирилл услышал душераздирающий истерический крик Доры:

— Помогите!

Так кричит человек, на которого во мраке ночи внезапно напали на пустынной улице. Уверенный, что увидит в столовой нечто ужасное, Кирилл не вошел, а ворвался туда, но, к его удивлению, в пустой, чисто прибранной комнате все было как обычно. Только старый еврей на скамье, придвинутой к столу, лежал на этот раз вытянувшись на спине. Руки были сложены на груди, и при скудном свете единственной лампочки веки закрытых глаз блестели мокрым блеском, — видно было, что на него брызгали водой. Заплаканная Дора кинулась к телефону в углу и что-то кричала в трубку. Кирилл, несмотря на растерянность, почти насильно оттащил ее.

— Да ведь телефон не работает. Что ты, опомнись!..

— Ах да…

Дора шумно вздохнула, как бы просыпаясь от кошмара.

— Боже мой, боже мой, он умирает… может быть, уже умер!.. Что делать?

Накинув на плечи пальто, она умчалась искать какой-нибудь исправный телефон, чтобы вызвать «скорую помощь» или знакомого врача.

Выбегая из комнаты, она с силой захлопнула за собой дверь. Остов люстры над столом закачался. Мигнула лампочка под шелком, словно собираясь погаснуть. И в комнате наступила глубокая тишина. Кирилл почувствовал себя как человек, одиноко стоящий в почетном карауле у смертного одра другого человека. Но этот другой еще не умер, он умирает — и, может быть, принять его последний вздох следовало бы кому-нибудь более близкому…

В лице с заострившимся носом и закрытыми глазами было какое-то тоскливое напряжение — как в лице человека, который долго и горячо стремился к чему-то, но остановился на полдороге. Рядом на столе лежали недоконченные записи, свидетельство гибели миллиона — миллиона! — беззащитных людей в «лагере смерти». Кирилл говорил себе, что у него на глазах умирает один из тех, чьи утраты ничем не измерить.

Кирилл подсел к столу. Перебирая исписанные листки, он смотрел на них теперь иными глазами, как смотрят на последнюю работу человека, которую смерть помешала докончить.

Ему смутно казалось, что он прочтет сейчас что-то такое, чего никто еще не говорил миру. А между тем он читал простые, обыкновенные слова. Сухо, почти протокольно, на одной странице сообщалось, как убивали на краю ямы множество голых людей всех возрастов и среди них — женщину, у которой начались роды.

«Когда одна из пуль пробила ей голову, она уже успела родить. Ее столкнули в яму, а за нею в пыли волочился ребенок на неотрезанной пуповине».

Прочитав это, Кирилл сидит с искаженным лицом, как будто ему только что вырвали зуб.

На обороте другого листка он читает подробности смерти Мордухая Аронского, записанные Дорой. И упомянутое там несколько раз имя «Бирюков» будит в нем острую щемящую тоску по отцу.

Воспоминания теснились в нем — и все сильнее сжимала сердце тоска по отцу и требовала какого-то исхода. Он и сам не заметил, как взял в руки перо и стал записывать на чистом листке свои последние воспоминания о погибшем отце.

Вдруг Кирилл почувствовал, что он не один в комнате. Торопливо повернув голову, он увидел, что старик уже не лежит, а сидит, упираясь обеими руками в стол.

Ощутив на плече руку подбежавшего Кирилла, старик вздрогнул и шире открыл глаза.

— Что? — сказал он с недоумением. — Вы подумали, что я уже умер? — Медленно опустились дрожащие веки, и он сказал, почти не шевеля губами: — Разве мне можно умереть? Ведь я же свидетель!

1945

Поминальная свеча

Пер. Л. Лежнева

1

В госпитале, в глазной палате, на одной из девяти коек сидит сильный человек лет сорока. Он сидит почти без движения, вызывая у всего медперсонала особенно острую жалость. Хоть бы разок он моргнул — ласково или злобно, раздраженно или спокойно: ведь иногда по одному миганию глаз слепого можно почувствовать весь его характер.

Но остановившиеся глаза этого человека безжизненны, а тело словно подражает им, — оно тоже безжизненно. Просыпается он на рассвете и затем, спустив на пол ноги, целыми днями безмолвно сидит, держа коротко остриженную голову всегда в одном и том же положении — ни на йоту выше или ниже.

Иногда кажется, что его болезнь кроется вовсе не в глазах. Не зреет ли нарыв на его тугой, полнокровной шее?

Поди узнай, когда с соседями он не вступает в беседу, а о себе самом не говорит ни слова. Видимо, он считает более чем достаточным то, что записано где-то среди госпитальных бумаг.

«Фамилия: Трофимов Ерофей Семенович.

Профессия: бывший председатель колхоза в Смоленской области.

Потерял зрение после тяжелой контузии при взятии Кенигсберга».

Но одно дело — говорить, другое — думать. В его голове непрестанно клубятся мысли — неотступные мысли о себе, как это свойственно каждому человеку.

Он вспоминает себя подвижным, беспокойным колхозным председателем, не способным что-либо говорить или делать с прохладцей, всегда спешащим, все оценивающим с одного взгляда. Прикидывая в уме, кому из окружающих можно поручить то или иное дело, а кому нельзя, он больше доверял глазам, чем ушам: для него всегда важнее было вглядеться в лицо человека, нежели вслушаться в его слова.

Но от прошлого Трофимова отделяет один-единственный пронзительный крик, который вырвался у него в то мгновение, когда пред ним внезапно потускнел весь мир. По сей день Трофимов удивляется: зачем он тогда поторопился? По сей день он сожалеет о том крике, и ему почему-то кажется, что ослеп он не из-за тяжелой контузии, а именно из-за этого внезапно вырвавшегося крика.

С той минуты он больше не торопится, не принимает никаких решений ни о себе, ни о других.

В такое состояние впадает человек, которому предстоит далекий путь, и он сам не знает, сколько времени продлится путешествие.

Больничная койка все время представляется ему телегой, на которой он глубже и глубже въезжает в непроглядную ночь, все больше отдаляясь от того места, где внезапно погас перед его глазами ясный день.

Иногда он глуховатым шепотом спрашивает у медицинской сестры:

— Какое сегодня число?

А выслушав ответ, призадумается и еще тише с удивлением протянет:

— О-о!

И это как бы означает, что от того последнего ясного дня на фронте он уже ушел далеко, далеко — четыре месяца углубляется он в темноту…

— О-о!

На этом обрывается его разговор с медсестрой, и больше ему от нее ничего не нужно. Привыкнув находиться в течение многих лет в самом средоточии труда и человеческой сутолоки у себя в колхозе, он всякий раз испытывает страдание, когда его, того же Трофимова, водят за руку.

Удивленное выражение не сходит с его лица. Немая замкнутость слепого означает: если нет у него зрения, то и не нужен ему дар речи. Ко всяким шумам в палате он холоден и равнодушен, как, впрочем, ко всему, что творится на белом свете: ведь все это уже не имеет к нему никакого отношения.

2

Однажды при обходе больных сестра пожаловалась доктору Сойферу:

— Трофимов у нас самый трудный. Состояние его тяжелее, чем у всех больных в палате. Сутки может так просидеть молча, пока сама не спросишь, не нужно ли ему чего?

— Вот как, — словно лишь из вежливости ответил доктор и выпятил губы: такая у него манера, особенно когда он задумывается и как будто вовсе не слышит, о чем ему говорят.

Однако, отпустив сестру, доктор опять подсел к Трофимову, и его короткие, не слишком ловкие пальцы с выстриженными до самой кожи, как у детей, ногтями принялись снова ощупывать орбиты плотно прикрытых глаз слепого.

— Родные есть? — спросил доктор Сойфер, стремясь отвлечь внимание больного.

Трофимов ответил не сразу, и так как голос его прозвучал холодно и словно издалека, казалось, что он раздается из могилы, — должно пройти некоторое время, прежде чем оттуда донесется ответ:

— Есть родные.

Да, у Ерофея Семеновича, оказывается, есть жена и трое детей, но он написал им неопределенно: «Ранен, нахожусь в госпитале». И все.

— А-а!

Вдруг доктор Сойфер отдернул руку, будто бы кончиками пальцев ожегся о то место, которого коснулся только что.

— Вот как!

И они оба несколько мгновений посидели молча друг против друга — просто так. Два человека: один — потерявший способность видеть, вызывающий сострадание своим увечьем: слепой.

И другой — потерявший желание видеть, однако никто не считает это увечьем, и его зовут, как обычно, «доктор Сойфер». Он родом из Вильны. Вековой уклад жизни, привычный с детских лет, стерт с лица земли. Иной остается сиротою без отца и матери — он же сирота без родного города, без трети своего народа.

«Вот и все. Ну, и что же?..»

В конце концов это всего лишь некоторые из тех дополнительных мыслей, что постоянно роятся в голове у доктора Сойфера, — особая придача ему к тем мыслям, которые роятся в голове у других людей, когда они делают свое дело.

Случается: народы теряют своих сыновей. Большая потеря! С ней не легко примириться.

Но вот он, доктор Сойфер, со своей утратой — он один из тех, кто теряет свой народ.

Что?.. Что он теряет? Народ?

О такой потере никто еще не слыхал.

Как хорошо, что есть работа в госпитале, что он нужен здесь целыми днями, а нередко и ночью! Только работа, может быть, она одна и держит его на ногах?

Время от времени к нему приходит молодая, довольно красивая девушка. Для зимы она, пожалуй, слишком легко одета. Девушка подходит к зданию госпиталя и просит вызвать доктора Сойфера. Госпитальные ворота для нее та граница, которую она никогда не переступает. Доктору всегда представляется, будто вместе с девушкой сюда, к госпиталю, расположенному посреди пустыря на окраине города, приблудились ветер и холод. Есть такие люди — куда бы они ни пошли, где бы ни остановились, всюду в лицо им дует ветер. Девушка, видать, из такой породы людей. И откуда только у еврейки такие светлые волосы? Красота ее могла бы показаться грубоватой, если бы глаза девушки не были до краев полны самой просветленной печали, настолько полны, что ей приходится держать их чуть-чуть прищуренными, чтобы печаль не разлилась по всему лицу. Доктор столкнулся с девушкой в каком-то концлагере возле газовых камер, на самом пороге смерти.

Не об этом ли задумался доктор Сойфер, когда, сидя напротив Трофимова, вдруг услышал голос ослепшего:

— Что же со мной будет, товарищ доктор?

— Что будет?

То обстоятельство, что Трофимов не торопится сообщить домой о своей слепоте и все еще не хочет покориться своей участи, подкрепляло первоначальное предположение доктора о том, что у больного повреждено что-то внутри глаза, а зрительный нерв невредим. Раз больной надеется, значит, он чувствует в себе скрытые силы, поддерживающие в нем эту надежду.

Стало быть, так обстоит дело с Трофимовым, потерявшим способность видеть. А как же быть с доктором Сойфером, потерявшим желание видеть?

«Откуда берутся в нем те скрытые силы, которые поддерживают надежду, и в чем состоит она, эта надежда?» — думает Сойфер.

С того дня Сойфер начал приводить к постели слепого все новых и новых врачей, — он советовался с ними насчет операции.

3

Ерофей Семенович не понимал, о чем беседуют между собою врачи, когда они собираются у его постели. И хотя он не видел их лиц, ему понемногу стало ясно, что не все они верят в удачный исход операции, на которой настаивает «маленький доктор» — так в госпитале прозвали Сойфера за его небольшой рост.

Каждый раз Трофимов испытывал такое чувство, будто все врачи выносят ему смертный приговор, а заступается за него один только «маленький доктор», дай ему бог здоровья!

Чем безмернее становилась жажда Трофимова снова увидеть свет ясного дня, жену, детей, родной колхоз, тем сильнее хотелось ему представить себе облик своего друга.

И вот врачи опять собираются у его постели. Много пальцев — холодных, теплых, тепловатых — ощупывают орбиты глаз слепого, но он безошибочно узнает среди них коротенькие пальцы своего друга. Вряд ли смогут такие пальцы проделать самую простейшую плотницкую работу, но Трофимов доверяет им. На каждое их прикосновение его сердце отзывается благодарностью и надеждой.

— Кто будет делать операцию? — спрашивает он, когда ему велят встать и идти к операционному столу.

— Я, я, — отвечает голос «маленького доктора».

Это успокаивает Трофимова. Ему хотелось бы, чтобы в операционную его вела не медсестра, а «маленький доктор». Опираясь на его плечо, легче было бы идти и лечь под нож.

Это же чувство он испытывает и потом, после операции, когда к нему, сидящему с накрепко забинтованными глазами на койке, каждый день подходит «маленький доктор» и спрашивает:

— Как вы себя чувствуете?

— Спасибо, — отвечает Трофимов по-прежнему неторопливо.

Внутренне он вполне приготовился вновь увидеть мир, но как описать доктору свое чувство?

— Жду, — сказал однажды Трофимов, — жду, когда с меня снимут бинты.

— Понятно… Разумеется. Да, да.

На этот раз доктор задержался у постели слепого дольше, чем обычно, и стал ему рассказывать о пересадке роговицы: случается, что такая операция отлично удается, точнее говоря: операция сама по себе проходит удачно, лучше не надо, но результат ее сказывается не сразу и не всегда он такой, как надеялись. И все-таки… надо верить!

— Ну, и как же? Скоро? — спросил Трофимов. — Скоро узнаем?

Доктор будто не слышал вопроса.

— Недели две? — допытывался слепой.

— Да, пожалуй, — ответил доктор после некоторого молчания.

В конце четвертого десятка своей жизни Трофимов начал вести счет дням с гораздо большим нетерпением, чем в детстве считал дни перед наступлением праздника.

Признаться, за все время слепоты каждый из этих последних четырнадцати дней был для Трофимова самым длинным. Еще длиннее казались бы ночи, если б «маленький доктор» не снабжал его каждый вечер пилюлями, от которых клонит ко сну.

Однако не раз случалось: вся палата ночью на короткие минуты забывается тем трудным сном, который действует, как наркоз, даже на самых тяжелых больных, — он одурманивает их, и они перестают стонать. Именно в такие минуты Трофимов садится на своей койке и неподвижно сидит, словно неся грозную вахту на самом рубеже слепоты и зрения. От принятого снотворного его слегка поташнивает, непреоборимо клонит ко сну. Но он боится поддаться дремоте — ему смутно кажется, что вместе с ней навеки уснет его надежда.

Тринадцать таких дней и двенадцать таких ночей истерзали Трофимова надеждой и отчаянием.

В ночь на четырнадцатые сутки повязка на его глазах, даже когда он спал, казалась ему чем-то живым и беспощадным. Словно от нее, только от нее зависело: покарать его, Трофимова, вечной слепотой или осчастливить, открыв перед ним широкий светлый мир.

В ту ночь часа за два до рассвета, когда, преодолевая сковывающую власть сна, Трофимов сел на своей койке, ему вдруг почудилось, что он слышит издалека звон больших колоколов. Откуда взялись они, эти колокола?

Он долго вслушивался: гул нарастал, колокола звонили все громче, все чаще, совсем как в детстве в канун праздника.

4

Доктору Сойферу приснилось, что ему четырнадцать лет. Мать-вдова провожает его до порога их домишка, стоящего в одном из самых узких виленских переулков. В тихом переулке редко-редко появляется подвода. Мать тем не менее говорит с большой тревогой в голосе:

— Не торопись, мой мальчик, когда будешь переходить улицу… Чтобы тебя, упаси бог, не переехало.

— Что ты, мама, не беспокойся, — отвечает он ей, — ведь я иду к тете, здесь рядом, через дорогу.

— Да, — соглашается озабоченная мать, — а все-таки будь осторожен… прошу тебя!

Доктор проснулся, полный тоски по материнской нежности, и вспомнил, что нечто подобное имело место в его жизни — одно время мать буквально дрожала над ним. Это было после того, как его старший брат, двадцатитрехлетний Соломон, вместе с несколькими другими молодыми революционерами умер в польской тюрьме.

Доктор рывком вскочил с постели, сел и увидел, что в окне уже брезжит серый свет наступающего дня, а он — в верхней одежде и белом халате — находится на жестком, окрашенном в белый цвет диванчике во врачебном кабинете, где он дежурил.

До самых глубин сердца его пронизала безграничная тоска по матери, которую он только что видел во сне; он шагнул к белому столику, с тем чтобы погасить керосиновую лампу, горевшую ночь напролет с приспущенным фитилем, а теперь едва освещавшую пузырьки с лекарствами.

И внезапно, уже задув еле заметный язычок огня, он остановился, полный неясного чувства раскаяния, как будто только что погасил поминальную свечу по матери.

«Странно», — подумал он, глядя на потухшую лампу.

Он глубоко задумался над теми ощущениями, которые столь неожиданно вызвал в нем только что виденный сон, — ощущениями возврата к детству, к тому времени, когда ему было четырнадцать лет и мать заботливо оберегала каждый его шаг.

До сегодняшнего дня, несмотря на все старания, он не мог точно установить, как и когда погибла в Вильне при фашистах его мать. Во всяком случае, было ясно, что никто даже свечи не зажег в ее память. Кто знает, может быть, годовщина ее смерти именно в эти дни, может быть, даже сегодня, когда его душа полна ею, словно она только что стояла здесь возле него. Впрочем, не все ли равно, сегодня или не сегодня?..

Главное: сегодня он особенно чувствует ее близость, и хочется бережно хранить эту близость хотя бы в течение наступающего дня.

Он, доктор Сойфер, до сих пор не совсем безразличен к гримасам старого еврейского быта, среди которого прошла его молодость.

«Что ж, пусть будет еще один старинный еврейский предрассудок, имя которому „поминовение мертвых“, — думает доктор. — Но что же делать в таком случае? Не идти же в синагогу зажигать там поминальные свечи!»

Вот так, понурив голову, стоял он в глубокой задумчивости в дежурной комнате, и здесь его застала медицинская сестра из глазной палаты.

— Трофимов спрашивает, снимут ли ему сегодня повязку, — сказала она.

— Иду, иду, — спохватился доктор.

И он приступил к утреннему обходу больных, которым обычно заканчивалось его дежурство.

Он шел вслед за медсестрой по палате, как обычно, однако…

Как в праздник отдыхающий человек считает, что любую домашнюю работу он делает только в честь праздника, так и доктор Сойфер знал — все, что он сегодня сделает, будет посвящено памяти его убитой матери.

Жила-была неразговорчивая женщина, тихая мать; она ушла из жизни в великих заботах о своих детях, заботах, которыми, умирая, бывают полны все матери. И вот сегодня он идет вслед за медсестрой, он, единственный из сыновей своей матери, оставшийся в живых, и ему чудится, что он слышит озабоченный материнский голос:

«Не торопись, мой мальчик, когда будешь переходить улицу…»

Сощурив глаза, он всматривался в глубь палаты, еще тонущей в полумраке наступающего утра.

И вдруг, заметив, с каким нетерпением Трофимов сидит на постели и ждет его, доктор остановился, до глубины души потрясенный тем, что сейчас произойдет, если операция удалась и Трофимов прозреет, — не это ли та единственно достойная свеча, которую можно зажечь за упокой материнской души?

«Не свеча, а настоящий свет!»

Подняв руку, доктор остановил медсестру, направившуюся к Трофимову.

— Нет, не здесь, — говорит доктор.

Повязку следовало снять в темноте, а в палату уже начал проникать серый свет.

Пока медсестра приготовляла все необходимое, доктор Сойфер вернулся в дежурную комнату. Погашенная лампа опять вызвала в нем прилив нежности, словно догоревшая поминальная свеча.

«Странно, — задумался он, — испокон века люди считают, что свечи — посредники между живыми и мертвыми. Лучшего они не смогли придумать».

Он неторопливо надел поверх белого халата свою потертую шубенку и спустился во двор госпиталя подышать воздухом после утомительного ночного дежурства.

Вокруг все еще царил предутренний сумрак.

Ночью выпал снег такой белизны и свежести, как будто до него на свете снега и не бывало. Медленно тянулось время в это туманное, морозное утро; скованная природа словно застыла, и среди чудесного покоя один только дымок из печных труб привлекает взор.

Над уходившим в небо дымком, под нависшими снежными тучами слабо мерцало огненное колечко, борясь за то, чтобы перевоплотиться в восходящее солнце. Доктору показалось, что сегодня колечко висит ниже, чем обычно, а все-таки упрямо твердит: «Я взойду, я взойду!»

Глядя на восходящее солнце, доктор ни на секунду не забывал о том, что он должен сейчас сделать по зову матери, и в его памяти мелькали полузабытые слова древней поминальной молитвы: «Да не будет прервана нить жизни!»

Так вот в чем дело: жизнь превыше всего…

Сколько поколений до него произносили эти слова, не вникая в их смысл.

Вот что означают эти слова: «Будь осторожен, мой мальчик, когда будешь переходить улицу…» Это забота матери о дальнейшем ходе жизни. Мать убили. А он, ее сын, идет обратно в госпиталь и опять приобщит ее к жизни. Он, один из ее сыновей, опять зажжет свет в глазах у человека. И поэтому он чувствует себя одержимым, словно исполняет жизненное призвание. Поднимаясь по ступенькам, он не слышит приветствий врачей, спешащих на работу. Он не замечает, что из-под его потрепанной шубенки виден край длинного белого халата. Он шепчет!

— Только бы удалась операция…

Он не мог стряхнуть с себя задумчивости даже в тот миг, когда сестра впустила его в затемненную комнату, где уже сидел Трофимов. Доктор нащупал в темноте голову Трофимова и осторожно снял повязку с его глаз.

Прошло мгновение.

— Я вижу! — прерывающимся, как после долгого бега, голосом прохрипел Трофимов. — Я вижу ваше лицо, товарищ доктор! Вижу открытыми глазами…

Теперь глаза были закрыты у доктора, а губы его шептали:

— Да не будет прервана нить жизни!..

1946

Скульптор

Пер. В. Хинкис

1

Светловолосый, тридцатилетний, с неуклюжими кистями непомерно длинных мускулистых рук, он походил на сказочного исполина. Если бы не детская наивность и доброта, которой светились его ясные голубые глаза, о нем можно было бы подумать: не иначе как портовый грузчик. И не один ценитель, видавший его работы на выставках и в музеях, при первой встрече с ним изумлялся:

— Какое дивное вино хранит в себе этот грубый сосуд!

Началась война, и скульптор ушел на фронт. Там он попал в плен к немцам, но вскоре бежал и два с половиной года провел в партизанском отряде.

А в конце войны неожиданно прошел слух, что он стал парикмахером у себя на родине.

Родина…

Тихий городок на границе между Подольем и Волынью. Нежной прелестью юности веяло от его черепичных крыш, выглядывающих из долины.

Узкая речка, словно вскрытая вена, переполненная синей кровью, отделяла городок от зеленой полосы островерхих тополей, за которыми раскинулись сияющие белизной хатки ближней деревни.

Много веков простоял этот город. И не раз упоминался он в народных преданиях, повествующих о земных тяжбах с отцом небесным.

Упрек и обида таились в самом его названии, печально глядевшем с титульных листов старинных книг, издававшихся здесь когда-то.

Прошло много лет, и к безмолвному трауру этих книг присоединились бронзовые фигуры, мраморные бюсты и барельефы, созданные руками одного из жителей города.

Вернувшись домой на второй или третий день после освобождения родного города, он нашел его почти неразрушенным. Но именно это и было всего страшнее, страшнее самых мрачных картин, которые дорогой рисовало его воображение.

Конец лета. Добравшись пешком с отдаленного вокзала, он чувствовал себя так, словно бегом спустился с высокой горы, не останавливаясь и не переводя дыхания.

День был жаркий, пыльный и ветреный. В воздухе пахло гарью пожарищ, хотя на всем горизонте глаз не мог различить ни единой зарницы.

Улицы и переулки безлюдны. Кругом покинутые дома, без мебели, двери сорваны с петель, окна выбиты.

Ни одна труба не дымила, но почему-то казалось, что все вокруг дымится и тлеет.

Нигде не валялись мертвые тела, но в горячем воздухе слышался запах морга, запах мертвеца, не преданного земле.

Запыленный, небритый, даже не успев скинуть свою партизанскую одежду, стоял он посреди площади, гигант с опаленным солнцем лицом, похожий на могучего дровосека, чей заработок без остатка уходит на еду и питье. Таким стал он после двух с половиной лет нелегкой партизанской жизни. И только в его светлых глазах, сиявших трогательной чистотой, все еще теплилось что-то бесконечно нежное и доброе, как у доверчивого и послушного ребенка.

Он медленно обводил площадь взглядом, в котором застыли боль и вопрос. Из глубины его груди рвался тихий, но тяжкий и неумолкающий стон:

— А-а-а-а…

И странно было, что он не в силах подавить этот стон, как не в силах истомленный жаждой путник оторваться от холодного ручья.

Все громче звучал этот стон в окружающей пустоте, переходя в яростное рычание.

Внезапно он ощутил приступ болезни — последствий тяжелой контузии. Ноги его подкосились, сознание затуманивалось. И, как всегда в таких случаях, в памяти снова всплыл тот момент, когда он получил контузию: во главе группы партизан он выскочил тогда на шоссе из кювета и испустил, казалось, самый громкий крик в своей жизни:

— Партизаны, за мной!..

Ему померещилось, что рядом промелькнула фигура в черном, но он тут же забыл о ней.

Разбитый и измученный, еще не вполне оправившийся от приступа, он долго сидел на крылечке отцовского дома.

Это был ветхий, покосившийся домик. Высунувшись из тесно застроенного угла, он одним своим подслеповатым окном глядел на площадь, чуть подавшись вперед, и, казалось, как нищий, все твердил: «Позвольте… Дайте и мне взглянуть вдаль, на простор».

Над головой скульптора криво висела на одном гвозде вывеска парикмахера с двумя грубо намалеванными человеческими фигурами: один расселся, укутанный в простыню, а другой усердно намыливает ему лицо.

Эту вывеску нарисовал он сам, будущий скульптор, а в то время еще двенадцатилетний мальчуган, работавший у отца учеником.

К концу дня ветер, поднявший на площади огромные тучи пыли, время от времени начал задувать и сюда. У крыльца, на котором он сидел, вместе с песком и пеплом закружились клочки бумаги и среди них обгоревшие куски пергамента, обрывки каких-то старых векселей, написанных почему-то на древнееврейском языке. А жестяная вывеска, раскачиваясь над его головой, все скрипела и хлопала, и это был единственный звук, издаваемый городом, целым городом!

Ветер внезапно стих. Из соседней мусорной ямы вылезло несколько тощих, одичавших от голода кошек, которые начали ожесточенно драться между собой, да где-то вдали, за островерхими тополями на другом берегу реки, дружно заработали плотничьи топоры. Видимо, еще до того, как сюда пришел скульптор, в деревню из ближних лесов успели вернуться люди, а из освобожденного центра уже дошли указания, что построить в первую очередь. И вот теперь стучали и стучали топоры, может быть, десять, а может быть, двадцать сразу, все яростнее вгрызались они в дерево, как бы постепенно входя во вкус обновленной жизни.

Непривычно громким эхом откликался на удары топоров безлюдный город, и для человека, сидевшего здесь на ступеньках крыльца, невыносимо было сознавать, что никто, кроме него, не может услышать их стук.

Он покинул бы город на другое же утро, а может быть, в тот самый вечер, если бы его не заметила Текла — двадцативосьмилетняя женщина, которая вместе с другими колхозницами, чьи мужья погибли на фронте, обрабатывала теперь несколько лесных делянок.

Да, он покинул бы город, если бы не Текла, побудившая его остаться здесь ради пустяка, сущего пустяка, связанного, однако, с памятью его убитого отца, глухонемого парикмахера.

2

Текла носила грубые сапоги, как мужчина, строила для колхоза дома и сараи, как мужчина, искусно справлялась с самой тяжелой работой, как мужчина. И все же какой-то свежий девичий задор таился в ее глазах с прозрачными карими зрачками и дремлющими белками, подернутыми легкой синью. Дольше, чем на одно мгновение, ни на ком не задерживался ее взгляд, да и то лишь из-под длинных опущенных ресниц.

В тот вечер Текла, ведя на веревке козу, подошла к дому, на крыльце которого сидел скульптор; овальное лицо ее, смуглое и ласковое, опаленное летним солнцем, все же казалось холодным, словно высеченным из темно-коричневого мрамора. Острым запахом сосновой смолы веяло от ее платья, рук и даже как будто от самого взгляда, который она на него бросила, очень короткого и быстрого: одно неуловимое движение век — и только.

С минуту длилось молчание. Текла постояла, подумала, а потом привязала веревку к столбику возле крыльца и сказала:

— Так вот, значит… коза глухонемого парикмахера.

Текла уже было повернулась, чтобы уйти, а он все сидел в оцепенении, совершенно убитый горем. Некоторое время он глядел ей вслед, не замечая, что рот его как-то нелепо приоткрыт, пытаясь понять, что происходит: неужели и впрямь, кроме него и этой женщины, в городе никого нет?.. Видимо, так… И вот они встретились в этой страшной пустоте — новоявленный «Адам» и новоявленная «Ева»… А кругом — ни души…

Наконец он окликнул Теклу.

— Что вы сказали? — переспросил он. — Чья это коза?

И сразу же удивился: эта женщина казалась ему странно знакомой, словно образ ее некогда уже промелькнул перед его взором. Это удивление и вернуло его к действительности. Ему хотелось узнать многое. И прежде всего он спросил: откуда известно, что это коза парикмахера?

Объяснилось это совсем просто: в прошлом году глухонемой отдал ее на зиму в колхоз.

— Вот как…

Почти все время он смотрел не на Теклу, а на козу: коза как коза, еще молодая… на вид трехлетняя, такая игривая и ласковая… смотрит доверчивыми козьими глазами то на него, то на Теклу, словно прислушиваясь, о чем они говорят… совсем ручная, привыкшая к людской ласке, она довольна, что Текла гладит ее по спине… Как видно, здесь, у крыльца, она чувствует себя дома, глядит на дверь; ее нежные, почти прозрачные ноздри вздрагивают, затем она начинает тихонько блеять, натягивая привязь.

Текла снова собралась уходить. И лишь теперь он спохватился:

— Погодите, погодите!.. О чем это я хотел спросить?..

Еще немного посидел он молча и наконец вспомнил:

— Да, все о том же… А как коза попала к вам летом?

— Ах, вон что…

Текла отвечает, не глядя на него, словно обращается к низенькому карнизу.

Это долгая история.

Во время оккупации немцы разграбили колхозное имущество и отобрали почти весь скот. Когда началось наступление Красной Армии, от стада осталось всего три телки, один бычок, две козы и одна маленькая лошадка, сгорбившаяся и слепая на один глаз. В лесу все были сильно напуганы, так как немцы начали отбирать молодых колхозниц и угонять их на работу в Германию. Текла, боясь, что могут забрать и ее, вместе с остатками стада ушла в глубь леса. А в ту ночь, когда немцев прогнали, ей было очень страшно. По всему лесу рвались снаряды. От страха Текла даже вздремнула, — не то чтобы вздремнула, а так, забылась, как это бывает, когда сердце долго и усиленно бьется и тело охватывает непреодолимая слабость. Ее разбудил грохот взрыва упавшей неподалеку бомбы. В то же мгновение взошла луна, и Текла смогла торопливо пересчитать свое стадо. И тут ее объял еще более сильный страх: вместо двух коз она насчитала три… Ну, конечно, она наслушалась разных небылиц и к тому же не успела еще очнуться ото сна… Присмотревшись, она сообразила, что это та самая коза, которую весной глухонемой забрал из колхоза. У нее мелькнула мысль: «Ах, немцы, поди, и его уже убили!» Его не трогали до самой последней минуты, заставляя стричь и брить их… Хороший был человек… Весной, придя в колхоз за козой, недавно принесшей приплод, он очень радовался, что она узнала его; а потом, обращаясь к Текле, провел ребром ладони по горлу, словно желая сказать: «Зарежут меня немцы… зарежут…»

— Вот так и провел рукой?

При этом жесте в памяти скульптора, как живой, встал отец, и он опять впал в оцепенение. Ему еще так много хотелось спросить, но, когда он пришел в себя, Теклы уже не было.

«Коза моего отца?» — снова прошептал он, беззвучно шевеля губами.

За последние несколько лет перед войной он ни разу не побывал у отца и лишь изредка отделывался коротенькой весточкой. Ну, о чем можно писать глухонемому отцу? «Отец, недавно я опять выслал тебе немного денег. Получил ли ты их? Как поживаешь? Я здоров и работаю. Все хорошо…»

Конечно, не один он, многие сыновья так относились к своим отцам и потом горько об этом жалели. И все же он даже не пытался отогнать от себя простую человеческую мысль: «Эх, плохо я поступал!..»

В больших городах, среди новых людей, в кругу которых он жил, работал и пользовался успехом, несмотря на все внешние перемены, где-то в глубине его души продолжал жить двенадцатилетний «Лейбл, сын парикмахера». И никогда еще скульптор не ощущал с такой силой, что он всего только «Лейбл, сын парикмахера», как сейчас, на крыльце опустевшего отцовского дома. Талант приносил ему признание и счастье. Так продолжалось до тех пор, пока вместе с другими красноармейцами он не попал в плен к немцам. Немцы, узнав, что он еврей и талантливый скульптор, предложили ему:

— Хочешь прожить лишний день, а потом и еще день? Тогда лепи с нас бюсты.

Он спросил у себя, может ли пойти на это «Лейбл, сын парикмахера», во имя надежды бежать к партизанам, и, поколебавшись, все же согласился лепить немцев; работая, он не мог отделаться от мысли, что впервые призвание пробудил в нем не кто иной, как отец — глухонемой человек, с самого рождения учивший сына зорко наблюдать жизнь во всех ее проявлениях. И вот теперь те, кого он лепит, убьют отца, а может быть, уже убили.

В конце концов ему удалось бежать. Два с половиной года сражался он как рядовой партизан, и некогда было ему даже подумать о своем призвании.

А теперь он сидит на крыльце отцовского дома совершенно опустошенный. Он должен снова найти себя, как некогда «Лейбл, сын парикмахера». Но что могут дать ему теперь этот город или этот дом? Они мертвы! Спустилась ночь, а он все сидел на крыльце, один из немногих жителей города, оставшихся в живых. Отец его был глухонемым, и теперь коза своим блеянием словно заступалась за него и требовала за него ответа.

Две крохотные комнатки с кухней были разорены, наполнены чудовищной пустотой, словно ограбленные могилы, и лечь там спать в эту тихую, теплую ночь было для него все равно что улечься в могилу. Так и просидел он всю ночь на крылечке под вывеской, то забываясь, то просыпаясь снова, а на заре, в свете луны, которая начала меркнуть, еще не успев полностью взойти, перед ним мелькнуло какое-то видение, похожее на галлюцинацию. Сквозь сырой утренний туман увидел он в конце улицы крепкую, невысокую фигурку девушки с рюкзаком за плечами. Словно каменная статуя, она тяжело шагнула и исчезла в узком проходе между домами.

В ту ночь ему и в голову не пришло, что еще кто-нибудь мог вернуться в этот мертвый город.

3

На другой день с фронта примчался журналист Брахман, корреспондент одной из военных газет. Это был совсем еще молодой человек, очень худой — сплошной пучок сухожилий, — огрубевший от фронтовой жизни, с узким морщинистым лицом, докрасна обожженным солнцем. Все утро пробродил он по пустым улицам, но так и не смог узнать, как и когда погибли здесь его родители. Заметив, что далеко на окраине, на пустыре, пасется коза, а рядом сидит человек, он направился туда, но не сразу узнал скульптора, своего земляка, с которым до войны ему доводилось встречаться.

Скульптор, должно быть, тоже узнал Брахмана. Его огромное тело оставалось неподвижным, словно здесь, на пустыре, он, по обычаю предков, отсиживал семидневный траур по невозвратимой потере. Его опухшие веки медленно поднялись, когда он взглянул на журналиста.

— Папина коза, — тихо произнес он, снова обращая взгляд туда, где паслось животное. — Как же с ней быть? — через минуту опять спросил он. — Зарезать?., Подарить?.. Продать?..

Помолчав немного, он с горечью добавил:

— Это все, что от него осталось.

— Да, да, — подтвердил журналист.

Присев на траву возле скульптора, он собрал в морщины красную кожу на своем обгоревшем лице и глубоко задумался.

— Вот и я тоже, — проговорил он. — Какие-то троюродные братья у меня еще есть. Более близких никого не осталось.

— Ну, вот видите… — Скульптор произнес это таким тоном, словно сумел наконец что-то доказать журналисту. — Да, тяжело, — прибавил он. — Нет города… нет отца…

И внезапно с искаженным лицом он впился взглядом в глаза собеседника и назвал себя и его теми именами, которыми их когда-то звали здесь, в городе:

— Вот я, Лейбл, сын парикмахера, и ты, Элик, сын учителя… А теперь мы кто?..

А потом он рассказал журналисту все, что узнал о последних минутах жизни отца от четырнадцатилетнего мальчугана, сына местного польского доктора. После того как немцы закрыли школу, этот мальчик слонялся без дела по городу, вырезывая дудочки из бузины и липы. В тот день, когда немцы вывели из города последних евреев, сплошь одних мастеровых, глухонемому парикмахеру, по-видимому, удалось спрятаться в каком-то погребе. Часам к девяти, когда он выбрался оттуда, в городе уже никого не было, а солнце продолжало палить, как и прежде. Мальчик, вырезавший свои дудочки на площади, видел, как парикмахер забежал домой, выпустил козу и-вернулся, неся за плечами узелок.

Заметив мальчика, он подошел к нему и знаками стал допытываться: «Куда?.. Куда угнали евреев?» — «Вон туда, — так же знаком указал ему мальчик. — К оврагу, что у болота».

И еще мальчик постарался ему объяснить: «Их заставили рыть яму… все они будут расстреляны».

И все же парикмахер пустился бежать туда. Ну, и немцы его расстреляли на мостике, над самой рекой…

Из этого рассказа скульптору стало ясно, что глухонемой не знал о приближении Красной Армии и предпочел гибель тоскливому одиночеству, в котором ему предстояло ожидать смерти. Но куда это он шел с узелком за плечами?

— Вот и все, — сказал он журналисту. — Видишь, как это просто: погиб отец, погиб целый город…

С минуту они просидели молча — эти два человека, лишенные всего, о чем могут говорить между собой земляки.

— Что же ты думаешь делать теперь? — спросил журналист.

— Я?

— Ну, конечно… Ведь ты скульптор.

— Кто? — И, устало взглянув на журналиста из-под опухших век, он добавил: — Скульптор… Ну, и что же?

И он заговорил о том, что животворящим родником для него был этот самый город и его жители, откуда он постоянно черпал вдохновение. Они, как пряный корень, служили приправой к его чувствам всякий раз, когда он задумывал и творил свои произведения.

— А теперь, — спросил он, — где искать приправу?

Стало смеркаться, и скульптор поднялся, чтобы вернуться со своей козой на безлюдную улицу.

— Да, — покачал головой Брахман. — И все же как-то не верится…

Он надеялся узнать у мальчика что-нибудь и о своих родителях и на следующее утро отправился за речку, в деревню. Пробыл он там довольно долго и вернулся сильно взволнованный.

— Оказывается, это не так-то просто, — сказал он, имея, должно быть, в виду все, что случилось здесь.

Он спешил догнать свою дивизию, продвигавшуюся вместе с фронтом на запад, и рассчитывал здесь же, на ближайшем вокзале, сесть в поезд. До отъезда оставались считанные минуты, и рассказывал он сбивчиво, короткими отрывистыми фразами. Затем он торопливо распрощался и убежал. И только после его ухода до скульптора начал доходить смысл того, что ему наговорил Брахман:

— В деревне взорваны школа и больница… Председателя и лучших бригадиров немцы убили… Нет ни одного двора, откуда бы они не угнали людей в Германию…

И еще он услышал вот что: глухонемой парикмахер часто появлялся с мешком за плечами у околицы села, возле тех хат, которые немцы потом, в начале второго года войны, сожгли дотла.

Здесь крылась какая-то тайна, и он хотел выяснить, зачем ходил туда отец со своим мешком; говорят, что в одной из хат деревенские и городские комсомольцы прятали рацию, поддерживая связь с партизанскими отрядами, и что лишь двое из них — какой-то украинский парень и Маня, дочь скорняка Фроима, — сумели спастись и бежать к партизанам. Эта Маня, как сказали в деревне, вернулась только вчера ночью и с утра ушла в райком.

Сопоставляя эти разрозненные сведения, скульптор пришел к выводу, что смерть его отца явилась лишь звеном в целой цепи событий, о которых, должно быть, известно комсомольцам. И он почувствовал, что какая-то нить все еще связывает его с опустевшим городом: он должен увидеть Маню, дочь скорняка, и вообще у него есть здесь чем заняться, хотя неизвестно, сколько это займет времени.

4

В колхозе у женщин, обрабатывавших очищенную от леса землю, гнили созревшие овощи. Город, куда их обычно сбывали, был теперь пуст.

И все же однажды утром Текла решила снести туда кошелку со свежими кукурузными початками, помидорами, синими баклажанами и другой зеленью: быть может, найдется покупатель… быть может, проедет кто-нибудь…

Ноги сами понесли ее привычной дорогой прямо на рынок. Ранним утром, совсем еще сонная, она спускалась с горы, и ей почудился гул голосов множества городских женщин, которые, как всегда в это время года, толкутся возле торговок и деловито жужжат, словно пчелы вокруг улья. Текла прибавила шагу, но нашла лишь пустой рынок, залитый ослепительным солнечным светом, таким ярким, что у нее дух захватило.

Отборные помидоры в ее кошелке, красные и крупные, точно сросшиеся по три и по четыре сразу, налились кисловатым винным соком. Но в городе не было ртов, которые могли бы ощутить его приятную остроту. Кукурузные початки в своей зеленой, еще чуть влажной одежде высовывали из корзины густые льняные бороды. Но в городе не было детей, которые с нетерпением ожидали бы, пока мама сварит эти початки. Обложенная со всех сторон матово-синими баклажанами, в кошелке лежала продолговатая дыня — первая дыня, созревшая в этом году. Разогретая солнцем, она издавала острый запах сладкого сахарного сока. Но в городе не было ноздрей, которым запах этот сказал бы, что лето кончается, с деревьев уже падают листья и нужно спешить воспользоваться щедрыми дарами земли.

Падающие с деревьев листья видел здесь один только скульптор. Целыми часами сидел он на крыльце, глядя на пустой дом скорняка, стоявший в самом конце улицы. Он ждал Маню, которую увидел в первую же ночь после прихода сюда и принял за галлюцинацию. Он надеялся узнать у нее подробности о своем отце, или, вернее, о тайне, связанной с гибелью отца.

Но девушка все еще задерживалась в райкоме, в соседнем городе. Каждую минуту она могла вернуться и снова уйти куда-нибудь, и поэтому скульптор дежурил здесь, на крыльце, и от нечего делать глядел на опавшие листья, совсем как в те давно минувшие дни, когда в городе его попросту звали «Лейбл, сын парикмахера». И в голове у него шевелились мысли такие же простые, как некогда мысли «Лейбла, сына парикмахера»:

«Листья опадают… Что ж, ведь конец лета. Такая пора».

Как зачарованный, глядит он на эти опавшие листья; ветер гонит и кружит их вместе с пылью, песком и мусором. Малейшее препятствие задерживает их, и кажется — они никогда уже не сдвинутся с места. Их засыпает мусором… Но вот сильнее подул ветер, и снова кружатся опавшие листья, носясь с места на место. «Лейбл, сын парикмахера», наклонившись вперед, наблюдает за ними: это листья из старой березовой рощи на опушке леса, где каждое лето заготавливают дрова. Обычно листья остаются лежать тут же, под деревом, с которого они упали. Там они укрыты от ветра и удобряют собой почву. Но где искать защиты этим березовым листьям? — их деревья срублены. «Лейбл, сын парикмахера» интересуется, что будет с ними. Вот он видит, как ветер погнал их к стволу старой развесистой груши. Но поздно: они не могут остаться и здесь, прильнув к сырой земле, — сильный ветер уносит прочь даже последние листья, опавшие с груши.

В то утро к дому парикмахера пришла Текла. На этот раз кошелка ее была пуста. Чем-то новым повеяло на него от этой пустой кошелки, как-то по-новому бодро прозвучали слова Теклы:

— Все распродала сегодня, ничего не осталось!

— Неужели распродала? — поинтересовался скульптор не столько из любопытства, сколько просто из дружелюбия. — Кому же?

— Дочке доктора Файермана.

— Это — которой?

— Самой младшей. Она теперь сама доктор. Будет работать у нас в больнице вместо отца.

Старый доктор Файерман погиб сразу же после прихода немцев из-за того, что прятал у себя в больнице тяжело раненных красноармейцев; об этом скульптор узнал еще по дороге сюда.

— Так она здесь будет работать?

Скульптор переспросил с таким выражением, словно при малейшей попытке понять, о чем говорит Текла, у него начинает стучать в висках и голова раскалывается от боли.

В городе был большой белый дом с красным кирпичным фундаментом; его высокие, светлые окна выходили по одну сторону на улицу, а по другую — в сад, что раскинулся на склоне холма и подходил к самой речке; это был почтенный дом доктора Файермана. Дом, который некогда был предметом недосягаемой любви для многих подростков, и не столько сам дом, сколько дочери доктора. В двух из этих девушек, Фаню и Лизу, был некогда влюблен и Лейбл. Правда, девушки даже не подозревали этого, но Лейбл тайно томился от любви к ним и утешал себя тем, что они узнают об этом, когда он вырастет и станет скульптором.

«Ого! Они еще услышат обо мне!»

Как бы то ни было, у него и у многих его сверстников докторский дом рождал стремление к чему-то большому и настоящему. А теперь этот дом пустует. Сад на холме зарос бурьяном. Но вот вернулась самая младшая из дочерей Файермана — Лина… Она теперь уже сама доктор и будет работать здесь, в той же больнице, в которой всю свою жизнь честно и самоотверженно проработал ее отец. Это заставило скульптора глубоко призадуматься:

«Для чего она делает это?.. Вероятно, не из ограниченности или пустого тщеславия, а просто потому, что жизнь продолжается…»

Быть может, он спросил бы об этой Лине что-нибудь еще, если бы Текла сразу же не сообщила ему другую новость, заставившую его вздрогнуть.

Она слышала, что в деревне, на том берегу реки, находится зеркало его отца, глухонемого парикмахера. Говорят, сам парикмахер спрятал его у одного из крестьян.

— Нужно только разузнать, у кого именно.

Так как Текла, по своему обыкновению, не смотрела на скульптора, она не заметила, какое впечатление произвели ее слова, и не понимала, почему он так долго молчит. Отвернувшись, она намекнула ему, что у нее сейчас много работы на баштане и ему следует самому сходить в деревню и расспросить там насчет зеркала, а если понадобится, она готова перенести это зеркало сюда, так как он… он ведь человек больной.

— Больной? — удивился скульптор. — Почему вы так думаете?

— Ну, конечно, — уверенно ответила Текла. — Я ведь видела, как вы упали тогда на площади.

— Когда?

— Да в тот день… перед тем как я привела козу.

Текла не из тех, кто, видя падающего человека, не поможет ему встать. Тут она метнула на скульптора короткий взгляд, но лишь для того, чтобы лишний раз убедиться, что она не ошиблась и перед ней действительно тот самый человек, которого она подняла тогда посреди пыльной базарной площади. Сквозь узкие щелочки промеж длинных немигающих ресниц лишь на мгновение увидел он ее глаза с прозрачными карими зрачками и подернутыми синью белками, светившиеся особой девичьей чистотой.

И тут он понял, почему она показалась ему знакомой уже тогда, когда привела козу. Должно быть, после припадка память его сильно ослабла. Но теперь он припоминает: действительно перед его глазами промелькнула в тот момент какая-то женская фигура.

— Да нет, — виновато произнес он, желая объяснить, что произошло в день его приезда сюда, — Просто последствие контузии… но это проходит… это не болезнь.

Как растение на родной почве подымается и расцветает незаметно для себя, так и в скульпторе на крыльце отцовского дома незаметно для него самого переживания воплощались в образы и мысли.

Как человек, потрясенный глубоким горем, смотрит на тех, кто пытается его утешить, он посмотрел на Теклу, которая так горячо желала, чтобы в городе вновь закипела жизнь, что готова была сама принести сюда тяжелое зеркало парикмахера.

5

Наконец из райкома вернулась Маня. Было около десяти часов утра, когда она появилась на улице без малейших признаков усталости, — должно быть, возвратилась она еще вчера и переночевала где-нибудь в близлежащей деревне.

Один из последних погожих дней — тихий и, как обычно, теплый — был уже в разгаре, и солнце, спеша к зениту, вдруг словно просыпало на землю целую пригоршню искр — это его лучи заиграли на острых стекляшках, когда Маня ступила на крыльцо своего дома и ногой разбросала осколки битого стекла. Переулок наполнился звоном возвращенной жизни. Девушка вошла в дверь.

Повертевшись по дому, она, по-видимому, хотела прибрать, но, не найдя чем подмести, снова вышла и неторопливо зашагала по переулку, заглядывая в соседние дома. Только теперь она заметила скульптора.

Смуглая, невысокая, но коренастая и плотная, она и впрямь походила на шагающую статую. Пряди черных, прямых и очень густых волос, слишком коротких, чтобы можно было их заплести, непокорно спадали ей на лоб и застилали глаза. Но все же Маня, должно быть, видела и сквозь волосы, так как не торопилась откинуть их.

Заметив, что из открытой двери парикмахерской выглядывает человек, она уверенно шагнула к нему, покачиваясь на ходу, но внезапно остановилась, пораженная, с трудом сдерживая себя.

— Ах! — воскликнула она. — Неужто новый парикмахер?..

На вид ей было не больше двадцати лет. Он обратил внимание на то, какие крепкие и широкие плечи у этой юной девушки, которая с другими местными комсомольцами в первый же горестный год войны вступила в борьбу с врагом, наводившим ужас на целые народы. У нее хватило сил все перенести, ускользнуть из фашистских рук, бежать к партизанам и драться вместе с ними за свое место в жизни. А теперь этой девушке, вместе с подобными ей, предстоит вновь возродить жизнь в городе…

— Как вас зовут? — спросил он, приблизившись к ней.

— Маня.

На смуглом миловидном лице появилась лукавая

улыбка, приоткрывшая белые, несколько редкие зубы, такие крепкие, что они сохранятся, должно быть, до глубокой старости. Ее статное, молодое тело, казалось, было создано для материнства.

— Маня? — переспросил он, точно раздумывая о том, подходит ли такое обычное имя для родоначальницы нового поколения людей.

Присев рядом с ней на ступеньке, он начал расспрашивать:

— Что произошло с глухонемым парикмахером до того дня, когда его нашли убитым у речки?

— Что уж особенного могло с ним произойти? То же, что и со всеми…

— А что произошло со всеми?

— Да то же, что и во всех оккупированных городах.

Как всем незатейливым, непосредственным людям, Мане казалось простым и обыкновенным все, что происходит вокруг: просто живет человек и так же просто умирает, просто фашисты уничтожали целые города и села и так же просто люди сражались с ними не на жизнь, а на смерть, и в этой борьбе принимали участие такие же комсомольцы, как и она, Маня.

И все же скульптору удалось разузнать у нее некоторые подробности.

Она рассказала, что два местных колхоза были смешанного типа — наполовину сельскохозяйственные, наполовину промысловые. Немцы сразу же завалили работой все промысловые артели и под страхом смерти отделили евреев от украинцев. Из города не мог выйти ни один человек, кроме парикмахера, который стриг и брил немцев у них на дому. Но все-таки некоторые колхозники — украинцы и евреи — в первые же дни сумели связаться между собой и ушли в лес партизанить. И как ни охраняли немцы здание МТС, где находился их склад и оружейная мастерская, комсомольцам удавалось понемногу выносить оттуда гранаты, патроны и другие боевые припасы.

Маня рассказывает об этом очень коротко и спокойно и совсем не смотрит на скульптора:

— А немцы… они так и рыскали по всему городу. Только кому же придет в голову искать оружие у глухонемого? К нам в деревню, в те крайние хаты, которые немцы потом сожгли, он и приносил в мешке эти гранаты и патроны.

— Кто приносил?.. Парикмахер?

— Ну да, ведь я же вам говорю.

Теперь только она подымает на скульптора свои проницательные глаза — прозрачные, с коричневыми ободками вокруг бархатистых зрачков — и испуганно вглядывается ему в лицо.

— Ой, — восклицает она, стискивая руки, — вы сейчас на него так похожи! А вы не сын его, скажите правду?..

С минуту они глядят друг другу в глаза. И внезапно, припав головой к его груди, девушка разражается горькими, долго не утихающими рыданиями. Она плачет, изливая в слезах всю свою боль просто потому, что более близкого человека нет у нее на всем свете: отец, мать, все близкие и дальние родственники убиты немцами.

Скульптор поражен и даже немного испуган. А в голове неотступно стучит мысль: «В мешке относил… В мешке…»

Конечно, память о погибшем отце всегда дорога сыну. Но далеко не все равно, носил ли отец перед смертью в котомке свои пожитки или оружие для партизан.

Это совпадало со словами мальчугана: «С мешком за плечами глухонемой парикмахер пустился к реке». Дело было в то утро, когда немцы выгнали к оврагу последних городских ремесленников, чтобы они сами вырыли себе могилу. Теперь скульптор ясно видит этот мешок за спиной у отца, мешок, в котором лежат патроны и гранаты. Оставалось узнать еще одно: к кому пошел он тогда со своим мешком, если крайние хаты в деревне были давно сожжены, а комсомольцы арестованы?

Маня поднимает с его груди залитое слезами лицо. Девушка так опечалена, что даже не пытается вытереть их. Он видит, как красива она с этими невысохшими слезами, и впервые за долгое время в нем снова заговорил скульптор: «Да, слезы мученика нельзя утирать».

И он бессознательно старается запечатлеть ее лицо в своей памяти.

От Мани ему удалось узнать, что оружие отец понемногу переносил в деревню к старику Стеценко. Было это уже после того, как немцы сожгли крайние хаты. Старик Стеценко передавал оружие в партизанский отряд, куда удалось бежать лишь двоим из всей группы комсомольцев: ей, Мане, и внуку Стеценко, Павлу, тому самому, который стал теперь вторым секретарем райкома.

— Ой! — внезапно спохватилась Маня. — Да ведь у Стеценко парикмахер оставил на хранение свое зеркало.

6

В тот же вечер, когда совсем стемнело, скульптор принес с того берега реки большое и тяжелое зеркало. Он сам не отдавал себе отчета, для чего делает это. Просто ему казалось, что каждая вещь, которую отец спрятал перед смертью, имеет для сына особый смысл. Бережно и аккуратно тащил он на спине зеркало.

Это было старое зеркало в черной, местами облупившейся раме, с низеньким столиком на кривых точеных ножках и двумя резными человеческими головами. Лица их — не мужские и не женские — некогда постоянно будили в будущем скульпторе желание вылепить самому что-нибудь рельефное.

Теперь зеркало снова стояло на своем прежнем месте, в первой комнате против двери, немного наклонившись вперед, точно вот-вот грохнется и осколки усеют весь пол до самой двери; когда-то люди садились перед ним с некоторой опаской. Но зеркало так и простояло долгие годы.

Из мебели во всем доме уцелел лишь стул, на который отец усаживал своих клиентов. Не хватало только подставки, на которую опираются затылком во время бритья. Два дня подряд скульптор вырезал новую подставку из дерева. Он занимался этим, когда сидел на ступеньках крыльца или пас козу на зеленом пустыре, точно ему особенно важно было водворить подставку на прежнее место.

Отыскались и бритвы и ножницы. Аккуратно завернутые в серый кусок сукна, они были спрятаны глубоко в печке и присыпаны сверху золой.

С замирающим сердцем скульптор долго смотрел на эти инструменты, которыми отец зарабатывал себе на жизнь. Он брал их в руки, словно что-то живое.

Бритвы и ножницы были покрыты тонким слоем жира, чтобы предохранить их от ржавчины. Выходит, отец не терял надежды… нет, нет…

Дрожащими пальцами он раскрывает и закрывает ножницы, и раздаются издавна знакомые звуки. С помощью этих звуков его глухонемой отец разговаривал с миром изо дня в день.

Отложив одни ножницы, скульптор сразу ощутил желание взяться за другие — так сильно не хватало ему этих звуков в пустом доме. А еще больше ему не хватало Отражения отца в старом наклонившемся зеркале. Глаза скульптора, вперившись в зеркало, точно умоляли его хоть на мгновение показать родное лицо.

И внезапно скульптор почувствовал, что к нему возвращается то, что ушло от него так давно, с того момента, когда он начал в плену лепить фашистские хари. Больше всего в жизни ему хотелось теперь вылепить отца таким, каким он был в то утро, когда вышел один из безлюдного города. Он знает, что идет на смерть, но авось… авось ему удастся донести оружие туда, где его ждут. И вот он шагает все дальше и дальше с мешком за плечами. Этому глухонемому человеку, до которого не доходит ни один из звуков, наполняющих мир, остается только пристально вглядываться.

Скульптор лепил отца из той самой глины, из которой он еще в детстве лепил свои первые фигурки. Не переставая работать шпателем, он поминутно бросал на зеркало пытливые взгляды, желая убедиться в том, что фигура отца отображается там так, как он задумал.

Бесспорно, человек способен смотреть только глазами, но глухонемой отец, идущий на смерть, чтобы доставить свою ношу туда, где ее ждут, должен вглядываться всем своим существом: щеками, ртом, ушами, лбом, каждой мельчайшей черточкой лица и даже своими вьющимися волосами.

7

Тем временем на безлюдных улицах города стали оживать отдельные дома. То тут, то там в зияющих оконных проемах показывались свежевыструганные белые рамы, и стук топоров, звучавший словно во времена, когда Ной со своими детьми вышел из ковчега, перекликался со стуком топоров в близлежащей деревне. Это начали возвращаться из лесов партизаны.

Обеспечить их всем необходимым райком поручил Мане. Через открытую дверь скульптор, не прерывая работы, мог видеть, как хлопочет Маня, похожая на хозяйку, принимающую желанных гостей. С вестью о каждом вновь прибывшем человеке она первым делом приходила к скульптору, точно к какому-то местному патриарху. Но ею свидетельствовало лишь о том, что каждый новый человек дорог ей, и особенно дорог он, скульптор, вернувшийся сюда первым.

— Уже человек восемнадцать, не меньше! — радостно сообщила она однажды.

Неизвестно откуда появились две старые женщины — плакальщицы. Целый день их рыдания слышались то в одном, то в другом конце города. Неразлучные, точно две сестры, они переходили из одного пустого дома в другой и в каждом выли минут пять — просто из сострадания, а может быть, по какой-то старинной традиции, как это принято при возвращении в места, где бушевал смерч разрушения и резни.

Наконец обе плакальщицы сделали свое. А затем — опять точно по какой-то старинной традиции — в городе появилась первая беременная женщина.

Скульптор видел, как она шла к Мане, точно к хозяйке города, чтобы потолковать с ней о своих нуждах, — очень спокойная, высокая женщина лет тридцати с вытянутым усталым лицом и глазами, уставившимися в одну точку; казалось — она слепая. Во всяком случае, такой она показалась скульптору, когда через некоторое время испуганная Маня отвела ее под руку к доктору Лине Файерман. Женщина неторопливо и тяжело переваливалась с одной ноги на другую: она была на последнем месяце. Ее высокий заострившийся живот как бы отрицал самую мысль о том, что жизнь можно остановить.

С новым внутренним подъемом скульптор принялся лепить мешок за спиной у отца — в этом мешке с тяжелым оружием тоже должна была ощущаться упрямая мысль: «Жизнь продолжается!»

В тот день, ведя за собой козу, он проходил мимо дома доктора Файермана и с удивлением остановился у распахнутого окна. Ему чудилось, что время от времени там слышится пение. В одном из окон мелькнул белый халат. Затем показалась девичья голова в белой косынке и ловкие руки, которые только что занимались уборкой и побелкой стен. Это была Лина, младшая дочь доктора. О том, что скульптор уже какое-то время в городе, Лина, должно быть, узнала от Теклы или от Мани. Она не была знакома с ним, но много о нем слышала.

— Может быть, зайдете? — предложила она запросто, чуть ли не сердито.

Сравнительно с тем представлением, которое сохранилось у него о дочерях доктора, она показалась ему слишком малорослой и простоватой. Лицо у нее было светлое, рябоватое и несколько грубое — одно из тех лиц, на которых глаз невольно ищет следы веснушек. Вдобавок к этому, всякий раз, как к ней обращались, она внезапно вспыхивала, точно опасаясь, что не сумеет ответить впопад, хотя тут же отвечала с неожиданной уверенностью и даже с каким-то вызовом в глазах. Глаза у нее были отцовские, с горячими, сияющими зрачками и холодными, точно снег, белками.

Когда скульптор спросил ее, намерена ли она оставаться здесь, Лина даже как будто обиделась.

— Где же мне еще оставаться, — грубовато ответила она, — на Марсе, что ли?

Она деловито водила его по дому и показывала, как много здесь работы.

— Смотрите, во что они превратили стены, полы и потолки… Даже не знаю, когда я управлюсь со всем этим.

Войдя в комнату, которая раньше была кабинетом отца, она проворно вытянула из-под груды поломанной мебели большой портрет в сильно попорченной раме. С запыленного портрета глянуло лицо старого доктора с пышными усами. Его прищуренные глаза словно высмеивали жизненные невзгоды, которые не смогли помешать ему отдавать все свои силы больнице, лечить людей, прятать раненых красноармейцев.

— Хоть разорвись! — жаловалась Лина, вешая портрет на стену. — Через несколько дней я должна уже приступить к работе в больнице.

Скульптор удивленно следил за каждым ее движением. Лина ему в этот момент казалась человеком, которому отрубили ноги, а он сетует на изорванные при этом штаны. Но именно потому, что она не хотела и не в силах была заговорить о своем горе, скульптор почувствовал глубокое уважение к ней и к тому, что она делает. И невольно у него стало как-то легко на душе от сознания, что она будет жить в том же доме, где жил ее отец, и работать в той же больнице, где столько лет трудился ее отец. Он вернулся домой более спокойный, чем раньше, и еще с большим рвением принялся работать над скульптурой отца.

Вечером за этой работой застала его Текла, которая принесла для козы картофельной шелухи. Скульптор загораживал собой вылепленную фигуру, и Текла сначала увидела ее отражение в зеркале.

— Ой! — воскликнула она, глубоко потрясенная. — Глухонемой парикмахер!.. Совсем как живой… Гляди, он идет с мешком за плечами…

Скульптор оторвал взгляд от работы и на какое-то мгновение застыл неподвижно, пристально всматриваясь в Теклу. Ему вспомнилось, что в день его прихода сюда, когда он в изнеможении упал посреди площади, она, Текла, помогла ему подняться… И если бы он стал лепить Теклу, то непременно изобразил бы ее в тот самый момент, когда она нагибается, чтобы поднять упавшего человека.

Текла сообщила, что к ним пришли Маня и Павло Стеценко, второй секретарь райкома. Она, Текла, и еще некоторые колхозницы будут работать в артели по изготовлению ватников, потому что народу здесь пока еще мало, а война продолжается и для фронта необходима теплая одежда.

Пока Текла рассказывала о том, где будет находиться артель, скульптор, смешивая глину, смотрел на нее и уже представлял себе, как он ее вылепит.

Когда скульптура отца была закончена, в доме стало уютней. Теперь скульптор принимался за дело рано утром, едва начинало светать. А тем временем в город продолжали возвращаться отдельные семьи. Начали работать артели.

Стояла уже поздняя осень, когда скульптор стал собираться в дорогу. Среди работ, которые он увозил с собой, была и скульптура Мани в коротенькой юбчонке и низеньких партизанских сапожках, и бюсты многих местных партизан.

В холодный ветреный день в домике парикмахера собралось несколько человек, чтобы помочь ему упаковать его работы и уложить их на телегу. Он уже сидел на подводе, когда кто-то спохватился и спросил у него, куда он едет, его адрес.

— Адрес?.. — переспросил скульптор.

Ему трудно было на это ответить. Адреса у него пока еще не было, но зато были скульптуры, способные поведать миру об отце его, о родном его городе и о жителях этого города.

1946

Примечания

1

Гой — шовинистическое обозначение иноверца, примерно соответствует русскому «нехристь», «басурманин». (Прим. перев.)

2

Меламед — учитель, руководитель хедера, низшей религиозной школы.

3

Талес — молитвенный плащ.

4

Кугель — еврейское национальное кушанье, круглый пирог.

5

Народная колыбельная песня. (Прим. перев.)

6

«Коробка» (или коробочный сбор) — особый налог с еврейского населения в черте оседлости. Взимание налога находилось в руках откупщиков. (Прим. перев.)

7

«Мейде ани» — еврейская молитва, вроде христианской «Отче наш». (Прим. перев.)

8

По старинному обычаю, мужчины должны были в честь субботнего праздника выполнить в пятницу какую-нибудь работу по хозяйству. (Прим. перев.)

9

По законам еврейской религии, работать в субботу было нельзя даже по хозяйству, пища в этот день не варилась. В субботу довольствовались обедом, изготовленным накануне. Его сохраняли теплым в наглухо закрытой, истопленной накануне печи. (Прим. перев.)

10

По еврейским верованиям, обильная еда в день Нового года считается особо богоугодным делом, таким же богоугодным, как пост в судный день.

11

Мараны — испанские евреи, официально перешедшие в господствующую религию (при господстве арабов — в мусульманскую, позднее — в католическую), но втайне исповедовавшие иудейство. Инквизиция жестоко преследовала этих «мнимообращенных» христиан.

12

Старинный обычай: над могилой девушки, умершей после обручения, но до свадьбы, ставили венчальный балдахин.

13

Пасха, по еврейским религиозным легендам, праздник освобождения из египетского рабства.

14

Кто ты? (Нем.).

15

Иди-ка сюда. Скажи, кто ты такой? (Нем.)

16

Ах так… Как же тебя зовут? (Нем.)

17

Так, и чему же ты учишься? (Нем.)

18

Ну, так скажи, что же ты знаешь? (Нем.)

19

Что вы хотите? (Нем.)

20

Что за прошение? (Нем.)

21

Так, так… и чего же вы хотите? (Нем.)

22

Как? (Нем.)

23

Та-а-ак! (Нем.)

24

Да, но этого никто не может гарантировать! (Нем.)

25

До революции некрещеные евреи были лишены права занимать кафедру.

26

Подразумевается приданое невесты.

27

Здесь и далее авторская разрядка заменена болдом (прим. верстальщика).

28

Прозвище польских легионеров.

Content

Давид Бергельсон
На Днепре
Роман
Рассказы

На Днепре Пер. Б.Х.Черняк

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Рассказы

Глухой Пер. М. Волосов

Хися-строптивая Пер. М. Волосов

Абе Пер. Д. Бергельсон

Доктор Абрамович Пер. Д. Бергельсон

Телефон Пер. Д. Бергельсон

Джиро-Джиро Пер. И. Бабель

Биробиджанские мотивы Пер. Д. Бергельсон

Веселый ветер

Шолом Бубес

Параллель — по-русски параллель

Свидетель Пер. М. Абкина

Поминальная свеча Пер. Л. Лежнева

Скульптор Пер. В. Хинкис

Примечания