Александр Колосов

Гроза над Элладой

Пролог

Дискуссия о существовании и гибели Атлантиды ведётся уже не одну сотню лет. Поначалу они отрицались до тех пор, пока за дело не взялись серьёзные учёные. А они задались главным вопросом: какие у нас, собственно, основания не доверять «основателю мифа об Атлантиде» философу Платону? Говоря про огромный остров, лежащий напротив Гибралтара, древнегреческий учёный ссылается на книгу одного из Семи Мудрецов — Солона, который получил информацию от верховных жрецов Египта.

Платон человеком был известным, к мистификациям не склонным, поэтому он вряд ли бы стал заниматься выдумками и приписывать их Солону. Это до нас труды Солона не дошли, а в Древней Греции они, наверняка имелись, поскольку никто из тогдашних учёных Платона не оспорил.

То есть, древние греки в информации, изложенной знаменитым философом, не сомневались. И у нас нет никаких оснований для сомнения.

Вилен

Корабли Вилена шли в безукоризненном строю, рассекая острыми бронзовыми клювами чёрную волну полуночного моря. Свежий устойчивый ветер быстро гнал узкие, хищные дрибоды, оснащённые огромным квадратным парусом и двумя рядами мощных вёсел. Дрибоды были основой боевого флота Империи — максимально облегченные, с трюмами, набитыми пробковым деревом, практически непотопляемые. А огромные, вместительные ареуты несли в своих трюмах пехоту, коней и припасы Первой Имперской армии.

Навстречу бесчисленной армаде атлантов вышли сторожевые корабли Аркадии — чуть больше двадцати триер. Аркадские пограничники не таили надежды остановить вражеский флот, они прекрасно осознавали незавидную свою судьбу и стремились лишь к одному — дать возможность самой быстроходной триере добраться до берега раньше атлантов и успеть предупредить гарнизон Аркадии о ночном штурме.

Кормчий Кэнт сумел добиться от гребцов максимальной скорости, но дрибоды были гораздо легче триер; часть из них занялась разбирательством с аркадской эскадрой, остальные просто проскочили мимо и пустились вдогонку за беглецами. Чтобы избавиться от нагоняющих кораблей, аркадяне были вынуждены свернуть в проход между двумя мелями, тянущимися в нескольких стадиях от берега. Несколько дрибод, преследующих триеру, застряли на мелях, своими корпусами сузив проход до непроходимой величины. Однако пограничникам пришлось удалиться от города на полтора километра, и когда они, задыхаясь от стремительного бега под грузом ответственности и доспехов, подбежали к холму, на котором высились стены их родного города, их командир, их кормчий Кэнт выразил общие чувства горестным стоном:

— Это конец!

К Аркадии уже подступил передовой отряд атлантов. Другие отряды окружали город с хищной непринуждённостью волчьей стаи.

Десять начальников когопулов почтительно стояли перед высокопоставленным сановником Империи, человеком, принадлежащим к правящему роду Онесси. Вилен — невысокого роста брюнет с большими карими глазами в голубом хитоне с серебряным поясом и золотыми браслетами на кистях рук, под которые были заправлены лапы леопардовой шкуры, наброшенной на зябкие узкие плечи — некоторое время, молча, смотрел на подчинённых.

— Как проходит выгрузка войск? — спросил он, наконец.

— Успешно, светлейший! За два-три часа все, кроме конницы, будут на берегу, — отозвался за всех Флик, командир шестого когопула, огромный здоровяк в сверкающей бронзе с головы до пят. — Конница закончит высадку ближе к рассвету.

— Первый, второй и четвёртый когопулы на приступ, ты, Флик, держи своих головорезов наготове, — распорядился Вилен. — Конница, и третий когопул ветеранов идут на Аргос, остальные выступают на Микены. По местам.

— Есть! — хором отозвались полководцы Первой Имперской и покинули главнокомандующего.

Рядом остался один Флик — Вилен знал его лучше других и доверял больше чем всем остальным. Они вместе сражались в Египте, вместе испытали горечь поражения при Киртаури, вместе держали ответ перед царями Атлантиса. Тогда Вилен спас Флика от петли палача, замолвив за него словечко владыкам Атлантиды, которые доводились ему кто дядей, а кто и братом. Именно тогда он предложил царскому совету разгромить Элладу. Не потому, что в этой нищей стране было чем поживиться, а потому, что этим создавался плацдарм для планомерного завоевания Египта.

С этой операцией медлить не следовало — если могущественные повелители Ассирии и Египта заключат договор с ахейцами, против Империи может выступить равная сила, а этого нельзя было допустить. Именно поэтому правительство Атлантиды бросило на маленькую гористую страну две своих самых крупных армии. Третья под командованием старого полуслепого Вирния концентрировалась в дельте Конго. После захвата Эллады Кемт и Ассирия попадали в гигантские клещи: с востока им угрожала Вторая Имперская под командованием Фермопила Ролоина, с запада — Первая Имперская, а Вирний — с юга.

Таким образом, размышлял Вилен, захват ахейских государств, по сути, решает всё. После разгрома Египта и Ассирии, независимыми останутся только два крупных государства — Элам и Индия, но их покорение не составит труда для опытных, великолепно вооружённых и обученных солдат Атлантиды. Этот поход должен доставить славу самому Вилену и всему роду Онесси, ту самую воинскую славу, которой новой династии не хватало, как астматику воздуха при восхождении на вершину горы. Он — Вилен был самым талантливым военачальником среди Онесси, он дрался в Ливии и Иберии под началом последнего представителя старой династии Ивена Аяхти, непобедимого полководца, грозы врагов. Кому, как не ему надлежало укрепить авторитет своего рода?!

И всё же Вилен в поход отправился с неохотой — ну не был он предназначен для воинской службы, он с гораздо большим пылом предавался мирным занятиям. Кому-то нравится посылать воинов на смерть и грабёж, а вот ему, Вилену по сердцу совсем другое — конная охота, выступления певцов и акробатов на пиршествах, ощущение власти, когда при его входе в помещения в низких поклонах сгибаются и юркие слуги, и гордая гвардия, и спесивые царедворцы.

А тут, как последний варвар, трясёшься на коне, спишь, когда и где придётся. Только сядешь перекусить, как неприятель непременно начинает очередную вылазку, а то и генеральное сражение. Например, при Киртаури ему так и не удалось пообедать. Египтяне навалились как раз в том момент, когда внесли черепаший суп — две стрелы пробили ткань шатра и впились в полотно стола, едва не пригвоздив к нему ладонь самого Вилена.

Это был день унижения, день позора! Второй, четвёртый, пятый и седьмой когопулы, атакованные львами-ассирийцами и чёрными, как смертный час, нубийцами, не смогли развернуться, скованные в тесноте ущелья, и на исходе второго часа обратились в бегство, смяв по пути шестой когопул и конницу. Только двадцать тысяч ветеранов спасли войско от полного уничтожения — они с такой яростью встретили египтян, с таким азартом дрались, будучи почти полностью отрезанными от остальной армии, что битва закончилась только ночью, под покровом которой разгромленные отряды Империи убрались восвояси. Этот кошмарный переход через пустыню Ахарис Вилен до сих пор вспоминает со страхом, вызывающим липкий пот и мелкую дрожь рук. Трупы умерших от ран и жажды валялись повсюду — ими был отмечен обратный путь армии; раненных бросали в поживу зверью и стервятникам.

Ветераны отличились и тут — они стоически несли своих соратников, щедро делясь с ними скудным водным и пищевым пайком, а умерших хоронили по всем правилам, принятым в Атлантиде. Сорок тысяч потеряла Первая Имперская в битве при Киртаури, и ещё столько же при отступлении. Она практически перестала существовать.

Отряды Фермопила в то же время только-только преодолели утомительный путь с берегов родины на берега Нила. Воодушевлённые одержанной победой египтяне немедленно атаковали вторую армию и сильно потрепали конницу. Хитрый, как все Ролоины, и опытный Фермопил отвёл свои когопулы немного назад, и, когда союзники снова ринулись в наступление, задал им такую трёпку, что только быстроногие кони фараоновской колесницы уберегли её владельца от неминуемой смерти.

Остатки союзного войска заперлись в крепости Эморонт, атланты немедленно осадили её, но их сил явно не хватало для успешного взятия города. Пока захватчики топтались у крепости, правитель Нижнего царства собрал резервы. С помощью союзных хеттов он отрезал атлантов от их основной базы — военного флота. С огромным трудом изворотливому, как вьюн, Фермопилу удалось прорваться сквозь тесное вражье кольцо.

В решающем сражении, прошедшем в дельте великого Хапи, измотанные воины Атлантиды нашли в себе сил достаточно лишь для защиты. Два дня длилась грандиозная битва, союзники, словно волки на кабана, наседали на изнурённого врага со всех сторон. Узнав о том, что к противнику подходят свежие силы, Фермопил на третий день погрузил поредевшую армию на корабли и отдал концы…

Когда Вилена вызвали в имперскую столицу, он в глубине души очень надеялся, что его отстранят от хлопотной должности полководца. Но вышло иначе. Стараясь сохранить авторитет своей династии, правители Империи с восторгом ухватились за озвученную Виленом версию о роковой роли природных условий и поспешили собрать новые армии. Теперь силы Империи насчитывали до семисот тысяч воинов, четыреста тысяч из которых было сосредоточено против ни в чём не повинной Эллады.

Некоторые изменения произошли и в качественном составе этих войск. Пополнение было хорошо обучено и прошло проверку в мелких войнах с восстающими племенами Иберии и Африки. Шестой и двенадцатый когопулы были укомплектованы солдатами, в детстве отнятыми у родителей в завоёванных племенах и народах и воспитанными в специальных школах. Их воспитатели, воины-ветераны за годы воспитания делали из детей профессиональных, хладнокровных и великолепно тренированных убийц. С большими овальными щитами, закованные в сверкающие бронзовые латы, вооружённые до зубов, он были почти непобедимы. Только бойцы ещё более изолированного Золотого Когопула превосходили их в искусстве войны.

Устало глядя на облепленные солдатами стены города, Вилен невольно сравнил своё войско с разрушительным смерчем, которому нет препятствий. И впервые в его голове, в его сердце шевельнулась мысль о том, что лишь он властен над этой разрушительной силой, что стоит ему произнести несколько слов, и город останется невредимым, а защитники его будут благодарить богов за своё чудесное избавление. Но если он — Вилен промолчит, никакой бог не спасёт горожан от гибели и ужасов рабства. Да, только сейчас он впервые ощутил своё почти безграничное могущество.

Эллины бились умело и бесстрашно, дорого отдавая свои жизни. Четырежды захватчики прорывались на стены и четырежды вынуждены были отступить — никогда ещё не встречали они такого ожесточённого сопротивления. Шестьдесят тысяч человек, будто скопище двуногих тараканов, взад и вперёд сновали по лестницам, приставленным к стенам. Вилен с разгорающимся интересом следил за этой страшной картиной. Приступ явно захлёбывался, но раззадоренные атланты с фанатичным упрямством карабкались вверх, навстречу летящим камням и дротикам, навстречу кипящим смоле и воде.

— Флик, — сказал Вилен, наконец, — мне кажется, что пора размять кости и твоим парням.

— Я понял, светлейший, — командир шестого когопула вскочил на поданного коня и умчался к своему отряду.

Не прошло и пяти минут, как в вязкой чернильной тьме эллинской ночи вспыхнули тысячи факелов, осветивших холодно-строгие ряды отборных палачей Империи. Они, молча, двинулись вперёд, сверкая до блеска отполированными латами, даже на бегу сохраняя правильность шеренг. Каждая сотня несла по пять длинных штурмовых лестниц.

Командир гарнизона Аркадии — один из лучших полководцев Эллады по имени Гедион оглянулся вокруг. Воины, щурясь от надвигающегося на них огненного моря, тревожно переговаривались — на стенах почти не оставалось камней и тяжёлых копий, которыми можно было пробить крепкие доспехи Белых Султанов. Оборона становилась делом безнадёжным — если не сказать пропащим.

— Тащите смолу! — крикнул Гедион вниз, туда, где выстроился его резерв — четыре сотни отборных гоплитов — тяжеловооружённых пехотинцев. — И статуи из храмов тоже, — добавил он дрогнувшим голосом. — Да, ломайте святилища, и камни тащите на стены, вороны вас всех побери! Если эти бронзовоголовые вломятся сюда, молиться всё равно будет некому. И быстрей, если хотите встретить новое утро! Скажите жрецам, пусть вооружаются и спешат сюда! Всех мужчин и мальчиков — под копьё!

Чаны с расплавленной смолой вынесли на стены, вскоре появилось и подкрепление — три сотни жрецов и служителей святилищ, детей от четырнадцати лет. Их экипировали оружием и доспехами павших защитников и прорвавшихся на стены атлантов и приставили помогать воинам. Через некоторое время доставили камни, которыми тут же начали осыпать вражеские шеренги. Воины шестого когопула, прикрываясь щитами, хладнокровно стояли под этим градом Смерти, хотя несли значительные потери. По лестницам уже карабкались первые гвардейцы, вот уже первые мечи скрестились и заскрежетали в бессильной ярости, повалились вниз первые убитые… Но и эллины несли потери — уж больно хорошо были выучены цепные псы Атлантиса.

Накал битвы достиг апогея… И тут Гедион приказал зажечь и разом вылить на головы захватчиков все двенадцать котлов смолы. В ответ раздался тихий и тяжкий стон сотен людей — воины шестого когопула умели умирать молча.

Гедион вытер вспотевший лоб и потрясёно покрутил головой, а Вилен удовлетворённо потёр жадные ладони — атланты одержали первую победу — моральную. Аркадяне впали в растерянность, и даже в самые смелые души ядовитой гадиной вполз ужас надвигающейся гибели. Умирать не хотелось никому…

Рассвет удалось увидеть только Гедиону. С факелом в одной руке и с обломком копья в другой, в изрубленных доспехах, без щита и шлема, отбиваясь от наседающего врага, он отступал вверх по храмовой лестнице, пока не достиг наивысшей точки акрополя — постамента для статуи Аполлона. Взошедшее солнышко ласково прикоснулось тёплыми своими пальцами к его истекающему кровью телу, и он хрипло, но весело расхохотался, швырнув в лицо врагам последнее своё оружие — погасший факел.

Удивлённо и торжествующе сияли глаза двух силачей, подошедших, чтобы увести в лагерь безопасного уже старика. Девятерых сразил он, защищаясь, ещё трое потеряли зрение, познакомившись с его пылающим факелом. Но пришёл конец и ему. Ещё раз взглянув на сияющую колесницу небесного титана, что поднялась над горизонтом уже на целую пядь, старый воин обхватил своих победителей и с радостным криком «Ахайя-а-а!» прыгнул вместе с ними на пылающие развалины города.

Когопул ветеранов натолкнулся на придорожное аркадское селение. Тысяча имперских солдат немедленно атаковала его. Мужчины, а их было около двухсот, погибли в яростной, но очень короткой схватке. Судьба остальных, особенно женщин, девушек и девочек была ужасной — за время долгого плавания солдаты очень соскучились по представительницам слабого пола. Жуткие картины предстали Кэнту и его спутникам, которые следом за атлантами появились возле селения. Повсюду вольным потоком гуляли столбы огня, бросавший кровавый отблеск на нечеловеческую жестокость распоясавшихся воинов Империи.

С Кэнтом, вместе с присоединившимися к его команде пастухами, мелкими торговцами и виноделами-одиночками было чуть больше трёхсот человек. Добела стиснув кулаки в бессильной ярости, они смотрели на смерть и позор соотечественников. Неожиданно внимание отряда привлекло появление высокого мускулистого парня в кожаном панцире и сбившемся набок шлеме. В одной руке он держал большой круглый щит, другой поддерживал крепко прижавшуюся к нему миловидную темноволосую девушку.

С такой тяжёлой ношей двигаться было необыкновенно трудно, поэтому не мудрено, что погоня настигла юных ахейцев, не успевших вырваться из светового круга. Не добежав до спасительной темноты буквально полусотни шагов, юноша прислонил свою подругу к стволу старой оливы, которая, может, и хотела бы укрыть в своей тени его своей густой тенью, да не могла. Девушку собой закрыл он — её близкий. С мечом и щитом он встретил врагов, полукругом выстроившихся шагах в пяти от него.

Молодой и горячий помощник Кэнта Энох бросился, было, на помощь, но кормчий успел перехватить его — до села обречённым было гораздо ближе, чем до них, атланты поспеют на подмогу своим прежде, чем аркадцы спасут юную пару. Видя подавляющее численное преимущество врага, юноша понял, что смерть дышит ему прямо в лицо, но страх за свою жизнь ни на миг не воцарился в его душе — позади стояла та, ради которой он не пожалел бы и жизни. В отчаянии он швырнул в атлантов шлем и щит, а затем с громовым кличем «Ахайя-а» бросился на стоящего впереди других сухощавого ветерана, облачённого в одну лишь набедренную повязку. Тот с поразительной ловкостью уклонился от клинка, направленного в его голову и, схватив юношу за кисти рук, бросил его через плечо. Остальные присутствующие не сдвинулись с места, внимательно наблюдая за действиями своего товарища.

А он что-то сказал лежащему эллину, оглушённому падением, и, повернувшись, направился в сторону селения. За ним последовали и остальные. Причём, проходя мимо вскочившего на ноги парня, каждый одобрительно похлопал его по плечу. Ошеломлённый юноша, опустив руки, просто смотрел вслед уходящим врагам. Из этого состояния его вывела девушка — она подошла к нему и осторожно взяла его за руку. Подняв оружие, парочка быстро добралась до отряда Кэнта.

— Как тебя звать, храбрец? — спросил Кэнт, — обнимая юношу.

— Орит. Моего отца звали Тином.

— Тином?! — воскликнули одновременно и Кэнт и Энох.

Тин, легендарный Тин считался самым искусным кормчим Эллады. Под его командованием эскадры Аркадии, Микен и Аргоса наголо разгромила флоты Спарты, Коринфа и Крита, вдвое превосходящие их по численности. По сравнению с Тином, знаменитый Кэнт был мальчишкой, впервые взявшийся за рулевое весло.

Два года назад триера Тина «Синий дельфин» с двумя сотнями воинов и матросов на борту ушла в Египет, и с тех пор о Тине ничего не было слышно. Все знали, что Тин не был богачом, знали, что его сына зовут Оритом, но где он жил — об этом знали лишь избранные, к которым не принадлежали ни Кэнт, ни Энох. Поэтому появление Орита вызвало огромное удивление и не меньшую радость: ведь сын Тина, по всей вероятности, мог принести отряду большую пользу — секреты мастерства в Допотопные времена обычно передавались по наследству.

— А кто эта девушка? — поинтересовался Энох.

— Это Мидана, её родные погибли полчаса назад, — ответил Орит, заметно краснея.

— Мы идём в Микены, юноша, — сказал Кэнт. — Если хочешь, пошли с нами.

— А Мидана?

— Это уж как она захочет. Я надеюсь, что в Микенах нам дадут корабль. И мы под твоим командованием стократно отомстим врагу за гибель нашего флота!

— Под моим командованием? — юноша недоумённо пожал плечами. — Я никогда не видел моря и уж тем более не плавал на кораблях. Как же можно доверять мне жизнь сотен людей?

— Не видел моря?! — ошеломлённо произнёс Кэнт. — Но ведь это какой-то абсурд!

— Отец взял с меня клятву, что я никогда, никогда не выйду в море…

— Ну, хоть плавать-то ты умеешь? — поинтересовался озадаченный Энох.

— В нашем селении никто не умеет плавать, — ответила за Орита Мидана.

— Ну что ж, — протянул страшно разочарованный Кэнт. — Я научу тебя, и плавать и водить триеры.

— А клятва?

— Как последний кормчий Аркадии, твою клятву я отменяю!

Атланты наступали сразу по двум направлениям — на Микены и Аргос. Третий отряд, под командованием самого Вилена шёл на Тиринф через Мессению. Эллинские города-государства ожесточённо сопротивлялись. Микены, собрав двадцать пять тысяч человек, выслали войско навстречу противнику. Вилен, которому доложили об этом, перевёл на это направление когопул ветеранов. Шестьдесят тысяч атлантов сцепились в рукопашной схватке с микенцами и, несмотря на своё мужество, ахейцы через два часа были рассеяны. Последним отступал отряд Кента, насчитывавший уже больше тысячи человек, прошедших со своим командиром сквозь огонь гибели Аркадии и Мессении. Вместе с мужчинами атлантов громили и женщины, вместе с ними ушедшие из Аркадии. Мидана всюду следовала за своим возлюбленным; с луком и стрелами в бою она казалась самой Артемидой. Орит мужественно бился с врагами, и, хотя по своей неопытности, часто получал довольно серьёзные повреждения, но в следующем бою он снова оказывался в первых рядах. Кэнт радовался, видя, что смелостью сын ничуть не уступает отцу, и чтобы тот случайно не погиб, приставлял к нему своих лучших воинов, которые в нужный момент вытаскивали юношу из опасных мест.

Отряды микенцев всё дальше откатывались от своих границ. Захватчики грабили богатые селения самого сильного государства пелопонессца, убивали и обращали в рабство не успевших убежать жителей. Вскоре войска атлантов осадили и сами крепкостенные Микены. Трижды бросались они на приступ, но гарнизон города был многочислен, стены и башни высоки, а горожане хорошо приготовились к осаде. Захватчикам пришлось оставить надежду на скорый захват города. Сам Вилен с шестым когопулом прибыл к Микенам.

Когда он вошёл в палатку командиров третьего когопула, там же оказались и остальные военачальники. Перед ними в свободной и горделивой позе стоял худощавый атлант в одной набедренной повязке; на широком кожаном поясе с медными бляхами висели меч и кинжал, за поясом торчал длинный и узкий топорик. На чуть тронутых сединой волосах крепко сидел широкий медный обруч — шлем ветерана — три выкованных медных пера опускались вниз на его моложавое, внушающее симпатию лицо, с небольшим шрамом на скуле. Вилен был поражён почти физически ощутимой силой, исходящей от неизвестного ему воина.

При виде входящего военачальника, которого сопровождал громадина Флик, полководцы поспешно вскочили и низко поклонились. Ветеран медленно повернул голову и чуть наклонил её, приветствуя одного из самых важных сановников Империи.

— Добрый день, счастливой осады! — произнёс Вилен, останавливаясь у стола и внимательно разглядывая каждого из присутствующих.

— С благополучным прибытием, светлейший, — отвечали военачальники.

— Кто этот человек и что он здесь делает?

— Воин-копьеносец третьего когопула Ульф Бартоно, он из тысячи Сареза. Мы судим его, светлейший. Он убил своего сотника Чиуша.

— Но почему именно вы судите его? Мне кажется, для этого достаточно было бы и тысячника Сареза.

— Светлейший, — шепнул сзади Флик, — ведь это Ульф! Ульф Великолепный! Это самый знаменитый из наших солдат.

— Вот как? А ну-ка, Великолепный, расскажи нам, что ты не поделил со своим командиром?

— Шестилетнюю девочку. Мы захватили большое село. Женщин было достаточно, тем более для сотника, но эта скотина не обратила на них внимания. Я сам далеко не аскет, но издеваться над такой малышкой?! В общем, я дал ему в морду, а он схватился за меч… потом меня отвели сюда. Судить.

— Светлейший, — опять зашептал Флик, — ты ведь искал гонца, который наверняка доставил бы твоё письмо Фермопилу, ты видишь его перед собой.

— Ты так думаешь?

— Да, светлейший!

— Послушай меня, Великолепный, по зрелому размышлению я признаю, что убитый понёс заслуженную кару за своё злодейство, но за то, что ты пролил кровь своего командира, ты тоже будешь наказан. Я дам тебе почти невыполнимое задание.

Ветеран, молча, наклонил голову в знак согласия.

— Ты получишь вот это письмо, пять кораблей и пятьсот человек команды. Письмо нужно передать Фермопилу Ролоину. Во что бы то ни стало.

— Будет сделано, светлейший, — отчеканил Ульф. — Только…  — тут он замялся, — разреши взять с собой ту девчушку, из-за которой я уложил Чиуша.

— Она что — ещё жива? — изумился Вилен.

— Если я берусь защищать человека, то прежде чем добраться до него, надо сначала похоронить меня! — с неожиданной надменностью отрезал Ульф.

— Хорошо, ты можешь взять её с собой.

Командир шестого когопула и Ульф вместе вышли из шатра.

— Сегодня решающий штурм, — сказал Вилен оставшимся полководцам.

Штурм начался в четыре часа утра, когда блистательный Гелиос ещё не впряг в свою сверкающую колесницу крылатых зверей-жеребцов, погубившего неосторожного сына светлоокого титана. В едва посиневшей черноте ночи, усеянной разноцветными звёздами-судьбами, свет которых мог лишь пронизать, но не рассеять мрак раннего часа, выспавшихся с вечера воинов разбудили сотники. Осторожно передвигаясь, и стараясь не греметь доспехами, солдаты позавтракали, не спеша вооружились, оставив в лагере всё лишнее, смазали осадные орудия, ещё раз проверили штурмовые лестницы и маниолы, в последние впрягли лучших лошадей. На руках вынесли катапульты и баллисты к черте, выверенной великим Амо — математиком Первой Имперской армии; вложили камни, ползком пронесли лестницы и сами притаились возле них.

Поздно, ох поздно спохватились стражи стен, поверженные Гипносом! Лишь топот лавины вооружённых людей, катящейся к городу изо всех сил, лишь шарканье по зубцам медных крюков лестниц, да грохот камней из метательных орудий разбудил их. Спросонья никто ничего не понимал — атлантов остановили с трудом. Тиран Микен — Евдик бросил на врага резерв — две тысячи гоплитов из трёх. Едва навели порядок, как ещё южнее свежие сотни десятого когопула тоже начали яростный приступ.

Пришлось лучшие силы гнать на южные башни. Но лишь остатки резерва появились там, пришла очередь лучших сил Первой Имперской — с устрашающим трещанием к стенам Микен покатились шестиколёсные маниолы — высшее достижение атлантской осадной техники. Громоздкие лестницы с передвижными ступенями, передняя из которых была защищена окованной металлом пластиной. С боков ступени были прикрыты сплошными щитами высотой в человеческий рост. Лошади, впряжённые в маниолы, были так же прикрыты щитами.

Вращая вороты, щиток передвигали от ступени к ступени, следом за ним по трое в ряд шагали солдаты. На самом верху щиток опрокидывался на стену, и солдаты спрыгивали прямо на головы осаждённых. Маниолы были значительно удобнее и безопаснее своих преемственниц — римских осадных башен. К северо-западной стене Микен атланты придвинули одновременно десять таких сооружений, не считая обычных штурмовых лестниц. На растерявшихся ахейцев набросились лучшие имперские воины, и не каждый из защитников города выигрывал свой собственный бой… Девятый когопул ударил снова, не давая возможности Евдику перегруппировать силы, а ветераны и Белые Султаны, как называли воинов шестого когопула за белые перья на шлемах, уже ворвались на улицы города, взломали ворота изнутри и впустили конницу, которая захлестнула островки сопротивления.

Битва кончилась, начался разбой, воины превратились в шакалов — свистели мечи, обращённые против своих же. Дерущихся разнимали, но раздоры возникали во втором, третьем, четвёртом месте. Отряд сотника Герта, притаившийся в крепостном подземелье, дождался когда, опьянев от чрезмерности возлияний, враги потеряют способность отличать своих от чужих. В одних хитонах, под которыми скрывались мечи ахейской формы, с копьями и щитами в руках, последние воины Микен выскользнули наружу после того, как Герт — широкоплечий, но ввиду очень высокого роста, выглядевший худым, как жердь, махнул рукой. Попавшихся на пути часовых прикололи с такой быстротой и озлоблением, что ни один не успел подать голоса. День ещё едва разгорался, ахейцы незаметно проскользнули возле самых стен и под прикрытием высокого обрыва ушли прочь от пылающего города.

Микены, охваченные буйным пламенем, были, безусловно, достойны внимания любого нерона. В душе каждого человека всегда таится искра пиромана — и победители, и побеждённые с одинаковым жадным и бездумным интересом взирали на грандиозное пожарище…

Ульф

Ульф Бартоно и пятьсот отборнейших Белых Султанов этого удовольствия были лишены — пожар был плохо виден с кораблей, на десятки стадий отошедших от берега. Наполненные свежим утренним бризом паруса легко несли дрибоды посольства Первой Имперской армии. Они шли, выстроившись косой чертой, судно, на котором плыли Ульф и его подопечная, малышка по имени Гелла, находилось в центре строя. Опытнейшие кормчие вели корабли так, что со стороны могло показаться, будто они связаны воедино. Ветеран сидел рядом с девочкой, спящей на его плаще, наброшенном поверх охапки свежего сена, её голова уютно расположилась на толстом щите третьего когопула.

Прислонившись спиной к борту, ветеран погрузился в истовую, блаженную дрёму, даже сквозь неё ощущая тихое дыхание девочки, вырванной из почерневших от дыма и крови лап мерзавца Чиуша. Ох и негодяем же был усопший! Он был на пять лет старше Ульфа, которому в этом году стукнуло тридцать восемь, но Ульф на пять лет раньше очутился в рядах ветеранов и не по выслуге, а, благодаря своей известности и своим баснословным подвигам во время Африканских войн.

За поединок с боевым леопардом он получил свой первый драгоценный значок Мужества в форме остроконечной шестилучевой звезды, которую полагалось носить на забрале шлема. Когда прямо в шатёр командира своего когопула он принёс живого, связанного двухметрового крокодила, командир произвёл храбреца в десятники. В бою с убнарами, облачёнными в панцири из носорожьей шкуры, которую не прокалывали ни мечи, ни копья, их пятый когопул отступил, но Ульф явился к тысячнику с двумя пленными и точно в таком же панцире. Тогда он получил звание сотника и второй значок Мужества.

Но самый громкий свой подвиг, благодаря которому он досрочно был переведён в привилегированный имперский отряд, Ульф Бартоно совершил в Оа — столице союза ливийских племён Ивоэриминов. Пятнадцать тысяч жилищ, обнесённых высоким частоколом, скрывали обширную площадь с храмом бога Олареумо и дворцом вождя союза Ивоэ. Сорок тысяч чернокожих воинов встретили атлантов, их копья имели длинные и широкие острия, которыми ивоэримины с необыкновенной ловкостью и кололи, и рубили противника. Сам вождь Ивоэ с двумя сотнями телохранителей стоял в центре строя, загороженный их громадными телами. Все атаки многоопытных атлантов легко отражались этими богатырями.

Однако старина Вирний, как называли своего полководца солдаты семидесятитысячной армии, недаром считался талантливым полководцем даже среди прирождённых военачальников рода Аяхти. Незаметно подведённые колесницы с клинками, торчащими в разные стороны на дышлах и бортах, с короткого расстояния были брошены на ливийцев. Первые пять рядов имперских солдат образовали коридоры для прохода этих орудий таранного действия.

Лошади смяли темнокожее войско, не помогли ни щиты в полный рост, ни виртуозное владение копьём, ивоэримины хлынули за тын. Люди давили друг друга в воротах, насмерть затаптывали упавших, атланты поражали в спины бегущих и на их плечах ворвались в город. Из телохранителей Ивоэ в живых осталось не больше полутора десятков, остальные пали героями, заваленные кучами трупов, двоих уложил Ульф.

Он, пожалуй, был одним из немногих, кто не спешил уничтожать охваченных ужасом чернокожих, и просто шёл за ними по пятам, не вынимая меча из ножен. Тогда на нём ещё был носорожий панцирь, в лохмотья изрубленный во время штурма дворца Ивоэ. Во дворце было около тридцати лучших ливийских воинов, атлантов, вместе с Ульфом — только дюжина. В обширных покоях завязалась яростная потасовка. Азартные атланты оттеснили в угол четверых телохранителей вождя и забросали их всюду валяющимися копьями. Ульф и ещё один известный боец пятого когопула по имени Лолант загнали трёх ливийцев в одну из боковых комнат и заперли их. Пока чернокожие выламывали двери, оба атланта успели одолеть двоих телохранителей вождя, а потом развернулись спина к спине. Лолант был знаменитым бойцом, таких в Империи называли «столпами когопулов», за ним числилось немало подвигов, в том числе и побед в рукопашных поединках между солдатами различных подразделений. В пятом когопуле Лолант уступал только Ульфу, прозванному Великолепным за эффектные, что не мешало им быть эффективными, приёмы рукопашного боя и манеру их исполнения. Одним словом, ивоэриминам пришлось столкнуться с цветом атлантской армии…

Когда победители ворвались в центральный зал дворца, в живых они застали только двух бойцов — грозный исполин Ивоэ и Великолепный Ульф Бартоно сцепились в ближнем бою. Каждый из противников удерживал руку другого, стараясь вдавить свой кинжал в его тело. Их мышцы закаменели в чудовищном напряжении, пот катился градом, но силы были равны.

— Он мой! — прохрипел Ульф подоспевшим товарищам и внезапно опрокинулся на спину, увлекая за собой противника, перекатился через голову и перебросил Ивоэ через себя, поддев его разножку правой ногой.

Воспользовавшись растерянностью врага, не ожидавшего от него такой прыти, атлант вырвал свою правую руку из его захвата и нанёс оглушающий удар рукоятью кинжала… Он до сих пор помнил крепкий хлопок по плечу, которым попрощался с ним выходящий под нацеленными в спину копьями силач Ивоэ.

Что-то заставило Ульфа открыть глаза. Гелла проснулась и сидела напротив атланта, вертя в ручонках его длинный топорик.

— Здравствуй, — сказала она ему по-атлантски, как все дети, она быстро усваивала чужую речь.

— Здравствуй. Ты давно проснулась?

— Нет.

— Есть хочешь? — спросил Ульф, следуя старинной, кондовой солдатской мудрости, каковая гласила, что на сытый желудок и погибать веселей.

— Хочу, — девочка доверчиво протянула своему покровителю обе ладошки.

Из сумки, лежащей рядом, атлант извлёк пшеничный хлебец, брусок копчёного мяса и горсть подвяленного винограда. Как маленький зверёк, Гелла впилась острыми зубками в мясо, заедая его хлебом и ягодами. Ульф, с доброй усмешкой наблюдая за своей питомицей, набулькал из фляги в серебряную чашу воды и протянул маленькой гречанке. Сделав несколько быстрых глотков, она поперхнулась, и ветеран бережно, но крепко хлопнул её по спине:

— Не спеши, баловница! — прикрикнул он строго.

Девочка успокоилась, но ненадолго. Острым кинжалом покровителя, который она незаметно вытянула из ножен, она чуть не отсекла себе палец, Ульф едва успел перехватить её руку. Потом маленькая егоза едва не расшибла голову о борт судна, попытавшись спуститься к гребцам. И вновь на помощь пришёл атлант — как настоящая неутомимая и бдительная нянька, он по пятам следовал за девчушкой, причинявшей ему сплошные беспокойства.

— Дочь? — с боязливым почтением поинтересовался кормчий Монс, этот властный, как все капитаны кораблей во все времена, включая и Допотопные, знал, что его пассажир направлен самим Онесси, да и само имя пассажира было широко известно не только в армии, но и на флоте.

— Не лезь в ветераны до первой раны, — посоветовал Ульф любознательному моряку.

Эта солдатская поговорка должна была сберечь тех, кому она была адресована от печальной участи любопытной Варвары, имеющей склонность шастать по торговым рядам. И Монс, обиженно ворча под нос, как выражаются моряки, отчалил в сторону.

Спустившись с надстройки на гребную палубу, атлант и его подопечная обнаружили там воинов охранной сотни. Белые Султаны, рассевшись на скамьях гребцов, отдыхавших в трюме, как обычно, точили и чистили оружие; сцепив пальцы рук попарно, качали силу, двое боролись. Едва удостоив пришедших вниманием, что выразилось в небрежных кивках, они решили этим удовлетвориться и перестали их замечать — Белые Султаны не любили чужих.

Молча подойдя к сотнику, ветеран сел напротив него и поставил на скамью руку, согнутую в локте. Охранники с вялым интересом обернулись в их сторону. Гелла, подражая действиям покровителя, тоже уселась на скамейку и выставила свою крошечную ручонку. Несколько солдат хохотнули, наблюдая эту картину, но мгновенно заткнулись, стоило сотнику бросить на них косой взгляд. Ссориться с Петнафсом не собирался никто — ибер по национальности, он был силачом от рождения, жестокое воспитание и чудовищные нагрузки сделали из него настоящего богатыря. Его мускулы играли при каждом движении, словно ленивые морские валы, ростом он превосходил атланта на голову и был гораздо шире его в плечах. Никто не сомневался в том, чей верх будет в итоге.

Но в когопуле ветеранов силачей тоже хватало; бросив девочке короткое «Не мешай», Ульф Бартоно переплёл пальцы правой руки с толстыми, как огурцы, пальцами ибера. По счёту «три» соперники принялись решать задачу по укладыванию чужой руки на лавку. Голой физической силе Петнафса атлант противопоставил огромный опыт в этой не самой простой из физических забав. Для начала, он резко заломил кисть ибера и рывком наклонил его предплечье почти на половину расстояния до скамьи. С неимоверным трудом тот выровнял положение, но в тот момент, когда он сумел добиться этого, Великолепный повторил свой приём. Правилами он не был запрещён, поэтому зрители разочарованно охнули, но не вмешались в ход поединка.

Нечеловеческим усилием воли и мышц сотнику Белых Султанов удалось снова восстановить положение рук, и тут он столкнулся с возможностями человека, заслуженно прозванного Великолепным — медленно, но верно его суставы затрещали от чудовищного нажима на них. Широко улыбаясь сопернику прямо в выпученные от натуги глаза, атлант уложил его руку на доску скамьи гребцов и прижал к ней так, что у Петнафса заныли косточки кулака.

— Иногда так бывает, парни, — сказал Ульф, вставая со скамейки и ободряюще хлопая проигравшего по плечу, — что защищать посылают того, кто и сам защитит кого угодно,…  — он взял Геллу за руку. — Пойдём, проказница.

— Постой, — великодушно промолвил Петнафс, растирая ладонью натруженную руку. — Ты один, а нас много. Очень плохо, когда воин один. Посиди с нами.

На третий день плавания они обогнули Аттику и повернули к Македонии — туда, где беспредельничали когопулы Фермопила Ролоина. Ветер благоприятствовал атлантам, он ровно и сильно наполнял паруса; гребцы опускали вёсла в воду только для того, чтобы размяться, не потерять физической формы. И тогда дрибоды неслись быстрей голубиной стаи. По ходу следования несколько раз попадались эллинские корабли. Их мимоходом таранили и мчались дальше, спеша доставить послание Вилена.

На восходе четвёртого дня кормчий Монс заметил военный корабль ахейцев — триеру, идущую встречным курсом. Две правые дрибоды, двигавшиеся впереди, взяли шкоты, снизив скорость, две левые спустили вёсла и нагнали остальных, окружая одинокое эллинское судно. Любой кормчий в таких случаях старался напасть на фланговый корабль, но эта триера, будто не замечая врага, шла прямо в центр расставленной ловушки.

Монс замер у рулевого весла, уводя свой корабль с линии курса триеры; заточенный бронзовый клюв дрибоды целил в левую скулу противника. С флангов неслись ещё четыре закованных в бронзу чудовища; тараны хищно сияли, периодически выныривая из отбегающих лазурных волн. Перед самым столкновением эллинский корабль внезапно увернулся от удара флагманской дрибоды, втянув вёсла левого борта. При этом вёсла левого борта дрибоды полопались, на огромной скорости столкнувшись с корпусом триеры; десятки гребцов были искалечены в этом столкновении, а страшный удар выбил рулевое весло из рук Монса и швырнул его в воду.

Вынырнув, кормчий увидел, что развернувшаяся на сто восемьдесят градусов триера, вновь взвинтила скорость и, впившись тараном в борт ближайшей дрибоды, накинула её на тараны трёх её сестёр по эскадре. Сдвоенный удар настолько глубоко насадил корпус атакованного судна на носы атакующих дрибод, что они застряли в нём. Команда триеры осыпала образовавшуюся кучу-малу сотней горящих стрел и полусотней пылающих факелов, предоставив атлантам прекрасную возможность заниматься тушением пожара и проблемой расцепки. После чего победительница помчалась назад — на рандеву с искалеченным флагманом. Камень, пущенный с неё метким пращником, на самом интересном месте оборвал жизнь любопытного Монса — предостережение Ульфа исполнилось.

Помощник Монса — проевший все зубы на сушёной рыбе старый моряк Арольт приказал части гребцов перенести вёсла на левый борт и занять места искалеченных товарищей и развернул дрибоду навстречу врагу. Ко второму рулевому веслу встал Петнафс, повторяющий все движения помощника кормчего. Корабли сближались со страшной скоростью, их вели талантливые рулевые, заставлявшие носовые тараны выписывать сложные кривые, нацеливая их то в правую, то в левую скулу противника.

Но как выяснилось, ахейский капитан был гораздо хитрей атлантского: когда корабли уже должны были столкнуться, триера, резко ускорившись, ушла от тарана дрибоды, мимоходом сломав ей ещё несколько вёсел левого борта и вдобавок врезавшись кормой в корпус. Триера была вдвое тяжелей дрибоды, а по правому борту последней в тот момент образовалась водяная впадина — куда она и опрокинулась. Набежавшая следом волна жадно слизнула с палубы тех, кто не успел вцепиться в оснастку.

В этот напряжённый миг Ульф первым делом подхватил Геллу и обнял мачту, как свою первую любовь. Девочка кричала от ужаса, но у ветерана не было времени её успокаивать. Кинжалом обрубив канаты, удерживающие мачту, он сбросил её в воду, уйдя вместе с ней. Вынырнув, он обнаружил на поверхности всего две человеческие головы — Петнафса и, конечно, Арольта — старого моряка утопить было столь же легко, как мурену. Усадив девочку на мачту верхом, взрослые скорёхонько сообразили плот, использовав для его создания десяток досок, гвозди и обрывки такелажа…

Когда триера покончила с остатками атлантской эскадры, её командир повернулся к своему помощнику — одноглазому Ковлу.

— Это был воистину отличный бой, вороны меня подери! Атланты — это тебе не пивососы египетских тростниковых развалюх, и не финикийские бродяги, которые разбегаются от одного вида готовой к бою триеры, только критяне ещё могут драться с таким ожесточением. Помнишь бой у Итаки?

— Ещё бы мне его не помнить, когда именно там я чуть не стал слепее крота! — Ковл притронулся к повязке, скрывающей пустую глазницу. — Когда наши триеры врезались в критянский флот, чуть ли не половина из них пропела «буль-буль» раньше, чем мы дошли до второй линии. Если бы не твоя затея оттеснить островитян на мель ударом с фланга, нам бы точно несдобровать! Помнишь их флагмана, который прорвался сквозь наш строй, проделав с нашими судами то же самое, что мы устроили первому имперскому корыту? Хорошо, что на ихнего гения у нас Кэнт нашёлся! Скоро, скоро мы обнимем наших соратников: и Кэнта, и Эноха, и Гедиона, и Орита…

— Тебе бы пифией в Дельфах заделаться, дружище! — хохотнул знаменитый на всю Ойкумену аркадский флотоводец Тин, но тут его, очевидно, догнала очередная умная мысль, от которой он некоторое время успешно уворачивался, потому что лицо его внезапно стало серьёзным. — Вороны меня раздери, что военные корабли Империи делают возле Фракии, хотелось бы знать?! И куда они так спешили?

— А они спешили? — уточнил Эзикл.

— Именно! Иначе они бы так просто на нашу уловку не клюнули. Возвращаемся к флагману…

При виде триеры, возвращавшейся с места побоища, учинённого ею эскадре дрибод, Арольт с воистину детской растерянностью обернулся к ветерану:

— Что делать будем, Великолепный?

Ульф неопределённо повёл литыми плечами — он решал сложнейшую дилемму, во весь рост нарисовавшуюся перед ним. Чувство долга боролось в нём с привязанностью к непоседливой, но забавной девчушке, потому что девочка не выдержала бы того способа спасения, которое он мог ей предложить, не теряя при этом чести ветерана. Решение далось ему с огромным трудом, но он выбрал солдатский долг.

— Сделаем так. Ты, Петнафс, сдашься эллинам вместе с девочкой.

— Ни за что! — сотник выпрямился во весь свой огромный рост и расправил необъятные плечи. — Я уложу их всех, ваше дело — прикрыть мне спину.

— Никто ничего тебе не прикроет! — отрезал ветеран. — Ты сдашься и скажешь ахейцам, что Гелла принадлежит к их племени. А если захочешь бежать, то сделаешь это на суше — не раньше. Это приказ. Ясно?! Я спрашиваю — ясно?!

— Ясно,…  — проворчал Петнафс.

— Прощай, баловница! — сказал Ульф, гладя мокрую головку девочки. — Веди себя хорошо, чтобы мне за тебя не стыдно было. Скоро увидимся, слушайся дядю Петнафса.

Попрощавшись с остающимися, атланты отплыли к корме лежащей на боку дрибоды и спрятались под килем. Они видели как два воина в гребнастых шлемах скрутили силача Петнафса и перевели его и Геллу на палубу триеры. Тяжёлый вздох вырвался из груди ветерана — у него никогда не было своей семьи…

Проводив взглядом удаляющуюся триеру, атланты принялись за сооружение нового плота — старый эллины прихватили с собой: в воду полетели вёсла и доски. Канатами вёсла связали между собой, сверху прибили доски, приделали уключины, и наконец, плавучее сооружение было закончено. Знавший корабль гораздо лучше своих пяти пальцев, Арольт добыл две амфоры с лёгким вином, копчёный свиной окорок и десяток ячменных хлебцев. Продовольствие было уложено в сундук, прибитый к плоту и обёрнутый просмоленной тканью. Из кусков паруса и двух копий соорудили навес, который по совместительству мог служить парусом средней мощности…

Весь день Арольт вёл плот, сверяясь с путём колесницы Гелиоса, которую его неукротимые жеребцы стремительно несли по лазурному, быстро темнеющему куполу небосклона. Ульф отдыхал, потому что ветер надувал парус, а за рулевым веслом ему места не было. Утлое сооружение перескакивало с одной пологой волны на другую, с каждым часом приближаясь к заветной цели. Ночью ветер посвежел, Ульф забеспокоился, но Арольт только усмехался, беззаботно повторяя, что это быстрее доставит их к берегу. И точно — плот помчался, как охотничий гепард, Бартоно только головой покрутил, глядя, как волны услужливо несут в нужном направлении утлое судёнышко, повинуясь лёгким нажимам рулевого весла.

А ветер всё крепчал, к утру разыгрался настоящий шторм. Серо-зелёные громадные валы, словно щепку, швыряли шаткое изделие Арольта, но старый моряк, насвистывая какую-то несложную мелодию, орудовал веслом с прежней беспечностью, только крепче сжимая ногами сундук. Ульф глаз не сводил с кормчего, дивясь его спокойной уверенности и презрению к буйству стихии. К вечеру валы сделались ещё выше, ещё мощней. Каждый из них грозил разбить судёнышко не то, что в щепки, а в древесные лохмотья, однако Арольт лишь сменил мотив с игривого на более медленный, и продолжал твёрдой рукой править этим безумным танцем.

— Когда мы вернёмся к Вилену, я намекну ему, чтобы он сделал тебя кормчим самого мощного корабля нашего флота! — крикнул ему Великолепный, накрепко примотанный верёвками к сундуку. Как и все атланты, он был хорошо знаком с буйством водной стихии, поскольку океанские волны заметно превосходили лучшие морские экземпляры, но на плоту в такой переделке бывать ему не приходилось даже в кошмарных снах.

— К акулам! — отозвался суеверный моряк. — Ты сначала до Фермопила, дружок, доберись!

— Если ты высадишь меня на твердь земную, будь уверен, я доставлю тебя к Носорогу, даю слово.

— Договорились, — проворчал Арольт…

А через две недели оба товарища, прошедшие море, горы и македонские дозоры, предстали пред ясные поросячьи очи командующего Второй Имперской армии светлейшего Фермопила Ролоина. За это время Арольт в полной мере уяснил, какие именно качества Ульфа Бартоно привели к тому, что ему было присвоено его громкое прозвище. Когда они напоролись на отряд двух македонских этеров, ветерану понадобилось не больше пяти минут, чтобы уложить дюжину крепких воинов, умело владевших оружием, моряк и веслом-то, как следует, не успел размахаться… Поэтому его ни грана не удивило спокойное достоинство, с которым его спутник, ставший за время путешествия настоящим другом, держался перед грозным Фермопилом, получившим за вспыльчивый характер прозвище Носорог.

Встреча проходила в шатре главнокомандующего, расположенного в центре лагеря пяти когопулов — остальные корпуса расползлись по узким долинам Македонии за фуражом, продовольствием и рабами. Ни на миг не прекращающийся гул стотысячного скопища солдат и сорокатысячного табуна лошадей моряка отвлекал и раздражал, Ульф же наоборот чувствовал себя в этом бедламе, как младенец в родной колыбельке. Он выступил вперёд, отвесил короткий поклон и представился, затем представил своего спутника.

— У нас послание от светлейшего Вилена Онесси светлейшему Фермопилу Ролоину, главнокомандующему Второй Имперской, — доложил напоследок.

— Давай сюда, — ответил ему грузный мужчина, сидящий за столом в окружении нескольких людей.

Ростом Фермопил был значительно выше Вилена, сложен был гораздо крепче. Мясистый курносый нос на толстой слегка вытянутой ряхе был свёрнут набок, маленькие глазки цвета хмурой волны в предштормовую погоду пронзительно взирали на посланцев коллеги из-под тяжёлых век с короткими ресницами.

Ветеран извлёк замурзанный свиток папируса из походной сумки и вручил его хозяину шатра. Тот развернул письмо и прочёл следующий текст: «Светлейшему Ролоину от светлейшего Онесси привет. Я и моя армия уже на подходе к Истмийскому перешейку. Поторопись и ты занять Олений проход. Потому что, своевременно перекрыв его, туземцы запрут тебя в Македонии. Не медли». Лицо, поднятое Фермопилом от свитка начало медленно наливаться кровью:

— Что это значит? — угрюмо пробасил он, впиваясь в посланцев взглядом. — Я спрашиваю, по какому праву ваша Глиста учит меня — полководца из рода Ролоинов — что мне надлежит делать?! Чего молчим?

— Командующего Первой Имперской армией зовут Виленом Онесси, а не Глистой, — спокойно ответил Ульф. — Следи за своими речами, светлейший. Если тебя инте…

— Теперь и ты ещё меня будешь учить?! — взвился буйный Носорог. — А, ну-ка, влепите им по полсотни плетей!

— Я ветеран, закон Кольберта Аяхти запрещает пороть ветеранов; нарушение закона карается смертью всех, кто исполнял такое преступление, кто отдавал приказ и кто присутствовал при его исполнении, — ответ Ульфа прозвучал жёстко и громко, он подмигнул Фермопилу и дружески поинтересовался. — Как думаешь, светлейший, доносчик найдётся?

— И вы не посмеете унизить лучшего бойца имперского воинства! — добавил Арольт. — Атланты не простят тех, кто сделает это!

Несмотря на взрывной вздорный характер, Носорог не стал бы тем, кем был сейчас, если бы не умел обуздывать вспышки ярости. Залпом осушив стоявший перед ним кубок, он одарил пришельцев оскалом зубов, который при очень богатой фантазии неукротимым оптимистом мог быть сочтён за весёлую усмешку:

— Пороть ветерана и вправду нельзя, я согласен с тобой, сушёная селёдка, — протянул он, не скрывая зловещей ехидцы. — А вот избить в поединке закон разрешает. Тебе доводилось участвовать в поединках, нахальный гонец? — повинуясь знаку командующего, один из присутствующих в шатре военачальников вышел из шатра.

— Имею опыт, — ветеран скромно кивнул головой. — По каким правилам, и на каких условиях ведутся у вас поединки?

— Правило номер один: не существует никаких правил, — любезно объяснил Фермопил. — Правило номер два: победитель получит десять железных колец.

— А побеждённый? — уточнил Ульф.

— А побеждённому деньги не понадобятся, — тут командующий Второй Имперской откровенно заржал, вызвав кривые усмешки у свиты, — десять железных колец цена слишком высокая для мирного поединка. Заодно и проверим действительно ли ты лучший боец. Потому, что лучшим я считаю его, — вытянутая ручища Ролоина указала на вошедшего в шатёр пожилого воина.

Воин был одет в драгоценный хитон пурпурного цвета — такой мог позволить себе только очень небедный человек. Поверх этой безрукавки незнакомец надел золочёный кожаный панцирь, перепоясанный кушаком из серебряных колец. Из оружия у него был лишь кинжал, висящий на груди. Сложения он был сухощавого, светлые волосы и бороду заметно тронула седина, серые глаза смотрели с лёгкой хитринкой и вызовом. Несмотря на возраст, двигался незнакомец легко и бесшумно. Одним словом, он производил впечатление крайне опасного человека. Было в нём что-то от сытого леопарда, который мог проголодаться в любое мгновение.

— Доп, я приготовил тебе противника на десять колец, — пробасил Ролоин, кивая на Ульфа. — Этот зазнайка величает себя первейшим бойцом Империи и откликается на прозвище Великолепный.

За спиной ветерана охнул прикрываемый им Арольт — перед посланцами Первой Имперской встала верная погибель, и звалась сия смертушка Допом Железным Пальцем. В отличие от Великолепного прозвище лучшего бойца Второй Имперской отражало его характерную особенность — Доп умел, мог и любил наносить смертоносные удары голыми руками. Ну и ногами, конечно. Поговаривали, что этот худой мужичонка в рукопашном бою положил полсотни египетских щитоносцев.

— За Великолепного, светлейший, пару колечек можно бы и накинуть, — намекнула эта ходячая легенда хрипловатым высоким голосом, окутывая ветерана холодным оценивающим взглядом. — Я слыхал, он шустрый, за ним долго гоняться придётся.

— Мы же послы,…  — запротестовал, было, Арольт, но Ульф сделал ему знак заткнуться.

— Сначала хотел поблагодарить тебя за заботу о моём благосостоянии, Доп, — в голосе Великолепного слышался лязг металла, — и убить тебя с одного удара, но вовремя спохватился. Это ведь ты, задрыга, прежде, чем Карра Горца добить, ему обе руки сломал? Хочу тебя предупредить, дохлятина, что Горец мой троюродный брат, так что быстрой смерти тебе не обещаю. Не будет тебе лёгкой смерти — запомни.

Он повернулся к Фермопилу и уронил снисходительно:

— Я давно хотел прибить этого доходягу, поэтому готов не повысить, а скинуть цену на пару колец. Со мной выгодней иметь дело, светлейший. Но для начала я хотел бы напомнить светлейшему о том, что нам с моим другом неплохо было бы перекусить, умыться и хотя бы пару часов отдохнуть после проделанного нами пути. Это слегка продлит жизнь вашему доходяге, кстати сказать, сможет принести жертву Кетлю, чтобы не угодить в самый кромешный мрак после смерти.

Два часа спустя, посланцы Первой Имперской, слегка заправившись у костра охранной сотни Фермопила, были препровождены к месту поединка сквозь толпу возбуждённых зрителей. Учитывая отсутствие амфитеатра и телевизионного табло, вокруг высокого деревянного помоста устроились в первую очередь сотники, тысячники и столпы когопулов, за ними плотной стеной стояли десятники. Высокое начальство расселось в походных креслах на самых удобных местах…

— Кончай ныть, морская селёдка! — ворчал ветеран, шагая вслед за командиром охранной сотни и приветствуя знакомых солдат. — Железный Палец, конечно, серьёзный боец, но есть у меня и для него парочка неприятных сюрпризов.

Арольту оставалось верить товарищу на слово — других вариантов у него не было. Ожидая прибытия противника, Доп сидел на помосте, свесив ноги, и о чём-то переговаривался с окружающими. Судя по вспыхивающим хохоткам, речи были весёлыми.

— Кетль сияет, покойничек! — задушевно приветствовал его Ульф, поднявшись на помост и скинув хитон на руки своего «секунданта». — Хватит ротиком торговать.

О вспыльчивости Железного Пальца ходили такие же легенды, как и о его смертоносном мастерстве, и Бартоно решил ею воспользоваться. Он был на семь лет моложе своего врага, и ему следовало вымотать того, спровоцировав Допа на безумство яростной атаки.

— Молился ль ты пред смертью, Ульф Бартоно?! — съязвил в ответ легендарный душегуб Второй Имперской и одним прыжком вскочил на помост.

Следующим прыжком он добрался до противника и обрушил на него лавину комбинированных ударов, включающих тычки переплетёнными пальцами, рубящие удары ребрами ладоней и всевозможные удары ногами. Но Ульф Бартоно и не собирался отражать этот смертоносный вихрь, он просто ударился в бегство спиной вперёд. Презрительные выкрики и свист преследовали ветерана на этом пути, но тот невозмутимо продолжал его около десяти минут, отразив за указанный срок всего дав рубящих удара.

— Живей! Живей, доходяга! — подбадривал он своего преследователя, уходя по кругу под его левую руку. — В Ахарисе черепахи быстрей тебя ползают!

Заметив, что Доп стал выдыхаться, Ульф принялся контратаковать, чтобы нанести ему максимум ущерба до того, как тот перейдёт в оборону. Не пытаясь пока дотянуться до тела соперника, он наносил удары по внутренней стороне его конечностей. А потом он ударил его одновременно правой ногой в голень и правой же рукой, точней её растопыренными пальцами в лицо. Удар руки Доп сумел нейтрализовать, откинув голову назад, а вот нижнего блока поставить не смог. Да и никто бы не смог. Боль на долю секунды отключила внимание старого вояки, и он пропустил удар в печень, причём такой силы, что его буквально скрутило от невыносимого болевого шока.

И Ульф сполна воспользовался предоставленным ему шансом — двусторонняя «воздушная подушка» порвала самонадеянному противнику одну из барабанных перепонок.

— Я мог бы добить тебя прямо сейчас! — прокричал Ульф Бартоно, троюродный брат некогда знаменитого Карра Горца, в неповреждённое ухо его убийцы. — Но ты со мной ещё не расплатился!

Правым прямым ударом руки он сломал врагу нижнюю челюсть, отправив его в нокдаун на доски помоста. И, отвернувшись от копошащегося на полу Железного Пальца, крикнул в «зрительный зал»:

— Восен! Гревс! Фарф! Вы помните, что эта зверюга сделала с моим родичем Горцем?! Расскажите воинам славной Второй Имперской, что я в своём праве, что я чту обычаи предков и прошу у них защиты от произвола!

— Ты получишь её! — донеслось снизу. — Но с Допа довольно, добей!

А Доп тоже не дремал. Пока Великолепный общался с публикой, он собрал остатки сил, чтобы покончить с наглым мальчишкой в один прыжок, в один удар. Он целился сверху правым кулаком в место, где у человека основание черепа соединено с шейными позвонками. Приём был подлый, наносился внезапно и сзади. Но Ульф к нему был готов — уж в чём, в чём, а в благородстве Допа он не подозревал абсолютно.

Поэтому он поймал атакующую руку на плечо и через плечо бросил низкого убийцу вниз с помоста, а затем двумя ногами спрыгнул ему на грудную клетку. Копейщик третьего когопула из тысячи Сареза Ульф Бартоно по прозвищу Великолепный по праву стал лучшим бойцом Атлантиды.

Афины выступают

Сладкий утренний сон был варварски разрушен громким голосом отца:

— Подъём, лежебоки!

Кан с величайшей неохотой раскрыл глаза и невольно распахнул их во всю мочь — Тенций Норит, глава семейства, один из лучших оружейников Аттики и лучший поединщик Афин, невзирая на раннее утро, был обряжён в полный доспех гоплита.

— Что случилось, отец? — не скрывая тревоги, поинтересовался Леон, спрыгивая с ложа и крепко отирая лицо ладонями.

— Умывайтесь, одевайтесь и следуйте за мной, — не вдаваясь в объяснения, распорядился Тенций.

Его младшие сыновья наскоро сполоснулись, полив друг другу из гидрии, утёрлись грубым холщовым полотенцем и, накинув хитоны, отправились за отцом. Он отпер дверь в святая святых своего дома — оружейную комнату, откинул крышки установленных там сундуков и широким взмахом руки указал на их содержимое:

— Выбирайте, что по душе придётся!

Парни, не чинясь, вытряхнули наружу всё, что хранилось в сундуках, и зарылись в доспехи и оружие по уши. Через десять минут перед отцом предстали два юных ахейских воина. Леон удостоился одобрительного хлопка по плечу — он надел на голову типичный шлем с тремя гребнями, утыканными конским волосом, и тремя конскими хвостами, опускавшимися на плечи и спину. Его не по-юношески атлетичное тело защищал цельный бронзовый панцирь, к нижнему краю которого были прикреплены кожаные полосы с нашитыми на них оловянными пластинками — они прикрывали бёдра до коленей. Голени Леон прикрыл оловянными поножами. Щит он выбрал большой, из турьей кожи, окованный по краю медной полосой, и украшенный пятью бронзовыми бляхами. Латы дополнялись кинжалом и ахейским мечом из чёрной бронзы.

Кан меч тоже выбрал из прочнейшей чёрной бронзы, только не ахейской, а атлантской формы — человеку, обладающему тяжёлым ударом, клинообразный атлантский меч был гораздо предпочтительней, поскольку им было можно не только эффективно рубить, но и колоть. Голову его украшал кожаный шлем с тяжёлым бронзовым гребнем. На тело младший из мужчин Норитов надел пластинчатый бронзовый доспех, щит на левую руку вздел небольшой, но целиком отлитый из бронзы, а правую прикрыл наручем. Поножа у него была одна — на левой ноге. А ещё он, не чинясь, и не смущаясь, привесил к поясу железный кинжал, по цене не уступающий половине своего снаряжения. Да, железный кинжал был в Допотопные времена баснословно дорог, но он пробивал любые доспехи. Тенций только крякнул в кулак.

— Идите за мной! — велел он.

В мегароне за столом Кан увидел своих старших братьев — воинов гарнизона крепостушки на границе с Мегарой. Каждый из афинских юношей, завершив обучение в гимнасии, почитал за честь два-три года отслужить на границе Аттики, чтобы обрести боевой опыт — времена были трудные, опытный воин мог рассчитывать на уважение друзей и опаску врагов.

Старший из пяти братьев — Фидий через месяц-другой собирался вернуться домой. Он отслужил три года, принял участие в отражении дюжины вражеских набегов, на его личном счету было четырнадцать мегарян, саламинцев и беотийцев. Рослый, широкоплечий, храбрый, но хладнокровный, он был родительской опорой и объектом гордости для младших братьев.

Двойняшки Торит и Гифон всем на изумление не походили друг на дружку ни внешне, ни характером. Правда, оба не отличались разговорчивостью, но когда Гифон открывал рот, многие предпочитали закрыть свой, чтобы не нарваться на язвительные реплики этого крупного, слегка похожего на медведя, смельчака и стойкого бойца. Они с Торитом служили второй год и заставили уважать себя всех, в том числе и хама десятника из личной дружины басилевса Эгея. Торит отмалчивался даже тогда, когда начинал говорить Гифон, зато его увесистые кулаки и каменно-твёрдые локти весьма красноречиво поддерживали словесные выпады близнеца. Он был беззаветно храбр и справедлив. Горе тому, кто пытался задеть его младших братьев, он не стеснялся противоречить даже отцу, если тот был излишне строг к «малышам», как любовно звал их Торит.

«Малыш» Леон семнадцати лет отроду был, к слову сказать, крупней и сильней своего заступника. Мать не раз говорила, что в молодости Тенций Норит один в один выглядел, как Леон. Молодого себя видел в нём и отец. Синеглазый юный богатырь, весёлый и добродушный, умеющий и песню спеть, и сложный танец исполнить с блеском, и дать достойный отпор толпе неприятелей из чужой филы — его любили и родители, и братья, и девушки, и молодая рабыня Барута, прислуживающая за столом. В трудные и кровавые Допотопные времена с такими людьми старались дружить, а не ссориться.

На фоне своих героических братьев Кан выглядел настоящим замухрышкой, хотя грудь его была обширна, а плечи широки. Природа сыграла с ним остроумную (с её точки зрения) шуточку — она лишила рельефности его основные мышцы, передав часть мощи бицепсов и трицепсов множеству других мускулов. У него были стальные связки. Но чудовищная сила, хранящаяся под упругой кожей младшего отпрыска достойного рода Норитов, внешне не проявлялась никак. Тренировки в гимнасии не приводили к особым результатам — бицепсы Канонеса (таково было его полное имя) упорно не желали увеличиваться в объёме, они просто становились крепче. Тигр больше и тяжелей царя зверей, но это внешнее впечатление — чтобы уравновесить реальную силу львов, в римских амфитеатрах против двух из них устроители выпускали не меньше трёх тигров.

Впервые эта скрытая львиная мощь проявилась у достойного потомка более чем достойного батюшки в возрасте четырнадцати лет. Преподаватель кулачного боя в гимнасии человеком был вспыльчивым и жестоким. Многие мальчики отведали увесистых затрещин и подзатыльников, которыми наедине угощал отстающих этот костолом. В число отстающих Кан попал сразу, едва появился на уроке. Не потому, что нерадиво исполнял упражнения. А потому, что обладал длинным и острым языком и посмел ответить хаму остротой на остроту. За что и был оставлен для примерного наказания.

Но когда здоровяк-учитель попытался влепить ему оглушительную пощёчину, гордая кровь Норитов вскипела в жилах юного остряка, и он ударил его в солнечное сплетение, как учил Торит, и с ужасом увидал, к чему приводят его вспышки ярости — бедолагу кулачника скрутило в жесточайшем удушье, от боли он сложился пополам. Хорошо, что под рукой оказалась вода, испуганный Кан побрызгал ею на сражённого врага и дал ему напиться. С той поры грубиян преподаватель относился к нему с превеликим почтением, и Канонес спокойно изучил приёмы древнего бокса и панкратеона — помеси борьбы с кулачным боем.

Другого бы собственная силища толкнула на использование её при каждом удобном случае, но впечатлительный и добросердечный Кан был так напуган собственной яростью и её последствиями, что старательно уменьшал мощь ударов и захватов в дружеских потасовках и уличных драках. Кроме того, рядом с ним всегда находился его погодок Леон, переполненный задором и готовый заступиться за младшенького ещё до того, как на него кто-нибудь нападёт. Третьим в их компании был красавец и атлет Кул Изолид — сын закадычного отцовского друга и коллеги Изолия, так что проявлять геройский потенциал Кану было крайне затруднительно. Кроме того, как по-настоящему сильный человек, он обладал спокойным, чуточку ленивым характером, спровоцировать его было практически невозможно.

Привычка держаться на вторых ролях, не светиться, сыграла с Каном дурную шутку — окружающие решили, что толку от него в их суровые Допотопные времена нет никакого. Работал он хорошо, старательно, только это и примиряло великого воина Тенция с младшим сыном, но выволочки, что словесные, что с раздачей подзатыльников, находили Кана безошибочно. Братья относились к нему хорошо, но с ноткой покровительства. Любила его только младшая сестрёнка Виса — единственная дочь Тенция. Она-то в отличие от остальных знала, каким героем был её братик Канонес.

Дело было в окрестностях загородного дома Норитов, прилепившегося к склону одной из гор. Кан и Виса ежедневно лазали по скалам, прячась от жгучего солнца в густых горных кустарниках. И добаловались — вздорная девчонка решила устроить братцу маленький оползень на склоне горы. И всё бы ничего, да оползень сдвинул с места здоровенный валун, покатившийся прямиком на Кана. Балансировать на стекающем вниз каменном потоке не было никакой возможности. Видя, как валун накатывается на мечущегося брата, девочка зарыдала в голос, и её страх и раскаяние придали Кану решимости. Покрепче упёршись ступнями в скальный выступ, он встретил каменюку страшным по мощи диагональным толчком и с радостным изумлением увидал, что валун, подпрыгнув, отлетел прочь.

— Родителям не проболтайся! — попросил он кинувшуюся ему на шею сестрёнку, опасаясь запрета на дальнейшие прогулки.

Виса с восторгом исполнила его просьбу. Тайна объединила их — будущего воина и вертлявую двенадцатилетнюю егозу. Сегодня Висе исполнилось четырнадцать, у неё отбоя не было от ухажёров.

Кан и Леон поздоровались с братьями и выжидательно уставились на отца.

— Беда пришла на землю Ахайи, — сказал Тенций. — Гонец принёс царю Эгею страшную весть — атланты взяли Микены и осадили Коринф. Если он падёт, через неделю чужеземцы будут под Элевсином, в двух переходах от Афин. Басилевс созывает ополчение. Мы выступаем сегодня. Подкрепитесь перед походом, как следует — обедать придётся нескоро.

Рабыня Барута — молоденькая темнокожая финикийка принесла двух испечённых на вертеле гусей, полдюжины хлебцев и головку козьего сыра. Горшок каши и кувшин с вином уже стояли на столе.

— Выпьем за успешный поход, за победу над имперскими ублюдками! — велел Тенций, поднимая чашу с разбавленным вином.

Все охотно последовали его примеру, понемногу плеснув вина в очаг — в жертву олимпийским богам. Ели быстро, с аппетитом. Старшие, потому, что уже успели повоевать и знали, что это такое. Младшие — потому, что войны не знали и рассчитывали, что она будет славной прогулкой, в которой они сумеют доказать окружающим своё бесстрашие и героизм.

Пока мужчины насыщались, Барута принесла шесть дорожных котомок, тёплых походных плащей и почти трёхметровых копий — сарисс, и напоследок с заметным трудом приволокла пять чехлов с дротиками. Тенций проговорил, как о чём-то незначительном, между делом, пережёвывая сыр:

— Наконечники у них железные, пробивают любой доспех, в каждой связке по десять штук. Метать дротики я учил вас сам, вот и посмотрим, какие из вас вышли ученики. К концу войны каждый дротик должен быть запачкан вражьей кровью. Каждый, кто потеряет хоть один дротик, под крышу моего дома больше не войдёт.

— Ничего себе! — воскликнул Кан. — А если я, допустим, или Леон, попадём в какого-нибудь атланта, а вокруг него скопились его приятели. И что тогда?

— Перестань задавать дурацкие вопросы! — укоризненно ответил Тенций. — Меч-то у тебя есть?

Кан вздохнул и прекратил задавать дурацкие вопросы. Торит подтолкнул его коленом под столом и тихо подбодрил:

— Не боись, малыш, я тебя в обиду не дам, что-нибудь придумаем.

— Я не понял, отец, — хмуро промолвил Гифон, — зачем мы берём Кана — ему же едва шестнадцать исполнилось.

— Эгей велел собрать всех, кто в силах носить доспех, — пояснил глава рода Норитов. — Канонес доспех носит легко. Пусть привыкает к войне. Чем раньше он это сделает, тем легче ему будет в жизни.

Тенций безбожно врал сыновьям — он не сомневался, что младший с войны не вернётся, но ему не было жалко обузы своего рода. Он хотел гордиться каждым своим сыном, а меньшой чаще доставлял отцу сплошные неприятности. Он был честен перед Канонесом — он снарядил его для войны наилучшим образом, пусть постарается выжить. Выживет — милости просим в дружную семью Норитов; не выживет — плакать не станем.

Братья были другого мнения, но держали его при себе. Они встали при входе в главный зал дома матери и сестры. Азалия Норит — мать шестерых детей и верная жена знаменитого бойца — поочерёдно обняла сыновей, расплакавшись в объятьях Леона. На Кана её лирических чувств осталось лишь самую малость, и это больно царапнуло его справедливую душу. Но тут ему на шею бросилась в голос зарыдавшая Виса, и сердце его растаяло от чистой сестринской любви.

— Приди в себя, глупая девчонка! — приказал отец. — Ему завтра с атлантами резаться, а ты ему весь хитон промочила. Ещё простудится, пожалуй!

— Не плачь, сестрёнка, — подал голос и Кан. — Да мы через неделю домой вернёмся. Мы ж Нориты, война — наша мать родная, что нам сделается?!

— На сердце тяжело, — будто в бреду, прошептала девочка, отстраняясь и глядя в лицо брата долгим запоминающим взором. — Вернись живым, братик, очень тебя прошу! Вернись живым!

Присутствующие были смущены состоянием девочки, в Допотопные времена таким словам придавали огромное значение.

— Да что ты его к смерти-то приговариваешь?! — выкрикнул Торит. — Пожелай нам удачи, сестрица! Пожелай нам удачи!

— Удачи тебе, братик! — улыбнулась сквозь слёзы Виса — записная вертихвостка и похитительница юношеских сердец. — Удачи, воины! Возвращайтесь с победой, и не сердитесь на свою глупую Вису.

Воины надели плащи и разобрали снаряжение. Окинув взглядом добрый отцовский дом, они вслед за Тенцием вышли на улицу. Улица была заполнена вооружёнными людьми — здесь жили кузнецы и оружейники, состоятельные горожане, традиционно служившие тяжёлыми пехотинцами — гоплитами. Соседи уважительно приветствовали этот маленький, но грозный отряд. Тенций шёл, сияя от гордости, словно его озолотили.

Центральная городская площадь Афин — агора — в Допотопные времена имела совершенно иной вид, нежели в античное время (да и сам город был гораздо крупней). Огромное пространство было огорожено крепостной стеной, храм Афины располагался в северной части площади, с одной стороны к нему примыкало здание гимнасия со спортивным двором, а с другой — дворец царя Эгея, на парадном крыльце которого обычно вершилось правосудие, со скотным двором. Всё остальное пространство занимал рынок.

Сегодня на месте рынка и пространства для спортивных упражнений молодёжи, отблёскивая на солнце оружием и доспехами, копошилась гигантская толпа вооружённых людей. Эта толпа и представляла собой победоносную афинскую армию, пятнадцатью годами ранее разгромившую коалицию государств центральной и северной Эллады.

Тенций и два его друга Изолий и Адамант были героями той войны — отправленные сотником Априксом навстречу обозу с продовольствием, посланному к их тысяче стратегом Якхиксом, молодые тогда оружейники были атакованы четырьмя сотнями фивян, и в ожесточённой схватке положили практически всех. Возницы обоза разогнали оставшуюся дюжину беотийцев и доставили израненных исполинов к врачу. Троица не только выжила, она поправилась и приняла активное участие в ночной битве, в которой тысяча афинских ремесленников под командой этера Ритатуя Брети в пух и прах разнесла четырёхтысячный отряд локрийцев и гнала его до самых границ Локриды.

Этим подвиги афинских умельцев не закончились. Управившись с отдельным подразделением локрийской армии, Ритатуй присоединил к своему отряду рассеянные толпы разбитых афинских отрядов на границе с Беотией, и вместе с ними ударил на этолийцев, обратив в бегство их авангард. Пока этолийское войско сплачивалось и смыкало ряды, афиняне заняли вершину довольно крутого холма и успешно отбивались на ней до ночи. А ночью тихонечко убрались восвояси, прихватив вражеский обоз и половину конского табуна.

Эгей, с изумлением узнав об успехах ремесленников, передал бразды правления войском молодому полководцу, и не прогадал. Ритатуй двинул армию на Фивы, но когда обрадованный этим басилевс Мелас выступил навстречу, афинская конница атаковала именно ту часть колонны, в которой имел несчастье передвигаться владыка вражеского войска. Басилевс дрогнул и обратился в бегство, войско последовало его примеру. Афиняне отрезали почти половину армии, частично её уничтожили, частично взяли в плен. Вечером того же дня конница появилась у ворот Фив, и деморализованный Мелас не просто подписал мирный договор, а выделил около десяти тысяч пехотинцев для похода на Этолию.

Этолийская армия после изнурительного перехода на соединение с беотийцами начала готовиться к ночлегу, воины разжигали костры, снимали доспехи, складывали оружие… И когда совсем было, расслабились, с ужасом обнаружили, что на их лагерь сомкнутым строем надвигаются афиняне и союзники-беотийцы, поджидавшие этолийцев буквально в пяти стадиях. Сопротивления практически не было — половина воинов Этолии кинулась бежать, а вторая половина запросила пощады.

Особый ужас афинская армия внушила своим врагам в эту войну тем, что, казалось, она всегда прячется там, где её не ждут, и прекрасно знает, где находится и что собирается делать её противник. По вражеским станам гуляли жуткие слухи о пророке Ритатуе, который, погружаясь в транс, общается с богами Олимпа и Аида, узнавая пути, численность и планы врагов. Локрида сдалась, не пытаясь в одиночку противостоять афинянам с их гениальным Ритатуем и бывшими союзниками.

После войны её герои получили достойные награды — троица великих воинов была освобождена от налогов в царскую казну, им вручили серебряные мечи с золотыми рукоятками; Ритатую пожаловали одно из загородных царских имений, лежащих на границе с Мегарой. Стратег понял, что ему подсунули опасный подарок, который не сегодня — завтра могут отнять. Или разграбить — граница-то совсем рядом. Но мегарцы даже не пытались присвоить имущество, принадлежащее загадочному полководцу. Поэтому имение процветало, там выращивали прекрасные оливы, дававшие щедрые урожаи, Ритатуй богател, прикупил себе парочку кораблей, которые возили оливковое масло не только на Крит, но и в Иберию, захваченную империей полвека назад. Он удачно женился, красавица жена родила ему мальчика, которого назвали Мариархом в честь прадеда, но вторая беременность проходила тяжело, Ритатуй остался вдовцом и запил. Да так запил, что не смог остановиться. Дня не проходило, чтобы к вечеру он не упивался в лёжку.

Все попытки Эгея привлечь талантливого алкоголика к командованию армией в войнах, которые вел усилившийся город Афины, не привели ни к чему — по утрам он был просто не способен отдавать внятные приказы, а те, которые удавалось расшифровать, исполнять никто не собирался, в виду их бредовости. Сегодня он присутствовал на крыльце храма Афины, где находились царь Эгей, его сын Тесей, верховные жрецы храмов Зевса, Посейдона, Афины и Ареса, известный дипломат Литапаст, сумевший внести раздор в союз государств центральной и северной Эллады, нынешний верховный стратег Якхикс и ещё какие-то незнакомые Кану люди.

Семья Норитов заняла место в рядах сотни Априкса, выстроившейся у самого подножия храма.

— Что-то поздненько ты сегодня! — так приветствовал Тенция его друг и коллега Адамант, внешне похожий на огромного рыжего ястреба. — Мы с Изолием уж было решили, что совсем не придёшь.

— Чтобы я, да отказался от славной потасовки?! — Тенций только головой покрутил. — Век тому не бывать! Просто подзаправиться решил покрепче, да сыновей подкормить. Помните, каково нам под Ферами пришлось? Если б мы накануне не отъелись впрок, натиска калидонцев могли и не сдюжить.

— Эгей велел приготовить добрый обоз, — сказал Изолий — статный атлет в позолоченных доспехах и пурпурном хитоне. — Так что недоедание нам не грозит. Сотник, рад тебя видеть!

Пятидесятилетний Априкс — старинный командир сотни оружейников и кузнецов радушно приветствовал своих грозных подчинённых. В отличие от них он не был великим бойцом, хотя рука у него была тяжела, а глаз верен. Зато он был идеальным сотником — слугой царю, отцом солдатам. Он умело командовал своим небольшим отрядом, и когда в разгар боя нужно было встать насмерть, сотня вставала насмерть, достаточно ей было услышать гордый клич Априкса:

— Кто отступит, тот — не афинянин! Умирать, где стоим!

Сыновья Тенция перемешались с сыновьями Изолия и Адаманта; Кан с Леоном приветствовали своего заядлого друга Кулиона Изолида — атлетически сложенного красавца с волосами цвета воронового крыла и синими, как небо, глазами. Кул — так его звали в быту — был записным сердцеедом и задавакой, но верным товарищем и дерзким смельчаком, непременным участником всех выходок младших сыновей достойного Тенция Норита. В преддверии смертельных сражений Кул облачился в кожаный панцирь и шлем с высоким гребнем и оловянным забралом.

— Ну, и куда вы запропастились, засони?! — насмешливо спросил друзей грозный Кулион Изолид. — Я уж думал, мне одному придётся имперскую сволочь на остров загонять!

— А ты что — никак на войну собрался?! — изумился Кан, локтём подпихивая Леона.

— Само собой! — гордо заявил Кул. — Куда ж ещё, по-твоему?!

— Судя по панцирю, на очередное свиданье, — улыбнулся меньшой Норит. — Такой панцирь хорошо служит только для того, чтобы девушки на части не разорвали.

— Это для тебя он нормально послужит, — развеселился и Леон. — Кулу для этого в чёрную бронзу облечься надо — у него девчонки совсем сумасшедшие!

— Мар! Эй, Мар! — крикнул Кул, решительно меняя тему разговора; когда его друзья начинали прикалываться, дискутировать с ними мог только насмешник Гермес. — Ты чего это от знакомых нос воротишь?!

Худой, как весло, подросток в золочёных доспехах молчком проталкивался к ступеням крыльца, куда уже взошла троица афинских героев, под глазом у него сочно налился сливовым цветом свежий синяк. Он явно не желал вступать в разговоры.

— Кто это его? — полюбопытствовал достойный сын Изолия.

— Я, — охотно удовлетворил любопытство друга Леон, скромно опустив очи долу. — А не будет к Висе с любезностями соваться. В следующий раз вообще голову набок сверну.

— Это ты правильно, дружище! — горячо поддержал грозного Леона свирепый Кул. — Вот наглости-то набрался, сморчок скрюченный! Я вот о чём хотел вас попросить, парни — когда с войны вернемся, помогите Вису похитить, я в долгу не останусь. Породнимся, подкрепим дружбу родственными связями…

— Отец всем троим головы оторвёт, — засомневался Кан. — Не знаю, как вам, а мне моя очень дорога.

— Зачем такой шлем лёгкий надел, если бестолковкой своей дорожишь? — хмыкнул Кул.

— А я свою бестолковку дома оставил, когда вернёмся, тогда и надену. Кто это?

К царю и его наследнику подвели огромного смуглого детину, конвоируемого личными телохранителями Эгея Нессом и Греантом, которые вдвоём могли запросто противостоять самому Тенцию. Царь задал ему пару вопросов, на которые не был удостоен ответа; детина презрительно ухмылялся даже тогда, когда ему хорошенько врезали по лицу.

— А надо меньше дрыхнуть, юноша! — хмыкнул Кул. — Все нормальные люди уже знают, что в Афины прибыл знаменитый аркадский флотоводец Тин, которого наш Эгей поставил над афинским флотом. И он привёз с собой пленного атланта. Вот этого самого. Говорят, что зовут его Петнафсом. Больше ничего о нём не известно. Здоровый, гад!

— Против отца всё равно не выстоит, — отмахнулся Леон. — Они с дядюшкой Изолием и не таких великанов на тот свет налаживали.

— Это верно, — охотно подтвердил Кул.

Царский совет между тем пришёл к определённому решению. Ритатуй, пошатываясь, остановился напротив пленника. И вдруг быстро спросил на имперском наречии:

— Кто таков?

— Сотник шестого когопула Первой имперской Петнафс! — отчеканил ибер прежде, чем понял, что проговорился.

Стратег с пьяной хитрецой погрозил ему пальцем:

— Первая имперская, значит… С каких это пор действующая армия Империи начала носить числовое обозначение? Она что — не единственная?! Не единственная, да?! Где расположена Вторая имперская, Петнафс?! Откуда она движется? Ты ведь в Македонию плыл? Отвечай, сы-ко-ти-на!

Вместо ответа, Петнафс с места прыгнул на не в меру проницательного пьянчугу, но промахнулся — Ритатуй молниеносно ушёл в сторону и, выхватив у Несса сариссу, упёр её наконечник в горло ибера. В следующую секунду охранники скрутили пленника, Ритатуй ухмыльнулся ему прямо в лицо и обернулся к толпе.

— Эй, все, у кого нет полного доспеха! Слушай меня! Те, у кого есть щиты и шлемы, отходят к гимнасию, у кого топоры и копья — сходятся на юношеском стадионе, а те, у кого нет ничего, кроме ножа и дубинки, скапливаются между храмом и гимнасием. Группироваться по филам, селениям и улицам. Десятников изберите сами. Ах, да! Если кто не знает, меня зовут Ритатуем Брети, я буду вами командовать. Выполняйте!

Толпа пришла в движение и начала стремительно редеть, перестраиваясь. С крыльца спустились Тенций, Изолий и Адамант.

— Сотник, — сказал первый из них, обращаясь к Априксу, — принимай нового начальника, я назначен твоим тысячником, а Адамант и Изолий получили под начало другие тысячи. Так что вместо десятка Тенция Норита, позволь представить тебе десяток Фидия Норита численностью в пять копий.

— Наш Фидий по справедливости должен вообще-то зваться полудесятником, — не преминул сострить Леон.

— Я бы сказал точнее — полудюжинником, — поправил друга Кул и повернулся к отцу. — Пап, разреши воевать рядом с друзьями. Ты ведь знаешь, что мы с Леоном и Каном неразлучная троица. Дядюшка Тенций, я буду хорошим гоплитом, и десяток не подведу.

— А что, я не против, — сказал Тенций — Рядом с друзьями и умирать веселей. Фидий за ним присмотрит; и зарываться не позволит, и приструнит, если что.

— Приструнит он, как же! — фыркнул Адамант. — Да дядюшка Априкс их к атлантам на сто шагов не подпустит! Они же соседи, над Норитами его Анастасия с детства сюсюкается. Если хочешь, чтоб парень воином стал, возьми с собой. Сам проследишь, сам доглядишь…

— Где я за ним доглядывать буду?! — удивился Изолий. — Я же тысячей командовать буду, то есть, буду в тылу, а не в сече.

— Кто тебе мешает в драку ввязаться? Ты же сам командир, а значит, делаешь, что левой пятке вздумается, — Адамант заговорщически подмигнул Тенцию, но тот поддержал Изолия:

— Пока ты в первом ряду геройствовать будешь, атланты твоему отряду в тыл зайдут или ещё какую-нибудь пакость подстроят. Я несказанно рад, что у меня есть Априкс. Если мне подраться захочется, будет, кому за тысячей приглядеть. Знаешь, Адам, сотня Априкса по-прежнему лучшая в городе Афины, независимо от того, есть мы в ней или нет.

Нориты дружески простились с Изолидами и Адамантидами, ушедшими вслед за своими отцами. Между тем, Ритатуй в сопровождении Мара спустился с крыльца и подошёл к маленькому отряду своего старого знакомого:

— Поздравляю тебя с новой должностью, Норит! — сказал он, хлопнув по плечу знаменитого поединщика. — Отличных воинов привёл на защиту Эллады, настоящих бойцов!

— Ритатуй, дружище, — пророкотал Тенций, — не могу ответить тебе такой же похвалой. Ты же наша надежда, мы на тебя так рассчитывали, отправляясь в поход! Брось пить, и Эгей отдаст тебе всю афинскую армию. Ты же можешь расколошматить атлантов, а сейчас ты руководишь какими-то голодранцами, оставив Якхикса командовать нами. Опомнись, ты погубишь нас!

— Зачем мне афинская армия, кузнец?! — хохотнул полководец, слегка пошатнувшись. — У атлантов, небось, на каждого из нас по трое солдат. Афинян мало. Очень мало. Я не хочу отвечать за гибель моих земляков. Вот если бы мне отдали союзную армию…

— Отличный фингал, — говорил меж тем Канонес Норит, с интересом рассматривая Мариарха Брети почти впритык. — Поздравляю!

— Отцепись, липучка, — огрызнулся Мар. — Я не сделал ничего дурного, за что мне по морде дали?!

— Было бы за что — Леон бы тебе вообще голову оторвал, — не выдержав важного тона эксперта по классификации синяков, Кан захохотал и, скорчив таинственную мину, добавил, — У нас на замужество Висы другие виды. Как добрый и преданный друг, советую — если будешь проходить мимо нашего дома, не стесняйся — проходи мимо.

— Я из знатного и знаменитого рода, — напомнил младшим Норитам младший Брети. — Породниться с нами большая честь для любой семьи.

— А я из рода великих воинов! — зарычал Кулион Изолид. — И всегда готов показать тебе дорогу, которая ведёт в обход дома Норитов! Ты меня понял?!

Несмотря на то, что Кул был старше его на два года и втрое сильней, Мар набычился и процедил сквозь зубы:

— Война покажет, кто из какого рода, и кто кого в обход пошлёт!

Ситуация становилась тупиковой — Мар не испугался угроз, а надавать ему по шеям, как вчера, при взрослых воинах было невозможным делом. Вывел мальчишек из этой глухой западни хрипловатый голос Ритатуя:

— Мар! Эй, Мар! Нас война ждёт, между прочим! Не отставай!

Проводив уходящих Брети недоброжелательными взорами, юные афинские герои встали в строй в колонну по трое и, повинуясь команде отца и тысячника, зашагали навстречу подвигам и бессмертной славе. Они шли между толп провожающих, салютуя девушкам, бросающим цветы, и старикам, остающимся для защиты городских стен — и те, и другие ни грана не сомневались в победе. Одна из множества поклонниц Кула выбежала на дорогу и принародно расцеловала Изолида в губы, вызвав в толпе взрыв восторга, а в рядах молодых воинов вздохи — иронические и не совсем. Несколько букетов прилетело и Леону, который каждый раз, когда дождь из цветов осыпал его шлем, раскланивался любезно и многообещающе.

Кан цветов не ждал, он просто парил в облаках общего душевного подъёма и безотчётно улыбался гордости окружающих за грозную армию сильнейшего государства Средней Ахайи.

— Лови, братик! — услышал он так неожиданно, что не успел поймать огромную белую розу, брошенную Висой из толпы. — Удачи тебе, Кан! Удачи! Возвращайся с победой!

Кул оказался более подготовлен к девичьим подаркам — он перехватил цветок на лету и радостно замахал им в воздухе, но Леон бесцеремонно забрал розу и сунул её брату.

— Не понял! — взъерошился Изолид.

— Виса Кану смерть напророчила, — хмуро ответствовал Леон. — Цветок с пожеланием удачи может снять морок. Не тебе он предназначен, красавчик. А ты, Кан, храни его до конца войны, авось живыми вернёмся.

Кан помахал Висе цветком и постарался улыбнуться как можно шире, а потом засунул розу под панцирь. Жизнь ему стала казаться значительно привлекательней, а война не такой страшной.

Когда тысяча Тенция вышла из городских стен, ей было велено податься в сторонку, чтобы пропустить лёгкую пехоту и обоз. Якхикс, назначенный временным главнокомандующим афинского войска, посчитал правильным ориентироваться в походе на скорость движения гружёных повозок и осадных орудий.

Первыми из ворот показалась колонна беднейших жителей Афин, вооружённых ножами и дубинками, они дружно тянули лямки осадных орудий и правили колесницами с продовольствием и необходимыми в походе припасами. Ритатуй присвоил им гордое имя «Джиты», что на псевдо-критянском языке, по его мнению, означало «Бесстрашные». За ними гнали стада овец и быков, а также вели вьючных ослов люди, вооружённые копьями и топорами. Этих Ритатуй удостоил названия «Баши», что, опять-таки по псевдо-критянски должно было означать «Удальцы». И наконец, мимо Норитов прошествовали две тысячи бедняков в шлемах и верёвочных панцирях, со щитами и копьями.

Они так самозабвенно маршировали, старательно равняя ряды, что Кул не выдержал, скорчил презрительную гримасу:

— Ну, надо же! Такая рвань, а строят из себя гоплитов!

Но сыновья Тенция Норита были не так воспитаны, чтобы дать в обиду своих сограждан.

— Грудь у них защищена верёвочным панцирем или просто тканью хитона, это правда, — сурово ответил Гифон нахальному юнцу. — Но тем смелее сердца, прикрытые этими хитонами. Я счастлив, что принадлежу к племени, в котором живёт столько храбрецов!

— А я горжусь тем, что дружу с человеком, который на войну выходит в охотничьем панцире, — сострил Кан, дружески подталкивая Кула в бок. — Куда ни посмотри, кругом одни герои, за свой щит просто стыдно становится… Гифон, не будь занудой.

— И не трогай маленьких, — Торит играючи перехватил руку Гифона, занесённую для отвешивания подзатыльника шибко умному Кану.

— Спаси тебя боги, братец Торит, — улыбнулся спасённый, не двигаясь с места, — но я вообще-то в шлеме…

Десяток Фидия дружно похихикал, напряжение отступило, Кан счастливо улыбался, ему польстило то, что старшие братья приняли его помощь. Кул рассказал анекдот и был прощён.

Стоять пришлось долго. Сначала вслед за обозом, обгоняя его, промчалась на рысях трёхтысячная конница. Потом прошла двухтысячная царская гвардия. И только за ней двинулась самая уважаемая из ополчения тысяча Тенция. Наступила самая тяжёлая часть войны — манёвры.

Впрочем, опытный Якхикс дал ополчению шанс постепенно втянуться в бесконечные марши военной тропы — первый переход составил всего около сорока стадий — чуть больше семи километров. Войско преодолело их за два часа, воины устали совсем немного. На привале разрешили сварить горячую пищу. Фидий направил к Априксу за дровами и продовольствием Торита с Гифоном и Кулом, Леона назначил поваром, а Кану сообщил, что ввиду его младшего возраста, он отвечает за обеспечение десятка водой.

— Эй, ты куда?! — услышал Кан, двинувшись к ручейку с амфорой наперевес.

— Сам же велел воды принести, — удивился он, пожимая плечами.

— А где твой меч? А где твой панцирь? — ехидно полюбопытствовал десятник. — Ты на войне, малыш. И без меча и панциря отныне ты от костра — ни шагу!

— А ты опасаешься, что кому-нибудь придёт в голову отнять амфору у сына Тенция Норита и брата грозного десятника Фидия? — сострил Кан в ответ.

— Налети внезапно атлантская конница, малыш, она о твоей родовой принадлежности спрашивать не станет, — любезно пояснил десятник и тут же гаркнул, как положено строевому командиру. — Отставить препирательства! Выполнять приказ!

— Есть! — дисциплинированно отозвался Кан и, вздохнув, влез в тяжкие объятия своего панциря, застегнул на талии боевой пояс с мечом и кинжалом. Война стала нравиться ему гораздо меньше.

Вернулся он не один — к разгорающемуся костру вместе с ним пришли двое парней в грубых хитонах с рукавами, в штанах, заправленных в короткие кожаные сапожки. В качестве доспехов им служили толстые кожаные панцири, укреплённые металлическими пластинами на груди и животе, и кожаные шлемы конической формы. Тот, который был постарше, выглядел не хуже Фидия — такой же высокий, плотный и широкоплечий. Кроме щита и копья у него на плече висела кифара, издали похожая на короткий лук.

Младший незнакомец смотрелся не столь внушительно. Был он высок, строен и красив, как Кул, но в глазах его гуляли дерзкие огоньки опытного воина. Копья у него не было, зато был лук из рогов горной антилопы и колчан, туго набитый стрелами.

— Познакомьтесь, ребята, это фракийцы! — представил незнакомцев Кан. — Их племена присоединились к нам, ими командует вождь Эллиот. Орфей и Эвридик отправились на войну вопреки воле родителей, они долго шли за своими соотечественниками по пятам, прячась от них. Но тут вынуждены были открыться, чтоб не нарваться на дротики дозоров. Эллиот родственник Орфея, и он разрешил им воевать в наших рядах. Отец в принципе согласился, но предоставил право окончательно решать дядюшке Априксу. А сотник сказал, что решать должен ты.

— Нам бойцы не помешают, — согласился Фидий. — Но именно бойцы, а не певцы.

Он вынул из ножен свой любимый меч, верно служивший ему в пограничных схватках, и кивнул тому, который постарше:

— Покажи, что умеешь!

Фракиец ловко избавился от лишнего груза и обнажил искривлённый на конце клинок. Двигался он уверенно и экономно, меч из бурой бронзы гудел в крепкой руке, точно шмель на лету. Он легко отразил первый натиск Фидия, сразу кинувшегося в атаку, и сам не остался в долгу. Поединок затянулся — фракиец оказался крепким орешком, прекрасно знакомым с приёмами фехтования на мечах.

Но Фидий был сильней и опытней, его обучал сам Тенций Норит. В тот момент, когда фракиец, отразив выпад противника, вскинул над головой меч, десятник выронил свой, крутанулся на месте и бросил соперника через плечо, зафиксировав его горло коленом.

Младший фракиец, с опаской наблюдавший за поединком, невольно вскрикнул и кинулся на помощь другу, но был перехвачен Леоном. Фидий поднялся на ноги и помог подняться сопернику.

— Если твой товарищ дерётся хотя бы вполовину твоего, можете оставаться, — сказал он.

— Эвридик не очень хорош в рукопашном бою, — ответил побеждённый, отдуваясь после падения, — но он за пятьдесят шагов попадает в глаз белке в четырёх случаях из пяти. Кстати, меня зовут Орфеем.

— Годится! — согласился десятник. — Кул, сгоняй к Априксу, пусть выдаст ещё два хлебца нашему десятку.

Кан первым поздравил новых членов десятка, обняв их по очереди — фракийцы ему понравились сразу. Тем более что Эвридик явно был слабей остальных, а значит, являлся ровней ему самому. Они были одного роста, оба имели покатые плечи, но у Кана они были значительно шире. Длинные волнистые волосы у Кана были каштанового цвета, у Эвридика — светло-русого. Глаза у обоих карие. Только у Эвридика лицо было чистое от морщин, а у Кана из-за привычки насмешливо щуриться появились тени будущих морщинок в уголках глаз.

— Тебе сколько лет? — спросил Кан.

— Пятнадцать, — сказал Эвридик, снимая перевязь с колчаном. — А что?

— А то, что есть с тобой будем из одного котелка, — радостно сообщил Кан. — У нас так положено, чтобы младшие питались отдельно от других, — скосил глаза на Кула, вернувшегося из обоза сотни, и ехидно добавил. — Это чтобы кое-кто не обделял самых меньших.

— Тебя обделишь! — фыркнул Кул. — Самому бы голодом не остаться. Ты, Эвридик, будь с этим балаболом осторожней — он жуёт ещё быстрей, чем тараторит. Я б на твоём месте ему правую руку перед едой к туловищу приматывал.

— Вот и я про то же, — подхватил Кан. — Он всегда другим перед едой руки вяжет! Я так рад, что вы будете служить в нашем десятке.

Пока молодёжь болтала и знакомилась, поспела ячневая жидкая каша, сдобренная копчёной свининой. Разбившись по парам, согласно возрасту, воины десятка разделили кулеш на четыре котелка, выщипали мякиш из половинки хлебца и стали черпать полученными «ложками», запивая основательно разведённым вином. Однокашником Эвридик и вправду оказался удивительно удобным — ел он медленно, после каждого засовывания «ложки» в рот, старательно облизывался, а когда справедливый Кан оставил часть кулеша на дне котелка, фракиец отказался доедать, а разрешил это сделать напарнику.

— Если бы Леон умел готовить, хоть чуточку, — вытирая котелок кусочком хлеба, блаженно улыбнулся Кан, — я бы сказал, что на войне жить можно. Можешь быть уверен, дружище Эвридик, пока Кул жив, я тебе погибнуть не дам! Рассчитывай на меня безоглядно. А ты, Орфей, если хочешь тоже оказаться под моей надёжной защитой, спой что-нибудь весёлое.

Орфей не заставил себя упрашивать, взял кифару и ударил по струнам. Дерзкая песенка про фавна, хромавшего на обе ноги, и поэтому вынужденного сексуально обслуживать не быстроногих нимф, а возмущенно блеющих овец, привела десяток и его соседей по сотне в самое весёлое расположение духа. Приказ о возобновлении марша сотня Априкса встретила спокойно, перебрасываясь шуточками сомнительного содержания.

На сей раз идти пришлось дольше, дорога вела на подъём. На десятом километре шутки закончились, началось ворчание, к пятнадцатому километру сменившееся сдержанной руганью.

На ночлег остановились в большой Элевсинской долине, на лугу, примыкающем к крупному полноводному ручью. Кан уже привычно сбегал за водой, прихватив для компании обоих фракийцев.

К костру, возле которого ужинал десяток Фидия Норита, прибрёл смертельно уставший Мар и к десятнику, сосредоточенно жующему кусок сыра, обратился с такими словами:

— Стратег Ритатуй Брети приглашает к себе Канонеса Норита, гоплита десятка Фидия, сотни Априкса, тысячи Тенция Норита.

— А что ему от меня надо? — поинтересовался Кан, который набил свой желудок едва наполовину.

Мар аристократически вскинул подбородок и, сверху вниз глядя на своих недобрых знакомцев, медленно процедил сквозь зубы:

— Ну и порядочки у вас тут! А ещё гоплитами назвались!

— Кто-то у меня сейчас второй фингал схлопочет, — проворчал Леон, а Фидий язвительно напомнил:

— Мы вообще-то в число щитоносцев не входим и стратегу Ритатую не подчиняемся.

Следующая фраза нахального потомка знаменитого полководца язвительностью легко могла поспорить со свободомыслием молодого десятника:

— Стратег Ритатуй Брети Канонеса Норита приглашает, а приказывает ему сотник Априкс. Этеры Брети службу знают в отличие от некоторых…

— Кан, подъём! — скрипнув зубами от унижения, распорядился Фидий.

— Да я ведь не отказываюсь, — недоуменно ответил Кан. — Сейчас доем и приду. Подождать нельзя, что ли?!

— Встать, тебе сказано, и марш к Ритатую! — гаркнул десятник. — А за разговорчики пойдёшь в ночной дозор! Сегодня же!

— Я же не знал…  — заикнулся наказанный.

— И завтра тоже! — зарычал Фидий. — Марш!

Тяжело вздохнув, Кан заново облачился в осточертевшие к вечеру доспехи, привесил к поясу меч и кинжал…

— Щит-то хотя бы оставить можно? — полюбопытствовал он, застёгивая под подбородком ремень шлема.

— Если считаешь себя башем или джитом, к примеру, то конечно оставь, — хмуро разрешил Фидий, став в эту минуту удивительно похожим на отца. — А если полагаешь себя гоплитом, то будь любезен соответствовать форме одежды.

Кан обречённо накинул лямку щита на плечо и, приняв из рук Эвридика своё длинное копьё, зашагал следом за гонцом, едва перебиравшим ногами.

— Твоему отцу, похоже, заняться нечем, — буркнул ему в спину и замолчал.

Они прошли лагерь тяжёлой пехоты, миновали луг, отделяющий его от обоза…

Как выяснилось, Ритатую было чем заниматься — на собственные средства он скомплектовал ещё полутысячу щитоносцев и показывал им, как обращаться с тяжёлой сариссой гоплита:

— Смотрим внимательно! — командовал он новобранцам, выстроившимся перед ним в четыре ряда. — Это делается так, — и длинное копьё в его худых руках завертелось колесом, выполняя стремительные выпады, удары древком и тычки шипом, торчащим с другой стороны от наконечника. — А теперь проделаем это вместе, медленно и раздельно. И-и р-р-раз, и-и два, и-и тр-р-ри!

Погоняв новичков с полчаса и вымотав их до предела, стратег вошёл в шатёр и принял от Сарама кубок с очередной порцией своего любимого напитка, развалился в кресле и перевёл взор на вставших перед ним мальчиков.

— Ты звал меня, дядюшка Ритатуй? — спросил Кан, присаживаясь на скамейку, стоящую напротив кресла.

— Мариарх, ты кого ко мне привёл?! — обратился к сыну стратег, напрочь игнорируя Кана. — Кого тебе было велено привести?

— Канонеса Норита, стратег! — отрапортовал Мар, вытягиваясь в струнку. — Канонеса Норита, гоплита десятка Фидия, сотни Априкса, тысячи Тенция Норита.

— И ты хочешь меня уверить, что вот это вот и есть гоплит? Что это Норит?!

Мар подошёл поближе, внимательно осмотрел Кана и повернулся к отцу:

— На первый взгляд он выглядит, как гоплит…

— Выглядеть и быть — понятия разные, — отрезал Ритатуй. — Проваливайте отсюда, и чтоб через минуту мне представили гоплита Канонеса Норита.

До Кана наконец-то дошло, что от него требуется. Вскочив со скамьи, он вздел на руку щит, стукнул древком копья в землю и гаркнул в полный голос:

— Стратег, Канонес Норит, гоплит десятка Фидия, сотни Априкса, тысячи Тенция Норита прибыл по твоему приглашению!

— Вот теперь я узнаю младшего сына моего доброго друга Тенция! — воскликнул Ритатуй, хлопнув в ладоши. — Присаживайся, малыш, будь, как дома. Мар, марш из шатра, расставь охранников в дюжине шагов от стен и проследи, чтобы они не подходили близко, нам надо побеседовать наедине.

Он проводил сына мутным взглядом и повернулся к Кану:

— Доспехи, целый день таскать тяжело? — спросил участливо.

— Тяжеловато, — согласился Кан, и чуть не свалился со скамейки, услышав:

— За что Мару лицо набили?

— Кому? — переспросил он, чтобы выиграть время и придти в себя.

— Мару.

— Кто?

— Леон.

— Первый раз от тебя слышу, стратег.

— От меня — в первый, — подтвердил Ритатуй, в упор глядя на юного ловчилу. — А разве ты сам об этом не говорил?

— Кому?

— Кулиону — своему дружку и сынишке Изолия.

— Когда это?

— Сегодня утром.

— Где? — почти чистосердечно изумился Кан.

— На площади перед храмом.

— Ничего там такого я не говорил, стратег! — уже полностью чистосердечно воскликнул младший из братьев Норитов, поскольку на площади об этом инциденте рассказывал Леон.

— А кто говорил? — не отступал Ритатуй, пронзая юношу абсолютно чистым пристальным взором.

— Мне-то откуда знать, стратег? — с лицом невинного агнца отпёрся Кан. — Я, конечно, был на площади с Леоном и Кулом, но что-то не припомню, чтобы об этом был разговор. Мы больше о войне болтали.

— Может у тебя память слабая? — зловеще осведомился начальник обоза. — Может, дюжина-другая розг её освежат и усилят?

— Я воин армии великого города Афины, — улыбнувшись, напомнил о своих правах очень грамотный сын великого Тенция Норита. — Я гоплит десятка Фидия, сотни Априкса, тысячи Тенция. Меня всем желающим сечь нельзя — только по приговору суда сотников нашей тысячи…

— Это хорошо, что ты, наконец, уяснил, кто ты такой, — съехидничал Брети. — Но ты забыл о том, что твой тысячник — один из моих друзей и твой отец; так что выдеру я тебя, не как воина, а как сынишку моего друга. Он не будет против, я знаю! Эй, Сарам, розги подай! А ты, Канонес, чего расселся? Разоблачайся!

Тяжко вздохнув, Кан поднялся и стал расстёгивать пластинчатый воинский пояс.

— Жалеешь, что не сознался сразу? — посочувствовал Ритатуй. — Так ещё не поздно — сознавайся.

— Жалко безвинно розгам подвергаться, — отозвался стойкий сын сурового Тенция Норита. — Ну, да за правду пострадать не стыдно, потерплю, не впервой…

Ритатуй с изумлением и некоторым уважением покачал головой:

— Ну, ты и упрямец! — проговорил он и рассмеялся. — Весь в отца! Не трусь, малыш, никто тебя сечь не будет — пошутил я! Просто я запретил Мариарху ухаживать за вашей сестрой, а тут слышу от вашей троицы, что он нарушил мой приказ. Наказать бы, да доказательств нет. Думал, ты мне их представишь, а ты упёрся. Мар! Эй, Мар!

Полог шатра откинулся, и внутрь вошёл младший Брети.

— Ступай, малыш! — сказал Ритатуй и о чём-то заговорил с Мариархом и Сарамом.

Вынужденный притворяться Кан вдруг ощутил общее между своим поведением и поведением Ритатуя. «Да он же тоже притворяется!» — подумал он и, проходя мимо амфоры, из которой стратегу подливали в кубок, слегка наклонился, сделав вид, будто споткнулся, и глубоко втянул воздух носом. Так и есть — в ней была чистейшая родниковая вода.

Когда он отошёл от шатра на достаточное расстояние, Мар сказал озабоченно:

— Отец, он заметил.

— Я тоже заметил, — рассмеялся стратег. — Хитрый, упорный, внимательный, что хорошо владеет оружием, сомневаться не приходится — его учил отец. Завтра я проверю его на голую силу. И если он так же силён, как изворотлив, я возьму его к себе. А ты, шалопай, если не прекратишь к Висе таскаться, я тебя выпорю. Да так выпорю, что подзатыльники Леона тебе детской шалостью покажутся. Не пара она тебе. Ты эвпатрид, она — ремесленница; стратеги не должны жениться на дочерях своих подчинённых.

— Зачем тебя Ритатуй вызывал? — спросил Фидий, когда младший брат уселся возле костра и с благодарностью принял из рук Эвридика чашу с подогретым вином, заправленным тёртым сыром и мёдом.

Хлебец к напитку Кан взял сам, сделал большой глоток и ответил, пожав плечами:

— Допытывался, за что Леон Мару уши надрал. Я не выдал. Он меня за это похвалил. Ничего не понимаю, знаю только одно — Ритатуй прикидывается пьющим, а сам пьёт только воду, — он прикончил напиток и сказал Эвридику. — Пусть Арес сохранит тебе жизнь за твою доброту, дружище!

Десяток пустился в обсуждение странного поведения стратега, а Кан разлёгся на траве, подстелив толстый походный плащ и блаженно вытянув гудящие с непривычки ноги. Когда стало темнеть, Фидий поднял его и вместе с братом отправился в тысячу Адаманта, которая сегодня и завтра несла охранные функции в лагере тяжёлой пехоты. Там их встретил восторженный крик младшего из сыновей Адаманта — Алама:

— Кан, ты тоже напортачил?! Вот это здорово! Давай вместе караулить.

Алам был старше Кана всего на несколько месяцев, они частенько вместе забавлялись в гимнасии и после занятий; парень он был неунывающий и задиристый. Неоспоримый авторитет Леона в кулачных делах смирял Алама в присутствии младших Норитов — после пары взбучек, полученных им от любимого сына Тенция, он сделался их приятелем.

Поскольку юнцы не обладали достаточным опытом в караульной службе, их поставили в первую стражу — с наступления темноты до полуночи. Сторожить стан гоплитов им доверили, естественно, со стороны обоза, то есть, с тыльной стороны. Приятелям было о чём поболтать — общих тем у них хватало с избытком, так что время пролетело незаметно. Уговорившись встретиться и завтра, Кан попрощался с Аламом и вернулся к родному костру.

Расстилая плащ, он с завистью покосился на фракийцев — они улеглись на один из двух своих плащей, а вторым накрылись. «Умеют же люди устраиваться! — подумал Кан. — И тепло, и мягко»…  — но, едва коснувшись расстеленного плаща головой, он выключился, словно упал во тьму.

А вот выспаться ему не дали — сигнал подъёма, разумеется, он не услышал, поэтому был безжалостно растолкан десятником.

Пробуждение удовольствия ему не доставило — тело буквально стонало от сна в походных условиях. «Будем надеяться, что это ненадолго, что война скоро закончится!» — помечтал он, разминая затёкшие мышцы. Если б он мог, хоть на миг представить себе насколько затянется этот поход, он, скорей всего, бросился бы на острие меча.

Завтрак готовил Эвридик, и у него это получилось гораздо лучше, чем у Леона, о чём Кан не постеснялся сообщить во всеуслышание:

— А Леона я предлагаю отдать под суд за порчу доброкачественных продуктов! — так завершил он свою тираду и запил её чашей вина, разведённого в соотношении один к шести.

— Может, ты и щит Эвридика готов в походе носить, если он всегда будет еду готовить? — подначил десятник младшенького, но Кан мастерски выкрутился, напомнив, что вкусно питаться будет весь десяток, поэтому щит должны носить все по очереди. А Леон в два раза чаще, если не хочет угодить под суд.

— Добрый ты…  — хмыкнул Фидий.

— А уж благодарный-то, благодарный! — поддержал десятника Гифон. — Эвридик, ты тщательней к готовке относись, а то раз сплохуешь — наш младшенький и тебя под суд наладит.

— Для меня общее благо — превыше личного! — улыбнулся Кан. — Ведь я воин великого града Афины.

В этот день объединённая армия афинян и фракийцев достигла мегарской границы, отшагав около тридцати километров. Перерыв в этом стремительном марше был сделан всего один, чтобы воины смогли перекусить и переобуться. Все вымотались страшно. Исключение составляли нечеловечески выносливый Леон и распираемый внутренней силой Кан; их друга Кула поддерживало в пути только одно — дозволение прохаживаться по умственным способностям Якхикса. Детальное обсуждение старческого маразма командующего пехотой настолько увлекло Изолида, что он сумел преодолеть без стонов довольно затяжной подъём. Старшие члены десятка, жалея младших, попытались взять у них хотя бы узелки с продуктами, но друзья на корню пресекли эти оскорбительные для воинов потуги.

— Влезай в колесницу, надо поговорить, — приказал Мару его строгий папаша.

Мар не стал отказываться, охотно вскарабкался в повозку, скинул щит и прислонил к поручням тяжёлую сариссу. Он был так измотан, что возница Сарам протянул ему чистую тряпицу, чтоб утереть пот, и флягу с чистой ключевой водой.

— Ответь мне, Мариарх, правильно ли поступает Якхикс, устроив армии такую гонку?

— Я простой воин, и мне не положено обсуждать действия великого полководца афинской армии, — улыбнувшись, ответил Мар и присосался к горлышку фляги.

— А ты знаешь, Сарам, почему этот нахал расхрабрился на остроты?! — прокомментировал ответ сына опытный притворщик Ритатуй Брети. — Он просто надеется подольше проехаться на колеснице, а не мерить землю своими ногами.

— Твоему сыну, господин, нет ещё и пятнадцати, — напомнил мягкосердечный Сарам, выполняющий в доме Ритатуя роль матери для Мара, которого любящий папаша панически боялся распустить. — Ему тяжело нести трудности военного похода наравне с более старшими.

— Зато он будет знать, каково приходится гоплитам на марше, и не будет гонять воинов без крайней на то необходимости.

— Ты хочешь сказать, что стратег Якхикс напрасно изнуряет войско? — уточнил Мар. — Но ведь на совете у царя Эгея было принято решение опередить остальных союзников и на этом основании требовать старшинства в союзной армии. Иначе говоря, Якхикс просто выполняет решение совета, в котором ты принимал участие тоже.

Ритатуй досадливо покрутил головой и отнял у сына фляжку:

— Меньше пей, побольше думай, — попенял он ему и сделал из фляги большой глоток. — Ближайшая армия — это фиванцы, они вышли в одно время с нами, а идти им на четыреста стадий дальше. Мы бы спокойно дошли и завтра, и послезавтра. Я, по крайней мере, посоветовал Эгею отправить вперёд конницу, чтобы бивуак для пехоты обустроили, костры сложили. Воинов надо холить, тогда они за тебя драться станут, как за отца родного.

— А нельзя ли эту мудрость и ко мне применить? — полюбопытствовал Мар.

— Ты и так в меру сил драться будешь, ты ведь Брети. Или нет? — спросил Ритатуй с ехидцей.

— Конечно, Брети, стратег! — съязвил мальчик в ответ. — Конечно, буду.

— Вот и марш с колесницы, умник, — подытожил дискуссию стратег обозного войска.

Прибыв на место стоянки, Кан предупредительно схватил амфору и убежал за водой. Едва его фигура скрылась за скоплением воинов, Гифон окликнул десятника:

— Фидий, — сказал он твёрдо, — ты сегодня младшенького в дозор не пошлёшь. Если ты забыл, что ему нет и семнадцати, то мы об этом помним, и нам его жалко. Две ночи в дозоре подряд — это слишком. Сегодня он ляжет спать вместе со всеми.

Фидий обвёл глазами лица воинов своего десятка и наткнулся на хмурый взор Торита:

— Это наше общее решение, — сказал Торит. — И тебе лучше прислушаться к нему.

Голос Фидия прозвучал в ответ мягко и доверительно:

— Я обращаюсь к вам не как к родственникам и друзьям, гоплиты. Я обращаюсь к воинам союзной армии, которая вышла против самого страшного врага, какого себе только можно представить. Десяток Норитов в сотне Априкса всегда был лучшим, но сегодня в нём нет, ни отца, ни Изолия, ни дядюшки Адаманта. Нам досталась нелёгкая доля поддерживать славу великих воинов, составлявших костяк отряда. Скажите мне, воины, мы соответствуем своим предшественникам? Мы смеем называться гоплитами сотни Априкса? Чахлый Мар, сынишка вечно пьяного Ритатуя нахально смеётся нам в лицо. Почему? Ответьте мне, почему?

— Потому, что он эвпатрид и сын стратега, — подал голос Кул. — Он — эвпатрид, а мы дети ремесленников.

— Вовсе не поэтому, — горько сказал Фидий. — А потому, что он худой и чахлый, но — воин. Он — воин, а мы — могучие и заносчивые, не воины, а шантрапа. Мне стыдно за нас, гоплиты союзного войска, — он помолчал с минуту, глядя себе под ноги, потом упёрся взглядом в лицо Гифона. — Думаете, мне не жалко младшенького? Жалко! Но он пойдёт в дозор и сегодня. Десятник — а я ваш десятник — назначил ему наказание за разгильдяйство и длинный язык. Вы, как хотите, воины, но отменять свой приказ я не буду. Командир десятка Норитов свои приказы не должен отменять. Любой другой может, а он — нет!

Десяток молчал, молодые воины отворачивали взоры под взглядом командира. Сказать в ответ было нечего — они Нориты, с них спрос особый, это понимал каждый. Даже те, кто не имел чести принадлежать к роду Норитов.

Прибежавшему Кану Эвридик тихонько поведал о сражении за него и его провальном результате. И пообещал оставить для него кубок вина с сыром и мёдом — любимый напиток ахейцев. Кул предложил подточить острие сариссы. Леон помог стянуть панцирь. А Торит сочувственно похлопал младшего по плечу.

— Априкс сказал, что завтра войско останется на этой стоянке, — между прочим, сообщил Фидий, и, обернувшись к Кану, добавил. — Завтра отоспишься.

В расчёте на завтрашний отдых Кан слегка воспрянул духом и бодро принялся за ужин. Но ужин был прерван самым пренеприятным образом — появлением шатающегося от усталости Мариарха Брети.

— Стратег Ритатуй Брети приглашает к себе Канонеса Норита, гоплита десятка Фидия, сотни Априкса, тысячи Тенция Норита, — прохрипел он и навалился на древко копья, упёртого в землю.

Кан опустил взгляд в котелок с горячей похлёбкой, поиграл желваками на скулах, медленно поднялся и обречённо нырнул в мешок панциря, предупредительно поднятого Орфеем. Воины десятка помогли младшему Нориту облачиться в доспехи и вооружиться.

— Что нужно на этот раз? — полюбопытствовал Кан, когда костёр десятка скрылся за спинами тысячи Тенция.

— Не знаю, — ответил Мар. — Меня в известность не ставят — я посыльный, а не стратег.

— Хотелось бы верить, — Кан закинул копьё на плечо и принялся насвистывать одну из песенок Орфея, безбожно фальшивя при этом.

Ритатуя они обнаружили в компании нескольких старых крестьян, распивающих вино стратега и оживлённо беседующих с хозяином.

— А-а, здравствуй, здравствуй, малыш! — воскликнул он в ответ на приветствие Кана. — Присаживайся. Небось, удивляешься, зачем мне понадобился? Сейчас всё узнаешь. Мы тут поспорили с этими уважаемыми людьми, которые добровольно привезли продовольствие для нашего войска, вот о чём. Разговор зашёл о том, кто лучше годится для военной деятельности — потомки хорошей семьи, или любой человек, имеющий достаточно силы и выносливости, чтобы носить доспех.

— Если его обучить надлежащим образом! — уточнил кряжистый крупный старик, назидательно выставив указательный палец, толстый и мозолистый, похожий на отросток дубового корня.

— Как видишь, староста Пелагий исповедует второй взгляд на вещи. А я утверждаю обратное, — Ритатуй скрестил с пальцем крестьянина свой палец — худой, длинный и чистый, но к некоторому удивлению Кана, такой же мозолистый. — Для того чтобы разрешить наш спор, я и вызвал тебя. Ты потомок доброго рода, известного всей Аттике, твои предки — великолепные воины. Против тебя я выставляю очень серьёзного противника. Его зовут Медисом, он известный силач и борец; кулаком он сбивает с ног двухлетнего быка, при необходимости может перенести его на сотню шагов. Но он из обычной, ничем не примечательной семьи. И я не сомневаюсь, что ты одолеешь его. Медис! Эй, Медис!

«Ой, мама родная!», — подумал Кан, увидав, с кем ему придётся сражаться. Ростом Медис был не больно-то высок, пожалуй, что пониже Кана. При этом обладал он широченными плечами, чрезмерными для его роста, мускулистыми ручищами толщиной с ногу Мариарха Брети и телом с рельефной мускулатурой. На плечи была насажена круглая голова с толстыми носом и губами и угольно-чёрными глазами, обрамлённая вьющимися, чёрными, как смоль, волосами. Бороду Медис брил, усы чёрной скобкой опускались до углов губ.

— Вы проведёте три борцовских схватки, — пояснил Ритатуй. — Победителем считается тот, кто дважды уронит соперника на спину.

— Стратег, — нерешительно произнёс Кан, — я никогда не был хорошим борцом, тебе бы следовало вызвать Леона.

— Экий ты ловкий! — восхитился стратег. — Конечно, Леон наверняка одержал бы победу, но это расходится с условиями спора. Леон — уникум, он кого хошь завалит. А ты — обычный представитель достойного рода; характерный пример, если хочешь знать. Эксперимент должен быть проведён без подвоха, иначе это не эксперимент, а мухлёжь, и ничего больше.

Бороться Кану с каждой секундой хотелось всё меньше и меньше…

— Я очень устал, стратег, — сказал он уныло. — Я голоден и вечером отстоял смену в карауле. Может, отложим решение вашего вопроса до завтра?

Ритатуй отхлебнул из чаши, которую держал в правой руке, осторожно поставил её на стол, откинулся на спинку кресла и с полным изумлением вытаращился на Кана.

— Да ты просто струсил, малыш! — протянул он с неприкрытой издёвкой. — Впервые вижу струсившего Норита. Да ты вообще-то Норит ли?

И гордая кровь рода Норитов в очередной раз ударила в голову её младшего представителя.

— Это кто тут струсил?! Кто трусит, ты говоришь?! — прорычал он, судорожным движением расстегнув боевой пояс и бросив его на стол. — Среди Норитов трусов не водится!

Старцы переглянулись с превеликим почтением — медные крючки пояса юноша в запале не расстегнул, а разогнул. Оставшись в одной набедренной повязке, Кан вышел на свободное место и рявкнул на Медиса, точно котёнок леопарда:

— Ну, ты, чудище, долго тебя ждать?!

Медис аккуратно свернул хитон и передал его одному из крестьян, повернулся к сопернику и схватил его руки чуть выше локтей, сжал изо всех сил. У Кана возникло чувство, будто в его мышцы вонзаются бронзовые клещи, и он толкнул противника ладонями в грудь так, что Медиса швырнуло наземь.

Вскочив на ноги, силач с неожиданной стремительностью прыгнул на Кана, но тот автоматически применил свой любимый бросок через бедро, вторично свалив соперника наземь. Медис не был бы лучшим борцом энейской филы, если бы его могли смутить или обессилить два падения. Он стал осторожней, и после нескольких обманных движений ему удалось обхватить торс Кана. Попытку бросить его через грудь меньшой сын Тенция пресёк тем, что присел, понизив центр тяжести на две ладони. Он в свою очередь сцепил руки поверх рук Медиса и стал сводить его локти. Медис сопротивлялся, но чудовищный нажим свёл на нет все его попытки освободиться, в тот миг, когда локти противника сошлись, Кан присел ещё ниже и, подсекая правым бедром ноги Медиса, левой ногой оттолкнулся вверх и, прогнувшись, бросил его через грудь. А сам обрушился сверху на тело упавшего.

— Ну, что, уважаемые?! Видали?! — услышал он ликующий голос Ритатуя, и поднялся, помогая противнику встать.

— Ничего не повредил? — спросил Кан у Медиса.

— Вроде, нет, — отозвался поверженный соперник неожиданно приятным мягким баритоном. — Хотя грудная клетка слегка побаливает. Мог бы и помягче пихаться — не враги, чай!

— Скажи спасибо, что моего брата Леона не выставили, он бы тебе все рёбра переломал, — утешил побеждённого его победитель.

— Я боролся против Леона, — спокойно ответил Медис, надевая хитон. — Он лучше меня знаком с приёмами борьбы и выиграл только поэтому, а ты одолел голой силой. Ты даже представить не можешь, насколько ты силён! Тебя вместо катапульты использовать можно. Если будет свободное время, не мог бы ты потренировать меня в броске через бедро — уж очень ловко он у тебя отработан.

— Замётано, — согласился Кан, которому чрезвычайно польстила просьба силача. — Но мне кажется, ты ошибаешься насчёт моих физических данных — Леон со мной всегда справлялся одной левой.

Медис внимательно посмотрел в глаза своего победителя и сказал убеждённо:

— Это значит, что тебе его просто жалко. Если уж ты меня с ног одним толчком снёс, то Леона-то можешь вообще завязать в узел.

Видя, что борцы уже оделись, Сарам поднёс им по чаше превосходного критского вина, а Ритатуй пригласил за стол, чтобы они закусили чудесный напиток. Кан не заставил себя упрашивать, он обладал великолепным аппетитом в любое время суток, и постарался вознаградить себя за прерванный ужин.

— Ты бы не усердствовал так, — услышал он вдруг у самого уха и, обернувшись, увидел Мара.

— Еды жалко, что ли? — огрызнулся Кан, но Мар заметил без сарказма и вообще какого-либо недоброжелательства:

— Тебе в дозор идти. Не приведи, Арес, с имперцами столкнётесь — полный желудок мешать будет. Нас ведь учили, Норит, я не хочу быть причиной твоей смерти даже косвенно.

— Ладно, — сказал Кан. — Благодарю за напоминание. Стратег, я могу идти?

— Как хочешь, — ответил Ритатуй, — но мне хотелось бы, чтоб тебе понравилось в нашем лагере.

— У меня свой есть, — напомнил Кан и, пожав руку Медису, отправился к костру Фидия Норита.

— Ты ещё и не знаешь, какой лагерь твой на самом деле…  — хмыкнул стратег и, кликнув Сарама, отправился на войсковой совет. Естественно, на колеснице.

На совете разгорелся жаркий спор о том, следует ли афинянам и присоединившимся к ним фракийцам атаковать атлантов, не дожидаясь подхода остальных союзников. Якхикс настаивал на том, чтобы ночью внезапно ударить на имперскую армию, которая понесла ощутимые потери в Южной Греции, и даже если не разгромить её, то, по крайней мере, деблокировать Коринф. Тогда благодарные коринфяне поддержат афинян на выборах архистратега союзной армии.

Литапаст, полагая, что старый и опытный полководец уверен в успехе, активно поддержал его, соблазняя басилевса выгодами от победы над Империей в одиночку.

Против выступал фракийский полководец Эллиот. Он справедливо указывал на то что его бойцы, невзирая на свою общеизвестную храбрость и выносливость, привыкли к сражениям в горных теснинах, а к правильному строю малопривычны, и могут дрогнуть под хорошо организованном натиском опытных имперских солдат. Против гоплитов нужны гоплиты, а не простые храбрецы.

Ритатуй, молча, наливался царским вином и делал вид, что его на совете нет вовсе. А, когда Эгей всё-таки поинтересовался его мнением, знаменитый полководец смиренно согласился с утверждениями Якхикса о том, что внезапное ночное нападение на вражескую армию очень эффективная штука, вот только какими силами коллеги хотят осуществить это мероприятие? Пятью тысячами? Десятью? Всеми сорока тысячами внезапно напасть не получится — от топота такой массы вооружённых людей всполошатся все дальние дозоры противника, атланты успеют построиться до удара. Да, деблокировать Коринф было бы превосходно, но невозможно без масштабной вылазки из города. У кого есть гарантия, что коринфяне полезут в темноту из-за криков и звона оружия? Он бы ни за что своих воинов из города в этом случае не выпустил. Да, в случае победы над атлантами афинское государство получит ещё большее влияние в Греции, обогатится трофеями. Это в случае победы. А в случае поражения? И кто готов ответить за поражение?

— Что касается меня, — с пьяным смехом заявил Ритатуй Брети, — то я всегда мечтал командовать двухсоттысячной армией. Особенно если биться предстоит с имперцами.

— Я от такого войска не отказался бы тоже, — проворчал Якхикс.

Литапаст был разочарован, он надеялся, что старик возьмёт на себя риски кампании. Поэтому он выразил полную уверенность в непобедимости афинских воинов, но добавил, что если более опытные полководцы сомневаются в возможности одолеть захватчиков без привлечения фивян и фессалийцев, то ему, как новичку в стратегии, не пристало самонадеянно брать ответственность на себя.

В итоге, было решено ждать подхода союзников в обустроенном лагере.

А Кан вновь встретился с Аламом и занял пост в четверти километра от лагеря гоплитов, примерно столько же было до парных пикетов справа и слева. Наученные опытными преподавателями гимнасия, оба юноши на костры не оглядывались, а внимательно смотрели в противоположном направлении. Разговор довольно быстро прекратился — Алам изрядно приустал и скоро начал подрёмывать, усевшись на выпуклый свой щит и опершись на копьё, — и Кан окунулся в глухой ропот воинской ночи.

Возможно, это и позволило ему засечь неуловимое движение в глухой темени, он толкнул Алама и предусмотрительно зажал ему рот.

— Позовём подмогу? — спросил тихонечко.

— А, если показалось? — ответил Алам. — Засмеют ведь… Давай, подпустим поближе, сцепимся, и уже тогда…

Они присели, чтобы не так ясно маячить на фоне костров. И, когда до двух двигающихся сгустков темноты остались не больше десяти шагов, сыновья афинских оружейников метнули в них копья с оглушительным криком:

— Афины! Тревога! Тревога!

Ответом боевому кличу афинян был болезненный вскрик, и вражеские лазутчики помчались обратно. Но быстро убавили свою скорость — одного из них копьё чувствительно поранило в ногу, он не мог бежать во всю мочь.

— Уходи, — сказал ему напарник. — Это мальчишки, я их уведу в сторону, а потом по-быстрому прирежу и догоню тебя. Встретимся у двух кипарисов.

Он встретил Алама и Кана с мечом в руке, отмахнул в сторону их первые выпады и пустился бежать, забирая в сторону от линии отхода товарища. При виде спины противника Кан почувствовал прилив азарта и забыл об осторожности.

— Обходи его слева! — крикнул он Аламу и атаковал развернувшегося к нему лазутчика лоб в лоб.

Нанеся свой первый удар мечом врагу, Кан почувствовал в ответ не осторожный блок условного противника, как это бывало на занятиях в гимнасии, а встречный сильный удар, едва не выбивший клинок из его руки. Покрепче ухватив рукоять пальцами, он встретил вражеский выпад отводящим движением щита и рубанул атланта по плечу. Враг ушёл в сторону и пинком ноги отшвырнул Алама.

Услышав тихий издевательский смешок лазутчика, весьма довольного своими успехами, Кан пришёл в дикую ярость.

— Ах, ты, тварь имперская! На, держи! — зарычал он и нанёс сокрушительный удар сверху.

Удар был настолько силён, что бронза вражеского клинка затрещала, а враг охнул и свалился от страшного пинка в грудь, последовавшего за богатырским ударом. Подоспевший Алам прыгнул сверху и дважды вонзил в поверженного атланта свой меч. За этим занятием и нашли его взрослые ополченцы, прибежавшие на боевой клич юной стражи.

— Молодцы, эфебы! — похвалил их Адамант, вызванный на место события. — Кто врага уложил?

— Это я, отец! — выступил вперёд Алам, но тут же добавил. — Кан мне очень помог, без него я справился бы с этим негодяем не сразу.

— Получишь лавровый венок, — пообещал тысячник сыну и, обращаясь к Кану, сказал извиняюще. — Постараюсь добыть его и тебе, но, боюсь, что может не получиться. Передай Фидию и отцу, что я благодарю тебя за службу. А теперь марш на пост — кто его за вас охранять будет…

Взволнованные событием юные воины обсудили его во всех подробностях. Алам, тщательно вымывший обагрённые вражеской кровью руки, клятвенно пообещал приятелю, что даст поносить ему свою награду, когда вернутся домой.

— Давай и дальше вместе в дозор ходить, — предложил Кану достойный сын тысячника Адаманта.

Но Кан отрицательно помотал головой:

— Не, впредь я намерен идеально соблюдать воинскую дисциплину. Нарушать себе дороже выходит…

Вернувшись к костру, он попытался уснуть, но это не получалось — стоило закрыть глаза, как перед мысленным взором тут же появлялось окровавленное тело атланта, бьющееся в агонии. Было не страшно, было противно. Кто бы мог подумать, что война такая грязная штука?! По рассказам отца и братьев, она представлялась Кану трудным, но славным делом. Что ж так мутит-то от этого славного дела?!

Он встал и пошёл искать себе собеседника. Все спали, как убитые, совсем, как убитые…

— Ты чего слоняешься, словно потерявшийся щенок? — донеслось вдруг с телеги сотенного обоза. — Подь сюда, эфеб.

На телеге обнаружился сотник Априкс, возлежавший на охапке травы, покрытой грубым шерстяным плащом. Он не спал, а просто лежал, щурясь на мерцающие угли костра.

— Что случилось, Кан? — спросил он, переводя добродушный взгляд на своего юного воина. — На тебе лица нет…

— Куда оно делось, интересно бы знать, — привычно сострил Кан, присаживаясь на телегу. — Мы с Аламом, дядюшка Априкс, сегодня в дозоре человека убили. Тошно мне.

— По-другому и быть не может, сынок, — сочувствующе проговорил опытный сотник. — Первый убитый запоминается навсегда. Ты мне вот что скажи, Канон, тебя что конкретно тревожит? Неприятное чувство того, что убил мыслящее существо, такого же человека, как мы с тобой? Или внезапно понял, что могли и тебя убить? Ты не пытайся изображать передо мной бестрепетного героя, сынок, подумай, прежде чем рот раскрывать. Помочь я тебе сумею только тогда, когда ты будешь со мной откровенным.

— Поверь, дядюшка Априкс, в мыслях не было тебя обманывать, — с тяжким вздохом ответил стремительно повзрослевший в эту ночь Канонес Норит. — Страха почему-то совсем нет, видно я весь в батюшку уродился. Гадостно мне, ощущение такое, будто в дерьме по самые локти вымазался. Я сегодня, дядюшка, войну возненавидел. Брезгую ей.

— Бывает, — помолчав, молвил мудрый Априкс, за долгие годы командования сотней навидавшийся всякого. — Ты прав, малыш, война и вправду грязное дело. Но необходимое. Чистка конюшни тоже не самое приятное занятие, но если хочешь, чтобы конь твой был здоров, делать это нужно регулярно. Ты скоро сам это поймёшь, когда посмотришь, что враг на твоей земле вытворяет. А пока просто поверь мне на слово — оборонительная война дело грязное, но святое, недаром её покровительницей считается дева Афина.

Они помолчали, глядя на крохотные язычки огня, пробегающие по углям.

— Какое у тебя впечатление от встречи с атлантами? — спросил Априкс минуту спустя. — Каковы они в бою?

— Их было двое, — Кан подбросил в костёр пару небольших хворостин. — Одного мы подранили — я его копьём зацепил. Так второй нас на себя взял, пытался увести в сторону. И это ему удалось. Бился он мастерски, мечом владел не хуже Кула. Просто он не ожидал, что я пинаюсь, как конь, — он нервно хохотнул и поперхнулся. — У меня до сих пор ступня от удара гудит — больно панцирь у него твёрдым был…

— В следующий раз легче будет, — напомнил сотник. — Победы вселяют уверенность. Смотри только, не зазнайся. Не считай врага глупей и слабей себя, он может прикинуться и дурачком, и дохляком — в бою все средства хороши, если позволяют одолеть противника.

Беседа с Априксом, добрым соседом и легендарным сотником притупила чувство гадливости, Кан постепенно пришёл в себя:

— Такому великому воину, как я, вражеские уловки по барабану! — улыбнулся он в ответ на советы Априкса. — Добрый замах и богатырский удар — вот на чём зиждется моя концепция рукопашного боя.

— Брысь отсюда, полуночная балаболка! — фыркнул сотник. — Да смотри у меня — если завтра, хоть пятнышко на клинке или доспехе увижу…

— Злой ты, дядюшка Априкс! — попенял развеселившийся мальчишка. — Уйду я от тебя! — и ушёл, отвесив короткий почтительный поклон.

Сон накинулся на него, едва он закрыл глаза… и тут прозвучала труба подъёма. «Когда же это кончится?!» — простонал он мысленно. Нориты старательно плескались под струйкой воды из гидрии. Фракийцы уже куда-то смылись. Вокруг ворочался, рокотал и бренчал лагерь афинских гоплитов…

— Вставай, лежебока! — подбодрил Кана Кул Изолид, уже чистенький и подтянутый всем на загляденье.

Поднявшись, Кан в свою очередь ополоснулся нагревшейся в амфоре водой и с опустевшей посудиной сгонял к ручью. Эвридик, похоже, всерьёз воспринял его предложение, потому что, вернувшись к костру, он обнаружил юного фракийца разрезающим на кусочки изрядный шмат мяса; его старший друг, отшучиваясь от подначек афинян, остатками воды промывал крупу.

— Я тут вот о чём подумал, — известил сослуживцев смышленый сын Тенция, с молодецким уханьем воткнув острое днище амфоры в специально вырытую ямку. — Раз уж мы с Эвридиком регулярно обеспечиваем отряд водой и едой, так, может, нас следовало бы поощрять дополнительной порцией? Ты как думаешь, Фидий?

Десятник задумался буквально на несколько секунд:

— Слушайте мой приказ, юные герои! — изрёк он своё решение. — Дозволяю Эвридику выделять дополнительный кусок сыра для себя на ужин, — выдержал короткую паузу и добавил. — А Канонесу разрешаю выпивать дополнительную чашку воды на завтрак, обед и ужин! Не благодари меня, брат, это самое малое, что я мог для тебя сделать, поилец ты наш!

— Восславим, воины, божественную справедливость десятника Фидия Норита! — возгласил Орфей, которому его младший соотечественник регулярно отламывал половину выделяемого сыра. — И его неизмеримую щедрость!

— Слава десятнику Фидию! — охотно поддержали его сослуживцы, хохоча во всю глотку и аплодируя со всей нерастраченной юношеской дури.

Со всех сторон понеслись смешки воинов сотни Априкса. Они хорошо знали детей Тенция и Изолия, многие на личном примере были знакомы с необузданной фантазией неразлучной троицы друзей-озорников. «Нориты дурачатся», — объясняли они тем, кого заинтересовал приступ веселья. Чтобы сегодняшние читатели лучше смогли оценить «неизмеримую щедрость» Фидия, достаточно сказать, что древнегреческая амфора вмещает от сорока шести до сорока восьми литров жидкости.

Посрамлённый Кан духом не пал, а вполголоса намекнул Эвридику, что теперь он может убедиться в том, что Канонес Норит умеет быть благодарным за заботу о его благополучии.

— Кстати, ты мне обещал вчера что-то оставить, — так завершил он свою высокопарную тираду.

— Раз обещал, значит, оставил, — улыбнулся в ответ юный фракиец и кивнул головой в сторону копейной пирамиды.

Между копьями обнаружилась чаша с вином, сыром и мёдом. Рядом с Каном немедленно возникли Кул и Леон, с которыми он и разделил напиток по-братски. Пока готовилась еда, Орфей услаждал слух воинов пением, даже выдержанный и серьёзный до мрачности Априкс не удержался — подсел в круг слушателей.

— Как спалось? — спросил он Кана, между делом.

— Как человеку с чистой совестью, — ответил Кан. — Благодаря тебе, дядюшка Априкс.

— Служба у меня такая — чтобы у воинов совесть чистой была.

Разговор о вчерашнем дозоре зашёл, когда первый голод был утолён. Леон предположил, что скука в дозоре ужасная.

— Мне так не показалось, — спокойно ответил Кан. — Кстати, Фидий, тысячник афинского войска Адамант приказал мне передать тебе и тысячнику Тенцию Нориту, что он объявил мне благодарность за службу. Спасибо, что напомнили, а то я в запарке забыл.

— За что благодарность-то? За то, что Аламу не уснуть помог? — ухмыльнулся Кул.

Кан с показным равнодушием сунул в рот кусок хлеба и старательно его пережевал, запил вином и ответил вполголоса:

— За то, что помог Аламу Адамантиду, гоплиту десятка Милона Адамантида тысячи Адаманта отразить вылазку вражеских лазутчиков. Их было двое. Одного я ранил, но он сумел сбежать. А другого сбил с ног, тут его Алам и зарезал.

— Ай, да малыш! Поздравляю! — Торит не поленился подняться, чтобы подойти и похлопать брата по плечу; он был простодушен как все очень сильные люди.

— Чем докажешь?! — не поверил Изолид; он, в отличие от Торита, знал насколько его друг-заединщик привержен искусству розыгрыша.

— Проверь наконечник моей сариссы, пока я его не отчистил, — посоветовал Кан, не отрываясь от котелка с кулешом. — Всё поймёшь сам.

— Ты что, кровь не стёр?! — обомлел Фидий. — Твоя сарисса всю ночь ржавела?!

— Стёр, конечно, — улыбнулся младший из братьев Норитов. — Но Кулу побегать полезно.

— Трепло! Что такого в твоей пике?! — Кул плюхнулся на свой плащ возле котелка, из которого они хлебали с Леоном. — Ты, наверно, червяка заколол — всё острие в земле.

— Ну, я ещё не настолько велик, чтобы оружие об трупы вытирать, — объяснил Кан, дожевав хлебную «ложку». — Поэтому воткнул лезвие в землю разок-другой. Но тебе этого не понять, юноша…  — добавил с ехидцей.

Фидий слушал пересмешки младшего брата и удивлялся его хладнокровию — своего первого сражённого противника он помнил до сих пор, он часто являлся ему в кошмарах, пытался утащить за собой…

— Ну, если наш великий воин уже насытился, может, приступим к чистке снаряжения? — спросил он с усмешкой. — Сотник намеревается провести смотр ровно в полдень, мне не хотелось бы снова отряжать меньшого в дозор. А то он без нас всю имперскую нечисть повычистит. Подъём, лентяи!

«Лентяи» безропотно вооружились кусками войлока и принялись надраивать до блеска металлические части доспехов и оружия. Смотр прошёл буднично, Априкс остался доволен состоянием своего отряда и распустил его.

После обеда Фидий дал своим воинам отдохнуть с часок, потом приказал подниматься:

— Будем изучать приёмы фехтования, — сказал он. — Заняться-то всё равно больше нечем…

В этот день они изучали «двойную обманку» из богатейшей коллекции Тенция, тяжёлые бронзовые клинки с размаху сталкивались в знойном воздухе Мегариды. Молодые воины очень скоро усвоили простую, но полезную истину — если хочешь надёжно остановить вражеский клинок, направленный в твою голову человеком, значительно превосходящим тебя по весу, ты должен не просто подставить свой клинок, а нанести встречный удар.

Усталые, но довольные, они возвратились к костру, где близнецы, отпущенные Фидием раньше, ввиду того, что «двойную обманку» они знали не хуже десятника, встретили их очередным кулешом. В ожидании остывания горячего, как пламя, ужина десяток занялся правкой зазубренного оружия.

А когда они наконец-то расселись у котелков с кашей, к костру пожаловал сотник Априкс в сопровождении непременного Мариарха Брети. На этот раз сынишка Ритатуя выглядел полным энергии и сарказма.

— Фидий, гоплит твоего десятка Канонес Норит на неделю переводится в распоряжение стратега Ритатуя Брети, — хмуро сказал Априкс, который терпеть не мог, когда его сотня несла даже такие потери. — Кан, возьми свои вещи и забери дротики из обоза.

— Вот и отоспался…  — проворчал Кан, влезая в панцирь.

Глубинная разведка

В шатре Ритатуя, кроме самого полководца присутствовали четверо близнецов, как один, высоких, широкоплечих, худощавых и абсолютно спокойных. А ещё там был Медис, заговорщически подмигнувший Кану, едва тот вошёл и прогорланил свой доклад.

— Снимай доспехи и присоединяйся, — распорядился стратег. — Нам всем необходимо подкрепиться, как следует.

Медис поднялся из-за стола, за которым ужинали присутствующие, и помог разоболочься своему недавнему сопернику, потом дружески подтолкнул его к скамье. На столе каши не было — его заполняли тарелки с мясом и сыром, а также кувшины с вином.

— Богато живёте! — хмыкнул Кан, беря вертел с нанизанными на нём кусками печёной баранины и лука.

— Ешь, давай! — ухмыльнулся один из близнецов. — Не скоро второй раз есть придётся…

— Вечно ты, Шат, раньше отца в Аид торопишься, — обронил Ритатуй, впрочем, без особого осуждения.

Сегодня он не притворялся пьяным, и Кану от этого стало тревожно. Но аппетита он не утратил. Ещё полчаса под сводом шатра слышался писк за семью парами ушей и бульканье вина, наполняющего кубки.

— Уф-ф! — сказал Кан, откидываясь от стола. — Больше не могу. Говори, стратег, зачем я тебе понадобился. Знаю ведь, что просто так угощать не станешь.

— Слушайте внимательно, воины, повторять не буду, — жёстко промолвил стратег обозного отряда. — Когда стемнеет, вы отправитесь под Коринф. Коней вам даю фессалийских — лёгких, как ветер, и таких же быстрых в скачке. Даю по связке дротиков и хорошему кинжалу. Мечей не даю, доспехов тоже. Потому что отправляю вас не на войну, а в разведку. Через неделю вы должны мне назвать численность вражеской армии, её состав и имя её полководца. Это основная задача. Если сумеете, свяжитесь с Коринфом и донесите, что мы выступили. Знать о том, что вы отправлены на разведку, будем только мы с вами, да Мар. Остальные должны быть уверены в том, что вы ездили ко мне в имение за вином, запасы которого требовалось пополнить. Возглавлять отряд будет вот он — Канонес Норит, сын Тенция Норита. Проводником пойдёт всем вам известный Медис — он частенько хаживал этой дорогой и знает её, как свои шесть пальцев.

— У меня их пять, стратег, — поправил полководца невозмутимый Медис.

— Вот видите, — улыбнулся Ритатуй, — он знает и дорогу, и количество своих пальцев. С тобой, Кан, идут мои лучшие люди, из тех, кто может пригодиться в разведке. Вся Ойнейская фила знает братьев Гетидов. Самый умный и хладнокровный из них Ним, он мастерски владеет мечом. Ним встань, пусть Норит полюбуется на тебя.

Со скамьи поднялись сразу двое братьев. В следующую секунду один из них отвесил другому лёгкую затрещину.

— Второй — это Шат, — объяснил Медис, ухмыляясь во всю ширь лица. — Он торопыга и балбес.

— Но храбрый до безумия и сообразительный, — добавил стратег. — С мечом он тоже умеет обращаться. Позволь представить тебе, Кан, непревзойдённого мастера ножевого боя Аробиста, немногословного и спокойного в любой передряге, — с места поднялся близнец с двумя кинжалами на поясе. — Четвёртого звать Эльидом, он предпочитает молчать, но никто не помнит, чтобы за шестьдесят шагов он копьём не попал в суслика. Так, Эльид?

Эльид кивнул.

— Если у тебя вдруг появится безумное желание посмотреть въяве на Ареса, — добавил Ритатуй, — посмотри на Эльида, когда в бою у него кончаются дротики. Так, Эльид?

Эльид пожал плечами и улыбнулся.

— Поскольку разведка ведётся втайне, передвигаться будете ночами. Днём отсыпайтесь и наблюдайте. Тебе, Кан, даю шесть мин серебра, можете потратить на личные потребности. И запомните — сведенья должны быть переданы мне лично, и никому другому! Твои доспехи и меч, Норит, останутся здесь. Дротики можешь взять.

Два часа, оставшиеся до темноты разведчики потратили на то, чтобы подогнать снаряжение и проверить содержимое перемётных сумок. Познакомились они и с конями. Как всякий учащийся гимнасия, Кан обучался верховой езде и добился в ней неплохих успехов. Его колени с такой силой стискивали круп строптивых коней, что они предпочитали смириться, чем лишиться рёбер. Выбить из седла младшего сынишку идеального гоплита Тенция было нереально сложно, благодаря той же мёртвой хватке ногами. Он любил ездить верхом, но такое удовольствие ему выпадало нечасто — двух коней в семье в основном использовали в качестве тягловой силы.

Ритатуй выделил ему стройного гнедыша с умной мордой и короткой гривой. Судя по обращению Медиса и близнецов с конями, они были опытными всадниками.

Сотник Гортензий в шатёр командующего афинской конницей стратега Литапаста Бореа вошёл без стука — как начальник его охраны он пользовался полным доверием царского советника и дипломата.

— Стратег, поднимайся, есть срочное сообщение, — сказал он, старательно делая вид, что не замечает раздетой девицы, удобно пристроившейся на ложе Литапаста.

Этер нехотя протёр глаза, с недоумением глядя на нахального верзилу:

— А подождать нельзя? — проворчал он с неудовольствием.

— Я считаю, что нельзя, — почтительно молвил Гортензий. — Если я прав в своих подозрениях, то дорога каждая минута. И хорошо бы переговорить наедине.

Литапаст бесцеремонно растолкал свою подругу и выпроводил её из шатра, наскоро сполоснул лицо под рукомойником и накинул хитон на крепкое мускулистое тело.

— Что случилось? — спросил он, усаживаясь в кресло за стол.

— Сегодня ночью конный отряд из шести человек прорвался сквозь пикет Регио и ушёл в сторону Коринфа, — сказал сотник, не скрывая озабоченности. — Следопыты Регио утверждают, что кони под наездниками фессалийской породы — это не имперская разведка. А ещё воины пикета почти уверены в том, что отряд вёл один из людей Ритатуя.

— То есть, ты хочешь сказать, что Ритатуй по своей обычной привычке выслал к Аристарху гонцов или глубинную разведку? — уточнил Литапаст. — Но у него больше нет Лэда Астура.

— Значит, он нашёл нового.

Зубр афинской дипломатии соображал быстро и мыслил чётко:

— Как судья афинской армии, я имею право знать обо всех перемещениях личного состава. Затребуй у тысячников списки воинов, переданных в другие воинские подразделения и отправленных по делам за пределы воинского лагеря.

— Уже, — ответил Гортензий. — Уже затребовал и получил ответ. В распоряжение Ритатуя был передан гоплит Канонес Норит тысячи Тенция Норита. Ритатуй утверждает, что мальчишка был послан в имение за вином; вместе с ним направлены пять доверенных лиц. Стратег, это полная брехня! Они направились к Коринфу!

— Этот, как его, Канонес Норит — он кто? — заинтересовался Литапаст. — Почему именно он понадобился Ритатую?

Гортензий с недоумением пожал массивными плечами:

— Говорят, что это младший из сыновей Тенция. Говорят, ничем не отличается, кроме длинного языка и озорства. В прошлую ночь отбывал наказание за разболтанность в дозоре с сынишкой Адаманта. Вдвоём они выявили вражеских разведчиков, одного ранили, второго отправили к Аиду.

— Ничего себе — озорник! — хмыкнул стратег — Давай, сделаем вот что. Бери десяток своих орлов, и отправляйтесь-ка вы под Коринф. Постарайся разведать что сумеешь — я не надеюсь на умение охранников лазать по окрестностям вражьего стана. Главное — перехвати разведку Ритатуя. И если они что-то нарыли, пусть расскажут нам, а не своему забулдыге. Если не нарыли, прихлопнем, как дезертиров. Вместо себя оставишь Анипода.

Ночь была такой тёмной, что даже Медис, знавший дорогу как никто другой, чуть не заблудился. Кони шли мелкой рысью, чтоб не оступиться, не повредить ноги. Только в предрассветной полутьме пастух нашёл знакомую гору и уверенно свернул с дороги.

В полутысяче шагов от наезженного пути в горе обнаружилась просторная сухая пещера, пол которой на пядь был покрыт песком, а вход надёжно замаскирован зарослями держи-хватая. У входа располагалось большое пятно золы и углей, рядом лежала перевесина, а колья костровища были предусмотрительно воткнуты в пол. Медис по-хозяйски вытащил из расщелины пару факелов, высек огонь и запалил примитивные светильники, воткнув их в трещины среди камней. Потом прошёл в дальний конец пещеры и вернулся оттуда с объёмистым котелком:

— Ложитесь спать, друзья мои, — сказал он тоном, не допускающим возражений. — Я присмотрю за конями и сварю чего-нибудь перекусить. Командир, дальнейший порядок дежурства назначай сам, но я бы рекомендовал тебе дежурить в последнюю очередь — после полудня. Ты моложе нас, к ночным загулам непривычен, тебе надо втянуться.

— Вторым будет дежурить Шат, третьим Ним, четвертым Аробист, потом Эльид, — пробормотал Кан, расстилая плащ на песке.

И провалился в сон, как в пропасть.

Медис вышел из пещеры с котлом в левой руке и топором в правой. Кони с видимым облегчением щипали сочную траву, они с неудовольствием поглядывали на пастуха и даже фыркали на него, когда он расседлал их и повёл напиться к довольно глубокому ручью, окружающему гору. Пока кони пили, Медис набрал воды и свалил несколько сухих лесин на дрова.

Запалив костёр, он уселся возле него и принялся терпеливо ждать, пока вода закипит. Медис прекрасно знал здешнюю дорогу потому, что его часто нанимали охранником к купцам, торговавшим с Пелопонессом. Платили неплохо, но значительно меньше, чем воинам в полном доспехе. Некоторые купцы вслух жалели, что такой надёжный и храбрый человек, как он, до сих пор не организовал собственную артель охранников. Медис попытался создать её, но заказов на охрану обозов практически не было — купцы симпатизировали ойнейскому силачу, но нанимали отряды, возглавляемые знаменитыми бойцами. Разбойники Медиса не знали, и каждая шайка пыталась ограбить защищаемые его артелью обозы. В схватках гибли и получали увечья охранники, страдали телеги и товары.

Так что на эту войну у Медиса были грандиозные планы: он намеревался прославиться на всю Элладу, чтобы его вид и даже имя внушали уважение добрым людям и страх отребью. Но для этого надо было, для начала, остаться в живых. А остаться в живых без доброго оружия и крепких доспехов было крайне затруднительно. Ритатуй обещал ему полный доспех и оружие гоплита, не считая коня. И за этот приз Медис был готов свернуть горы, а не только десяток-другой имперских голов. Командир ему понравился — невзирая на то, что был он зелёным, как альпийские луга, чувствовалась в нём упругая энергия прирождённого воина, спокойная ирония человека, готового и повиноваться, и повелевать.

Дождавшись готовности завтрака, Медис плотно перекусил и отправился будить Шата. И обнаружил, что не в состоянии определить, кто из четверых является Торопыгой. Тогда он разбудил первого попавшегося и спросил, который из них Шат.

— Вон тот, — ответил разбуженный и ткнул пальцем в близнеца, спавшего рядом с командиром.

— Шат, твоя очередь караулить, — сказал Медис, растолкав указанного.

Тот молча поднялся и подошёл к тому, кто был разбужен первым:

— Вставай, заспанец! — обратился он к спящему и пнул его в бок.

Шат встал, как будто ничего не случилось.

— Эх, покараулить, что ли?! — жизнерадостно протянул он. — Пожрать что-нибудь есть?

Медис ткнул рукой в сторону костра и напомнил, заворачиваясь в пастушеский косматый плащ:

— Про коней не забудь!

Про коней Шат не забывал никогда. Он, как и остальные Гетиды с ранней юности возился с лошадьми. Сначала, как помощник отца — табунщика этера Аристона, а последние два года полноправным табунщиком. Ремесло было хлопотное, временами, крайне опасное — на лошадей Аристона всегда находилось немало охотников. Как и братья, Шат уже поучаствовал в лихих схватках с конокрадами и проявил себя с самой лучшей стороны. В разведку он пошёл потому, что Ритатуй обещал коня. Конь! Собственный конь! Быстрый, как Борей, фессалийский скакун, на котором любого конокрада догнать — раз плюнуть! О чём ещё мечтать удалому табунщику?!

Ну, может, о том, чтобы после удачного выполнения задания Ритатуя, остаться у него человеком для опасных дел. Разведка должна быть результативной! А с этим городским лопухом шиш чего наразведаешь. Команды должен отдавать он — Шат, который и не в таких переделках бывал. Пускай мальчишка номинально остаётся командиром, но слушаться он должен его — Шата.

Сказано — сделано. Поев и выкупав своего коня, Непоседа подошёл к спящему мальчику и сел рядом. Кан улыбался во сне, видать, снилось ему что-то весёлое. Шат потряс его за плечо:

— Подъём, юноша!

Кан с неохотой разлепил глаза, его биологические часы навязчиво подсказывали, что вставать ему рановато.

— Чего тебе, парень? — спросил он недовольно.

— Пора на службу, малыш, — насмешливо сообщил ему самый непоседливый из братьев Гетидов.

— Ты кто? — уточнил Кан.

— Шат.

— Если ты Шат, значит, буди Нима, — посоветовал Кан, пытаясь вернуться в сон, где они всей неразлучной троицей стащили у атлантов десяток коней и драпали, хохоча во всю глотку.

— Я сам знаю, кого мне будить, а кого нет, — в голосе Шата послышался лязг бронзы. — Ты, наверное, думаешь, что если Ритатуй назначил тебя командиром, то ты будешь командовать…

В этот миг Канонес Норит, сын Тенция Норита, гоплит знаменитой сотни Априкса взял за горло Шата Гетида, табунщика этера Аристона и сжал его железной хваткой. При этом его левая рука выдернула из ножен противника кинжал и приставила к животу.

— Я думаю так, юноша, — сказал он задыхающемуся Шату, — если Ритатуй назначил меня командиром, то я буду командовать, а ты — подчиняться. Если ты думаешь так же, то кивни. Если же ты думаешь по-другому, я придушу тебя, как новорождённого щенка. Выбирать тебе. Ну, как ты думаешь? Как я?

Шат кивнул из последних сил — у него уже темнело в глазах.

— Как это правильно, когда командир и его подчинённый думают одинаково, — улыбнулся Кан, разжимая тиски своих бронзовых пальцев. — Буди Нима, юноша, и спокойной нам ночи.

День они провели, наблюдая за беженцами, двигающимися в сторону Средней Греции. Среди них было немало мужчин, и Шат вволю поиздевался над жителями Пелопонесса, изобретая всё новые эпитеты для обозначения их трусости. Конец этому затянувшемуся монологу положил Ним:

— Они же безоружные, Торопыга! — сказал он хмуро. — Легко быть смелым, когда под тобой фессалийский конь, а у седла — дюжина дротиков. Воинская фаланга — это тебе не шайка конокрадов, без щита и шлема тебе при первом столкновении башку открутят, будь ты хоть трижды героем.

— Верно говоришь, — поддержал Нима богатырь Медис и предложил командиру отработать бросок через бедро, столь поразивший его при первой встрече.

Они пробарахтались до самого вечера — сначала Кан с Медисом, потом Медис с Шатом и Аробистом и примкнувшим к ним Эльидом. Пастух умело и беззлобно раскидывал троицу близнецов раз за разом до тех пор, пока изобретательный Шат не прокрался к нему сзади под ноги, а двое других не повалили его дружным толчком.

Потом они сварили ужин и, перекусив, выехали на дорогу. Впереди рысили проводник Медис и непоседа Шат, рядом с Каном оказался Ним, неспешно поведавший командиру о своей семье.

Засада сработала, как ей и положено, внезапно: за поворотом дорогу перегородила пара телег, а, едва всадники остановились, сзади возникло такое же препятствие.

— Эй, путнички, а, ну, спешьтесь! — послышалось из-за передней «баррикады».

— Это ещё зачем? — полюбопытствовал Шат, вынимая дротик из связки.

— В верхового из лука попасть легче, — объяснили любезные разбойники.

Тут Кан вспомнил, что командиром назначен он, и вести переговоры — его прерогатива. Он выехал вперёд и постарался, чтоб его голос звучал внушительно и грозно:

— Немедленно освободите дорогу! Вы имеете дело с представителями войска великого города Афины. Тех, кто встаёт против афинского войска, ждут крупные неприятности. Нас шестеро, и мы воины, а не купцы.

— Это что тут ещё за пискля верещит?! — расхохотались за телегами. — Ой, как страшно! Ой, боимся! Да ты знаешь, чудило, с кем ты сам-то дело имеешь?!

— На сей раз, Прокруст, ты нарвался не на тех, кто испугается твоей шайки! — подал голос Медис. — Я же знаю, у тебя больше десятка отроду не набиралось. А нас шестеро и ведёт нас сын Тенция Норита. Да мы вдвоём всю твою шарашку на тот свет спровадим.

— Ты на кого, пугало, пасть свою раззявил?! Забыл нашу прошлую встречу? — на телегу вспрыгнул здоровенный громила, вооружённый увесистой булавой. Облачён он был в пластинчатый панцирь, на голову был нахлобучен кожаный шлем. — Чхать я хотел и на ваш славный город Афины, и на его вшивое воинство, и на род Норитов в полном составе.

— А вот это ты зря, — осуждающе молвил Медис. — Мог бы ещё и пожить…

— На кого ты тут чхать вздумал?! — прорычал спешившийся Канонес Норит, одним молниеносным движением сдёргивая Прокруста с телеги и наваливаясь на него сверху. — На чей род ты чихать вознамерился?!

— Бей их! — рявкнул Медис, отбрасывая в сторону передок одной из телег.

Ответом ему был рёв Эльида, лишённого возможности метать дротики. Он вломился в образовавшуюся щель, держа метательное копьецо, как меч, и первым же выпадом уложил одного из разбойников. За ним последовали Шат и Аробист. Ним остался прикрывать тылы.

Дело было сделано в пару минут — самые храбрые из ватаги Прокруста полегли под натиском Гетидов, остальные бросились бежать, но от Эльида уйти не смогли. Ушли только те, кто обеспечивал окружение с тыла.

Кан душил Прокруста обеими руками, повторяя сквозь стиснутые зубы:

— Я тебе покажу, как чихать на Норитов! — перед глазами плавали чёрные пятна бешенства, реальность затянуло непроницаемой завесой — он видел только лицо противника…

— Да отцепись ты от него! — услышал он вдруг знакомый голос. — Он уже давно мёртвый! Ты ему гортань сломал, монстр из гимнасия!

Кан с трудом разжал сведённые судорогой пальцы и брезгливо оттолкнул тело Прокруста с безвольно болтающейся головой. Огляделся и увидел, что разведчики взирают на него с изумлением и опаской.

— Ну, ты даёшь, командир! — протянул Эльид. — Чего так звереть-то?!

— Кто бы говорил…  — хмыкнул Медис. — А ты знаешь, Кан, что этот Прокруст считался самым опасным душегубом Мегариды?! Тебе точно шестнадцать, а не двадцать пять?

Кан встряхнулся, словно пёс, вышедший из воды, повернулся к близнецам:

— Мечи сдайте, — сказал устало.

— Это честная добыча, взятая с боя, — хмуро ответствовал Шат. — Не имеешь права отнимать у воинов то, что они добыли в бою.

Кан подошёл к Шату вплотную, поднял руку с раскрытой ладонью:

— Сдай меч, Торопыга! — потребовал он, и в его голосе каждый услышал железную непреклонность судьбы. — Мы же договорились: я командую, ты подчиняешься. Меч!

Шат внезапно почувствовал приступ удушья. Он, молча, сунул в ладонь грозного мальчика ножны, снятые с убитого им разбойника.

— Я не претендую на твою добычу, брат, — мягко сказал Кан, кладя свободную ладонь на колено всадника. — Но мы не в бою, мы в разведке. Ритатуй запретил нам брать мечи и щиты. Я предлагаю зарыть добычу возле того места, где будем отдыхать. И заберём её на обратном пути. Добро?

— Ладно, — сказал за всех Медис. — А кто против — пусть попробует рот раскрыть…

— Не наглей, Медис! — подал голос Ним. — Не хватало мне от проводников угрозы выслушивать! Овечек своих запугивай.

— Шуток не понимаешь! — укорил его пастух. — Кто же посмеет угрожать вашей четвёрке?! Кроме свирепого Канонеса Норита, конечно…  — добавил, ухмыльнувшись.

— Ладно, ты пошутил, я тоже посмеялся, — буркнул Ним.

Оружие было решено пока везти с собой — каждому из разведчиков Ритатуя досталось по вполне приличному мечу, кинжалу и копью. Медис срубил наконечники и хозяйственно спрятал их в своём вещмешке. Остальное оружие отдали командиру.

Задержка, вызванная схваткой с разбойниками, привела к тому, что к месту последнего отдыха до наступления утра разведчики не успели, пришлось ехать навстречу беженцам. А беженцев было много, и были они не те, что вчера — сильные прошли раньше, сегодня по дороге брели женщины и дети в сопровождении стариков. Они волокли с собой немудреный крестьянский скарб, на лицах поселились непреходящая усталость и безысходность. Кан ехал рядом с Медисом, его юное сердце разрывалось от жалости и участия к страданиям людей, сорванных с места неумолимой рукой войны.

— Откуда будешь, старина? — спросил Медис моложавого ещё старика, ведущего за собой ослика, на котором сидела девчонка лет восьми, вторую девочку несла на руках жена главы семейства.

— Из Паработа, — ответил старик, останавливаясь и со стоном сбрасывая наземь мешок с едой и одеждой. — Это деревня под Тиринфом. Уже неделю бредём прочь от дома. А вы откуда?

— Из Афин, — сказал Медис.

Люди, заметив заминку в пути, начали скапливаться вокруг беседующих, жадно вслушиваясь в разговор мужчин.

— Маловато вас, афиняне, — хмуро молвил тиринфиец. — Вшестером атлантов не остановишь. Где ваша прославленная армия, парни?! Враг топчет землю Ахайи, режет мирных крестьян, глумится над женщинами… Где же армия града славной девы Афины?!

— Афины идут на помощь Коринфу! — крикнул Кан срывающимся от волнения голосом. — Не горюйте, люди! Не рвите сердца свои — армия афинян выступила в поход. С нами вместе и беотийцы, и локры, и Фессалия и Фракия! Мы посчитаемся с атлантской нечистью за ваши слёзы! Враг ответит за всё!

— Афины идут на атлантов! Афиняне идут к Коринфу! Афины выступили в поход! — разнеслось по колонне беженцев в обе стороны.

Известие о выступлении на выручку Пелопонессу прославленной армии преобразило людей кардинально — всадников встречали не жалобы и плач, а радостные улыбки, их приветствовали взмахами рук, ободряющими словами и шутками. Гетиды в ответ тоже махали руками, а Медис раскланивался с самым важным видом, и только в глубине глаз у него резвились озорные сатиры.

Однако каждому триумфальному шествию рано или поздно приходит конец. Пришла пора разведке свернуть с дороги к месту последнего привала. Медис уверенно поворотил коня к развалинам храма Урана.

У стены храма, прислонившись к ней спиной, сидела девушка в пыльной столе. Кроме плаща, подстеленного на камни, ничего больше у неё не было. Разведчики подъехали ближе, но беженка никак не отреагировала на их приближение.

— Где твои родственники, красавица? — спросил Медис, останавливая коня в нескольких шагах от неё.

Девушка подняла голову, и Кан понял, что никогда не встречал такой красоты — на утомлённом до края лице изумрудами чистой воды полыхали огромные колдовские очи, точёный носик мог считаться самым изысканным среди носиков всей слабой половины человеческого рода, а о губках незнакомки нужно было слагать любовные гимны. Лицо красавицы было заплакано, но при обращении к ней посторонних мужчин она гордо вскинула голову, тряхнув роскошной гривой пепельных волос.

— Мои близкие бьют атлантов, эфеб, — сказала она мелодичным голоском, в котором, тем не менее, звучал открытый вызов. — Кто-то же должен остановить эту сволочь.

— А где твои вещи? — не отступал Медис.

— Поверь мне, эфеб, — строго промолвила красавица, — есть ситуации, в которых девушка должна заботиться не о сохранности скарба. Есть более важные заботы.

— Уж больно ты смелая, красавица…  — подал голос кто-то из Гетидов.

— А чего бояться дочери и сестре коринфийских бойцов в присутствии ахейских воинов? — спросила девушка, поведя округлым плечом. — Займитесь своими делами, эфебы, если не можете мне помочь.

Медис хмыкнул и толкнул пятками конские бока, сворачивая в объезд храма. Но едва разведчики миновали развалины и въехали под кроны придорожного леса, Кан остановил коня.

— Парни, — сказал он хмуро, — неужели мы бросим девушку без помощи? Ей ведь даже есть нечего.

— Красотке с такой фигуркой, я думаю, найдется, чем расплатиться за ужин, — сострил Шат. — Небось, не пропадёт!

— Что ты сказал, мерзавец?! — сердце юного разведчика и гоплита афинского войска пронзила острая тоска, разбудив в нём огненный гнев. — А, ну, повтори!

Он в бешенстве развернул коня и встал напротив остряка, его лицо побледнело, глаза сверкали пламенем, бушевавшим внутри.

— Если ты мужчина, доставай свой кинжал! — прорычал он, обнажая клинок.

Но Шат сделал то, чего не ожидал никто — дерзкий табунщик и задира бросил наземь и связку дротиков, и кинжал.

— Я не буду драться с тобой, командир, — сказал он печально. — Если ты жаждешь убить меня, чтоб утолить свой гнев, я готов погибнуть без боя. Ты ведь всё равно одержишь верх, а в драке я могу тебя поранить и подвергнуть провалу наше дело. Но если тебе достаточно моей просьбы о прощении, Кан, то прости меня — я ведь не догадывался, что ты влюбился с первого взгляда.

И Кан растерялся. Никто и никогда не просил у него прощения таким образом. Если точней, никто вообще прощения не просил. В воздухе зависла тягостная пауза.

— Прости ты Непоседу, — сказал Медис, подтолкнув командира ногой. — Он, конечно, похабник и ботало, но в разведке будет полезен. Чувства чувствами, но воин должен думать о деле. Прости Непоседу.

— Я прощаю тебя, Шат Гетид, — вытолкнул из себя Кан. — Но я не влюблён, я просто не выношу непристойности.

— Ну, да, ну, да…  — хохотнул Медис. — Ты ещё скажи, что тебе не шестнадцать лет, а десять и ты не знаешь, откуда дети берутся… Ладно, не надувайся, как Якхикс на Ритатуя. Чем мы можем подсобить твоей любезной? Ну, не любезной, а родственнице коринфских головорезов.

— Я собираюсь отдать ей свои меч и кинжал, — сказал Кан. — На деньги, вырученные от их продажи, она сможет прожить месяца два, хватит и на кров, и на пищу. К тому времени война, глядишь, и закончится. Но на первое время ей понадобится какая-то еда и посуда. Если вы дадите разрешение, мы могли бы выделить ей немного мяса, полголовки сыра и пару пригоршней сухарей, а для питья у меня есть чаша. Только не знаю, из чего сам буду есть.

— Имеется у меня вторая чашка, — сообщил Медис. — Но ты ж не допустишь, чтоб губки твоей зазнобы (молчу, молчу!) касались чьей-либо посуды, кроме твоей собственной, хе-хе… Короче, поделюсь я с тобой чашами, при условии, что ты больше не будешь пытаться убить никого из нас — твоих подчинённых и лучших друзей.

Гетиды разразились неудержимым хохотом, Кан не удержался тоже — все по достоинству оценили чёрный юмор своего проводника и миротворца. Насмеявшись вдоволь, они завернули в один из разбойничьих плащей еду, чашу и оружие. Поколебавшись, Кан добавил в свёрток две мины серебра, удостоившись прозвища «Промотчик» от бережливого Медиса, и вернулся к храму.

— Прими скромную помощь от афинских воинов, красавица, — начал он, протягивая девушке узелок, но стоило той поднять на него зелёные свои глазищи, как он запунцовел, точно свежая свёкла, и вскачь умчался к своим подчинённым, выкрикивая на ходу. — И удачи тебе! Удачи!

Они переночевали (передневали) в гуще непролазного кустарника, где имелась впрочем, довольно обширная полянка со вполне полноводным ручейком, а когда стемнело, вышли в ночь и старательно обследовали окрестности Коринфского перешейка, выявив дозоры атлантов и отряда пелопонессцев, укреплённого горным племенем иритов. Следующим вечером разведчики Ритатуя, проскользнув между конными разъездами атлантов, подобрались к одному из дозорных постов, выявленному накануне.

Атланты караулили поодиночке, но соседние посты располагались буквально в пятидесяти-шестидесяти метрах друг от друга, и надеяться на внезапный захват пленного (а лучше, двух) было абсолютно нереально.

— Сделаем так, — предложил разговорчивый вблизи вражеского присутствия Эльид. — Я метну в него дротик, он сдохнет, а мы проползём в этом месте, и зайдём дозорным с тыла. Они не встревожатся, если подползти сзади.

— А если промажешь?! — хмыкнул Шат.

— Я не промахиваюсь с такого расстояния, — возразил Эльид. — Обидеть хочешь?!

— Упаси Зевс, — ответил Шат почти серьёзно.

Кан смотрел на огненное кольцо, захлестнувшее горло обречённого города, и въяве ощущал, какой безнадёгой дышал Коринф. Эх, подать бы весточку горожанам об армии, идущей на помощь…

— Не нужно рисковать, Эльид, — сказал он, решившись. — Мы знаем, что ты попадёшь, но, подыхая, эта сволочь может вскрикнуть. Отдайте мне ваши плащи.

— Зачем? — полюбопытствовал Ним.

— А за тем, что в хитоне я ничем не выделяюсь среди атлантов, — объяснил Кан, деловито заворачивая одежду своих товарищей в собственный плащ. — Аробист, у тебя, кажется, два кинжала? Поделись со мной — не хочется железным клинком рисковать. Кто знает, как по-ихнему «тише»?

— Как и по-нашему: «Тс-с-с!», — хохотнул Медис. — А что?

— Завтра и послезавтра после полудня ждите меня у обгорелого кипариса, — сказал Кан, забрасывая сверток с плащами на плечо. — Если не дождётесь, разрешаю выкопать мечи и доспехи, напасть на конный разъезд и взять «языка» среди кавалеристов. Командиром назначаю Нима. Если его убьют — Шата. Всё! Я пошёл!

Он выбежал из кустов, где скрывался с товарищами и, поминутно оглядываясь, устремился прямиком к дозорному. Выглядел он и впрямь, как юный атлант — загорелый, с каштановыми слегка вьющимися волосами, с тонким орлиным носом. Одет он был в хитон — льняной мешок с прорезями для рук и головы. Именно поэтому дозорный Астак Бируди воздержался от поднятия тревоги — он был опытным копейщиком и не испугался незнакомца. Только когда Кан поравнялся с ним, он вскочил и нацелил на мальчика копьё.

— Кто такой?! — спросил он вполголоса.

Кан упал на колени и, умоляюще прижав к губам указательный палец, извлёк из свёртка два плаща, протянул их дозорному и, ещё раз призвав его к молчанию, на четвереньках пополз к кострам. «Добытчик, — решил дозорный. — Повезло, что поделился, а не стал пугать знакомым сотником, который наверняка потакает такому пролазе».

А юный разведчик стратега Ритатуя невдалеке от ближнего костра поднялся на ноги, и смело вошёл в лагерь грозного врага, готовящийся к ночлегу. Он и раньше встречал в родном городе моряков из Атлантиды и знал, что атланты бывают двух видов — краснокожие черноволосые и темноглазые, а также белокожие, светловолосые и светлоглазые. Он вполне вписывался в расовый вид атлантов и знал полтора десятка слов их языка, пару ругательств и несколько фраз. Этого, по его мнению, ему вполне должно было хватить для исполнения поставленной им цели…

Вилен в компании командира шестого когопула здоровяка Флика строил планы дальнейшего завоевания Эллады. Планы эти состояли по преимуществу из ругани в адрес упёртости коринфян и изворотливости отряда Кэнта. Крепостной гарнизон и сборная пелопонессцев взаимодействовали на изумление согласованно — в первую очередь за счёт полководческого таланта микенского сотника Герта, помощника аркадского кормчего — храброго, красноречивого, но малоопытного в сухопутной войне.

В разгар сетований на судьбу-злодейку в шатре появился один из двух личных телохранителей Вилена — громадный атлет Ассол.

— Светлейший, — сказал он с растерянной усмешкой, — к тебе гости.

— Откуда? — раздражённо спросил Вилен.

— Из Афин, похоже, — осторожно предположил телохранитель.

— Послы?

— Нет, светлейший. Мальчишка туземный, утверждает, что у него к тебе деловое предложение.

— Ты что, шутишь, что ли? — с подозрением полюбопытствовал Вилен.

— Никак нет.

— Ты что — хочешь сказать, что по нашему лагерю свободно разгуливают афинские детишки? — вспылил Флик.

— Я не знаю свободно или нет, но у твоего шатра, светлейший, стоит афинянин и требует, чтобы его впустили. Да ещё лается при этом, как портовый грузчик, — чётко ответил Ассол. — Что ему передать, светлейший?

Полководцы обменялись коротким взглядом. Отчего бы не позабавиться, раз ничего серьёзного в голову не идёт?

— Впусти, — разрешил Вилен, отчаянно махнув рукой.

Ассол, коротко поклонившись, шагнул к входу и обернулся уже у самого полога:

— А впускать с кинжалом, или сначала обезоружить?

— Так он ещё и вооружённый?! — восхитился Онесси, всплеснув руками. — Ладно, веди вооружённым, но Клет пускай его контролирует.

Клетом звали второго телохранителя, статью не уступающего, а кое в чём и превосходящего своего коллегу, кроме того, он неплохо владел ахейским наречием. Он ввёл Кана под своды огромного шатра, уставленного мебелью, обогреваемого двумя жаровнями и освещаемого двумя десятками свечей. В креслах у огромного стола расположились громадный силач в доспехах, щедро украшенных позолотой и драгоценными камнями, и человек средней комплекции, облачённый в пурпурный хитон из тончайшего полотна, расшитого золотыми нитями. За спиной второго стоял пожилой раб с оливковым цветом кожи и чёрными, как маслины, глазами.

Внимательно осмотрев обстановку, оценив вольготную позу человека в хитоне, развалившегося в кресле, как на постели, Кан отвесил ему короткий поклон и произнёс с широчайшей улыбкой:

— Радуйся, царь! — Вилен частично напомнил ему облик дядюшки Изолия, грозного воина, но добродушного человека, и эта деталь помогла Кану взять себя в руки и обрести свою всегдашнюю скрытую иронию, позволявшую дурачить не самых глупых людей.

— Чему ты предлагаешь радоваться, раб? — холодно полюбопытствовал Вилен, помолчал и добавил, безопасности для. — Я не царь, а всего лишь родственник царей великой Империи. Можешь называть меня светлейшим.

— Я, в общем-то, тоже не раб, — улыбнулся хитрый потомок рода Норитов. — А радоваться нужно тому, что я сумел предстать перед твоими грозными очами живым. Меня могли запросто насадить на копьё, когда я пробирался в ваш лагерь. А у меня к тебе очень выгодное для нас обоих предложение.

— Для начала, представься и расскажи кто ты такой.

— Понимаю, — кивнул Кан. — Зовут меня Канонесом. Родителей своих я не знаю, потому что был подкинут на крыльцо храма Деметры, что в Элевсине. Воспитывался при храме в качестве слуги. В возрасте десяти лет был выгнан на улицу, потому что был заподозрен в краже миски с фигами.

— А ты их крал? — перебил Вилен.

— А ты, светлейший, в детстве по полгода без сладкого сиживал? — с вызовом вздёрнув подбородок, огрызнулся младший из братьев Норитов, которому без сладкого оставаться доводилось частенько, а Леону не всегда удавалось вынести часть десерта из столовой. — Одним словом, четыре года я побирался на улице, приходилось временами и подворовывать. А в четырнадцать у меня появился кинжал…

— Так ты разбойник, что ли?! — догадался проницательный Флик.

— Это слишком сильно сказано, господин, — смущённо протянул Кан. — Правильней сказать, уличный грабитель. Пьяные матросы, загулявшие юноши…

— И убивать доводилось? — уточнил Вилен.

Кан кивнул.

— Так тебя вешать надо! — хмыкнул Флик.

Кан нагнулся, развязал узел свёртка и один за другим бросил к ногам Вилена четыре плаща.

— Это плащи афинских воинов, светлейший, — сказал он с вызовом. — А афинские воины свои плащи без боя не отдают, — он искоса взглянул на Флика. — Меня за плащи, снятые с убитых гоплитов, значит, надо вешать, а тебя за то же самое — награждать? Вот и я хочу, чтоб меня наградили! Разве это несправедливо?

— Какой награды ты ждёшь? — усмехнулся Вилен.

Демонстративно набрав воздуха полную грудь, Кан выдохнул его шумно и сказал:

— Позволь, светлейший, рассказать всё по порядку. Когда я узнал, что ваша армия вторглась в Элладу, я поначалу перепугался не на шутку — вы настолько быстро продвигались к Афинам, что участь стать одним из тысяч рабов вырисовывалась в полной красе. Но тут выяснилось, что Коринф способен сопротивляться. А отряд Кэнта мешает его общему штурму, и поймать его в засаду не получается. И я понял, что у меня появилась реальная возможность не просто спастись, а возвеличиться. Короче, я могу сдать тебе отряд Кэнта.

Атланты переглянулись, надежда уже проснулась в их сердцах, но холодный разум полководцев ещё противился ей.

— Каким образом ты предполагаешь сделать это? — пренебрежительно поинтересовался Вилен.

— Знаешь, светлейший, — хитро прищурившись, Кан без спросу уселся на одну из скамей, придвинутых к столу, — меня так часто обманывали, что прежде, чем оказать услугу, я взял за правило сначала получать оплату.

— Что ты хочешь, афинянин?

— Золота хочу! — алчно выплюнул из себя хитроумный представитель честного рода Норитов. — Столько, сколько сам вешу! Коня, какого сам выберу! И полный доспех — такой, как вот у этого верзилы, — и он ткнул пальцем в сторону Флика. — А потом, когда вы захватите Элладу, вам понадобятся помощники из местных. Я хочу править Афинами. Дай слово, что исполнишь мои условия, и я отдам в твои руки отряд твоих опаснейших врагов.

— Я даю тебе своё слово, — после некоторого раздумья решил Вилен. — Доспехи принесут сейчас — Либиант, озаботься!

Раб, низко поклонившись, вышел из шатра.

— Коня выберешь завтра с утра. Золото ты получишь, когда отряд Кэнта прекратит существование. Не пытайся оспорить слова Вилена Онесси! — нахмурив брови, полководец пресёк попытку Кана вставить в монолог противника словечко-другое. — Что касается твоего дальнейшего возвеличивания, то отряда Кэнта для этого мало.

— Есть у меня одна дельная мыслишка на этот случай, — махнул рукой Кан. — Не знаю только, понравится она тебе или нет. А пока ходят за доспехами, нельзя ли покормить меня, светлейший? С утра слоняюсь без крошки во рту.

— Можешь слопать всё, что осталось на столе, — милостиво разрешил Онесси.

И Кан набросился на остатки ужина, стараясь выглядеть при этом жадным до еды уличным грабителем, не больно-то разборчивым в порядке поглощения блюд.

— Я разведал подходы к лагерю Кэнта Аркадца, и знаю с которой стороны подвести конницу на расстояние прямого броска, — проговорил он с набитым ртом. — Я знаю, где хуже всего налажена охрана лагеря, и могу снять дозорных — ведь я же афинянин, а не атлант; меня подпустят вплотную. И — самое главное — удар мы нанесём оттуда, куда Аркадец стал бы отступать в случае надобности. У южан нет ни одного шанса спастись. Поэтому мне нужен конь. И не кляча, а такой, на каком я не постыдился бы предстать перед дозорными.

Полог шатра откинулся, и в проёме показался Либиант, согнутый под тяжестью оружия. Кан издал восхищённый вопль и кинулся ему навстречу. Он жадно разглядывал позолоченные доспехи шестого когопула, исследовал чёрную бронзу меча и кинжала, цокая языком от восторга. Потом, старательно изображая новичка, облачился в доспехи, напялил шлем с белыми перьями, прицепил к поясу оружие, вздел на руку овальный с вырезами щит, растроганно выдохнул:

— Всё по чести. Я твой верный сторонник, светлейший!

— Жить будешь в палатке моих личных телохранителей, — сказал Вилен, насмешливо щурясь. — Клет, присмотришь за мальчишкой. Корми и защищай его. Но ты, Канонес, собирался оказать нам ещё одну услугу.

Кан любовно провёл ладонью по полированной бронзе позолоченного панциря и молвил небрежно:

— Можно попробовать выманить коринфян из города.

— Каким образом? — спросил Флик.

— Напоминаю, светлейший, что я афинянин, — Кан принципиально игнорировал Флика, поэтому разговаривал исключительно с Виленом. — Я выгляжу, как истый ахеец, веду себя, как афинянин и разговариваю на аттическом наречии. Меня не заподозрят в том, что я атлант. Я ведь уже атлант, светлейший? — спросил он с некоторым подозрением и отчаянной надеждой.

Вилен кивнул.

— Одним словом, я могу подобраться к городской стене и передать просьбу нашего басилевса Эгея о поддержке ночной атаки на ваш лагерь. Скажем, завтра после заката. Я передам Аристарху, что если он хочет освободиться от осады, то его войско должно с возникновением шума ударить всеми силами в направлении на твой шатёр, светлейший. Они знают, что афинская армия славится ночными атаками. Они поверят. Когда конница начнёт топтать отряд Кэнта, Аристарх выведет часть войска на вылазку. И угодит в засаду, а вы тем временем сможете штурмом овладеть городом. Вот. Достаточно для того, чтоб отдать мне Афины?

— А ты опасный человек, Канонес! — с удивлением промолвил Вилен Онесси.

— А афиняне точно не обрушатся на наш лагерь завтрашним вечером? — подал голос, задетый откровенным пренебрежением к своей громоздкой особе командир шестого когопула.

— Моим бывшим землякам придётся для этого обратиться в коней Гелиоса, — фыркнул Кан. — Вы что, не знаете, что афинская армия стоит на границе с Мегаридой? Ни за что не поверю, будто ваши лазутчики давно не разнюхали её местонахождение! Только у меня есть одна просьба, светлейший. Я хотел бы, чтоб Клет сопровождал меня к Коринфу, чтобы мне лишний раз не пробираться сквозь ваши дозоры — у меня плащей не так много осталось.

— А при чём здесь плащи? — заинтересовался Вилен. — Какое отношение они имеют к моим дозорам?! Чего молчишь?

Кан изобразил сильное смущение, но охотно уступил нажиму вражеского стратега:

— Так меня ваш дозорный в лагерь за два плаща пропустил.

— Интересно-о-о, — протянул Онесси. — Где ты в лагерь прошёл, завтра Клету покажешь. Клет, ты сам знаешь, что делать…

«Одним гадом меньше», — подумал гоплит Канонес Норит, и ни крохи жалости не было в этой мысли. Как ни повернётся его дальнейшая судьба, а двух атлантов он уже к Аиду спровадил. Пора бы и коринфян обнадёжить.

— Светлейший, — сказал он с глубоким поклоном, — не прикажешь ли отправиться к городу? Хочется побыстрей выполнить обещанное и прилечь. Я вторые сутки на ногах.

— Клет, проводишь мальчишку и устроишь на ночлег, — распорядился Онесси и невольно покачал головой, видя с какой предусмотрительностью ахеец собирает разбросанные плащи. Жадный предатель куда предпочтительней предателя бескорыстного. Этот за плату не то, что собственный город — родную мать продаст с потрохами.

— Дать бы этому наглецу хорошенького пинка…  — проворчал Флик. — До чего ж я не люблю продажные шкуры!

— Пускай резвится, — фыркнул Онесси. — Он не атлант, слава Кетлю! Это хорошо, что среди туземцев водятся такие ублюдки. Легче страну взять.

В сопровождении Клета Кан сначала зашёл в палатку телохранителей, оставить своё имущество и доспехи и оценить место ночлега. Палатка оказалась обширной, в ней уже спали двое телохранителей отдыхающей смены, два ложа стояли свободными, Канонес совсем было вознамерился уложить плащи на одно из них, но сопровождающий бесцеремонно скинул их наземь:

— Пока собственным ложем не обзавёлся, на земле поспишь — не велика птица! — рыкнул он на ахейца.

И они отправились к стенам города, смутно белевшим в зареве костров. Идти было неблизко — около километра они брели между спящими воинами. Чтобы загладить стычку, произошедшую в палатке, Кан предложил Клету поучить его атлантскому языку. За этим полезным занятием они и не заметили, как оказались у крайних костров. Клет довольно быстро разыскал сотника дозорных и представил ему ахейского лазутчика.

— Пошли, — сказал он Кану, когда дозорные очередной смены отправились на посты.

— Куда? — спросил Кан.

— К городу.

— Тебе надо, ты и иди, — хладнокровно ответствовал нахальный сын Тенция Норита.

Клет растерялся.

— Как это — мне надо?! Это тебе надо! — попробовал он объяснить тупому аборигену очевидную вещь.

Но Кана не так-то легко было сбить с панталыку:

— Знаешь, Клет, давай сделаем так — кому к стенам надо тот и пойдёт! — заявил он твёрдо. — А кому не надо, тот здесь останется. Лично я с тобой к Коринфу не попрусь — быть утыканным коринфскими дротиками в мои планы не входит. Тебя же, тупица, за сто шагов видно, и выглядишь ты, как вопиющий атлант. Ты что, светлейшему все планы порушить хочешь? Так ты так и скажи, я пойму. Но с тобой всё равно не пойду. Если ты решил, что я настолько глуп, что сбегу в осаждённый город, то расставь лучников вдоль стены, она ж белая, меня видно будет. И вели им расстрелять меня, ежели я вздумаю лезть на стену.

— И расставим! — рявкнул Клет. — И велю!

— Кончай орать, — спокойно ответил афинянин, — весь гарнизон переполошишь! Я пошёл, вернусь ещё до рассвета.

До стены он дополз довольно скоро и улёгся неподалёку от башни, насвистывая коринфийскую песенку о глупых жителях Фив Семивратных.

— Кто здесь? — услышал он негромкий оклик сверху.

Сторожу явно хватило ума понять, что в полный голос окликать эллина на ничейной полосе чревато для него крупными неприятностями.

— Канонес Норит, гоплит сотни Априкса тысячи Тенция Норита войска города славной девы Афины! — откликнулся разведчик Ритатуя. — С кем имею дело?

— Десятник гвардии Аристарха Крисп Ликандр. Кем ты доводишься Тенцию Нориту?

— Сыном, — ответил правдивый потомок славного рода Норитов. — Передай Аристарху, Крисп, что вам на выручку идёт объединённое войско Средней и Северной Эллады. Сейчас оно концентрируется на границе Аттики и Локриды, к вам подойдёт не раньше, чем на третьи-четвёртые сутки. Имперцы могут спровоцировать вас на вылазку. Не поддавайтесь, сидите за стенами, ждите нашего подхода.

— Понял, — сказал Крисп, но тут же добавил. — А что ты делаешь у наших стен, гоплит сотни Априкса? Априкс ведь всю жизнь командовал ополченцами. Это он, что ли тебя прислал?

— Дядюшка Априкс, конечно, великий человек, но посылать гонцов к царям не имеет права, — спокойно отозвался на подозрительность стража юный разведчик. — Есть люди посерьёзней, более знатные, более авторитетные. Стратег Ритатуй Брети, который отправил меня к вам, к примеру. Я ответил на все твои вопросы, Крисп? Теперь хочу услышать твои ответы. Какова численность атлантов? Какова структура их армии? Много ли конницы?

— После завоевания Пелопонесса их осталось около ста сорока тысяч, — прошептал Крисп. — Они делятся на когопулы — по двадцать тысяч в каждом. Самые опасные среди них — когопулы ветеранов и Белых Петухов. Первые вместо шлемов носят широкие обручи с нащёчниками, вторые ходят с овальными щитами, в золочёных доспехах и шлемах с белым плюмажем. Ветеранов больше всех — они крутые, как не знаю кто, поэтому у них незначительные потери; их около восемнадцати тысяч. Петухов тысячи на три поменьше. Что касается конницы, то её около шестнадцати тысяч, конница тяжёлая. Остальные гораздо слабей.

— Спасибо за сведения, Крисп, — горячо выдохнул Кан. — Они очень важны для Ритатуя. Я приложу все силы для того, чтобы передать их, но всякое может случиться. Я и сюда-то пробрался каким-то чудом… Поэтому, если у вас есть такая возможность, пошлите своего гонца к Ритатую. Сегодня он командует обозом и легковооруженными, но скоро станет архистратегом. Пусть ищут Ритатуя. Ты меня понимаешь, Крисп?

— Понимаю, — донеслось со стены.

— Тогда я пополз, — вздохнул афинянин.

— Удачи тебе, герой! — донеслось со стены.

— И это вы называете боевыми скакунами?! — облачённый в новенькие доспехи и роскошный плащ цвета морской волны, Кан презрительно скривил губы и сплюнул под ноги конюхам, которые привели на погляд очередного коня. — У нас в Афинах на таких клячах крестьяне землю пашут!

— Задолбал ты меня, афинский молокосос! — взорвался командир конного когопула Муроб, который с восхода солнца присутствовал при выборе коня. — Уж больно ты разборчив, как я погляжу! Это лучшие наши кони.

— Я потому, уважаемый господин, разборчив, поскольку после выполнения задания конь станет моей собственностью, — наставительно пояснил ужасно важный и прагматичный в роскошных обновах сын великого воина Кан Норит. — Кроме того, чтобы выглядеть афинским послом, я должен примчаться на породистом скакуне, а не на крестьянской кляче.

Развалившийся в кресле за накрытым столом громадина Клет вышел из состояния блаженной дрёмы и, насмешливо кося в сторону своего подопечного, нагнулся к уху Муроба.

— А ты приведи ему Дива! — пророкотал его густой бас. — Див его быстрёхонько вернёт на землю из заоблачных высот, где витает этот маленький наглец.

За время общения с Клетом Кан успел изрядно поднахвататься атлантского наречия, поэтому он с любопытством и некоторой опаской ожидал появления пресловутого Дива. Явление оправдало возлагавшиеся на него ожидания. Огромный серый жеребец был строен и широкогруд на диво; мощные длинные ноги поддерживали круп, увенчанный лебяжьей шеей с соразмерной мордой.

Это чудо природы пытались обуздать два сильных конюха, но Див волоком тащил их к столу, храпя и стараясь лягнуть попеременно того и другого.

— Ну, как тебе эта кляча? — ехидно поинтересовался Муроб.

Кан, молча, встал из-за стола, на ощупь разломил хлебец и щедро посыпал его солью. Безбоязненно подойдя к бунтующему Диву, он доверчиво протянул ему одну половинку хлебца со словами:

— Давай будем дружить, мой красавец!

Никто не знает, как возникает та неразрывная нить приязни, что связывает коня с его наездником. К величайшему изумлению имперских кавалеристов огромный жеребец остановился и осторожно взял угощение из рук незнакомца. Кан обнял его за могучую шею и тихонько шепнул на ухо:

— Выручай, дружище! Без тебя мне отсюда не выбраться! Посейдоном тебя заклинаю, помоги!

Конь слушал внимательно, похрустывая кристаллами соли на крепких зубах, горячо дышал эфебу в плечо…

— Дайте седло! — уверенно скомандовал Кан, обращаясь к конюхам.

Загипнотизированные удивительным зрелищем — мальчишка взял Дива! — оба конюха метнулись к привязи, на которой были развешаны предметы упряжи и притащили потник и седло, которое представляло собой две сшитые овечьи шкуры с приделанными к ним ремнями. Попытка накинуть эти предметы на круп коня были встречены его бурным негодованием — один из добровольных помощников эллинского разведчика едва успел увернуться от удара копытом.

— Не лезьте к моему другу, болваны! — гаркнул Кан, удерживая Дива на месте. — Дайте сюда!

Он лично возложил на возмущённо фыркающего жеребца и потник, и седло, осторожно, но крепко затянул подпругу и дал своей надежде вторую половинку хлебца. А потом вспрыгнул в седло.

Опешивший от подобного коварства Див на секунду замер на месте. В следующий миг он взвился на дыбы и попытался сбросить шустрого нахала, да не тут-то было — Кан сжал ногами конские бока, и ребра затрещали под их чудовищным нажимом. Тогда свободолюбивое животное решило перекатиться с боку на бок, чтобы придавить свирепого наездника. Однако Кан был начеку и вовремя рывком развернул конскую морду в ту сторону, куда тот собирался упасть.

— Помоги мне, дружище! Спаси меня! — продолжал взывать он к лучшим струнам в душе благородного зверя.

Обиженно всхрапнув, Див принял судьбоносное решение — он во весь опор рванул, куда глаза глядят. А глаза его в это время глядели в сторону границы атлантского лагеря.

— Спасите! Спасите меня! Остановите эту скотину! — во всю глотку орал ахейский разведчик имперским кавалеристам, разбегающимся с пути несущегося вскачь громадного жеребца — они знали, каково это — попасть под копыта свирепого Дива, о котором в империи ходили настоящие легенды.

Выбирая коня для побега, Кан не мог знать, что во всей Атлантиде с его скакуном мог сравниться лишь его родной брат Кедр, принадлежавший Ивену Аяхти. Все предыдущие попытки объездить своенравного Дива привели к самым печальным результатам — он искалечил четырёх лучших объездчиков. И Вилен отступился — Дива оставил в покое на улучшение генетики табунов Онесси, от него рождались великолепные жеребята.

Одним словом, дурачка, готового преградить путь легендарному Диву, в атлантском лагере не нашлось.

— По коням! — гаркнул Муроб на свою свиту. — Догнать их вы не сможете, но попытайтесь предупредить разъезды, устройте ему эстафету, вымотайте Дива и приведите ко мне этого ловкача живым!

— Ты зря так всполошился, дружище! — хохотнул Клет, наливая себе очередной кубок вина; вино у Муроба было хорошее. — Парнишка только с виду дохляк, он не позволит Диву скинуть себя. Погоняет полчаса и вернётся — он ещё своё золото не получил.

Муроб развернулся к телохранителю и воззрился на него с полным изумлением.

— Ты что, совсем идиот?! — спросил он тихо. — У тебя на глазах ахейский лазутчик укротил и угнал Дива, а ты ждёшь, что он к тебе добровольно вернётся? Ты понимаешь, пешеходная крыса, что это не Див унёс гадёныша, а гадёныш Дива угнал?! Он же потоптал троих моих ребят, которые пытались увернуться! В третий раз объясняю тебе, тупица, у нас Дива угнали!

Потайной ход из города вывел Кэма за пределы атлантского лагеря. Наружная дверца, замаскированная грудой сгнившего хвороста, медленно распахнулась, выпустив на волю молодого дружинника коринфского тирана Аристарха и его коня, облегчённо вздохнувшего полной грудью. Тысячник Мелантий, сопровождавший гонца в лабиринте подземелья, пожелал ему удачи и быстро захлопнул дверь.

Кэм влез на коня и внимательно осмотрелся, опасаясь стрелы из кустов. Погони он не боялся. Во-первых, под ним нетерпеливо танцевал Ясень — один из лучших скакунов Коринфа, а во-вторых, панцирь у Кэмаса Даретида был крепок, и на поясе висели два меча — отцовский и его собственный. С таким снаряжением Кэм мог противостоять кому угодно.

На днях одному из самых молодых дружинников исполнилось восемнадцать, он уже два года служил Аристарху — после гибели своего отца он занял его место в строю и заменил отца своей младшей сестрице Венете. Среднего роста, плотного телосложения, но гибкий и быстрый, он мигом отвадил от своего дома многочисленных ухажёров сестры, не поскупившись на пинки и раздачу плюх, затрещин и подзатыльников. Его дважды вызывали на поединок, но узнав о том, что опекун красавицы и гордячки Венеты в набеге на Тиринф за раз положил семерых тамошних дружинников, задиры на место встречи не являлись.

О нашествии имперской армии Кэм узнал, находясь на пиру у Аристарха. Он воспринял это известие двояко — войны Кэм не боялся, будучи уже опытным бойцом, но его ужасно беспокоила судьба сестрёнки, отправленной им в загородное поместье в сопровождении престарелого слуги. Поэтому, услыхав о возможности выбраться из города, он приложил все усилия для того, чтобы гонцом выбрали именно его.

Направив коня в объезд лагеря Кэнта, чтобы не отвлекаться на общение с дозорными, Кэм двинулся к дороге на Мегару. И понял, что сегодня, безусловно, его день — по дороге во весь опор мчался сотник Белых Султанов на таком немыслимо роскошном коне, что у знающего человека дух захватывало. Не колеблясь ни мгновения, Кэм погнал Ясеня наперерез, на ходу обнажая меч. Он понимал, что дело решит единственная схватка, после которой либо он завладеет лучшим скакуном в Ойкумене, либо останется на бобах.

Атлант, похоже, знал об этом не хуже его самого, потому что тоже вынул из ножен превосходный меч из чёрной бронзы. Они встретились на всём скаку, и Кэм перед стычкой слегка развернул Ясеня, чтобы продлить контакт на секунду-другую. За это время он успел нанести два удара и провести выпад, но противник играючи отразил их и пришпорил пятками своего изумительного скакуна.

К удивлению Кэма, пустившегося в погоню, вражеский всадник не спешил оторваться от них с Ясенем. Он скакал метрах в семи-восьми, то и дело, оборачиваясь назад.

— Стой, имперская крыса! — в бешенстве крикнул коринфиец, отчаявшись догнать атланта. — Стой, говорю! Если ты считаешь себя воином, остановись и сразись со мной!

— Заняться мне больше нечем, кроме как с каждым гонцом мечами звенеть! — вдруг отозвался атлант на чистом эллинском языке, в котором явно слышался аттический говор. — У меня за спиной едва не весь конный когопул коней погоняет, а я им в угоду с коринфянами буду в драку ввязываться! Пришпорь свою лошадь, гонец, если не хочешь своё задание провалить.

— Так ты что — эллин что ли?! — растерялся Кэм.

— Само собой! — сообщил незнакомец таким утвердительным тоном, словно любой всадник, разъезжающий в доспехах сотника имперской гвардии, просто обязан был оказаться ахейцем. — Я тот, из-за кого ты очутился на этой дороге. Меня зовут Канонесом из рода Норитов, для друзей я просто Кан. А ты кто?

— Гвардеец тирана Аристарха Кэмас Даретид. Ты можешь звать меня Кэмом. Кстати, а почему за тобой такая многочисленная погоня?

— Я у них лучшего коня средь бела дня угнал, троих при этом потоптал вот этим красавцем, — со смехом ответствовал младший сын Тенция. — А ещё им обидно оттого, что они считали, будто я им помогу дозоры у Кэнта снять и ваше войско из города выманить.

— Нехорошо людей обманывать! — осуждающе молвил Кэм и вкусно хохотнул, представив бешенство одураченных захватчиков. — Куда мы сейчас?

— К обгорелому кипарису. Там нас ждут к полудню, — Кан придержал Дива, дав возможность коринфийцу сравняться с ним.

Они скакали рядом, испытующе осматривая друг друга.

— Послушай, дружище, — промолвил Кэм, — ты гимнасий-то окончить успел?

— Некогда было, — блеснул в ответ мгновенной усмешкой младший сын великого Тенция. — Должен же кто-то у атлантов коней тырить?

По обе стороны дороги тянулся довольно густой сосновый лес, перемежающийся молодыми орешником и липами. Через несколько минут езды по этому своеобразному коридору Кан заметил впереди расширяющееся пространство, в котором что-то жирно блестело на солнце.

— Если это атланты, сделай вид, что преследуешь меня, я пробью проход, а ты гони к кипарису. Меня им всё равно не догнать. Я их придержу и приведу в засаду, — удалой разведчик Ритатуя дал шенкеля своему бесподобному скакуну и помчался вперёд, наматывая на левое предплечье новенький плащ.

Старый десятник Молосс, командующий двадцатью конниками, с неописуемым изумлением увидел, что к его дозору скачет Белый Султан верхом на легендарном Диве, а его по пятам преследует ахейский всадник.

— На помощь! На помощь! — орал первый, и в его воплях слышался отчётливый иберский акцент.

По сигналу десятника, дозор привычно выстроился двойной подковой, оставив в центре проход для ураганного Дива, но его наездник внезапно выбросил в стороны руки, и двое ближних всадника вылетели из сёдел так далеко, точно их выбросило катапультой. После этого странного поступка он резво развернул Дива влево и взмахом меча отправил на тот свет одного из лучших воинов десятка.

— За мной, ур-ро-ды! — отвесив издевательский поклон, пригласил он на скачку опытных воинов конного когопула.

И они не посмели отказаться. Хотя любой из них прекрасно понимал, что не на их конях гоняться за Дивом, у них была надежда, что они успели отдохнуть на поляне, а Див проскакал больше трёх километров, да и его наездник, кем бы он ни был, не производил впечатления прирождённого кавалериста. Между тем ахейский всадник, «преследовавший» свихнувшегося Боевого Петуха, проскочил в образовавшийся проход и умчался, спрятавшись за могучим корпусом лучшего скакуна Империи. Под прикрытием Кана, Кэм оторвался от пикета на полсотни шагов, его Ясень мчался легко и неутомимо — Аристарх плохих коней тоже не держал.

Дав соплеменнику возможность набрать фору, Кан в свою очередь, пришпорил Дива и через минуту вышел из зоны обстрела, отделавшись тремя копьями, угодившими в верхнюю часть спины — атланты предусмотрительно целили выше, чтобы не поранить драгоценного скакуна, но наконечники из тёмной бронзы не способны были пробить доспехи сотника шестого когопула. Оторвавшись от ближайшего преследователя на шестьдесят-семьдесят шагов, юный разведчик Ритатуя, выровнял скорость своего скакуна с бегом вражьих коней. Схлёстка с имперскими солдатами влила в него полную уверенность в собственных силах и возможностях своего скакуна, поэтому он прямиком вёл вражеский разъезд в засаду — Медис и Гетиды вояки хоть куда, Кэм, судя по мощи ударов, тоже, так что всемером они вполне способны навкладывать преследователям. Пленник в качестве доказательства успешности разведки был бы очень кстати.

У обгорелого кипариса было пусто, но когда вслед за ахейским разведчиком атланты свернули на афинскую дорогу, из окрестных кустов полетели дротики, выкашивая задних и передних. А на сгрудившихся всадников в середине отряда обрушились верховые Ним, Шат, Аробист и Кэм. Медису пешая драка была привычнее, поэтому богатырь Ойнейской филы врезался в атлантов с мечом в одной руке и с дротиком — в другой.

— Не троньте десятника! — крикнул Кан, разворачивая Дива. — Брать живьём!

Молосс был опытным кавалеристом, но на него напали враз Шат и Ним, владевшие конным боем очень прилично, а когда он ввязался в рубку с ними, Медис, незаметно подкравшийся сзади, попросту сдёрнул его наземь за ногу и вырвал оружие из руки. Пока разведчики Ритатуя азартно вязали «языка», последний оставшийся в живых из пикета, спрыгнув с коня, улизнул в кусты и затаился там.

Обогатившись щитами, шлемами и оружием имперских конников, разведчики помчались домой. Их ликованию не было предела — потерь нет, «язык», что характерно, — совсем напротив, задание выполнено, по словам командира, на все сто, добыча настолько велика, что сегодня они запросто обойдутся и без наград.

Озабоченный отсутствием младшего брата Фидий спал беспокойно, его мучили кошмары, а твёрдость постели в придачу к неприятным снам привела к тому, что в эту ночь он проснулся ни свет ни заря. Отерев холодный пот с лица, он какое-то время лежал, блаженно прислушиваясь к звукам спящего воинского лагеря. И только потом услышал странные вздохи, доносящиеся от ложа фракийцев. В первое мгновение он не поверил своим ушам и, осторожно приподнявшись, пригляделся к тому, что творилось под косматым меховым плащом Орфея.

В следующий миг он вспрыгнул на ноги и гаркнул во весь голос:

— А, ну, встать, мерзавцы! Десяток, подъём!

Через четверть минуты Нориты и Кулион Изолид с мечами и щитами в руках окружили десятника и фракийцев. И только после этого Гифон позволил себе задать вопрос:

— Что случилось-то, Фидий?!

— Эти скоты, — Фидий обличающе вытянул руку в сторону Орфея, — не просто спят на одном плаще. Они целуются, когда мы их не видим. А, может, и что похуже.

— Это правда? — хмуро спросил Гифон, обращаясь к Орфею. — Десятник говорит правду? Вы, эфебы, действительно спите, как мужчина с женщиной?

— Да, мы действительно спим, как мужчина с женщиной! — вспыхнув, отвечал Эвридик, закрывший собой старшего своего друга. — Но мы не скоты и не мерзавцы, Гифон, потому что я не эфеб. Я — девушка. И зовут меня не Эвридик, а Эвридика.

Воины десятка были настолько обескуражены, что с губ Кула сорвался самый глупый на свете вопрос:

— Чем докажешь?

— Мне что — хитон снять? — фыркнула Эвридика, вскидывая голову с таким высокомерием, что все поняли, проверять, пожалуй, не стоит; проще поверить на слово.

А ещё все ощутили настоящую неловкость, слава Афродите, что среди сыновей Тенция Норита присутствовал решительный и находчивый Гифон:

— Ох, десятник, не ценишь ты своих воинов! — протянул он с укоризной. — Сам не спишь и другим спокойно отдохнуть не даёшь! Я на тебя тысячнику пожалуюсь, если тотчас не прикажешь сны досмотреть.

И первым демонстративно улёгся спать, удобно умостив голову на щите.

Утром никто не знал как себя вести с Эвридикой, но фракиянка быстро нашла выход из положения:

— Десятник, — обратилась она к Фидию, старательно вытерев мокрое после умывания личико, — я и мой жених Орфей обращаемся к тебе с просьбой о продолжении службы под твоим началом. Оттого, что я девушка, а не эфеб, стрелять из лука я хуже не стала. Я обузой вам не буду, ты же знаешь. А гоплитов десятка Фидия сотни Априкса я прошу относиться ко мне с тем же дружелюбием и отзывчивостью, которую они проявляли к слабаку и недотёпе фракийцу Эвридику.

— Я полностью присоединяюсь к просьбе своей невесты, — гордо развернув плечи и вытянувшись во весь рост, заявил Орфей, и вдруг улыбнувшись, добавил. — Не лишите же вы своего младшенького полноценного рациона?!

Члены десятка невольно хохотнули, представив себе Кана, обнаружившего у обеденного котелка своего старого друга Кула.

— Я принимаю ваши аргументы, — с трудом справившись с ухмылкой, расползающейся по его физиономии, точно виноградина под ногами винодела, ответствовал Фидий и, фыркнув в кулак, объяснил окружающим. — Очень уж Кана жалко.

Когда фракийцы отлучились по естественной надобности, старший сын Тенция собрал своё воинство и потребовал от него даже не пытаться ухлёстывать за фракиянкой.

— Особенно это касается тебя, Изолид! — подчеркнул он жёстко. — Не хватало нам внутренней распри ко всему прочему!

Фракийцы вернулись не одни — вместе с ними к костру подошла девушка в грубом воинском плаще, в кожаном шлеме, из-под которого выбивались непокорные пепельные кудри, с копьём и с мечом на широком поясе. Её изумрудные глаза стремительно обежали воинов десятка и безошибочно остановились на Фидие.

— Меня зовут Венетой Даретидой, я дочь и сестра гвардейцев коринфского тирана, мои родные сражаются против атлантов в городских стенах, — сказала она вежливо. — Если ты не возражаешь, афинянин, я хотела бы вступить в ряды афинского ополчения и сражаться с врагом до победы или смерти. Эвридика сказала, что в вашем десятке не хватает бойцов.

— Это правда, — ответил Фидий, изумлённо качая головой. — Нам действительно не хватает воинов, но именно бойцов, а не красавиц — красавица у нас уже есть.

— Я понимаю твои сомнения, десятник, — Венета гордо вздёрнула подбородок, отчего рядовые десятка испустили единодушный вздох восхищения, — но брат обучал меня фехтованию на мечах и копьях, а он довольно известный воин. В Коринфе его знают как Кэма Счастливчика.

Старшие сыновья Тенция переглянулись — они слышали про Кэма много хвалебных отзывов, в том числе и от более опытных воинов. Согласно этим отзывам, молодой гвардеец Аристарха отличался бесшабашной храбростью, высокой боевой выучкой и талантом фехтовальщика.

— Честно говоря, я предпочёл бы, чтоб к нам в десяток попросился сам Счастливчик, а не его ученица, — проворчал Фидий, вызвав на себя огонь четырёх пар глаз подчинённых. — С чего ты вообще решила вступить именно в афинскую армию, а не пошла к тем же фракийцам?

— Так ей оружие и деньги на снаряжение ваши земляки подарили, — влезла в допрос сильно информированная Эвридика. — Какой-то парнишка с каштановой шевелюрой и карими глазами, внешне сильно похожий на Кана, только робкий и застенчивый. Правда, у этого тюхти в подчинении были пятеро настоящих головорезов, и вёл он их на Коринф. Они так своими речами завели беженцев, что половина из них решила записаться добровольцами. У Ритатуя в итоге появится тысяча-другая новых башей. Кстати, а куда девали нашего Кана, десятник?

— А что — Кул и вправду ест быстрее нашего меньшого? — сострил Гифон. — Так ты не переживай — с Венетой из одного котелка питаться будешь. Если наш мудрый господин десятник соизволит принять пополнение, конечно. Фидий, ты ещё долго будешь перед беженкой выпендриваться?

Фидий ещё раз окинул взглядом стройную фигурку коринфийской красавицы и спросил сварливо, как старый ворчун:

— Готовить умеешь?

— Да, конечно! — радостно воскликнула Венета.

— Ладно, беру.

Дорога на Мегару привела разведчиков Ритатуя к морскому берегу. Внизу под крутым изломом спуска к воде зоркие глаза Медиса высмотрели дрибоду, вытащенную на песок. Часть команды старательно копошилась вокруг мачты, а несколько моряков в сопровождении полудюжины тяжёлых пехотинцев рубили кустарник и увязывали его в фашины.

— Захватим кораблик? — недолго думая предложил самый заводной из братьев Гетидов. — А что? Их на лодчонке не так уж и много… Командир, ты ведь в таких доспехах, что тебя никто не заподозрит.

— Я встану у этого камня, — поддержал брата молчун Эльид, указывая на выдвинутый вперёд мысок обрывистого склона к воде, — и двенадцать гостей можешь смело вычеркнуть из числа живущих. Отвечаю!

Фидий Норит и сам сотник Априкс наверняка отказались бы от этой рискованной затеи. Но Кану было всего шестнадцать лет, и за эти годы он прошёл немало самых рискованных заварух. Включая проникновение в имперский лагерь и побег из него. Машинально почесав затыльник шлема, увенчанного перьями диковинной птицы страуса, он подмигнул Кэму и сказал:

— Я скачу впереди и взываю о помощи. Они расступаются, и я обрушиваюсь на них с тыла. Кэм, ты не останавливаясь, пробиваешь строй и въезжаешь на палубу по сходням. Аробист и ты, Ним, помогаете Кэму, а Медис и Шат — мне. Ты, Эльид, выцеливаешь, кого сможешь, и присматриваешь за пленным. Диспозиция ясна?

— Чего ясна? — заинтересовались разведчики, не обременённые обучением в гимнасиях.

— Конечно, ясна! — фыркнул Счастливчик.

Кан окинул взором своих удалых подчинённых и обнаружил, что в их глазах пылает огонь азарта и нетерпения. Возглавлять таких смельчаков было для него большой честью, которую предстояло заслужить сию же минуту. Он старательно протёр рукоять меча и поплотней уселся в седле.

— Див, — сказал он своему чудо-коню в самое ухо, — ноги на крутизне не переломай, очень тебя прошу! Па-а-ашё-ёл! На помощь! На помощь!

Увидав на тропинке, спускающейся к воде, всадника в доспехах Белого Султана на великолепном коне, моряки с удивлением уставились на него. Но тут показались преследователи, которых возглавлял наездник в ахейском доспехе и шлеме, и всё сразу стало понятно.

По приказу капитана дрибоды, морские пехотинцы выстроились впереди, прикрывая собой матросов, вооружённых ножами да топорами. С корабля на подмогу обороняющейся стороне спешили ещё с десяток моряков, успевших прихватить щиты и копья. Если бы они соединились, план, придуманный Каном, мог завершиться большой неприятностью. Но тут в дело вступил «козырь из рукава» — с обрыва полетели дротики, пущенные бестрепетной рукой Эльида. Прежде чем матросы поняли что происходит, четверо из них очутились на песке, безуспешно пытаясь извлечь из тел глубоко впившиеся бронзовые наконечники. Остальные вынужденно развернулись в сторону свирепого истребителя и замерли, укрывшись щитами.

В это время младший потомок семьи потомственных гоплитов со всего маху въехал в атлантский строй на атлантском скакуне, сбив с ног одного из воинов и затоптав двоих матросов. После чего развернул коня и напал на оторопевших врагов с тыла. Мимо с дикими воплями промчались Кэм, Аробист и Ним, а Медис и Шат атаковали воинов с фронта.

Пошла потеха! Пользуясь неожиданностью наскока и растерянностью врагов, молодые ахейцы довольно быстро управились с командой дрибоды, кроме тех из матросов, что вовремя отплыли подальше от берега и неумолимых дротиков Эльида. Свирепый к врагам своего седока Див полностью оправдал своё грозное имя, раздавая удары задними ногами, точно взмахи боевой палицы и кусаясь, словно пантера. Опытный и хладнокровный десятник Молосс наблюдал за истреблением моряков в полнейшем ужасе и изумлении — мальчишки расправлялись с атлантскими воинами, как стая волков с компактной отарой беззащитных овечек. И когда вошедший в боевой раж Эльид повернул к пленнику искажённое яростью лицо, на котором безумным огнём полыхали сузившиеся глаза, Молосс невольно съёжился в комок.

— Не трусь, подонок! — прорычал молчальник Эльид. — Щегла табунщик не обидит! Понаехали тут…

— А ты не хило клинком владеешь, — обронил Ним, останавливаясь рядом с Кэмом и облокачиваясь на фальшборт.

— Так потомственному гвардейцу, вроде, по-другому и не положено, — хмыкнул тот, и оба устало рассмеялись, утирая вспотевшие лбы.

— Присоединяйся к нам, — предложил Аробист. — Ритатую такие рубаки нужны.

— Эй-эй! — послышался с берега подозрительный голос грозного командира разведчиков. — Вы кого это из десятка Норитов увести пытаетесь, мошенники?! Вот я вас!

— Эти Нориты всё самое лучшее к себе так и гребут, так и гребут! — тут же подал голос и неугомонный Шат. — Медис, заступись!

— Чтобы я — воин афинской армии и верный подчинённый — против своего командира пошёл?! — отозвался богатырь энейской филы. — За кого меня тут держат?! И вообще — хорош трепаться, киньте лучше в трюмы пару факелов, и мотаем отсюда по добру по здорову.

— Эх, сколько добра пропадает! — вздохнул Аробист, вытряхивая в трюм пылающие угли из жаровни, установленной на носу дрибоды, и снимая браслет с руки ближнего матроса с раскроенной головой.

Добычу они пересчитали и поделили, спрятавшись в убежище, в котором провели второй день поездки. Там же и зарыли всё лишнее, включая и доспехи Белого Султана.

А выехав на дорогу, с закономерностью правила Мэрфи наткнулись на десяток Гортензия, преградивший им путь с холодной неподкупностью Немезиды.

— Кто такие? — прозвучало в ночной тишине. — Куда едем?

Разведчики переглянулись.

— Кони у них пилосские, — услышал Кан горячий шёпот Торопыги, — а у нас фессалийские. На наших скакать легко и далеко, а на их — только драться сподручней. Поверь табунщику, командир.

— Надо прорываться, — поддержал брата хладнокровный Ним, и Кан выехал вперёд вместе с Медисом.

— А вы сами-то кто будете? — спросил Медис, демонстративно поигрывая рельефными мышцами. — Если разбойники, то проваливайте с дороги, да побыстрее! А если дозор союзной армии, то предъявите свои регалии, тогда и получите ответы на все вопросы.

— Мы всадники афинской армии, — послышалось в ответ. — Я сотник охраны стратега конницы Литапаста Бореа Гортензий.

— Чем докажешь? — подал голос Кан и дал шенкеля своему чудесному скакуну, подъехав вплотную к Гортензию. — Может, у тебя грамота какая-нибудь имеется?

— У меня есть кое-что получше, — усмехнулся Гортензий и, обернувшись к своим бойцам, указал на них рукой.

Когда он повернулся назад, его горло внезапно ощутило острый укол — мальчишка успел вынуть кинжал и упереть его в наиболее уязвимую часть тела своего противника, а стальная хватка другой руки не позволила сотнику отпрянуть в сторону.

— Послушайте меня внимательно, воины! — крикнул с неожиданной даже для самого себя властностью меньшой сын Тенция Норита. — Мы свои и не хотим причинять вам вреда, но не позволим останавливать себя и требовать с нас отчёта. Достаточно того, что вы сами видите — мы едем в сторону лагеря союзной армии. Кто мы — знать вам не полагается. Если кто-нибудь попытается перехватить нас или освободить Гортензия, то учтите — у меня есть право прорываться силой; поэтому я для начала зарежу вашего командира, а потом велю перебить остальных. Ясно? Я спрашиваю — ясно?!

— Да, ясно…  — донеслось из ночного мрака.

— Тогда брысь с дороги! — распорядился вошедший во вкус неограниченной власти Кан Норит.

— И расседлать коней! — добавил Ним. — Чтобы не грезили успешной погоней — нам не хочется лишних жертв.

Дождавшись выполнения приказа, разведчики отправились дальше, забрав у пикета факелы. Всё с той же целью — избежать скорой погони. Пока дозорные оседлают лошадей, разведчики успеют оторваться подальше, тем более, при свете факелов, а не при тусклом лике Луны.

— Ты хотя бы понимаешь, с кем шутки шутить вознамерился?! — негромко поинтересовался Гортензий, и в голосе его угроза ощущалась настолько отчётливо, что менее безалаберные люди крепко призадумались бы над своей судьбой.

Но вокруг него сегодня собрались настоящие отморозки, беззаветно уверенные в том, что великий стратег Ритатуй прикроет любой их фортель, и коринфский сорвиголова, понятия не имеющий, кто такой этот мифический Литапаст Бореа. Поэтому в ответ на предупреждение раздался издевательская реплика кого-то из близнецов:

— Ты с самим собой — таким страшным — спать-то не боишься?!

— Он богатый человек, — поддержал его командир разведчиков, известный остряк Кан Норит, — поэтому он, наверное, спит в другой комнате. Или охранника у ложа ставит.

Дружный гогот семи юных глоток в клочья разорвал ночную тишину и спугнул волчью хоровую группу, как раз собравшуюся повыть на Луну. Взбешённый Гортензий потянулся за мечом, но в ножнах меча уже не было, а сбоку его крепко встряхнули, и пообещали в следующий раз надавать подзатыльников. Повернув голову к угрожавшему, сотник афинской конницы встретился взглядом с мрачной рожей Медиса и дал себе обещание воздержаться как от необдуманных действий, так и от резких высказываний.

Спустя час-полтора езды крупной рысью Кан подъехал к Гортензию и велел слезть с коня. На глазах у спешившегося пленника Медис перерезал подпругу у его седла и бросил меч в сторону.

— Прощай, сотник! — сказал он спокойно и добавил, оскалив зубы. — И не забывай, что мы знаем как тебя зовут и где искать. Если ты нам не наврал, конечно!

Дальше скакали галопом, пока кони не выбились из сил. Слегка перекусили, давая отдохнуть благородным животным.

— Ты действительно не опасаешься мести стратега конницы? — спросил мальчика Кэм, с аппетитом уминая атлантскую солонину, приватизированную на дрибоде хозяйственным Аробистом.

— Я выполнял приказ великого стратега Ритатуя, которому был передан в подчинение своим сотником, — объяснил тот, старательно пережёвывая медовую лепёшку с сыром. — Кроме того, я сын Тенция Норита, который за свои заслуги приказом басилевса Эгея назначен тысячником гоплитов. Мы ровня с Гортензием. Если он действительно Гортензий, а не самозванец.

Рассвет их застал под Мегарой — городом с двадцатитысячным населением. Отсюда до лагеря союзной армии оставалось пять-шесть часов доброй скачки. Учитывая опасность погони, было решено на лёжку не останавливаться, а дать коням хорошую передышку и продолжить путь.

— А вам не кажется странным, что дозоры нашей конницы забрались слишком уж далеко от лагеря? — глубокомысленно изрёк Медис, наблюдая за тем, как экспрессивно жуют лошади ячмень, насыпанный в торбочки.

— Не кажется, — спокойно отозвался Ним. — Поскольку никакой это не разъезд, а такая же разведка, только отправленная не Ритатуем, а Литапастом.

— Ему тоже хочется быть архистратегом, — подтвердил Шат высказывание брата. — Я слышал, как Ритатуй обсуждал это с Маром и своим телохранителем Эзиклом.

— Но нам-то Ритатуй выгодней, — хмыкнул Кан.

— В Коринфе считают так же, — сказал Кэм.

К лагерю подъехали со стороны Афин, попутно изумившись громадности бивуака — за время их отсутствия к армии присоединились беотийцы и фессалийцы, всего на мегарской границе скопилось больше ста тысяч воинов. Выборы главнокомандующего этой армадой должны были состояться через двое суток. Поэтому Ритатуй встретил своих разведчиков с большим облегчением. Кан отчитался перед «работодателем», сдал ему пленного и передал на хранение Дива. Затем напялил свои законные доспехи и в сопровождении Кэма отправился в родной десяток.

К тому времени, когда они соизволили прибыть, над лагерем сгустились сумерки. Эвридика, кашеварившая у костра, сердечно встретила прибывших, но попеняла на то, что десяток излишне увлёкся проведением учений. Еда уже стынет, а этих героических охламонов всё нет и нет.

— Айда за мной, я знаю, где Фидий любит злодействовать! — предложил Счастливчику бывший его командир.

Местонахождение десятка они услыхали издалека. В овражке, где обычно проходили учения, раздавался ожесточённый лязг бронзы и громкие крики. Разведчики подкрались с фланга, чтобы по излюбленной кановской привычке выкинуть какую-нибудь каверзу, но в этот раз развлечение пришлось перенести на более спокойные времена. Потому что десяток Фидия не тренировался, а рубился против атлантских разведчиков, численностью превышавших ахейцев почти вдвое — Вилену тоже нужны были «языки».

Однако в этот раз атланты наткнулись на ожесточённое и квалифицированное сопротивление — старшие сыновья Тенция и фракийский певец были опытными вояками, много чего повидавшими в северных горах и на границах Афинской земли, а Леон и Кул хоть и не обладали опытом, зато сил и задора им было не занимать.

Слабым звеном оказалась Венета — пока старшие крушили врага, а младшие мерились силами с противостоящими им разведчиками, двое атлантов отбили коринфянку от общей группы и оттесняли всё дальше. Она пока ещё отмахивалась от наседающих лазутчиков, но с каждой минутой меч становился всё тяжелей, а щит определённо готов был выпасть в любой момент.

— На помощь! На помощь! — крикнула она в ужасе.

И в тот же миг один из её врагов отлетел на несколько шагов, получив чудовищный по силе пинок в щит, а второй, страшно застонав, повалился наземь, с раскроенной головой.

— Ахайя-а-а! — услышала она свирепый боевой клич и с изумлением увидала своего стеснительного благодетеля в совсем ином свете.

Он обрушился на уцелевшего атланта, точно орёл на цыплёнка, успев крикнуть Венете:

— Подсоби Кулу, красавица!

Коринфянка охотно исполнила бы просьбу своего спасителя, если бы на это остались хоть какие-то силы. Ощутив себя в безопасности, она выронила меч и осела наземь, жадно хватая воздух едва не лопающимися от напряжения лёгкими. Прямо перед ней атлант и афинский юноша вновь сцепились в смертельной игре. Первому было около тридцати лет, и весил он на полталанта больше своего юного соперника, но после каждого блокирования ударов мальчишки он коротко всхрапывал — даже девушке было понятно, что силы неравны.

Почуяв слабину, Кан ожесточённо наседал на противника, пока не оттеснил его в общую потасовку, где быстро перекинулся на двух атлантов, совсем было одолевших Кула:

— Займи моего! — крикнул он другу, и вдруг понял, что в запале боя не учёл усталости, накопившейся в нём за последние сутки; только чудовищная сила и до мозга костей усвоенные уроки фехтования в гимнасии и на отцовском дворе позволяли ему сдерживать натиск атлантских лазутчиков.

Тем не менее, даже эти обстоятельства не уберегли его от удара, скользнувшего по шлему и оцарапавшему правую бровь. И кто знает, чем бы закончилась для нашего героя эта стычка, если бы не сотня Априкса, в полном составе нарисовавшаяся в овражке с громогласным боевым кличем. Впереди сотни мчался счастливый от успешно исполненного поручения Кэм Счастливчик, дружинник коринфского тирана и добровольный разведчик Ритатуя.

Осознав свой провал, остатки атлантской разведки попытались дать тягу, но полсотни копий, брошенных им в спину, покончили с этой попыткой раз и навсегда.

— Ты поспел вовремя, Кэм! — сказал своему подчинённому Кан, тяжело хлопнув его по плечу. — За мной должок, разрешаю напомнить при удобном случае.

Он вытянулся перед Априксом и чётко доложил о возвращении в состав родного подразделения.

— А это, сотник, новый доброволец, желающий присоединиться к нашему десятку. Он из Коринфа и зовут его Кэм Даретид, — так закончил он свой доклад. — Кэм отличный рубака и верный товарищ.

— Кэм?! — раздался из полутьмы взволнованный женский голос. — Кэм, где ты?!

— Я здесь, Венета! — заорал Счастливчик. — Здесь! — и поймал в охапку сестру, скинувшую шлем.

Глядя на то, как спасённая им красавица покрывает поцелуями лицо его подчинённого, Кан с досадой цокнул языком и отвернулся. Он поздоровался с друзьями и братьями, ответил на пару дежурных шуточек и попросил у десятника разрешения отправиться на боковую.

— Эвридик, дружище, — сказал он, возвращаясь к костру и заворачиваясь в плащ, — я надеюсь на твою щедрость и заботу. — Спокойной ночи!

Суд

Могучий организм молодого гоплита силы восстанавливал со скоростью фессалийского скакуна — Кан проснулся на ранней заре, едва Гелиос запряг в колесницу светоносных своих коней. Бровь, поцарапанную вражеским клинком, слегка саднило, но беспричинное хорошее настроение овладело Каном всецело — его не сумел расстроить даже вид коринфян, удобно устроившихся под одним плащом.

«Теперь понятно, по крайней мере, за что Кэма кличут Счастливчиком», — подумал он мимоходом и, наскоро ополоснувшись, заглянул в свой котелок. Эвридика надежды своего сотрапезника не обманула — внутри котелка обнаружились пара кусков копчёного мяса, сыр и хлебец. В чаше оказалось разведённое вино.

Вознеся хвалу Афине и тихую благодарность Эвридике, ранняя пташка гнезда Тенция Норита установила чашу на плоский камень в углях костра и вгрызлась в кусок окорока, заедая его подчерствевшим хлебом.

— Приятного аппетита, — услышал он тихий девичий голос.

Обернувшись, король разведчиков афинского государства обнаружил, что Венета высвободилась из-под руки Счастливчика и наблюдает за ним с задорной улыбкой.

— Благодарю, — ответил он с набитым ртом. — Ты кто? Раньше в десятке я тебя что-то не видел.

— Зато в другом месте видел вполне отчётливо, — намекнула коринфянка.

— Это где, ежели не секрет? — с интересом полюбопытствовал Кан, разрезая сыр на мелкие кубики.

— На дороге к Коринфу.

Кан состроил непонимающую физиономию:

— Я не бывал в тех краях, — сказал он, качая головой. — Ты меня ни с кем не путаешь, красавица? Я в Афины ездил, и вернулся только сегодня вечером.

— А где ты в таком случае встретил Кэма, который Афины отроду не посещал?

— Да меня с ним Ритатуй познакомил, — улыбнулся лживый потомок честного рода Норитов.

— И под Коринфом вы с ним не встречались? И дрибоду не захватывали? И конный дозор не прорывали? — участливо поинтересовалась прелестная коринфянка.

— Повторяю, красавица, я конечно ужасно героический гоплит, но под Коринфом я никогда не бывал, — весело отпёрся командир ритатуевской разведки. — А ещё я на твоего болтливого Счастливчика Медиса науськаю, чтоб язык ему подрезал. Есть у меня такой знакомый — громила с чёрными усами; он трепачей сильно недолюбливает.

— Это не он, случаем, имеет обыкновение к одиноким девушкам подкатываться? — уточнила Венета, прыснув в кулачок.

— Все мы имеем такое обыкновение, — улыбнулся Кан, кивая на Счастливчика. — Только одним везёт, а других мимо проносит…

Кэм широко открыл глаза и ухмыльнулся с таким откровенным превосходством, что Кану очень захотелось запустить в него котелком, но он решил повременить, поскольку коринфянин изрёк следующую гипотезу:

— Венета, знаешь, почему он сегодня грозный такой? Он просто ещё не в курсе, что ты мне не полюбовница, а родная сестра, — он нахально подмигнул своему бывшему командиру и добавил. — Будешь Медисом пугать, я Венету за Гифона сосватаю, он тоже на приколы большой мастер.

Встав с походной постели, Кэм Даретид, посол коринфского тирана подошёл к своему бывшему командиру; его лицо было абсолютно серьёзно. Он положил на плечо Кану тяжёлую мускулистую руку и торжественно произнёс:

— Кан, ты дважды спас последнего родного мне человека. Я твой вечный должник. И мне не нужно об этом напоминать — Даретиды о своих долгах помнят всегда.

— А я рад, что сумел оказать такую услугу вашей семье, — дрогнувшим голосом ответил младший сын Тенция Норита.

Тут он почувствовал себя крайне неловко и чтобы исправить положение, привычно спрятался за иронией:

— Я надеюсь, что Фидий избавит меня от хозяйственных работ за то, что я способствовал пополнению десятка такими великими воинами, как ты и Венета. Слышь, десятник, я то и дело воинов к тебе привожу, а благодарности от тебя что-то не вижу…

Фидий приподнял голову со щита, на котором она была уютно устроена, сладко зевнул и сказал:

— Кэм Даретид, властью, данной мне городом великой девы Афины, я запрещаю тебе выдавать свою сестру за Гифона. Ну, теперь ты доволен, братишка?

— Он, может, и доволен, а я тебе отомщу! — подал голос Гифон. — И мстя моя будет ужасна и многократна.

Серебристый смех Венеты сподвиг на присоединение к болтовне и всех остальных.

— А я не думала, что Гифон такой мстительный, — промолвила Эвридика.

— Он не мстительный, у него просто память плохая, — поправил её Леон. — Отомстит и забудет; снова отомстит, и опять забудет… А мы страдаем!

— Погодите-погодите вы со своим грозным Гифоном! — спохватился Кан. — Эвридик, дружище, что они с тобой сделали в моё отсутствие?! Почему ты говоришь о себе в женском роде?

Десяток радостно загоготал, что твоя гусиная стая.

— Видишь ли, Кан, — осторожно промолвила Эвридика, — я говорю о себе в женском роде, потому что родилась женщиной, а не мужчиной. Мы же с тобой из одного котелка питались, неужели в вырезе хитона совсем ничего не было видно?

— А ты считаешь, что во время завтрака или ужина я обязан сотрапезнику под хитон заглядывать? — вопросом на вопрос отозвался младший сын Тенция. — Чего я там под хитонами не видал?!

Десяток при этих словах от хохота покатом покатился.

— Да, знаешь ли, дружище, ты многого там не видел, — простонал Орфей сквозь смех. — Уж поверь на слово знающему человеку!

При всех своих недостатках Кан не страдал отсутствием чувства юмора, даже если он был использован в его отношении, поэтому он охотно похохотал с остальными. Но напоследок пообещал исправиться прямо во время завтрака.

— Поздновато спохватился, — участливо сообщил ему Торит. — Самые младшие сейчас вы с Венетой.

— Станешь глаза распускать — будешь иметь дело со всем десятком, — перевёл с дипломатического на древнеахейский Кул Изолид и молодцевато вскочил с постели.

Молодые воины постепенно поднялись все, привели себя в порядок. Эвридика распорядилась подбросить дров на тлеющие угли костра, мимоходом осмотрела царапину Кана и повесила разогреваться остатки вчерашней каши. Кан привычно нагрузился пустой амфорой и отправился за водой. На этот раз в сопровождении коринфян.

Кэм с интересом осматривался вокруг, оценивая обустроенность союзного лагеря, а Кан подробно втолковывал его сестре, почему об их приключениях следует помалкивать наглухо. О том, почему приличной ахейской девушке следует держаться осторожнее с Кулом, Леоном и его старшими братьями, он растолковал ещё подробней. Настолько детально, что Счастливчик вынужден был оторваться от созерцания военной мощи союзников, чтобы заметить:

— Как я понял, в нашем десятке, кроме тебя, командир, порядочных людей нет. Зато ты — образец совершенства. Ага?

— Вот за что твой брат мне сразу понравился, — подтвердил младший из Норитов, заговорщически обращаясь к Венете, — так это за его удивительную проницательность и умение разбираться в людях!

И вся троица зашлась в приступе весёлого смеха. Воины, скопившиеся с посудой у ручья, с удовольствием наблюдали за Венетой, наполнявшей амфору водой при помощи небольшого кувшинчика с широким горлом — гидрии, и с завистью — на двух молодых да ранних, сопровождавших это чудо природы. Кэм рычал на зевак, точно матёрый волчище, и чуть не схлопотал по клыкам. А Кан спокойно назвал имя командира десятка, в котором несёт службу объект общего интереса, и накал интереса резко снизился, как по команде.

— С нашей семейкой связываться себе дороже, — объяснил он, взвалив на плечо шестидесятилитровую амфору, будто пёрышко.

— Давай, помогу, — предложил ему Кэм.

— Да я привычный, — отозвался юноша. — Фидий за это мне три лишних чаши воды разрешил выпивать. Хотите, я с вами поделюсь? — и тут же добавил, плутовато покосившись на Венету. — Если, конечно, сопровождать меня к ручью будете.

— А просто поделиться не можешь, значит? — задумчиво подытожил Кэм.

— Нет, почему же? — парировал Кан. — С тобой — могу. На фиг ты мне у ручья нужен? А вот Венета — другое дело. Кто мне воду в амфору набирать станет с таким неповторимым изяществом?!

Давно у Венеты не было так спокойно на душе. Бегство от атлантских захватчиков, скитания в голоде и страхе подвергнуться насилию со стороны попутчиков, разбойников и чужих солдат остались позади. Она шла между двумя людьми, которым могла довериться безоглядно — по левую руку от неё шагал брат, готовый без раздумий отдать жизнь за сестру, а справа — насмешливый, но добрый к ней и свирепый к врагам юноша, дважды пришедший к ней на помощь. Если брат не врёт, а врать ему нет никакой причины, то этот говорливый парнишка — настоящий герой. И он отчаянно восхищён ею, хотя старательно скрывает это за иронией.

«Ах ты, хитрюга! — с неожиданной теплотой подумала владычица всех юных сердец многолюдного Коринфа и переставила гидрию с одного плеча на другое. — Ну, куда ж ты, глупыш, от меня денешься?!»

К вечеру выяснилось, что воды, принесённой не только в амфоре, но и в гидрии, на десяток полного состава не хватает.

— Меньшой, сгоняй за водичкой! — распорядился Фидий.

Венета, молча, взяла гидрию и присоединилась к основному водоносу отряда.

— Леон, Кул, а вы куда намылились? — поинтересовался десятник, видя, что младшие члены его подразделения тоже опоясываются мечами. — Ты, красавчик, остаёшься в помощь Эвридику — тьфу ты! — Эвридике. Остальные марш на занятия. Выполнять!

Оживлённо болтая, афинско-коринфская парочка спустилась к ручью, где в это время было совсем малолюдно. Появление конного отряда привлекло общее внимание…

— Венета, бегом за нашими, — тихонько сказал Кан. — Быстро! Скажешь: Гортензий от Литапаста пожаловал.

— Я тебя не брошу! — решительно заявила сестра Кэма Счастливчика и, отставив кувшин, вынула меч из ножен, приняв боевую стойку.

Выходка девушки вызвала дружный хохот телохранителей стратега Литапаста.

— Симпатичную ты себе заступницу выбрал, Норит, — остаточно посмеиваясь, признал Гортензий. — Только на сей раз у меня есть письменный приказ о твоём задержании. Следуй за нами.

Вместо того чтобы исполнить приказ, младший сын Тенция Норита тоже обнажил клинок и встал рядом с Венетой:

— Никуда я с вами без своего десятника не пойду, — объяснил он. — Нас в гимнасии так учили — задержание гоплита афинского войска производится с согласия его сотника и в присутствии десятника. Что-то не вижу здесь ни моего братца Фидия, ни дядюшки Априкса.

Гортензий, молча, кивнул, и всадник, стоявший слева от юноши, бросил вперёд своего мощного пилосского жеребца, сбив Кана с ног; два копья упёрлись юноше в вырез панциря. Плачущую Венету оттеснили конскими корпусами, меч выбили без лишней учтивости. Несколько конников, спешившись, обезоружили арестованного и связали ему руки за спиной.

— Сам пойдёшь, или подхлестнуть? — осведомился Гортензий.

— Эй, придурок! — крикнул Кан какому-то нервному наезднику, вздумавшему поучить плёткой настырную девчонку. — Поостерегись плёткой махать — она сестра коринфского посла; Аристарх обид не прощает. Венета, иди домой, я тебя прошу! Я прошу тебя!

Его толкнули в спину древком копья, и он пошёл, стиснутый конскими боками. Попытка максимально замедлить передвижение обернулась тем, что всадники подхватили его под мышки и перешли на рысь.

В голос рыдающая Венета примчалась к костру. Услышав об инциденте, Фидий вознамерился обратиться за подмогой к сотнику, но Гифон выступил категорически против.

— Пока мы действуем по закону, они меньшому башку открутят и сошлются на попытку побега, — сказал он хмуро. — Они не зря тайком его похитили — им есть, значит, что скрывать. Надо выручать Кана самим; и чем быстрей, тем лучше!

— Я сгоняю к братьям, они в стороне не останутся, — поддержал Кул. — И пошлите Леона за Адамантидами.

Через четверть часа у костра Норитов собралось почти три десятка юных сорвиголов. Гифон начал, было, выступать перед ними с зажигательной речью, но его нетерпеливо перебил старший из сыновей Адаманта — Пелий:

— Не трать слов напрасно, дружище, мы знаем, что трепаться ты можешь с утра до ночи. Мы в курсе того, что случилось, и готовы поставить на место обнаглевшего Литапаста. Фидий, командуй — Кан гоплит твоего отряда.

В шатре Литапаста Кана ожидал его владелец, удобно расположившийся в кресле у стола с папирусными свитками и двумя обеденными приборами. Шатёр был хорошо освещён, земляной пол застелен шкурами диких животных, в стороне от стола виднелось ложе, накрытое покрывалом из драгоценного египетского полотна.

Осмотревшись, юный разведчик всё внимание сосредоточил на хозяине шатра. Перед ним сидел тридцатипятилетний мужчина в дорогом гиматии и позолоченных сандалиях. На чуть вытянутом его лице, обрамлённом каштановой бородой, выделялись пронзительно-синие глаза с тяжёлыми веками; резко очерченный нос нависал над узкой верхней губой, что неоспоримо свидетельствовало бы о жестоком характере её обладателя, если бы не полная нижняя губа, смягчающая это неблагоприятное впечатление. Кан понял, что перед ним умный, властный и целеустремлённый человек, и что ему — Кану предстоит нелёгкий поединок.

— Слушай, мальчик, ты гимнасий-то хотя бы окончил? — после минутного молчания спросил Литапаст, не скрывая своего изумления.

— Уф-ф-ф! — выдохнул с деланным облегчением дерзкий мальчишка. — Я-то всё гадаю, за что меня задержать стараются, а это этер Гаруспий меня на занятия вернуть хочет! — этер Гаруспий заведовал афинским гимнасием. — Так бы сразу и сказали, а не угрожали оружием. У меня, стратег, есть уважительная причина, чтобы не посещать занятия — меня отец своей волей в армию записал, так что я полноправный гоплит афинского войска, а не эфеб из гимнасия. Так Гаруспию и отпиши.

Литапаст внимательно выслушал тираду задержанного, пристально глядя ему в глаза.

— Ну, довольно дураков из нас строить, — властно сказал он, когда Кан закончил. — Ты, видимо, не до конца понимаешь, в какую безнадёгу влип, по мальчишескому своему легкомыслию. Гортензий, как ты полагаешь, почему этот недоумок над нами тут куражится?

— А чего тут полагать? — коротко хохотнул громадина-сотник. — Он наверняка считает, что Ритатуй его из наших лап, шутя, выдернет. Он же про Лэда Астура по малолетству не знает. Раскрой ему глаза, стратег, жалко мальчишку на плаху посылать — он хороший боец, пользы стране много принести может.

Командующий конницей, не спеша, отхлебнул вина из серебряного кубка и доверительно улыбнулся задержанному:

— Ты ведь знаешь, малыш, что Ритатуй только прикидывается пророком. На самом деле он просто продувная бестия, водящая за нос и царя Эгея, и архонтов, и весь народ Аттики. В эпоху Ахейской войны был у Брети разведчик, которому ты, Канонес Норит, не достоин даже ремни на сандалиях завязывать. Звали его Лэд Астур. И он в одиночку, понимаешь ли ты, в одиночку доставлял Ритатую сведения о том, где стоят вражеские армии, какова их структура и численность, кто ими командует и чем он славен. Фактически, войну Ритатуй выиграл, благодаря именно ему, а не своему полководческому гению. Что сталось с Астуром, Гортензий?

— Известно всем и каждому, — произнёс сотник с усмешкой. — Лэд решил, что ему — очень нужному для Ритатуя человеку — многое позволено. И он нахамил старине Якхиксу. А Ритатуй сделал вид, что никакого такого Лэда Астура он не знает; ему важней было сохранить мнение о себе, как о пророке, а не как о предусмотрительном полководце. Астура насмерть забили плетьми.

С каждым словом Гортензия Кану становилось хуже — перспектива перед ним вырисовывалась всё безнадёжнее, а судьба всё ужасней. Конечно, у него теплилась надежда на то, что он Ритатую не совсем уж посторонний человек, а сын его доброго знакомого, что с Мариархом они учились в одной группе. Но времена были Допотопные, а в Допотопные времена знатный аристократ запросто мог пренебречь простолюдином. Даже простолюдином из известного рода Норитов.

— Короче, вы хотите, чтобы я предал Ритатуя? — спросил он дрогнувшим голосом. — Чтобы передал все сведения тебе, стратег?

— Совершенно верно, — подтвердил Бореа. — Но этого недостаточно. На выборах архистратега ты должен будешь открыть тайну Ритатуя — этого прохиндея из паршивого рода Брети.

«Ой, мамочка!» — Кан почувствовал могучий накат паники, но родовое упрямство и стойкость Норитов позволили ему обуздать приступ малодушия.

— Мне надо подумать, — сказал он, крепясь изо всех сил. — Я не вижу своей выгоды в предательстве. Семья откажется от меня в ту же секунду, когда узнает о моей измене, друзья отвернутся, а в лице этеров Брети я обрету могущественных и непримиримых врагов.

— Не надо трусить, малыш, — благодушно промолвил Литапаст. — Благодаря твоим разоблачениям, я стану архистратегом союзного войска, и Ритатуй Брети не посмеет враждовать с моим доверенным человеком, каким будешь ты с этого мгновения. Твоя семья будет гордиться тобой. Гортензий, что там за шум? Сходи, разберись!

— Стратег, ты говоришь о своём назначении, как о чём-то решённом, — засомневался Кан, — а ведь это совсем не факт.

— За меня уже сейчас стоят фиванцы, этолийцы и локры. Когда обман Ритатуя откроется, а Гортензий доложит о том, что я знаю всё о вражеском войске, на мою сторону встанут все остальные. Но если ты, маленькая дрянь, откажешься от моего предложения, Гортензий с охотой свернёт тебе шею, — прошипел Бореа, сузив глаза и оскалив зубы, — очень ты ему не нравишься! Хватит тянуть время, пора решаться!

Кану стало очень страшно, он совсем, было, пискнул: «Я всё расскажу, господин!», но внезапно перед его взором встали толпы униженных изгнанием беженцев, атлантский лагерь, огненной петлёй захлестнувший в ночи потерявший надежду Коринф, заплаканные глаза Висы… Кто может остановить вражеское нашествие? Вот этот самоуверенный хлыщ? Нет! Вилена остановит только Ритатуй, и никто другой…

И глядя прямо в пылающие угрозой глаза Литапаста, юноша вытолкнул из себя с решимостью самоотречения:

— Ничего я тебе не скажу! Слышишь ты?! Ни-че-го!

С минуту командующий конницей молча сверлил мальчишку взглядом, а потом сказал с беспощадной уверенностью:

— Это мы сейчас проверим на деле, малыш. И мне кажется, что через несколько мгновений ты передумаешь. Эй, Гортензий!

— Я здесь, стратег! — браво отрапортовал сотник, спиной вперёд влетая в шатёр.

Следом за ним под своды шатра вступили сыновья Тенция Норита: Фидий, Торит и Гифон.

— Я Фидий Норит, десятник сотни Априкса тысячи Тенция Норита, командир задержанного тобой Канонеса Норита, стратег, — хмуро представился старший. — И мне хотелось бы знать, какое обвинение предъявлено моему подчинённому. Это первое. А ещё мне интересно, почему меня не пригласили на задержание. Гифон, развяжи меньшого, Торит, приглядывай за верзилой; будет дёргаться — сломай ему челюсть.

Литапаст встал с кресла, расправил плечи и с нескрываемой насмешкой посмотрел Фидию прямо в глаза.

— Это хорошо, что ты пришёл сам, десятник, — сказал он спокойно. — Твой подчинённый, Фидий, был заподозрен в попытке дезертирства из армии города великой Афины. При первой попытке задержать его он взял Гортензия в заложники и сбежал, — он подмигнул Фидию и издевательски добавил. — Опасаясь повторного бегства, я был вынужден, повторяю, вынужден несколько отступить от правил. Можешь не сомневаться, после предварительного допроса я обязательно пригласил бы тебя.

— С каких это пор подозрение в дезертирстве превратилось в такое опасное преступление, что подозреваемый нуждается в аресте? — подал голос Гифон, в гимнасии бывший круглым отличником, в отличие от своего близнеца, преуспевавшего, как правило, только в физических дисциплинах. — Ты нарушил не правила, стратег, а закон и воинские традиции города великой Афины. Подозреваемого в попытке дезертирства на суд приводит его десяток, и приговор приводит в исполнение один из товарищей преступника, чтобы смыть позор с сослуживцев.

— Одним словом, до встречи на суде, стратег! — подвел итог разговору старший сын Тенция и подмигнул Литапасту. — Когда он намечен?

— Завтра в полдень, — ответил Литапаст. — Твой брат предстанет перед судом тысячников; я, как военный судья, так решил.

— Договорились, — кивнул Фидий. — Да, прикажи своим телохранителям расступиться, а то придётся набирать новую охранную сотню.

Гортензий высунул голову из шатра и отдал соответствующее распоряжение. Кан вышел наружу и угодил в объятья Леона и Кула, а потом под одобрительное и завистливое гудение маленького отряда освободителей ему на шею бросилась зарёванная Венета. Отряд сплотился вокруг освобождённого, крепко обнимающего свою нежданно обретённую любовь, и направился восвояси. На глаза Кана невольно наворачивались слёзы благодарности, и чтобы совсем не раскиснуть, он окликнул своего первого соратника:

— Эй, Алам! Кто-то мне обещался лавровый венок дать поносить! Почему я его не вижу?! Неужели заныкал, зараза?

— На фига тебе мой венок, счастливчик?! — отозвался дерзкий Алам. — У тебя свой есть — вон, как вокруг пояса оплёлся! Если хочешь, я готов обменяться.

— Ага, щаз! — Кан прислонился щекой к голове Венеты и тихонько спросил на ушко. — Кстати, а где Кэм?

— Он ушёл к Ритатую, — сказала Венета.

У костра Норитов сводный отряд распался.

— Наш привет дядюшкам Изолию и Адаманту! — крикнул вслед друзьям десятник Фидий, потом перевёл взгляд на младшего брата и добавил. — Ну, рассказывай!

Десяток незамедлительно разместился вокруг костра, нетерпеливо ожидая повествования о приключениях младшего своего члена, но тот для начала помог Венете стянуть панцирь и уже потом, обвив рукой горячий девичий стан, доложил коротко и с иронией:

— Значит, дело было так. У Ритатуя кончилось его любимое вино. Зная о том, что, в отличие от всего афинского войска, я известный абстинент, он отправил за любимым хиосским меня, четырёх близнецов из рода Гетидов и Медиса. Леон, ты его должен помнить — вы с ним боролись, он выступал от Ойнейской филы.

— Я его помню, — кивнул Леон. — Ух, и здоровый кабан! Чуть не задавил меня своими лапищами, но я поймал его на боковую подсечку, а потом…

— Про «потом» потом доскажешь, — перебил его Гифон. — Кан, давай дальше.

— Ну, меня, как малопьющего, назначили командиром отряда. Приехали в имение, передали указание управляющему, а он говорит: «Грамота где?» А грамоты-то у нас и нету — Ритатуй забыл дать. Поехали обратно, не солоно хлебавши. Тут меня близнецы и подбили к Коринфу сгонять — чего, мол, попусту по дорогам слоняться, лучше съездим в Коринф, почистим атлантов, пока они нетронутые. А парни-то не нам чета: ни доспехов, ни оружия доброго, так что поддался я на их уговоры, есть такой грех. Только разве набег на врага Афин можно считать попыткой дезертирства? Скажи, Гифон, — ты у нас в законах сильней всех.

— Разумеется, нельзя. Если ты нам всё рассказал, не умолчал о чём-то важном, то ничего у Литапаста не выйдет, — успокоил окружающих Гифон. — Но чувствую я, что-то ты не договариваешь. Почему именно к тебе Литапаст прицепился? Что ты ему сделал?

Кан внимательно осмотрел сидящих у костра. На их лицах был написан такой горячий интерес, что ему очень захотелось рассказать всё, как есть. Но он знал, что разочаровывать воинов, свято верящих в пророческий гений Ритатуя, не самый лучший способ мотивировать их для встречи с огромной армией захватчиков.

— Литапаст считает, что у меня есть сведения о вражеской армии. Он думает, что мы ездили не за вином, а на разведку.

Оглушительная тишина повисла над костром Норитов. Её нарушил осторожный вопрос Фидия:

— А это не так, да?

Выдержав недолгую паузу, Кан набрал воздуху полную грудь и выдохнул:

— Всё не так просто, ребята. Ездили мы за вином, но об имперской армии я знаю всё — мне удалось пробраться к Коринфу вплотную.

— Ничего себе…  — растеряно пробормотал Леон.

— А Кэм — он кто? — уточнил проницательный Гифон.

— А Кэм Даретид — официальный представитель тирана Аристарха на выборах архистратега, — ответил Кан, понизив голос до шёпота. — Его послали по моей просьбе.

— Ну, допустим, что всё это правда, — задумчиво протянул Фидий. — Но почему тогда Литапаст обвиняет тебя в преступлении? За такие дела, вообще-то, лавровый венок дают, а не наказывают.

Гифон посмотрел на старшего брата, как на грудничка несмышлёныша:

— Десятник, ты что, совсем ничего не соображаешь?! Литапаст мечтает стать архистратегом! Но, чтобы стать им, надо доказать, что Ритатуй не пророк, а мошенник. Он хочет, чтобы Кан оговорил Ритатуя! Так, меньшой? Он этого от тебя добивался?

Кан, молча, кивнул; девушки охнули; старшие сыновья Тенция Норита переглянулись, нахмурившись. А грозный Кул Изолид, независимо сплюнув в костёр, заявил громко и решительно:

— Надо было послать его куда подальше! Кто он такой против Ритатуя?!

— Ну, я ему так и сказал, — пожал плечами командир разведчиков. — Мол, гоплит Кулион, сын тысячника Изолия велел послать тебя подальше. А, поскольку он мой старый друг, то я следую его совету.

С полминуты возле костра были слышны только треск углей да бульканье супа в котле. Первым остроту оценил Гифон — он расхохотался раскатисто и от всей души, через пару секунд к нему присоединились и остальные, включая и Кула. За громогласным весельем прихода Кэма Счастливчика никто не услышал, но Даретид стоически дождался его окончания и только после этого произнёс, грозно прищурив глаза:

— Я гляжу, командир, ты слишком скорый! Стоит сестру на полчаса одну оставить, а ты уже и руки распускаешь! А, ну-ка, пошли, поговорим, как мужчина с мужчиной! Один на один! И ты, глупышка, ступай за мной! — он на мгновенье повернулся к Фидию. — Десятник, не лезь — это семейное дело! — и по-борцовски покачивая плечами, удалился в сгустившуюся темноту.

Кан и Венета последовали за ним, крепко держась за руки.

— Будет вовсе тяжко, меньшой, ты свистни! — полетел в темноту ободряющий крик Торита.

— Ничего, отобьёмся! — донеслось оттуда.

Кэм обнаружился у малюсенького костерка, разложенного между лагерями ополченцев и обоза. И был он у огня не один — вокруг него в полном составе расположились разведчики Ритатуя.

— Привет, командир! — нестройным аккордом прозвучали их голоса.

— Здравствуй и ты, красавица, — добавил Медис. — Ну, я же так и знал, что ты, Кан, за наш общий счёт свою семью обогащаешь!

— Я больше не буду! — отшутился Норит. — Зачем звали?

— Что от нас Литапаст хочет? — спросил один из близнецов.

— Самую пустяковину — чтобы мы сделали его архистратегом союзной армии. Ему нужны сведения об атлантах и обнародование тайны разведки.

— Что мы должны делать?

— Распределить ответственность, — ответил Кан. — Идея такая: мы сгоняли за вином, но у нас не было грамоты к управляющему, он отказался выполнять устный приказ Ритатуя. Вы всё валите на меня, я — на свою неопытность. Потом кто-то из вас уговорил меня совершить набег на Первую имперскую, чтобы разжиться оружием и доспехами. А ну, колитесь, кто это совершил?

— Думаю, инициаторами такой выходки должны выступить Медис и Шат, — присоветовал Кэм.

— Кем-кем должны выступить?! — тут же завёлся Непоседа, приподнимаясь с угрожающим видом. — Ты говори, да не заговаривайся, коринфянин!

— Остынь, Торопыга! — улыбнулся Кан. — Счастливчик не знает, что вы не ходили в гимнасий. А инициатор — это заводила по-научному.

— Ну, если заводилами, то ладно. Заводилами мы быть могли. То есть не могли, а были, конечно!

— Значит так, в имение мы приехали в первую же ночь, поэтому утром нас и видели на коринфской дороге. Дальше всё валите на меня. Это я решил в одиночку проникнуть к городу, да так, в общем-то, и было. Гортензию мы не поверили, решили, что это местные разбойники.

— И ещё запомните накрепко, парни! — сказал командир разведчиков, повысив тон голоса. — Ритатуй был страшно разгневан нашей отлучкой и не захотел слушать добытой мной информации. Он всё знает без нас! И без тебя, Кэм, тоже — ты здесь не гонец с донесением, а участник выборов архистратега союзной армии.

— Чтобы гарантированно выкрутиться из этой ситуации не хватает одного, — сказал Кэм, — письма управляющего имением к Ритатую, где он извещает о нашем приезде. И хорошо бы ещё знать его имя.

— Это легче лёгкого, — с усмешкой проговорил Ним. — Зовут его Меланием, он очень толстый и прихрамывает на левую ногу; на лбу у него круглое родимое пятнышко размером с горошину; голос у него тонкий, но хриплый. Предпочитает ходить в синем гиматии; когда волнуется, начинает пыхтеть. Все запомнили? Тебя, командир, он знает по гражданке, порядочно наслышан о твоих проказах и легкомыслии, поэтому и отказался выдать вино. А письмо уже лежит у Ритатуя — его вместе с вином ещё вчера вечером привёз Мариарх — сынишка стратега.

— Кстати, — вновь подал голос Счастливчик. — Доказывая, что вы не собирались дезертировать, напомните судьям, что пленного мы взяли задолго до встречи с Гортензием. На кой ляд пленник дезертирам?! Требуй допроса Молосса, командир!

Разведчики замолчали, усваивая услышанное. В наступившей тишине были слышны ровный гул воинского стана, журчание ручья и потрескивание углей. Невзирая на опасность завтрашней схватки, Кан поймал себя на том, что на душе у него покойно, а учащённое сердцебиение происходит совсем не от страха. Он обвёл взглядом людей, собравшихся у костра, за время разведки ставших ему понятней и ближе родных.

— Послушайте меня, братцы, — тихо сказал он. — Вне зависимости от того, как всё повернётся завтра, я счастлив тому, что познакомился с вами. Я горд тем, что вы зовёте меня командиром, и в вашей компании готов выполнить любое поручение Ритатуя. Это касается и тебя, Кэм Даретид.

— Я присоединяюсь к словам командира, — мягко пророкотал Медис и облапил за плечи Гетидов, сидевших по бокам от него; судя по тихому стону и скрежетанию зубов это были Эльид и Аробист.

— От имени братьев я, Ним Гетид хочу сказать, что мы гордимся службой под твоим началом, командир! — торжественно вымолвил признанный мастер меча. — Если нас вновь пошлют в разведку, мы будем требовать, чтобы нас возглавил ты — другого командира для нас нет.

— Пока идёт эта война, я готов присоединиться к вам в любой миг, — заверил коринфянин Кэм Даретид. — Я по гроб жизни обязан Кану, а теперь, как выяснилось, и вам тоже. За помощь, оказанную моей сестре Венете, примите мою клятву верности вашему отряду. Никогда не думал, что скажу такие слова афинянам.

— Ладно, — согласился один из братьев Гетидов. — Но мне ты должен быть верен вдвойне — я из-за твоей Венеты чуть головы не лишился!

В лагерь коринфско-афинская троица вернулась почти к полуночи. У багровых углей костра, подёрнутых седым налётом золы, сидел упорный Торит, старательно полирующий детали доспехов. С подозрением осмотрев вернувшихся, он успокоился и тут же улёгся спать. Коринфяне последовали его благому примеру.

Кан тоже постарался уснуть, но упрямец-Гипнос всё обходил стороной ложе юного героя, оставляя его с завистью присушиваться к сонному дыханию десятка…

— Ты чего не спишь? — раздался внезапно тихий голос Венеты.

— Тоскливые мысли одолевают, чем дальше, тем больше, — вздохнул хитрый потомок честной семьи Норитов. — Гипнос не желает касаться моей горемычной головушки. Скорее всего, я так полагаю, надеется на твою помощь. Перебирайся ко мне, — добавил он, затаив дыхание.

— Экий ты скорый, нахал! — тихонечко засмеялась прекрасная коринфянка. — Я порядочная девушка!

— Нет, правда, — прошептал Кан, услышавший в голосе девушки не столько возмущение, сколько игривость, — Кэм всё равно уже спит, он не заметит. Никто не заметит. А утром вернёшься обратно. У меня плащ широкий и мягкий… Иди ко мне.

— Мне и здесь не дует, — отозвалась Венета.

— Ох, пропадёт моя головушка! — простонал притворщик с почти искренним отчаянием. — Если сейчас не высплюсь, боюсь, не сумею от Литапаста отбиться… Неужели никто не поможет мне несчастному?!

Много ли надо любящему женскому сердцу, чтобы откликнуться на зов любимого?! Не стала исключением и первая красавица Коринфа — ведь её сердце было любящим, а любимому и вправду грозила нешуточная опасность. Она один раз уже потеряла своего смешливого и самоотверженного мальчика, и ей не хотелось расстаться с ним навсегда. Решительно выбравшись из-под одного воинского плаща, через несколько мгновений она забралась под второй. Там её ждали горячие, жадные руки младшего сына Тенция Норита…

— А нельзя ли потише влюбляться?! — раздался тихий оклик Орфея. — Весь стан перебудишь, малыш!

— Вот и верь после этого людям! — заливистый смех Эвридики туманом расстелился между ложами фракийцев и Кана. — Я ль тебя не холила? Я ль тебя не лелеяла, изменщик несносный?! Ведь обещался же хранить меня, беречь, как зеницу ока, а стоило разлучнице пальчиком поманить, забыл, забыл все посулы свои! Будь осторожней с этим прощелыгой, подруга!

Первым в десятке проснулся Счастливчик, который с наступлением утренней прохлады почувствовал нехватку сестры. Недовольно поворочавшись, он приподнялся и обнаружил недостачу в объятиях своего бывшего командира.

— Эй, бесстыдница, — окликнул он Венету, — а, ну-ка, марш обратно!

Утомлённая длительной и ожесточённой борьбой сразу с двумя противниками — любимым парнем и самой собой — коринфянка не откликнулась на призыв брата. Зато проснулся Фидий, на глазах которого коринфянин, о воинском искусстве и задиристом нраве которого было хорошо известно, даже в Афинах, выбрался из-под плаща и навис над влюблённой парочкой, не размыкающей своих тесных объятий. Не вмешаться Фидий не мог — даже если бы Кан не был его младшим братишкой, он оставался воином десятка, а воинов командир обязан беречь.

— Не трогай Кана, Счастливчик! — мягко попросил он Кэма и поднялся во весь свой немалый рост, расправляя широкие плечи. — Назначь сам возмещение за свою обиду, а я, как старший брат этого охламона, обещаю тебе, что сразу после войны он женится на твоей сестре.

— То есть, мало того, что твой братец охмурил первую красавицу и гордячку славного Коринфа, так я за это ещё и замуж её за него выдать должен?! Так, что ли? Это такое наказание ему, да?! — медленно проговорил Кэм, искоса глядя на десятника. — То есть, ты хотел сказать, что женитьба на моей любимой сестре является наказанием для твоего брата?! Ты нас что — оскорбить хотел, Фидий Норит?!

— Наш Фидий просто слегка туповат, — подал голос Гифон, поднимаясь и вставая рядом со старшим братом. — Он хотел сказать, что возмещение за проступок нашего меньшого ты назначишь сам. А мы просим твоего согласия на то, чтобы породниться с вашей семьёй. Кан будет счастлив, если ты выдашь за него свою сестру, а мы будем гордиться родством с лучшим коринфским воином Кэмом Даретидом.

Влюблённая пара, разбуженная голосами трёх мужчин, стоящих рядом с ними, слушала их с открытыми ртами, вцепившись друг в друга так крепко, словно ожидала найти спасение в объятиях.

— А моего мнения что — никто не спросит? — поинтересовалась Венета.

— Обязательно спрошу, бесстыдница ты этакая! — пообещал Кэм Счастливчик, поднимая с земли свой пояс, укреплённый медными пластинами. — Вот отшлепаю, как следует, и потом спрошу твоё мнение о твоём поведении.

— Пусти меня, любимая, — попросил Кан и, высвободившись из нежных рук Венеты, встал напротив коринфянина. — Кэм, — сказал он с неожиданной для братьев твёрдостью, — если ты хочешь, ты можешь избить меня, я не шевельну и пальцем, чтобы помешать тебе. Но если ты поднимешь руку на свою сестру, то, клянусь Афиной, я перегрызу тебе глотку. Так и знай, — он обвёл глазами воинов десятка, разбуженных разговором, и прорычал тихо, но от того и убедительно. — Это же касается и всех остальных!

Над костром Норитов нависла неловкая пауза, грозящая затянуться на неопределённое время и испортить всем настроение. Если бы не Эвридика.

— Ах, ты ж, скотина неблагодарная! — подала голос невозмутимая фракиянка, поднимаясь с постели и подходя к лежащей Венете. — Мало того, что ты коварный изменщик, так ты мне ещё угрожать вздумал?! — она наклонилась и шлёпнула коринфянку пониже спины. — Вставай подруга, воинов кормить надо. А вы, жеребцы, вместо того, чтобы ржать, — обернулась она к мужчинам, — могли бы отвернуться; девушке при вас с супружеской постели вставать неловко. А ну, отвернулись, я говорю!

Во время умывания Кан ненавязчиво завладел гидрией, когда настала очередь коринфянина. Поливая воду на руки своему бывшему подчинённому, он тихо и виновато сказал:

— Не обижайся, Кэм. У нас с Венетой ничего такого не было…

Кэм поднял голову и уставился в глаза афинянина:

— Не понял! — сказал он громко и отчётливо. — Ты что — отказываешься жениться на моей сестрёнке?!

Весь десяток, как по команде, обернулся в их сторону.

— Я не отказываюсь! — горячо выкрикнул Кан, озираясь вокруг, заглядывая в глаза любимой, её брата, своих друзей и родных. — Я буду счастлив, если ты отдашь её за меня!

— Ладно, — великодушно махнул рукой Счастливчик, — я подумаю. Но за это во время переходов ты будешь носить её сариссу.

— Ох, и ловкие вы ребята, коринфийцы! — покрутил головой мудрый Гифон.

А к завтраку в десяток пожаловал сам тысячник Тенций Норит, хмурый, но спокойный. По-хозяйски усевшись у костра, он выслушал доклад Фидия, познакомился с пополнением, внимательно осмотрел выправку Кэма, потом обернулся к младшему сыну.

— Что натворил на сей раз? — спросил с видом полной покорности злодейке судьбе.

— Да, в общем-то, ничего дурного, — пожал плечами виновник отцовского неудовольствия.

— Ну, да, ну, да…  — с откровенным недоверием протянул Тенций. — Суд тысячников за просто так не назначают! Стыдобище для всей семьи!

— А как же суд над нашим прадедом? — не сдержался справедливый Торит. — Тоже тысячники судили, между прочим! И — ничего.

— Да я бы только гордился, если бы кого-нибудь из вас, подобно моему деду, судили за оскорбление воинов всей царской дружины! Да где вам! — с тяжким вздохом протянул знаменитый боец.

— Вообще-то Литапаст обвиняет меньшого в том, что он Гортензия в заложники взял, — осторожно напомнил Фидий. — Для малолетки тоже нехило…

— Если не брешет, конечно, — поправил первенца отец семейства. — Кан, сознавайся, как тебе воюется? Пищей не обделяют?

— Его обделишь! — фыркнул Фидий. — У него скоро морда треснет, и, что особенно противно, я, как десятник, ничего с этим сделать не могу — прав таких не имею. Можешь проверить, если хочешь.

— А вот, представь себе, очень хочу! Угостите своего командира завтраком, сынки? Заодно и проверим.

Десяток привычно разбился попарно, выстроившись перед Эвридикой, раскладывающей кашу с мясом.

— А почему меньшого с девушкой соединили? — придирчиво поинтересовался Тенций.

— Они самые младшие в десятке, — пояснил Фидий. — Всё по закону. Ты к кому присоединишься, тысячник?

— А вот к младшему и подсяду, — с вызовом ответил Тенций.

— Мы тут пытались выяснить, в кого Кан таким хитрым уродился, — хохотнул Кул Изолид. — Гифон настаивал, что в прадеда, но сейчас-то, дядюшка Тенций, всё стало предельно ясно. Весь в отца!

Тенций хмыкнул, но промолчал — Кул ему всегда нравился, он напоминал ему старого друга Изолия, в те годы, когда они были молоды и так же дружны, как их сыновья. Усевшись рядом с Венетой и Каном, тысячник с аппетитом принялся за кашу, сноровисто орудуя корочкой хлебца. Котелок опустел почти сразу, но Эвридика наполнила его снова, а когда каша у них кончилась вторично, добавила ещё.

— Погоди-ка, — запротестовал Тенций. — А почему ты третий раз котелок заполняешь?

— По закону каждому воину полагается котелок каши, двоим — два, троим, соответственно, три, — любезно объяснила Эвридика. — Кушай на здоровье, тысячник. Если понадобится, у меня и добавка найдётся.

— А ты, красавица, почему очередь третий раз пропускаешь? — переключился на Венету неугомонный «инспектор». — Тебе, что, каша не нравится?

— Очень даже нравится, я сама её варила, — улыбнулась коринфянка, старательно облизывая «ложку». — Но толстых девушек парни не любят, вот я и стараюсь не переедать.

Во время делёжки сыра она отщипнула небольшой кусочек, остальную свою порцию разломила пополам и вручила Кэму и Кану.

— Это её порция, — ухмыляясь, прокомментировал сие действие Фидий. — Кому хочет — тому отдаёт. Всё по закону. Так же и с мясом, если дают порциями, так же и с вином, и с хлебом. Наш младшенький скоро лопнет от необузданного обжорства. Это сегодня у него разгрузочный день, поскольку и порции немного убавились, и кашу ты ему доесть помог…

— Ну, так гонять его подольше, чтоб не жирел, — предложил Тенций. — Пускай отрабатывает добавочный рацион.

— Боюсь спросить, а кто его, пап, гонять будет?! — фыркнул Фидий. — Меня-то дополнительным рационом не балуют. Это не для него наказание получается, а вовсе для меня — его справедливого командира.

— Ну, как знаешь, — махнул рукой тысячник. — Раскормишь парня, сам за него сражаться будешь. Кончай завтракать, выходи строиться!

Площадка возле шатра командующего обозом афинского войска была густо усеяна роскошными доспехами тысячников — по традиции они расположились прямо на земле, подложив под бока меховые полости из бараньих шкур. Возле входа в шатёр на креслах расселись Эгей, его сын Тесей и стратеги Якхикс, Литапаст и Ритатуй. Яркое утреннее солнышко весело играло лучами на позолоте, серебре и драгоценных камнях, украшавших оружие и доспехи присутствующих.

Тенций присоединился к своим коллегам, демонстрируя незаинтересованность в исходе суда. А Фидий вышел в центр площадки и громко представился.

— Воин твоего десятка Канонес Норит обвиняется в попытке дезертирства и склонении к таковому воинов обоза Медиса Таисида и Аробиста, Нима, Шата и Эльида Гетидов. Присутствуют ли обвиняемые? — возгласил Литапаст Бореа, как верховный судья афинского войска.

— Я здесь, — ответил Кан, выходя пред взоры сотни глаз и вытягиваясь во весь рост.

К нему незамедлительно присоединились Гетиды и невозмутимый Медис. Шестёрка дерзких разведчиков Ритатуя была, как всегда, готова к отражению вражеского натиска.

— Свидетель Алексис Регио, выйди вперёд, — приказал Литапаст. — И расскажи то, что твой дозор обнаружил ночью ровно неделю назад.

Один из представителей многочисленного и довольно влиятельного аристократического рода — молодой рослый шатен в золочёном панцире и поножах вышел пред судом валкой кавалерийской походкой:

— Ровно неделю назад я со своим десятком выехал в дозор сразу после того, как колесница Гелиоса скрылась в водах Океана, — сказал он. — Часа через два после начала нашей смены мы услышали конский топот, удаляющийся от лагеря обоза в сторону мегарской границы. Я окликнул незнакомцев и предложил остановиться, чтобы они доложились о том, куда и зачем едут в такой поздний час. Вместо этого они прибавили скорость и оторвались от нас. Этими людьми были те, кто сейчас стоит перед вами, тысячники.

— Куда и зачем ты вёл свой отряд, Канонес Норит?! — спросил Литапаст.

— По приказу стратега Ритатуя Брети, в эту ночь мы с Медисом и братьями Гетидами выехали в имение нашего командира для транспортировки и охраны двух повозок хиосского вина, — спокойно ответил Кан. — Только отправились мы не через два, а через три часа после заката. Это могут подтвердить стратег Ритатуй, его сын Мариарх и вся охранная сотня.

— Возможно, этер Регио несколько напутал со временем вашей встречи, — улыбнулся Литапаст. — Но, в любом случае, имение всеми нами уважаемого стратега Брети находится в прямо противоположном направлении от того места, куда ты вёл отряд.

— Всеми нами уважаемый этер Регио, возможно, напутал не только со временем встречи, но и с отрядом, который встретил его дозор, — Кан с недоумением пожал плечами. — Мы после выезда никого не встречали, никто нас не останавливал и ни о чём не спрашивал. Возможно, потому, что мы ехали к Афинам, а не к Мегаре. Я не могу отвечать за всех, кого упустил дозор Алексиса Регио, я могу ответить лишь за себя.

В рядах тысячников послышались смешки — командный состав афинской армии умел ценить остроту. И не только остроту бронзы.

— Я что, по-твоему, слепой, что ли?! — поинтересовался этер, с намёком кладя руку на эфес меча.

— Нет, ты, этер, обладаешь воистину кошачьим зрением! — фыркнул Медис. — В полночь ты умудрился детально рассмотреть наши лица! Интересно бы знать, под клятвой свои слова подтвердишь?

— Медис, разве я давал разрешение вмешиваться в нашу беседу?! — с воистину надменным недоумением полюбопытствовал Кан, сверху вниз глядя на пастуха.

— Виноват, командир! Прошу прощения! — вытягиваясь по стойке смирно, отрапортовал богатырь Ойнейской филы.

Поняв в какую неприятную ситуацию он попал, Регио нашёл, как казалось ему, достойный выход:

— Мои парни изучили следы, оставленные вашими конями, гоплит!

— Разреши мне ответить этеру Регио, командир, — учтиво обратился к Кану один из близнецов, делая шаг вперёд. — Я — Ним.

— Говори, Ним, — благосклонно кивнул властолюбивый командир разведчиков.

— Я хотел бы напомнить благородному этеру Регио о том, что в обозе армии града великой Афины наличествует больше ста тысяч голов скота. Чтобы прокормить эту ораву, мы вынуждены гонять её на выпас вплоть до дороги на Мегару и дальше. Здесь всё перепахано копытами на десять раз. Какие к воронам следы обнаружили его ребята в этой кутерьме? Да никаких! Это я заявляю, как табунщик, неоднократно преследовавший конокрадов, умеющий разбирать следы получше воинов из этерской дружины. Я не знаю, зачем этер Алексис пытается оговорить нас, но могу сделать предположение. Командир, можно я выскажу предположение?

— Табунщик, ты, кажется, забыл, где находишься, и кто здесь даёт разрешение! — подал голос судья афинского войска.

— Извини, стратег Литапаст, — Ним отдал короткий поклон, приложив правую руку к сердцу, — но у нас принято соблюдать дисциплину; для нас самым главным является наш непосредственный командир. Это он отвечает за своих подчинённых, а мы отвечаем только перед ним. У нас даже поговорка такая сложилась: «Мы пред нашим Норитом, как пред Зевсом великим, чисты!» Но если ты так настаиваешь, то дозволь ты высказать мне своё предположение.

— Нас твои предположения мало интересуют, — отмахнулся Литапаст. — Нас интересуют ответы на поставленные судом вопросы!

— Видать, не зря, совсем не зря мы уважаем только командира, — вполголоса промолвил Ним.

Ни царь, ни Литапаст этого не услышали. Зато хорошо услыхали тысячники афинского войска. Они сами были командирами своим воинам, и преданность Нима командиру произвела на них благоприятное впечатление. Судьи по-иному стали смотреть на подсудимых.

— Подведём итоги, господа тысячники, — улыбнулся Кан, выступая вперёд. — Этер Регио упустил какой-то конный отряд и решил, что это были мы. На кого-то же надо было списать свою безалаберность, свою нерасторопность. Небось, сразу после дежурства побежал узнавать — не отбыл ли кто-нибудь из лагеря…

— А вы, стало быть, отправились в имение, — язвительно подсказал Литапаст, делая знак Регио уйти с площадки.

— Разумеется, стратег. Я из рода Норитов, мы приказы всегда выполняем. Привычка у нас такая.

— А вот у меня имеются другие сведения, — жёстко заявил Литапаст. — Свидетель Гортензий Мелот, выйди вперёд. И расскажи нам о встрече с отрядом Канонеса Норита.

Огромный сотник встал рядом с Каном, возвышаясь над ним на целую голову. Какой-нибудь из драматургов Эллады, окажись он в числе зрителей этого действа, не преминул бы отметить, что эта пара являла собой неотвратимость праведного суда над жалким преступником. Если б не язвительная усмешка, с которой преступник встретил своего обвинителя.

— Давай, и ты нам соври что-нибудь, благородный Гортензий! — промолвил он, как и Ним, вполголоса.

По рядам тысячников пробежал недопустимый смешок.

— Узнав о том, что какой-то конный отряд сбежал в сторону Мегары, стратег Литапаст, охранную сотню которого я возглавляю, вызвал меня и велел настигнуть беглецов, чтобы они предстали перед воинским судом, — начал свой рассказ Гортензий. — На следующее утро после доклада этера Регио, я с десятком своих всадников проехал Мегариду, где от беженцев мне стало известно об отряде афинян, двигавшихся к Перешейку. Именно там мы и встретили подсудимых. Я представился и потребовал, чтобы Канонес Норит и его подчинённые следовали за мной. Однако подсудимый взял меня в заложники, воспользовавшись тем, что я не ожидал неповиновения. Они сбежали, но я и мои люди нашли Канонеса и арестовали его. После чего десяток Фидия Норита, поддержанный сыновьями тысячников Изолия и Адаманта, вломился в шатёр стратега Литапаста и освободил подсудимого. У меня всё.

Среди тысячников афинского войска послышались одобрительные реплики, направленные в сторону их коллег Тенция, Изолия и Адаманта. Атаковать охранную сотню двумя десятками — это вам не пустяки какие-нибудь! Ай, да парни, ай, да удальцы!

— Что ты скажешь на это обвинение, Канонес Норит? — зловеще промолвил судья афинского войска. — Что ты делал на Перешейке, и с какой целью напал на моего телохранителя?

— С твоего позволения, стратег Литапаст, я отвечу сначала на второй вопрос, — улыбнулся своему сановному врагу младший сын Тенция Норита. — Я всегда полагал, что люди, посланные арестовать афинского воина, обязаны иметь при себе грамоту, подтверждающую их полномочия. Так меня учили в гимнасии, — тут он повернулся к сотнику и достаточно громко предупредил. — Не вздумай утверждать, Гортензий, что у тебя такая грамота была! У нас есть целых два независимых свидетеля, которые могут это опровергнуть. Одним словом, господа тысячники, к моему отряду посреди ночи подкатили неизвестные всадники, командир которых заявил, что он афинянин и хочет нас арестовать. Причём мы ему должны сдать оружие. Я потребовал грамоту с приказом об аресте, а он в ответ стал пугать меня своими головорезами, — Кан шагнул вперёд и дерзко вскинул подбородок, покрытый юношеским пушком. — Он думал, что способен напугать гоплита великой армии Афин! И я решил, что афинянам такое в голову не придёт, что афинский сотник уважает своих соратников и уверен в их отваге. Короче говоря, мы приняли их за разбойников, с которыми уже имели дело. И поступили с ними соответственно. Пусть скажут спасибо, что мы торопились, иначе весь десяток бы к воронам перебили! Господа тысячники, разве вы поступили бы иначе на моём месте?!

— Ну, допустим, ты не поверил Гортензию, — обличающе вытянув руку с указательным пальцем, нацеленным в лицо нахального мальчишки, процедил Литапаст. — Но как ты оказался на Перешейке, если ехал в Афины?!

— Если быть более точным, то ехали мы не в Афины, а гораздо ближе, — Кан пожал плечами. — К утру мы прибыли в поместье, расположенное между Афинами и Элевсином, и передали приказ Ритатуя Брети его управляющему Меланию. Но этот толстяк не поверил мне точно так же, как я не поверил Гортензию. Он тоже потребовал с меня письменный приказ.

Тут он смущённо улыбнулся и развёл руками:

— Я ведь впервые выполнял такое поручение, а стратег Ритатуй Брети к ночи был не очень трезв… Одним словом, грамоты у меня не оказалось тоже. Возможно, если б он был знаком со мной чуть хуже, он доверил бы мне две повозки с дорогущим вином. А тут как запыхтит — он пыхтит, когда нервничает: «Пошёл прочь, шутничок! И приятелей своих забирай!». И пришлось нам возвращаться восвояси, не солоно хлебавши. Вот тут мои подчинённые обратились ко мне с просьбой, касавшейся проведения рейда под Коринф.

— Кто конкретно, и что подразумевается под словом «рейд»? — подал голос командующий афинской тяжёлой пехотой Якхикс.

Медис и Шат гордо выступили вперёд и встали в ряд с Каном:

— Командир, разреши, мы ответим сами, — промолвил Медис.

— Что? Совесть заела? Ну, валяйте, раз так, — великодушно позволил тот, делая приглашающий жест.

— Когда Канонес Норит прибыл в шатёр к стратегу Ритатую, мы были уже там, — начал Медис. — И, увидев его, мы наглядно поняли, что ожидает нас на этой войне. Да вы посмотрите сами, господа тысячники, и вы тоже всё поймёте. Он же в полном доспехе!

— И что? — усмехнулся Литапаст.

— Он-то в полном доспехе, — пояснил Шат, — а мы — в одних хитонах! У него и копьё, и меч чёрной бронзы, и железный кинжал, и дротики седого железа. А у нас ничего, кроме ножей. И означает это только одно — в первой же серьёзной битве наш командир, может быть, выживет, а мы точно поляжем все до единого!

— Вот Шат, — снова вступил в разговор богатырь Ойнейской филы, — и прикинул, что на поездку нам было выделено семь дней. Что за это время мы вполне успеем сгонять к Коринфу и набрать трофеев, пока атланты уверены, что наша армия стоит вдалеке. Мне не раз приходилось водить туда купеческие обозы, я дорогу и те места знаю досконально. Как вы думаете, господа тысячники, почему мы так уважаем нашего командира?

— Да потому, что ради своих подчинённых он согласился рискнуть! — выкрикнул Шат. — Он колебался, но когда мы объяснили ему, что нам тоже хочется выжить в драке с атлантами, он пошёл нам навстречу! Слово тебе, Канонес Норит!

И Кан рассказал всё. Или почти всё. О том, как его отряд пытался добраться до имперских дозорных. О том, что почувствовал он при виде огненного кольца, охватившего обречённый Коринф. О том, как он решился на проникновение во вражеский лагерь, как вокруг пальца обвёл Вилена Онесси и его тупых подчинённых. О том, как вырвался из вражеского лагеря и что его отряд делал потом.

Рассказ мальчишки захватил судей, только скептично настроенный Тенций да Литапаст недоверчиво кривились в усмешках.

— Рассказываешь ты занимательно, — с нескрываемой иронией признал верховный судья афинского войска, когда Кан закончил своё повествование под восхищённый ропот тысячников. — А где доказательства того, что всё это правда, а не сказка для доверчивых слушателей?!

Кан тут же повернулся к Гортензию:

— Скажи, сотник, сколько нас было, когда мы встретились?

— Восемь, — пожав плечами, недоумённо ответил тот. — Один был связан… А что?

Но командир разведчиков Ритатуя уже вновь смотрел в глаза Литапаста:

— А то, господа тысячники, что седьмым был десятник атлантской конницы, взятый нами в плен у обгорелого кипариса. Мы сдали его стратегу Ритатую Брети при возвращении в лагерь. И его можно допросить. Если нас обвиняют в дезертирстве, то доказательством нашей невиновности является как раз пленник. На фига пленник дезертирам? Мы вели его для того, чтобы он рассказал о численности и составе своей армии, о её командирах. Он должен был смягчить гнев стратега Ритатуя, приказ которого выполнить мы не смогли.

Одобрительное гудение тысячников ясней солнечного полудня показало, чью сторону они приняли. Кан широко улыбнулся своему обвинителю и добил его, добавив:

— А восьмым в нашем отряде был официальный представитель тирана Аристарха, посланный им к стратегу Ритатую.

— Почему именно к нему? — заинтересовался Эгей, давно уже не раскрывавший рта.

— На этот вопрос, великий басилевс, лучше всего ответит он сам, — с поклоном сказал младший сын Тенция Норита. — Кэм, покажись!

Раздвинув плечом бронзовые ряды своего десятка, Кэм вышел на площадку и встал рядом с Каном.

— Меня зовут Кэмас Даретид, великий басилевс! — представился он, отдав Эгею почтительный, но полный достоинства полупоклон. — В дружине коринфского тирана я заслужил прозвище Счастливчик. Наверное, именно поэтому мой повелитель и назначил меня своим представителем на выборы архистратега союзного войска. Вот моя верительная грамота, — и он поднял над головой скрученный в трубку пергамен с двумя висящими на нём печатями. — На твой вопрос, великий царь, ответ очень прост — я был послан к стратегу Ритатую Брети потому, что коринфяне хотят, чтобы именно он стал архистратегом. Коринф за Брети! Аристарх доверит свои войска только пророку. И я свидетель того, что отряд Канонеса Норита храбро и умело бился с захватчиками, я знаю, что человек, пробравшийся к стенам моего города, назвался именем того, кого стратег Литапаст пытается засудить. Господа тысячники, моим землякам дышать стало легче, когда Кан Норит передал нам, что афинское войско идёт на помощь! У меня всё.

— А у меня нет! — внезапно раздался пьяный голос Ритатуя. — Насколько я понимаю, суд тысячников этого раздолбая отпустит безнаказанно, но я настаиваю, чтоб он понёс ответственность за то, что его командир двое суток умирал от жажды! А ведь я на него так надеялся!

— Что ты хочешь, стратег? — спросил Эгей своего перспективного полководца.

— Как его командир на тот период — мне его, между прочим, направили официально, я желаю влепить ему десяток розг в моём шатре и в присутствии моей охранной сотни.

— Почему в присутствии сотни? — растерянно вопросил Кан.

— А чтобы пресечь их шуточки у меня за спиной!!! — обиженно заявил командующий обозом. — Мало того, что я у них на глазах от жажды маялся, так ещё тот, кто это со мной проделал, безнаказанным остался. Кто после такого мои приказы начнёт выполнять, я вас спрашиваю?! В общем, присудите мне право на расправу.

Басилевс переглянулся с Якхиксом, бросил взгляд на Тесея, на представителя коринфского тирана…

— Я думаю, это требование справедливо, господа тысячники, — обронил он величественно.

— Розги моему младшенькому не помешают, — поддержал своего басилевса принципиальный тысячник Тенций Норит.

— А я, как верховный судья военного времени, требую за превышение своих полномочий, приведших к страданиям его непосредственного командира, ставить подсудимого в первый ряд во всех сражениях этой войны, — добавил Литапаст, язвительно ухмыляясь в лицо Кану и его друзьям. — Раз уж он такой великий герой…

— Для Норитов это не наказание, а честь. Спасибо тебе, стратег, — снова подал голос Тенций, и тысячники поддержали коллегу одобрительным гомоном.

С судебной площадки Нориты вслед за Ритатуем переместились к шатру командующего обозом, где, к полнейшему изумлению Кана их уже поджидал наиболее яркий представитель поэтичного фракийского народа с двумя розгами в могучих руках.

— Ты чего это тут примостился, Орфей? — опасливо полюбопытствовал подсудимый.

— Так стратег Ритатуй спрашивал, кто желает привести приговор в исполнение, — с любезной улыбкой ответил певец, — я и вызвался. За обиды надо расплачиваться, дружок!

— За какие ещё обиды, дружище?! — взвился Кан. — Я же вас в десяток привёл, заступался за вашу парочку себе в ущерб!

— Да? А кто про мою любимую ляпнул, что у неё под хитоном смотреть не на что?! Не нужно лишних слов, дружище, прошу в шатёр! — и Орфей согнулся в шутовском поклоне.

— Я тебе, фракийская скотина, припомню это! — зловеще пообещал грозный Кул Изолид, а Торит и Леон одарили соратника такими взорами, что у Эвридики настроение испортилось окончательно.

— Это я его разозлила, — попыталась она перевести злопамятность Норитов на свою персону, надеясь, что девушке благородные афиняне мстить не будут.

— Ох, мамочка родная! — донёсся из шатра полный страдания голос Кана. — Нельзя ли полегче, дружище Орфей?! Ай-яй!

— Семь, восемь, девять…  — хладнокровно отсчитывал удары стратег Ритатуй. — Ну, ладно, довольно с него.

Столпившиеся у шатра охранники Ритатуя сочувственно похлопывали по плечам и спинам братьев и друзей наказуемого, крутили головами из стороны в сторону, явно не одобряя зверство фракийца. Орфей вышел из шатра первым, он вынес доспехи и оружие подсудимого. Следом за ним появился Кан в мокром хитоне, по спине которого расползлись красные полосы. Венета и Эвридика бросились к нему, но он отстранился от них, выставив перед собой руки:

— Не нужно пока меня трогать, красавицы, — слабым голосом проговорил он.

— У тебя ещё хватило наглости пачкать доспехи моего брата своими грязными ручонками, палач?! — брезгливо бросил фракийцу Фидий Норит. — Немедленно передай их воинам нашего десятка, в котором вы с Эвридикой больше не служите. Свои манатки можете забрать, и чтоб я вас больше не видел. Встречу — убью!

— Фидий, он же уже запачкал доспехи, — простонал Кан, опираясь рукой на плечо коринфянки. — Пускай тащит, змей подколодный… Кэм на выборы уже утопал?

— Я уже сомневаюсь, что он проголосует за Ритатуя, — всхлипнула Венета.

— Да что вы ноете надо мной раньше времени?! — героически воскликнула юная жертва судебного произвола. — Меня ведь всё-таки не до смерти забили, Орфей, конечно, злой волчара, но до отца ему далеко.

До родного костра было уже рукой подать, когда пострадавший слабым голосом подозвал своего палача и велел подать ему новый хитон — подарок Ритатуя. Орфей деловито бросил наземь доспехи Кана и развернул обновку. Хорош был хитонец — тонкий, полупрозрачный, с каймой красного и синего цвета по подолу и по вороту.

— Испачкаешь обновку, — намекнул Гифон, с почтением разминая пальцами нежную, но прочную ткань.

— Ерунда! — бодро ответил Кан и скинул старую одежду.

Десяток Норита ахнул, когда их товарищ наклонился и явил взорам свою чистую, абсолютно неповреждённую спину. Орфей заливался неудержимым хохотом, положив руку на плечи Эвридики и склонив голову к её шлему.

— Всех обдурили, значит…  — зловеще протянул грозный десятник. — Значит, такие мы артисты, да?

— Все претензии предъявляй Ритатую, брат, — Кан просунул голову в воротник элегантного нового хитона и скорчил безвинную мину на бесстыжей своей рожице. — Больно-то надо было изображать первоклассника на первой порке! Но против дядюшки Ритатуя не попрёшь, а то ведь по правде выпорют. Да не чахлый фракийский соловей, а могучий тысячник афинского ополчения. Эвридика, а у нас в котле каша осталась?

Крепкий подзатыльник, полученный от всегдашнего его заступника Торита, прервал разглагольствования главного артиста афинского полевого театра. У родного костра пришедших ожидал друг и потенциальный родственник братьев Норитов Кэм Даретид, а аппетитом уплетающий ломоть сыра с хлебцом. На единоголосый вопрос: «Ну, что?» он утвердительно кивнул головой.

Первая операция

До Коринфа оставалось не больше половины пешего перехода. Ритатуй в сопровождении своей охранной сотни ехал на колеснице сразу вслед за финской конницей. Забот у архистратега прибавилось: ни ему, ни кому из прежних полководцев ещё не доводилось командовать столь крупным войском. Будучи прирождённым военачальником, он, тем не менее, не успел до конца осознать всю ту людскую армаду, что попала под его руководство. Следовало обдумать, осмыслить, прочувствовать масштабность предстоящих боевых действий, все неожиданности и случайности будущего растянутого фронта, неизбежные при его величине и коварстве противника. А времени не было — враг рядом. Держись, архистратег! Торопись, не спеша!

«В первую очередь нужно укрепить фланги… Кого поставить справа, кого слева? — муки афинского стратега можно было понять, если учесть, что справа по обычаю ахейцев, всегда ставились лучшие. Правый фланг почётен, левый неприличен, бесчестен. — Неужели придётся смешивать войска? Басилевсы раскричатся — это точно. Что же делать?»

— Стратег, к тебе послы! — крик сотника охраны Эзикла оторвал Ритатуя от мрачных мыслей.

К колеснице, не спеша, приближались несколько гоплитов. Всемогущие олимпийцы! Вот это доспехи! Сплошные вмятины и прорехи! Неужели, пелопонессцы?

— Я слушаю вас, воины, — сказал Ритатуй, спрыгивая с колесницы в дорожную пыль и подходя к незнакомцам. — Кто вы такие? Что вам нужно?

— Моё имя Герт, — ответил высокий, чуточку сутуловатый гоплит. — Я бывший сотник микенского гарнизона, а ныне помощник Кэнта Мстителя. От имени и по всеобщему желанию пелопонесского отряда я предлагаю тебе союз.

— Союз?! — фыркнул кто-то из охраны. — Узнать бы сперва сколько их.

Жёсткий взгляд стратега заставил выскочку поспешно спрятаться за спины товарищей.

— Он плохо воспитан — это верно, — успокоил Ритатуй смертельно побледневшего Герта, — но в одном он прав. Прежде чем брать на себя какие-либо обязательства, я должен знать, что могу получить взамен.

— Осторожность афинян равна их боевым успехам, — усмехнулся Герт. — Выслушай сначала наши условия, стратег, а уж потом я отвечу на все твои вопросы. Пелопонессцы велели передать, что смерти они не бояться, что боевые тяготы их также не страшат. Никто из нас не вымолвит укора тебе, если ради общего дела ты пошлёшь нас на верную гибель. Мы обязуемся выполнять все твои приказы беспрекословно. Условия же такие: отряд остаётся самостоятельной боевой единицей, руководство отряда само назначает командиров, награждает достойных и карает провинившихся. И последнее — когопул Белых Султанов повинен в гибели наших родных и близких; мы требуем, чтобы наш отряд всегда противостоял шестому когопулу. Если ты согласен на такие условия, мы переходим под твою руку.

Ритатуй с минуту помолчал. Негоже архистратегу союзной армии слишком явно выказывать свою радость или негодование. Помолчав, ответил серьёзно:

— Клянусь исполнить ваши требования. Если вам будет суждено погибнуть, вы погибнете не за пустяки. Теперь о деле — сколько вас?

— Восемь тысяч пелопонессцев и две — иритов. Это немного, верно, но и не мало. У нас собраны лучшие бойцы Пелопонесса.

— Много ли раненых?

Один из сопровождающих Герта гоплитов усмехнулся устало и горько:

— Легче сосчитать невредимых.

— Покл прав, — подтвердил сотник. — Во всём отряде невредима одна девушка. Мы не подпускаем её к рукопашной.

Афиняне переглянулись, в их глазах светилось понимание и уважение: вот это по-ахейски! Ни слова жалобы, только факты. Кто-то влепил затрещину насмешнику…

— Спрошу иначе. Много ли у вас тяжелораненых?

— Таких нет, стратег.

— Что — совсем?

— Совсем.

— А куда же они делись?

— Погибли.

— Не понимаю.

— Это же так просто, — Герт с недоумением пожал широченными плечами. — Пока гоплит может, он сражается. Не может — умирает. У нас не принято выходить из боя по ранению. Ранение для этого недостаточно уважительная причина. Если же тебе вспороли живот или насквозь проткнули мечом, у тебя есть время, чтобы перегрызть противнику глотку. Тизмен-спартанец успел задушить двоих, прежде чем его добили.

— Дикость какая! — знобко передёрнул плечами Эзикл.

— Лучше погибнуть в бою, чем понемногу загибаться на ложе, — ответил Герт.

— А как у вас с продовольствием?

— Терпимо. Хлебец на трёх человек, тем, кто в дозоре — на двоих. Котелок супа из конины. Ну, иногда немного сыра.

— Как с оружием?

— С оружием плохо, стратег. Щиты и шлемы есть у всех, а панцири почти непригодны. Многие вообще не имеют доспехов. А кузнецы не успевают, их всего семеро.

— Шестеро, — поправил Герта Покл. — Милита вчера похоронили.

Ритатуй ожесточённо потёр лоб ладонью:

— Значит так, ребята, — сказал он. — Стоять будете на правом фланге. В помощь вам поступают фракийцы, Священный Фивский отряд, а также афинские тысячи Тенция, Изолия и Адаманта. К вечеру подойдут повозки с мукой, сыром и овощами, мои джиты пригонят сотню баранов. Что касается оружия или доспехов, у нас с этим тоже не очень, но четыреста панцирей мы вам выделим, дадим и два десятка кузнецов в помощь.

— Хорошо бы ещё дротиков, — добавил крупный южанин с перевязанной головой и распухшей переносицей.

Ритатуй тяжело вздохнул:

— Дионис с вами! Пришлю немного.

Десяток Фидия расположился на крайнем правом фланге бивака союзной армии, горел костёр, плащи, развешанные на копьях, кидали бледную тень на выгоревшую под солнцем траву. Изрядно притомившиеся в этот день молодые ахейцы ужинали, черпая хлебными корочками густой суп, приправленный диким чесноком. Котелков было пять. Едоков вдвое больше. Кан и Венета склонились над одним котелком, Орфей с Эвридикой над другим, остальные тоже разбились по парам. Ели молча и жадно, но, не смотря на волчий голод, младший норит испытывал настоящее удовольствие, если ему удавалось подсунуть Венете кусочек пожирнее. Орфей тоже старался, правда, с меньшим успехом.

Тяжёлый топот множества ног, звонкое бряцание бронзы отвлекли афинян от приятного занятия. Колонна южан, примкнув к аттийцам справа, разбилась на тысячи, потом на сотни, и наконец, на десятки. Бесшумно, сноровисто, без суеты они за несколько минут разбили лагерь. И разожгли костры.

— Это пелопонессцы Кэнта, — с видом хорошо осведомлённого человека сообщил Фидий. — Они будут сражаться с нами.

— Опытные ребята, — уважительно сказал Торит, но Кул, не признававший никаких авторитетов, откликнулся с издёвкой:

— Конечно опытные! От самой Аркадии драпают — пора бы набраться.

Южанин, проходивший мимо, на секунду остановился. Лицо его, рассечённое длинным рваным шрамом, исказилось от незаслуженного оскорбления, но он справился с собой и, презрительно усмехнувшись на слова Кула, прошёл дальше. Кан поперхнулся супом.

— Болтун ты, — с сожалением сказал Гифон Кулу. — Люди с атлантами каждый день дерутся, все изранены, а ты… Трепло!

Получив отпор, сын Изолия не растерялся, а только гордо вскинул голову. Красив парень! До чего же красив! Венета во все глаза глядела на Кула. Смел, дерзок, силён… тут её взгляд упал на Кана. Что в нём особенного? Парень как парень… И чем только он привлёк к себе её сердце? Смелостью? Но Кул смелей его. Бескорыстием? Фидий тоже не ищет выгоды. Силой? Достаточно посмотреть на Леона, чтобы понять — есть в десятке люди и посильней.

Кан тем временем досуга вытер котелок кусочком хлеба.

— Эх, сейчас бы вздремнуть! — проговорил этот неромантичный герой, с шумом отхлёбывая глоток разведённого вина из чаши. — Орфей, дружище, изобрази на кифаре чего-нибудь помедленнее. Когда ты играешь, кажется, будто сам Гипнос машет крыльями над моей головой.

— Я могу сделать так, что он коснётся тебя, — улыбнулся фракиец. — От этого, говорят, спится ещё крепче.

— О, да ты, никак имеешь прямое общение с бессмертными?! Интересно, как ты заставишь его коснуться меня?

— Заставить я его, конечно, не могу, — Орфей улыбнулся ещё шире, — но после того, как я тресну кифарой по твоей безмозглой лысине, ты уснёшь крепко и надолго.

Десяток дружно расхохотался. Кан тоже.

— Нет, ты всё-таки чересчур мстителен, дружище, — сказал он, отсмеявшись. — Это тебя нужно, как следует, звездануть твоей дребезжащей штуковиной, чтоб не драл горло, пока спят порядочные люди.

— Кто это — порядочные люди? — полюбопытствовал Кэм, видя, что Леон подкрадывается сзади к младшему брату, с очевидным намерением намять ему бока. — Уточни, пожалуйста.

— А вы что, не знаете, кто у нас единственно порядочный человек в десятке? — удивился Кан, вынимая из костра маленькую головёшку. — Это же я! — тут он перебросил её через плечо.

Вскрик обожженного Леона добавил к бивуачному шуму ноту самой высокой октавы, а Кан, отбежав на порядочное расстояние, укоризненно добавил:

— Вот вам и подтверждение! Один негодяй нападает сзади, другой отвлекает внимание, остальные смотрят!

— А не поджарить ли нам этого зазнайку? — задумчиво проговорил Торит. — Как вы думаете, ребята?

— Что ж, — Кул плотоядно облизнулся, — на вид, он довольно упитанный…

— Решено! — воскликнул Леон.

И они с Кулом, Торитом и Гифоном бросились в погоню. Фидий на секунду замешкался, размышляя, не противоречит ли баловство его должности, но молодая кровь кипела в его жилах, и десятник припустил вслед за своими подчинёнными.

Шуму они подняли больше, чем достаточно. Взрослые гоплиты с доброжелательными усмешками взирали на погоню: мальчишки — что с них возьмёшь?! Бегал Кан неважнецки. Только горящие костры и сидящие вокруг них люди давали ему возможность для манёвра, а, следовательно, мешали его загонщикам. Правда, Кул один раз едва не схватил его, но младший сын Тенция резко отскочил в сторону и свалил его подножкой. Однако скоро наступило утомление, а преследователи приближались. Подскочив к ближайшему костру, Кан выхватил из него головню и завертел ей во все стороны.

— Ну, кто сунется? — крикнул он. — Кто? Клянусь Аполлоном, опалю, как поросёнка!

Темноволосый, загоревший до черноты парень, лежавший у огня рядом с миловидной девушкой, вскочил на ноги и встал с Каном рядом.

— А ну, оставьте его! — потребовал он, выдёргивая из ножен бронзовый меч. — Мидана, позови наших!

Девушка не послушалась. Она легко перепрыгнула через костёр и, вынув из колчана лук со стрелами, накинула тетиву и прицелилась в Леона.

— Эт-то ещё что за шуточки?! — возмутился Торит, делая шаг вперед.

И едва успел отпрянуть от молниеносного выпада южанина.

— Я сказал — не сметь! — повторил пелопонессец.

— Слушай, ты допросишься! — сообщил ему Кул. — Я тебе голову оторву.

— Попробуй, — с насмешкой отозвалась девушка, направляя острие стрелы в его сторону.

— Во-во, попробуй! — поддакнул Кан и залился весёлым смехом.

Пелопонессцы недоумённо покосились на него, и в эту секунду Фидий понял, что дело зашло слишком далеко. Он шагнул вперёд, протягивая раскрытую ладонь.

— У нас нет оружия, друг, — сказал он и представился. — Я Фидий Норит, сын Тенция Норита — десятник и старший брат этого шутника, — он кивнул на Кана.

— А я просто Орит, — отозвался южанин, не опуская меча, — но кто бы вы ни были, я не позволю обижать человека, который оказался у моего очага.

— Ишь ты, цаца какая…  — пробормотал Кул, не спуская насторожённого взгляда с нацеленной на него стрелы.

— Спасибо за помощь, друг Орит, — сказал Кан, бросая факел в костёр, — однако это действительно мои братья и, если б им удалось схватить меня, ничего б не случилось.

— Чего ж вы тогда носитесь, как угорелые? — удивился Орит, вкладывая меч в ножны.

— Это я их завёл, — сознался Кан, вздохнув. — А то совсем скисли.

— Нашли время для шуток, — Мидана сняла стрелу с тетивы и сунула её в колчан.

— Что тут за сборище? — раздался густой мужской голос.

Афиняне обернулись и увидели двух гоплитов в истерзанных доспехах, с не менее изуродованными щитами.

— Я кого спрашиваю? — повторил мужчина среднего роста, с окровавленной повязкой на левом бедре; властная осанка выдавала в нём человека, привыкшего повелевать.

— Это афиняне, Кэнт, — сказал Орит. — Из тысячи Тенция утверждают, что его сыновья.

— А-а…  — Кэнт рассмеялся, — знаменитые задиры?! Ты делаешь успехи, Орит! Который из вас Кан? Ты? — и он ткнул в широкую грудь Леона.

— Нет, — Леон помотал головой. — Он.

— Ты гляди! — удивился Герт, с высоты своего роста разглядывая младшего Норита. — Совсем юнец! Ты хоть гимнасий-то закончил?

— Какой там гимнасий…  — махнул рукой Кан.

— Да, плохо придётся атлантской сволочи, если такие мальчишки есть в Ахайе, — задумчиво проговорил Кэнт. — Садитесь, ребята, гостями будете. Мидана, помоги разоболочься.

— Сбегай за остальными, — распорядился Фидий, Кан кивнул и умчался.

— Я понимаю, ребята, что вы думаете о нас — южанах, — начал Кэн, когда весь десяток Фидия собрался у костра. — Южане трусы, южане драпают от атлантов так, что пятки сверкают… Э-эх… На нас напали внезапно, Аркадия была взята за одну ночь, но не один из аркадцев не бросил оружия, не сдался. И коринфцы, и аргивяне, и спартанцы дрались до последнего, Микены держались две недели. Кабы не наше сопротивление, Коринфу бы и трёх дней не выстоять.

— Ну, это ещё как посмотреть, — не выдержал Кэм.

Аркадский кормчий с грустной усмешкой посмотрел на юношу:

— В атлантской армии сейчас меньше полутораста тысяч. А было двести, — сказал он терпеливо. — Захватчики месяц боролись с Пелопонессом, за это время Аристарх успел укрепить стены, вооружить и обучить всех мужчин Коринфа. И всё же, если бы не наш отряд во фланге — не миновать бы вам общего штурма. И пришлось бы на каждого коринфянина по шесть атлантов, а шесть атлантов, можешь мне поверить, вполне способны справиться с одним ахейцем. А насчёт того, трусы мы или нет… Мы начали сражаться с захватчиками группкой в сто двадцать человек; сейчас у меня восемь тысяч, да четыре тысячи погибли в ежедневных стычках. Ни разу мои ребята не отступали без приказа. Но сдохнуть — дело нехитрое. Победить надо! Ради победы, любой из нас охотно пойдёт на верную смерть. Так, Орит?

— Так, Кэнт! — хриплым от сдерживаемого волнения голосом ответил сын Тина.

— Вы, наверное, думаете, что всё это слова, — аркадец тряхнул начинающую седеть головой. — Зря. По приказу Ритатуя мы будем сражаться рядом, и вы сами увидите, как умеют умирать и побеждать пелопонессцы.

Венета удобно пристроив голову на плечо Кана, внимательно слушала знаменитого аркадца; Леон ковырял щепочкой землю; старшие Нориты держались со спокойным достоинством, а Кул слушал в пол-уха, время от времени касаясь икры Орфея сорванной травинкой, он не любил пелопонессцев; Эвридика о чём-то шепталась с Миданой, перебирая и рассматривая стрелы южанки. Темнело.

— Когда мы соединились с микенцами, нам казалось, — продолжал Кэнт, — что атланты споткнутся о наши медные ряды. Мы были самоуверенны, но боги жестоко наказали нас за спесь. Не считайте захватчиков людьми второго сорта, ребята. Даже лучшие сыны Пелопонесса не в состоянии одолеть Белых Султанов, если тех больше. Ветераны ещё опаснее. Но и остальные солдаты Империи — не кролики — победить их можно только большой кровью.

— Мы уже имели дело с этими шакалами, — откровенно зевнул Кул. — Воины из них никудышные.

Венета повернула голову в его сторону:

— Что ж ты не пришёл мне на выручку, сын Изолия? — спросила она насмешливо.

Кул, отчаянно покраснев, промолчал.

— Он только болтать горазд, — подал голос Леон.

— Кому бы говорить, только не тебе, — огрызнулся Изолид. — Мару уши драть — это ты можешь…

— Почему только Мару? — Леон весь взъерошился. — Драли уши кое-кому покрепче.

Кэм заинтересовался перепалкой.

— Эх, — сказал он с откровенной подначкой, — как коринфийцы с афинянами друг друга режут — видел. Как афиняне атлантов — тоже. А вот как афинянин афинянина — ни разу! Подеритесь, ребята! Доставьте удовольствие!

— А как афинянин коринфийцу рёбра ломает — видал? — засмеялся Кан. — Скажу Медису — увидишь!

Венета повалила его наземь.

— Где уж афинянам с мужчинами бороться, — прокомментировал Счастливчик. — Даже коринфские девушки кладут их на обе лопатки.

— Настоящему ахейцу сдаться красавице не в укор, отозвался Кан, раскидывая руки, будто поверженный насмерть. — Мойры ведь тоже женщины.

— Сестра, стукни его хорошенько — он тебя со старухами сравнивает!

— Это заговор! — возопил младший Норит, удерживая занесённый кулачок Венеты. — Коварные коринфийцы уничтожают цвет аттической молодёжи! Кул, Леон, хватайте Счастливчика, а с заговорщицей я сам справлюсь! Хватайте, говорю, Кэма — он меч в лагере оставил!

— Слова правды разят, как сто клинков, — заметил Кэм, беспечно почёсывая переносицу, и тут же, откатившись в сторону, ловко избег мощного захвата Леона. — В этом все афиняне, — сообщил он остальным, — не могут они жить меж собой в мире, пока с другими не сцепятся.

Пелопонессцы вместе с подошедшим Энохом весело смеялись, глядя на поднявшуюся возню — им редко выпадало подобное зрелище. Эх, молодёжь — молодёжь! Не видали вы ещё настоящей войны, настоящей беды не нюхали — оттого и резвитесь, как молодые бычки. Хватит ли у вас сил шутить после смертельного боя, после вида надвигающейся атлантской лавины? Так смейтесь, пока свирепый Арей не встряхнул щитом раздора! Веселитесь, пока старшая из Мойр ещё точит серебряные свои ножницы, которые не сегодня — завтра будут целыми прядями стричь нити судьбы вас и ваших друзей.

Крепко спят измученные пелопонессцы, лишь вдалеке перекликаются чуткие дозоры, готовые в любой миг принять на щиты и копья вражескую вылазку. Постепенно затихает и лагерь афинян. Назавтра всё решится — до врага лишь сотня стадий. Спокойной вам ночи, воины!

Только успел прилечь младший Норит на грубый шерстяной плащ, только насмелился наконец обнять жаркое тело Венеты, как идиллия была нарушена самым жестоким образом:

— Где тут мой начальник? — громко, с бесцеремонной требовательностью прозвучал голос нахального Шата. — Кан, ты где окопался?

— Здесь я! — недовольно отозвался Норит. — Чего надо?

Шат присел на корточки и, старательно не замечая коринфянки, зашептал:

— Вставай, начальник, Ритатуй вызывает.

— Зачем?

— Моё дело маленькое — передать.

Будь Венета воспитана немного иначе, в эту минуту она выругалась бы с огромным удовольствием. Проклятый Ритатуй, что ему не спится, пьянчуге сизоносому?!

— Ты пойдёшь? — спросила она, не снимая золотистой руки с бронзовой шеи афинянина.

Кан ожесточённо почесал в затылке:

— А куда я денусь? — вздохнув ответил он.

В палатке архистратега Кан с удивлением обнаружил, что кроме них с Шатом кое-кому тоже не спится.

— Вот мы и увиделись снова, сынок, — ласково усмехнулся Кэнт, сидящий с Гертом и Эллиотом — вождём фракийцев на одной скамье. Медис, стоящий у входа, крепко пожал руки друзьям, но промолчал.

— Слушай, Кан, — Ритатуй больше не прикидывался пьяным, — мы вот тут сидим и думаем, как нам быть. Кэнт и Эллиот предлагают завтра поутру ударить на атлантов всей силой. Как ты считаешь, правильно ли это?

Кан растерянно переглянулся с Шатом.

— Я простой разведчик, стратег, — начал он, но Ритатуй оборвал нетерпеливо.

— Знаю-знаю, но как, по-твоему, по размышлению рядового гоплита?

— Атланты стоят под Коринфом почти месяц, — медленно проговорил юноша, размышляя вслух. — Они отдохнули, подтянули тылы. А мы только что с марша, некоторые отряды ещё не успели присоединиться к нам. Я думаю, начинать сражение в таких условиях для нас невыгодно, атланты могут крепко всыпать.

— Ага! Что я вам говорил?! — архистратег торжествующе глянул на Кэнта, потом на фракийца. — Но ведь врагу надо дать понять, что мы пришли сюда не на дружескую вечеринку, надо припугнуть его. Как бы мы могли насолить Вилену, не ввязываясь в решающую битву?

— Не знаю, стратег…

— Ну, что бы ты сделал на моём месте?

— Я? Я бы выманил в засаду конницу и уничтожил её.

— Каким образом? Конный когопул ведь стоит во втором лагере.

— Ну, надо напасть на пятый когопул — он в первом. А потом отступить и заманить кавалерию в такое место, где она не сможет маневрировать.

— Почему ты выбрал пятый когопул?

Кан потёр слипающие глаза, этот допрос начал его утомлять:

— Когда я был у Вилена, то слышал, как остальные командиры дразнят Борса — он постоянно просит помощи.

— А Борс — начальник пятого когопула?

— Ну да. Если на него нападёт конница, он пошлёт за Муробом.

— Какую конницу лучше послать? Нашу, беотийскую или фессалийцев?

— Конечно, фессалийцев. Наши и фивяне слишком тяжелы для быстрого набега.

— А куда заманить атлантов?

Кан зевнул, прикрыв рот рукой:

— Шат и Медис покажут. Мне можно идти, стратег?

Полог у входа откинулся и в шатре появился Ясон. Бронзовый, позолоченный панцирь с выпуклым изображением сфинкса тяжело вздымался на его груди, гребень кожаного шлема, подбитого серебряными гвоздиками, нависал над сдвинутыми важно бровями. Щит, поножи, наруч и пояс с кинжалом и длинным македонским мечом, копьё, наконец… Кан опешил — Ясон явно обрядился для боя.

— Фессалийцы готовы! — отчеканил царевич. — Мы ждём твоего приказа.

— Видишь, Кан, — Ритатуй хитро плеснул глазами, — фессалийцы ждут. Пойдёшь с ними. В бой не лезь. Ясно?

— Ясно, — пробормотал Норит, хотя ничего ему ясно не было.

Он только что предложил план ночной операции, а фессалийцы уже изготовились… как же так? Всеведущий Шат, конечно, мог бы вразумительно объяснить странную ситуацию, но он слишком явно наслаждался своей осведомлённостью, чтобы обращаться к нему с вопросами. Кан решил скорее помереть от любопытства, но Шату этого удовольствия не доставлять — засмеёт ведь потом, собака!

— А тебе, Кэнт, я поручаю общее командование отрядом, — сказал Ритатуй, — и даю лучшую пятёрку воинов, какие у меня сейчас есть. Шат, братья где?

— У фракийцев, стратег.

— Ты и Эльид пойдёте с иритами.

— Есть.

— Медис, возьмёшь под руку джитов и цепников.

— Есть.

— Ты, Герд, будешь командовать кавалерией. Иолай и Ясон обязаны тебе повиноваться. А ты, Кан, проведёшь их к пятому когопулу. Да, забери свою лошадь. Вы, друзья видели его зверя?! Если нет — пойдёмте, посмотрите!

Дива приковали цепью к врытому в землю столбу. Жеребец понуро стоял на месте, почти не двигаясь, но, почуяв приближение людей, словно взбесился: затанцевал на задних ногах, рыл землю крепкими, как чёрная бронза, копытами. Ахейцы застыли на месте, любуясь мощной статью жеребца, в которой и самый придирчивый знаток не сумел бы отыскать ни единой погрешности.

Кан окликнул его по имени. Могучее животное на миг замерло, словно статуя гениального скульптора, но в следующее мгновение с такой силой рванулось к хозяину, что столб, будто тростинка, вылетел из земли. Так, волоча его за собой, Див и подбежал к Нориту, и, как кокетливая красотка, засмущался, завертел головой.

— Ну-ну, не балуй, кляча паршивая! — ласково похлопывая его по лоснящемуся крупу, Кан снял цепь и накинул на спину Дива седло, отказавшись от узды.

— Вот это конь! — прошептал Ясон, во все глаза глядя на Дива. — Слышь, парнишка, хочешь за него два таланта золотом?

Кан отрицательно покачал головой:

— Нет, царевич. Да у тебя и свой конь хоть куда.

— Верно, фессалиец на плохом коне — это пол-фессалийца. Мой Ореастр немногим уступает твоему Диву, но уступает. Хочешь, за Дива отдам Ореастра и два таланта в придачу?

— Нет. Диву я трижды обязан жизнью. Сам подумай, как же я могу с ним разлучиться? — едва коснувшись рукой холки, Кан легко вспрыгнул на коня, и Див нетерпеливо затанцевал на месте, выбивая подковами звонкую дробь. — Я готов, стратег!

Медис, Эллиот и пелопонессцы тоже взобрались на коней.

— Гелиайне!

— Гелиайне! — ответил Ритатуй. — Удачи вам!

Стараясь не шуметь, сборный отряд скрытно перебрался к указанному Медисом месту. Этот холм с пологими скатами и негустой сосновой рощей, покрывавшей его, будто щетина холку гигантского кабана, с одной стороны омывался нешироким ручьём, от которого вверх вела довольно обширная пролысина — что-то вроде самой природой созданная аллея. В конце пролысины фракийцы устроили засеку из нескольких десятков срубленных сосен и обложили её сушняком. Ириты, подкреплённые цепниками, заняли место левее засеки, фракийцы — правее, а в зарослях кустов у ручья расположились джиты Медиса. Для фессалийцев оставили место немного ниже иритов — там, где роща была не столь густа.

Руководители сборного отряда собрались на совет.

— Ну что ж, — удовлетворённо сказал Кэнт, открывая коротенькое заседание, — место приличное. До нашего войска ближе, чем до атлантов. В случае чего можно надеяться на помощь. Теперь — распорядок боя. Когда Ясон с Иолаем займут своё место, а атланты дойдут до засеки, первыми начнут цепники. Их дело — притормозить врага. Потом вступают ириты и конница. Через полчаса атака фракийцев. Ещё через час мы поджигаем засеку. По этому сигналу пусть за дело принимаются твои джиты, Медис. Всем ясно?

— Да, стратег, — ответил за всех плотный, будто матёрый кабан, Иолай.

— Главное — выманить и привести атлантов.

— Слышь, Кан, — подал голос Медис, — пока ты общался с Виленом, мы тоже времени даром не теряли. Возле самого лагеря пятого когопула — в трёх стадиях — мелкий, но довольно широкий, а главное — длинный — овраг. Вход в него через боковое ответвление, повёрнутое в сторону нашей армии. Имей это в виду.

— Но там же, как пить дать, караулы.

— Так сними их — тебя ещё учить что ли? — Медис недоумённо пожал своими чудовищными плечами.

— Но-но, полегче! — предупредил Норит, повысив голос. — Розг захотелось, нахал?!

Медис весело загоготал:

— Если мой начальник в таком настроении — всё будет в порядке! Быть атлантам битыми, — объяснил он причину своего веселья. — Да, мои ребята подобрали виленовский подарок — доспехи Белого Султана. Возьми их — могут пригодиться.

В одну минуту напялив на себя доспехи, Кан принял от друга украдкой протянутый меч и счастливо рассмеялся:

— Вот теперь действительно всё в порядке!

Десятник пятого когопула Вейс со своими людьми принял дежурство во втором часу ночи. Его копейщики быстро и бесшумно заняли привычные посты вдоль оврага. Десятник, как самый опытный, устроился напротив бокового ответвления — здесь самое ответственное место.

Вейс был одним из немногих воинов, оставшихся в когопуле в после Киртаурской катастрофы, ибо его личной вины в бегстве от нубийцев не было — он храбро дрался, был ранен, но отступил в числе последних. Его храбрость и упорство учли — сделали начальником, пусть небольшим, но всё же… Рослый, ладно скроенный Вейс был очень опасен в рукопашном бою: девятерых ахейцев записал он на свой личный счёт в Пелопонесе, а сколько ранил — не считал. И всё-таки эта война ему не нравилась — каждый побежденный противник стоил ему неимоверного напряжения всех сил; к концу самого скоротечного боя он выматывался до такой степени, что едва добирался до лагеря.

Три раны получил он в Элладе, больше чем в сражениях с убнарами и нубийцами вместе взятых. Мягкая почва пружинила под ногами; враждебная земля, непонятный, упрямый народ и смертельная опасность быть сброшенным к морю — на развалины сожжённой Аркадии… Вейс насторожился и, опершись на копьё, весь превратился в слух. Так и есть — шаги! Осторожные, лёгкие…

— Стой! — приказал он вполголоса. — Стой!

— Тихо, приятель, отозвался молодой парень в доспехах Белых Султанов. — Ты кто такой?

— Вейс из пят… а ты кто?

— Дарок. Десятник Дарок из личной охраны Флика. Возвращаемся с разведки.

— Пароль!

— Болван, — с презрением сказал Дарок, — нас не было трое суток. Откуда мне знать пароль?

— Тогда назад!

— Слушай ты, шакал безмозглый, — злобно процедил Белый Султан. — Флик ждёт нас к рассвету, и, если мы не успеем, я тебе голову лично оторву, если ещё будет голова, конечно.

Вейс заколебался: с парнями из шестого когопула лучше не связываться. Вон, приближаются ещё четверо, да двух ведут связанными… Да-а…

— А ну, зови своих ублюдков! — распорядился Дарок, — Возьмёшь пленных под конвой. Мы торопимся.

По условному тихому свисту десяток Вейса собрался мигом.

— Все здесь? — Дарок вплотную приблизился к начальнику охраны.

— Какая разница…  — пробормотал тот, и вдруг острое чувство опасности обдало его ледяным холодом.

Но едва он шагнул назад, перехватывая копьё наизготовку, как железный клинок кинжала впился ему в горло.

— Ахайя! — крикнул Кан и обрушился на второго атланта.

Герт, Иолай, Эврит-фессалиец и ещё трое северян быстро прикончили остальных. Сделано это было молниеносно и почти бесшумно.

— Ну, слава Аресу, пока всё идёт как надо, — сказал Эврит, снимая через голову верёвки, обматывавшие его плечи. — А ведь чуток не сорвалось! Ты, малыш, видно что-то не так сболтнул по-ихнему.

Кан пожал плечами:

— Не мудрено, ведь я Белый Султан, а значит не атлант, а инородец.

Иолай одевшись, исчез. Вскоре первые всадники его отряда въехали в овраг. Через полчаса, когда всё было готово, он отдал приказ об атаке. Три тысячи наездников погнали лошадей к кострам атлантов. Они ударили, молча, внезапно и принялись крошить мечущихся атлантов, поднимавшихся от громоподобного топота и в суматохе пытавшихся хоть как-то сорганизоваться. Фессалийцы рубили их мечами, разили булавами, кололи копьями, топтали озверевшими конями, но из глубины лагеря спешили всё новые и новые толпы захватчиков, вооружавшихся на бегу и тут же вступавших в бой. Вскоре почти весь когопул сгрудился в одном месте. Герт велел Кану зажечь специально припасённые факелы и бросил их один за другим в бездонное чёрное небо. По этому знаку ещё четыре тысячи фессалийцев Ясона рванулись вперёд и ударили врагу во фланг.

Да, Борс действительно не отличался мужеством; пока его полуодетые и полусонные солдаты ожесточённо рубились с наскочившей кавалерией, даже не помышляя об отступлении, он бросился искать Муроба. Муроб при всех своих недостатках, слыл человеком дела, и он доказал это, в четверть часа подняв по тревоге весь свой когопул. Конная лавина стронулась с места и, сотрясая землю покатилась к первому лагерю. Если б атлантам удалось отрезать ахейцам путь к отступлению или схватиться лоб в лоб, затея Ритатуя могла завершиться весьма печально; фессалийские всадники в лёгких кожаных доспехах, на быстроногих, но лёгких конях, не смогли бы выдержать таранного удара бронированной массы. Однако Герд хорошо знал дело. Специально выставленные дозорные своевременно предупредили фессалийских царевичей об опасности и ахейские воины понеслись в темноту, привычно изображая паническое бегство.

Муроб и сам не раз применял этот приём, но он ещё не имел возможности убедиться в коварстве конного фессалийского набега, он слишком презирал «туземцев», чтобы признать за ними владения тактикой кавалерийского боя. У него после двухмесячной войны осталось ещё семнадцать тысяч всадников, и он, не колеблясь, повёл их в погоню за отступающим врагом. Фессалийцы могли легко оторваться от преследователей — их быстроногие скакуны шли вполсилы — но тогда атланты повернули б назад, а это перечеркнуло бы все планы Ритатуя, поэтому ахейцы сдерживали лошадей, не давали им разогнаться в полную силу.

Имперские же всадники гнали коней во всю мощь, некоторые даже догоняли противника. Тогда следовала короткая ожесточённая схватка, и фессалийцы неслись дальше, оставляя за собой трупы врагов. Атланты вошли в азарт, и что хуже всего в азарт вошёл сам Муроб. Поэтому, когда противник всё же оторвался от погони и исчез в сосновой роще пологого холма, он не удосужился провести разведку. Атланты тёмной волной хлынули по широкому языку пролысины и вдруг упёрлись в засеку.

На минуту конные сотни смешались, сгрудились, а сзади всё напирали и напирали нетерпеливые товарищи, жаждущие поскорей добраться до рубки с ускользающим врагом. И, увеличивая хаос, усиливая замешательство, по остановившимся захватчикам ударили цепники Ритатуя.

Двести мускулистых, загорелых силачей пустили в ход своё страшное оружие. Цепи со шмелиным гудением обрушились на ругающихся, толкающих, рассерженных всадников и их, уставших от быстрой скачки коней. Ахейцы молотили с обеих рук, безостановочно и с такой яростью, что всадники попятились, ещё больше смешав ряды. Десятки потеряли десятников, а сотники оказались в стороне от своих сотен.

— Обойдите врага слева! Окружите его! — приказал Муроб, собрав вокруг себя командиров, сохранивших порядок в своих частях. — Нужно стоптать этих работяг, иначе они наделают много бед. Вперёд!

Сплочённые сотни рванулись в рощу и наткнулись на не менее плотную фалангу яритов. В ход пошли пики, затем и мечи. Ириты действовали старательно и храбро, но будучи плохо обучены строю, постепенно смешались в толпу, и тут уж началась такая свирепая резня, что небу стало жарко. Там группа всадников, прорвавшая беспорядочную массу людей в грубых хитонах и плащах из козьих шкур, таяла под ударами кривых копий и топоров с длинными рукоятями. Там, окружённые конниками, увлёкшиеся схваткой ириты, метались меж конских крупов, принимая вражеские удары на деревянные, обитые кожей щиты. Потерявшие оружие горцы и лишившиеся коней имперские солдаты катались по земле в пыли и крови, обнявшись, как родные братья, и стараясь добраться руками и зубами до вражеского горла.

Спасая положение, вперёд ринулись фессалийцы, на первых порах потеснив, сдавив атлантов, однако Муроб недаром слыл опытным командиром! Видя полную неуправляемость обезумевших от толкотни солдат, он поначалу растерялся, но быстро опомнился, и теперь с обычной своей жестокой властностью навёл порядок. Он понял, что его бойцы отнюдь не напуганы ахейским натиском — лишь скученность, потеря ориентации и начальства создают суматоху.

— Передать по цепочке: десятки и сотни, потерявшие командиров, должны немедленно выбрать себе новых! Командиры, отставшие от своих частей, обязаны выполнять приказы сотника, в отряде которого они оказались! За непослушание — смерть! — распорядился он, не сомневаясь, что через несколько минут этот приказ дойдёт до каждого всадника, а ещё через некоторое время в его распоряжении вновь будет не беспорядочная толпа, а организованная боевая сила.

Дав когопулу опомниться и придти в себя он бросил на иритов ещё несколько сотен. Лучники — единственное спасение от цепников не могли протолкаться к месту своего прямого назначения. Тогда по приказу Муроба они передали луки и колчаны по цепочке, и вскоре стрелы запели в воздухе, вонзаясь в лишённых щитов и доспехов гвардейцев Ритатуя. Цепникам пришлось отступить, а ириты вынуждены были расширить фронт. Организованная сила начала одолевать…

И тут в атаку пошли фракийцы. Вот где пригодился им богатый опыт отражения фессалийских набегов! Умело используя слабые стороны почти неподвижно стоящей конной массы, горцы Северной Ахайи врубились в её ряды широким тупым клином, намереваясь разделить когопул на две части. Эллиот — вождь объединившихся по случаю войны пяти племён, пожалуй, не уступал Муробу в умении оценивать ситуацию и учитывать побочные факторы, дающие косвенное, но ощутимое преимущество более организованному войску. Атланты десятками гибли от выпадов кривых фракийских мечей, а те, кому удавалось увернуться или закрыться от меча попадали под удары копейщиков второго и третьего рядов.

Известие о новом нападении тяжёлым камнем свалилось на голову Муроба. Он на миг опешил: «Светлый Кетль! Да сколько же их?! Как отразить новую беду?!» Но в следующую минуту по цепочке полетел устный приказ тысяче Селеда, оказавшейся почти у самого подножия холма, снова форсировать ручей, обойти фракийцев справа и на всём скаку ударить в основание клина.

Медис и джиты терпеливо ждали условленного сигнала, чтобы принять участие в битве. Пастух показал себя хорошим, основательным командиром — специально отряженные люди внимательно наблюдали за действиями и своих, и атлантов. Когда всадники Селеда отделились от основной массы когопула и начали скапливаться неподалёку от ручья, быстроногий гонец помчался с запросом к Кэнту. Медис спрашивал, следует ли его подчинённым напасть раньше срока, или фракийцы изготовились к подобному манёвру вражеской кавалерии, и обойдутся собственными силами?

Ответ Кэнта пришёл в тот момент, когда первая сотня Селеда уже переправилась через ручей.

— Аркадец велел начинать! — крикнул запыхавшийся гонец.

— Тысяча Этарха остаётся здесь! — гаркнул Медис. — Остальным незаметно перебраться к утёсу.

Невысокая скала виднелась за левым флангом фракийцев. Чтобы не дать возможности атлантам послать за подмогой, Медис решил пропустить ударную группу врага и, перехватив её у самой цели, отбросить назад — в толпу. Отдав приказ Этарху начинать атаку в тыл когопула сразу как только завяжется резня у скалы, пастух помчался догонять ушедших вперёд подчинённых.

Атланты пустили лошадей во весь опор — до фланга фракийцев оставалось чуть больше стадия, как вдруг наперерез им выбежала плотная толпа афинян. Джиты швыряли в конников дротики и копья, забрасывали их камнями и свинцовыми шарами из пращей, а потом с ножами в руках набросились на всадников и сошлись с ними вплотную. Юркие фигуры появлялись там и тут, подсекали лошадиные бабки, прыгали им на спины и резали, резали, резали атлантов, не жалея не крови, ни собственной жизни. Много их полегло в этом бестолковом суматошном бою почти безоружных людей с до зубов снаряжённой кавалерией Империи! Очень много! Но дело было сделано — атлантам не удалось отбросить всё глубже вгрызающиеся в когопул фракийские тысячи.

Муроб, бешено вращая глазами, искал выхода. Выхода не было — его когопул прочно сжали с четырёх сторон и медленно, но верно уничтожали. Оставалось надеяться только на упорство и выучку каждого отдельного всадника, а этого атлантам было не занимать — дрались они ожесточённо, не рассчитывая на пощаду, дорого платили ахейцы за победу, каждый шаг, каждый локоть пройденного пространства был щедро полит кровью.

Опасаясь прибытия вражеского подкрепления, Кэнт решил ускорить ход сражения: велел цепникам снова войти в бой и поджёг засеку. Но случилось непредвиденное. Плотная конная масса с такой поспешностью отхлынула от огня, так давнула в бок, что фессалийцы поневоле попятились. Почуяв слабину, атланты со всей отчаянностью, со всей неописуемой яростью обречённых насели на северян, сотни их погибли, но отбросили ахейскую конницу ещё на полстадия. Герт, Иолай и Ясон охрипли, пытаясь криком остановить всадников, не выдерживающих бешеного натиска. Положение усугубилось ещё больше, когда обрадованный неожиданным успехом Муроб бросил в прорыв свою охранную сотню и ещё три из тех, которые составляли лучшую тысячу когопула. Так славно задуманная засада грозила обернуться крупным поражением её инициаторов — стоило фессалийцам, изнемогающим от безумной резни, обратиться в бегство, и оставленная пехота легко могла быть стоптана имперской кавалерией, погублена до последнего человека.

Кан, наблюдавший за ходом сражения с высокой сосны, понял смертельную опасность, угрожавшую провалом всей операции. Больше терпеть он не мог — соскользнув по стволу на землю, он вспрыгнул в седло.

— А ну, пустите! Пустите! Дайте проход! — зарычал он, расталкивая пятившихся фессалийских коней храпящим и кусающимся Дивом.

Пробившись вперёд, младший из Норитов поднялся, стискивая коленями рёбра жеребца, и с громким обидным хохотом обратился к отступающим северянам:

— Видать, перевелись в Фессалии ахейцы! Одни трусы остались! Что ж, если защитить Элладу от врага некому, придётся афинским мальчишкам взяться за дело! — тут он бросил Дива на ближайшего атланта и опрокинул его вместе с конём. — Ахайя! — мощнейшим ударом сверху рассёк следующего наискось от плеча до самого сердца. — Это вам не с фессалийским сбродом силами меряться! На помощь афиняне! Бей атлантскую сволочь! Ахайя!

— Это что же братцы, — раздался мощный рокочущий голос Эврита, — неужто афинянин прав?! Неужто фессалийцы разучились драться?! Ахейцы мы или крабы?! Покажем афинянину, что есть ещё герои в Фессалии! Ахайя!

Пристыженные, до крайности разозлённые северяне встали насмерть.

— Бей! Бей! — надрывался Кан и, показывая пример, рубил направо налево с такой поспешностью, словно от каждого его удара зависела судьба всей Греции.

Поскольку отступать атлантам было просто некуда, они тоже топтались на месте, не в силах сломить яростно сопротивляющихся ахейцев, а фракийцы тем временем всё глубже вбивали свой бронированный клин в толпу врагов. Ириты, истекая кровью, всё же не поддавались натиску противника. Шат и Эльид сражались впереди всех, воодушевляя своими подвигами малодушных и восхищая самых дерзких храбрецов.

Эльид кидался на врага с таким диким нечеловеческим рёвом, что испуганные кони шарахались от него в сторону, становились на дыбы, сбрасывая седоков. Он обрушивал на очередного противника целый шквал ударов и в считанные секунды так изматывал его, что многие гибли просто не в силах поднять щит или меч для отражения простейшего выпада. Шат действовал абсолютно иначе — он с рассеянным видом отбивался сразу от двух-трёх всадников, а когда успокоенные враги на долю секунды теряли бдительность, забывая о необходимости защищаться самим, следовал молниеносный выпад, и свободное место занимал следующий имперский всадник.

Сражающиеся в рядах фракийцев Ним и Аробист не так выделялись на фоне дружного, хорошо продуманного натиска горцев, кое-кто из горных удальцов насмешливо покрикивал на нерадивых афинян — уж больно медленно и неохотно двигались оба. Братья не откликались на шутки остряков — их всецело поглотила тяжёлая работа боя. Коварный Аробист внешне несуетливо, не торопясь, уклонялся да уклонялся от вражеских выпадов, выжидая момент для нанесения своих любимых змеиных выпадов — он имел обыкновение разить насмерть и наверняка. Ним двигался чётко, размеренно, продуманно. Каждый его шаг, каждый поворот тела, каждый замах подчинялся определённой цели. Казалось, действует хорошо отлаженная и отрегулированная боевая машина — до того резкими, неслабеющими и законченными выглядели его движения.

Что касается Медиса, то он не мудрил, делал хороший замах, да с такой силой обрушивал тяжёлый клинок на очередного супротивника, что мечи вылетали из атлантских рук, а щиты разваливались пополам.

Кольцо вокруг атлантов сжималось с каждой минутой. Фракийцы двигались всё быстрей, им навстречу уже пробивались фессалийцы. Муроб решал сложную задачу: если драться дальше, то разгром неминуем. Можно было прорвать негустую цепь джитов и удрать ближе к своим, но тогда придётся бросить часть когопула на растерзание ахейцам, а Вилен за это по голове не погладит… И всё же Муроб решился на второй вариант — ему нисколько не улыбалось геройски сложить голову в этой проклятой богами Элладе! Он ещё так молод. У него жена и четверо детей. Ему не за что себя корить — пока была возможность хоть что-то изменить, он не дремал, командовал этим стадом баранов, которым не терпелось искрошить глупых и трусливых туземцев. А на деле? Тьфу — и ничего больше!

Когда остатки имперской кавалерии, повинуясь приказу начальника, бросились вниз по склону, Медис попробовал остановить их и чуть не погиб под конскими копытами. Ладно, джиты вовремя извлекли его из начавшейся свалки и оттащили под кустик, отлежаться, а сами, проводив всадников градом камней, заняли оборону, оттянувшись к правому флангу. Через полчаса Медис полностью пришёл в себя, богатырская сила и несокрушимое здоровье позволили ему быстро оправиться. Браво, Медис!

С брошенными на произвол судьбы атлантами покончили довольно скоро. Собрали оружие, изловили осиротевших лошадей, подобрали убитых и раненых, и, едва Гелиос выгнал из стойла своих божественных жеребцов, тронулись в обратный путь. Кан ехал с Гетидами и Медисом впереди устало шагавших джитов. Глаза слипались, ладони, натёртые рукоятью меча, горели огнём, тело ныло, а ссадина от небрежно отражённого удара беспокоила и раздражала. Их обгоняли фессалийские сотни, дружелюбно махая шлемами и просто руками, но Кан лишь сонно кивал в ответ и вновь погружался в состояние сонного оцепенения.

Возле пелопонесского лагеря Норит неуклюже сполз с Дива, стянул поцарапанные доспехи, и протянул их Медису:

— Побереги до случая. И Дива возьмите. А, ты, Шат! Ещё раз поднимешь, на ночь глядя… я тебе… я тебя…

Кара для неугомонного Гетида не придумывалась, поэтому Норит махнул рукой и поплёлся к родному костру. Когда он, отмывшись от своей и вражеской крови, прилёг под бочок раскинувшейся во сне Венеты, девушка проснулась.

— Где ты был? — спросила она, кладя голову на влажное плечо возлюбленного.

— Ритатуй вызывал, — пробормотал тот, — Див застоялся, пришлось погонять. Ну, и…  — на большее его не хватило. Он слишком устал и хотел спать…

Позиционная война

Не успел младший из Норитов разоспаться по-настоящему, как его растолкали. Открыв глаза, он ещё долго тряс головой, отгоняя последние остатки короткого сна. Вяло пожевал супа, чем сильно обидел Венету, старавшуюся, как никогда, сделать завтрак повкуснее.

— Ты куда пропадал ночью? — спросил его Фидий, когда настала очередь хлебнуть разведённого вина, заправленного тёртым сыром.

— Жеребец мой взбесился от долгого стояния. Гонял его чуть не до рассвета. Спать хочу — спасу нет!

— Отоспишься. Время будет. Отец собирал сотников и сообщил, что дальше пока не пойдём. Будем давить атлантов потихоньку, постепенно, пока не освободим Коринф. А уж потом, соединившись с коринфянами, врежем, как следует. Поэтому, чтоб не раскисали без дела, велено ежедневно проводить учения. Утром и вечером. Этим мы сейчас и займёмся. Эвридик — тьфу ты — Эвридика, Торит, Гифон и ты, Кул, марш к Априксу за продуктами. Получите на трое суток. Эвридика, проследи, чтоб не обжулили. А вы, подлизы, не вздумайте тащить на себе её долю! Узнаю — схлопочете!

— Чёрствый ты человек, Фидий! — вздохнул сожалеюще Кул, разве можно не помочь красивой девушке? Или у тебя зрение слабое, не разглядишь?

— Разглядел, — Фидий коротко кивнул, не принимая шутки. — Поэтому и хочу, чтоб из битвы живой вышла. Девушкам надо силу накапливать, а красивым особенно, — и внезапно усмехнувшись, добавил. — Хотя бы для того, чтоб от таких, как ты, отбиваться! В общем, топайте! Остальным взять мечи, и — за мной, будем изучать новый приём.

Кан тяжело вздохнул. Ему отнюдь не улыбалось вновь браться за опостылевшую рукоятку меча, и в который раз повторять одно и то же.

— Ох, и лентяй же ты, — с ласковой улыбкой сообщила ему Венета.

Младший Норит виновато улыбнулся любимой, от неё он мог стерпеть и не такое. Он поднялся, застегнул на талии пояс с ножнами и уныло поплёлся вслед за Фидием.

Фехтовали до изнеможения. Сначала повторили усвоенные приёмы, потом разучили новый, а под конец разбились на пары и устроили небольшое сражение, которое растянулось на добрый час. Когда большинство из сражающихся уже выдохлись, Леон и Фидий продолжили поединок, будто только что начали. Леон был сильнее, Фидий — выносливей, опытней и изобретательней. Фехтовали оба блестяще — Тенций сам обучал сыновей этому необходимому в те беспокойные времена искусству. Кан, вытирая со лба и шеи обильно струящийся пот, присел рядом с Венетой и с восхищением наблюдал за поединком — как и все эллины, он тоже любил спортивные зрелища. Неподалёку от них лежали Орфей с Кэмом, заинтересованные ходом поединка в не меньшей степени.

— Посмотри на Леона и Фидия, засоня, — сказала Венета, кивнув на сражающихся. — Вот они — настоящие сыновья Тенция Норита.

Кан немного обиделся.

— Что ж, — вырвалось у него поневоле, — братья у меня хоть куда! Жалко, что сегодняшней ночью их со мной не было!

Повернув к нему голову, Венета с подозрением посмотрела прямо в глаза:

— Опять к атлантам ездил? Ох, попадись мне ваш Ритатуй…

Кан понял свою оплошность, надо было срочно загладить её, исправить пока не поздно.

— Чего я там не видел, у атлантов?! — с великолепно разыгранным равнодушием откликнулся он. — Говорят же тебе — катался я!

— Не доверяешь, да? — обиделась коринфянка.

— Это мне не доверяют! — вдруг огрызнулся измученный юноша. — Из кожи лезешь, чтобы всем услужить, а тебя все шпыняют! За все труды — расплата розгами, чуть в предатели не записали! За все старания — в первый ряд, как нашкодившего! Сдохнешь — отоспишься!

— А тебе бы всё спать, да?!

— Ну конечно, а всем бы хотелось, чтоб к сражению я рукой пошевельнуть не мог! Не дождётесь! Вот брошу всё, и попрошусь в джиты к Медису! Лучше катапульты таскать — хоть от атлантов подальше!

— Ну, и счастливого пути! Плакать не будем!

— Ещё бы! Кул-то ведь здесь остаётся!

Венете стало смешно: «Дурачок ты законченный, — хотелось ей сказать, — нашёл к кому ревновать, глупышка!» — но обида на недоверчивость Кана пересилила это чувство.

— Да, хотя бы и Кул! Он от атлантов-то прятаться не собирается!

Ответ коринфянки разъярил Кана, как быка вид мулеты.

— Ах, так! Ах, так! — проговорил он, задыхаясь и силясь сказать что-нибудь такое, что бы ещё больнее задело Венету, но он любил её, и слова не находились, разбегались во все стороны.

Тогда он плюнул в бешенстве и, вскочив, направился к костру, завернулся в плащ и мгновенно уснул.

— Что это с ним? — удивлённо спросил Кэм у сестры, кивая в спину удаляющегося друга.

— Да, ну его! Разнылся, как маленький!

Кэм внимательно посмотрел на сестру и вздохнул:

— Поссорились… эх, ты! Парень едва на ногах держится.

— Я что ли виновата, что он такой чахлый?! — зло ответила ему сестра.

Она уже жалела о размолвке, но обида ещё глубоко сидела в ней. Брови Счастливчика грозно насупились:

— Думай, когда говоришь! — гневно сказал он. — Сегодня ночью был разбит конный когопул Вилена, и без Кана не обошлось! Видела у него царапину на плече? Свежая, между прочим, а ты даже перевязать не догадалась… Была бы мать жива, она б тебе всыпала, как следует!

— Он же первый начал, — всхлипнула сестра.

— Потерпеть не могла?! Нам — коринфянам на него молиться надо! Хотя бы за то, что весточку от Ритатуя передал, за то, что дерётся под Коринфом за целый десяток наших земляков!

— Не он один…

— Верно, не один. Только тех, кто под его началом дрался, чахлыми никто не считает. Медис и Гетиды по полному доспеху получили в награду, да по лавровому венку. А ему, ему досталась глупая девчонка, способная только на то, чтобы нервы мотать.

— Я же не хотела, он сам…

— А ты понимать должна, что измотан парень, и обращаться с ним помягче надо. А если понять не в состоянии — убирайся в тыл, не мешай ему, коли помочь не можешь.

Вечером, когда все порядком набегались, намаршировались и намахались оружием, десяток Фидия расположился вокруг костра. Почистили оружие, выслушали замечания десятника, затем наступило то время, когда трудный день позади, а впереди еда, отдых у огня и сладкий сон, освежающий усталое тело.

Леон развёл вино водой и наполнил чаши, Орфей взял в руки кифару.

— Споём? — спросил он, перебирая струны.

— Только потише, — ответил Торит, — не разбудите нашего младшего.

— Его разбудишь! — Кул усмехнулся, взглянув на Венету, но она так сверкнула глазами в ответ, что Изолид оторопел.

— Пусть спит, — поддержал Торита Леон. — Ладно, что Эгей ещё пятнадцатилетних в поход не взял. Эта война не всем взрослым-то по плечу…

— Да, — промолвил Кэм, — первого микенца я убил в четырнадцать лет. Дурак был — сбежал из дома, воевать захотелось.

— Сейчас-то поумнел? — поинтересовался Гифон.

— Не очень. Если где дерутся, обязательно ввяжусь. От матери часто за это попадало. У нас вся семья служила в гвардии; что ни мужчина — то воин. А женщины все войну ненавидели, одна Венета, вон, будто из другого рода.

— А что ж делать, если все коринфские мужчины за стены попрятались? — проворчала Венета. — Кто-то ведь должен же с атлантами драться.

— Вот-вот, — подхватил насмешливо Кэм, — я уже видел, как это у тебя получается! Лучше тебе на меня да Кана положиться — за троих-то мы слава Аресу…

— Слушай, Кэм, — прервал его Фидий, — то, что Кан про разведку рассказывал — это правда, или он присочинил половину?

Кэм пожал плечами:

— Могу ручаться только за то, чему был свидетелем лично. Он действительно добрался до Коринфа через вражеский лагерь. Подаренные доспехи я видел сам, из-за них едва не ввязался в бой с вашим братом. Коня тоже видел — редкостный скакун, второго такого, пожалуй, не сыщешь. Когда за нами увязалась погоня, я их посчитал. Было двадцать. К месту засады добралось пятнадцать.

— И про дрибоду правда?

— Правда, захватили. Сам четверых зарубил, когда драчка завязалась. Неправда только, что Ритатуй их в Афины посылал, к нам они пробирались. С самого начала. Венета, вон, подтвердить может.

— Чего ж вы тогда комедию ломали? — удивился Леон?

Кэм пожал плечами…

— Точно сам не знаю, но понимаю так, что ваш Ритатуй никакой ни пророк. Просто он лучше других ведёт всестороннюю разведку, но вынужден был держать это втайне, чтобы стать архистратегом. Людей он подбирает умело, а они приносят ему очень ценные сведения. На пост архистратега претендовал и Литапаст. Свои разведчики у него никудышные, вот он и добивался от Кана сведений об атлантской армии. Кан их не дал, тогда Литапаст решил отомстить. Выдавать Ритатуя было нельзя, вот и сочинили историю про поездку в Афины.

— Это что ж получается? — хмыкнул Торит. — Выходит, будто властью Ритатуй вам обязан?

— Да, вроде того…

— Коринфийцы сроду скромностью не отличались, — Гифон отхлебнул вина. — Так же, как наш Торит умом. Они исполнители. Может, хорошие исполнители, но всё же… Задумано было Ритатуем, а исполняли они. И всё! Что зевсово — то Зевсу, а что быку — быково.

Кэм закинул руки за голову, с весёлой усмешкой оглядел афинян и фракийцев:

— Тёмные вы люди, афиняне, а ещё ахейцами зовётесь! Когда мы перебьём атлантов, вы, пожалуй, всю славу победы припишете одному Ритатую! И про себя забудете, а уж про мои скромные заслуги, тем более. Да самый знаменитый полководец ничего не сможет, коли нету у него хороших воинов. Так и Ритатуй — задумал он всё широко и хитроумно, только замысел-то ещё исполнить, как следует, надо. Самому ему в жизнь бы его не провести — Кан и его подручные понадобились. Вот и выходит — не будь их, какой тогда толк от всех хитростей Ритатуя?!

— О чём спорите, храбрецы? — раздался густой, весёлый голос Кэнта.

Вот это да! Всего сутки отдохнул пелопонесский полководец, а как изменился весь его облик! Чистый, без малейшего пятнышка хитон с зелёной каймой по подолу, старый, но тоже опрятный голубой плащ через плечо скреплён серебряной пряжкой, украшенной рельефным изображением кентавра. Тёмно-каштановые кудри южанина венчал узкий резной серебряный обруч, а аккуратно подровненная и причёсанная борода правильным овалом окружала лицо. Даже бедро сегодня было перевязано свежей чистой тряпицей.

— Удивлены? — хитро блеснул глазами Аркадец. — То ли ещё будет, когда атлантов в море сбросим! Где Кан?

— Спит, — ответил Леон, раньше других опомнившийся от неожиданности. — Его ночью к архистратегу вызывали.

— Знаю. Пусть спит. Ему пришлось хорошенько поработать.

— А не знаешь ли ты, стратег, откуда у него ссадина на плече? — Венета пытливо посмотрела в глаза южанина.

— Не будет нарушать приказов! Велено было не лезть в драку, да разве ж его удержишь?!

— Так он ещё и сражался? — Фидий невольно бросил взгляд на спящего брата.

Везёт парню! Ахейское войско ещё атлантов в глаза не видало, а младший уже трижды имел с ними стычки, получил пару хоть несерьёзных, но ран. Так он, пожалуй, и старших перещеголяет…

— Сражался-сражался! Ещё как! Узнаю, кто ему меч передал, уши оборву! Из-за этого добряка нам с Гертом здорово попало от архистратега.

— Он, между прочим, к Медису собирается — катапульты таскать, чтоб от атлантов подальше…  — ввернула коринфянка.

— А что? Это идея! — Кэнт одобрительно кивнул. — Послушай, Фидий, может, одолжишь своего брата мне на месяц-другой? С Тенцием я договорюсь.

— Не выйдет, стратег, — Фидий отрицательно покачал головой. — По приговору нашего басилевса, Кан будет сражаться в первом ряду.

«Болван ваш басилевс! — подумал бывший кормчий. — Совать такого разведчика в первый ряд! А ну, как невзначай под атлантский клинок попадёт, где второго такого искать будешь?!»

— Отойдём-ка в сторону, Норит, — предложил он.

Оказавшись на полосе между лагерями афинян и пелопонессцев, Аркадец повернулся к десятнику Кана.

— Ты не обижай своего младшего брата, Фидий, — сказал он, беря афинянина за пояс, — И другим не позволяй его обижать. Обращайтесь с ним помягче, берегите его, очень тебя прошу.

— У нас все несут службу в равной мере, спокойно ответил старший сын Тенция. — Исключения для Кана я делать не буду, да и отец не позволит.

— А своего ума нет, что ли? Он же ещё мальчишка — война для него подвиги да приключения. Не надо раньше времени разубеждать его в этом. Гляди, он уже к Медису собирается, не к добру это, значит, туго ему у вас приходится. Учти, такого разведчика, как твой брат, долго искать придётся, если что. А «если что» может произойти, коли замотается парень.

— Кан мой брат. Что скажут, если я дам ему поблажку? Он будет нести службу наравне с другими!

— Загорелое лицо Кэнта стало почти чёрным, он был поистине прекрасен в клокочущем с трудом сдерживаемом гневе. Даже очень смелый человек оробел бы, встретив его испепеляющий взгляд.

— Слушай, афинянин, властно сказал он. — Я тебя предупредил. Если будете помыкать Каном, будете иметь дело со мной! А я не постесняюсь — и до Ритатуя дойду!

Однако Фидий не испугался, этого парня испугать было совершенно невозможно:

— Да хоть до Олимпа! Кан — воин моего десятка. Когда заберёте — дело ваше, а пока он мой — будет служить, как все!

Рука пелопонессца невольно потянулась к эфесу тяжёлого боевого меча, старший сын Тенция даже не шевельнулся.

— Я тоже знаком с фехтованием, Аркадец, — сказал он с едва заметной ноткой сожаления о невыдержанности южанина. — Союзники клинком споры не решают. Ты скоро поймёшь, что в отношении Кана я прав, и тебе будет стыдно за эту минутную слабость.

Повернулся и ушёл.

«Великие боги! — подумал Кэнт, глядя вслед Фидию. — Всё-таки, что ни говори, а сыновья у Тенция настоящие ахейцы, чтоб мне сдохнуть!»

Ночью Кан проснулся. Беспричинное веселье наполняло его, да ещё оказалось, что под плащом он не один. Венета не ушла и, кажется, только прикидывалась спящей. Кан попробовал её обнять, но она резко оттолкнула его:

— Не тронь меня, нахал!

Младший Норит перевернулся на спину и закинул руки за голову:

— Если я обидел тебя, извини, пожалуйста, — попросил он, блаженно улыбаясь, — но ты тоже хороша.

— Конечно, это я виновата, что ты уродился таким вруном.

— А вот тут ты неправа, — Кан помотал головой, приближаясь ближе, — родился я хорошим честным мальчишечкой.

— Кто ж тебя врать научил? Снова отталкивая афинянина спросила коринфянка.

— Обстоятельства, Вилен, Литапаст. И Ритатуй отчасти.

— Я тебе что — враг? Меня-то зачем обманул?

— Когда?

— Хоть сейчас не виляй, приходил Кэнт и всё рассказал. Может, и на него Медиса натравишь?

— А что… это можно. Ну, Аркадец! Ну, предатель! — Кан беспокойно заворочался, продолжая сближаться с сестрой Счастливчика.

— Мало того, что ты врёшь мне и Фидию, ты ещё и нарушил приказ Ритатуя! А если б тебя убили?! Тогда что?!

Кан притворно вздохнул, изображая мрачный пессимизм, это у него всегда получалось отлично:

— Днём раньше, днём позже, — сказал он обречённо, — всё равно дорога в царство Аида мне в скорости обеспечена. Эгей ставит меня в первый ряд, а если жив останусь, отец не простит позора — он уж постарается сунуть меня в самое пекло при первой возможности!

— Выше уже не раз говорилось, что Кан был очень искусным лицемером, поэтому неудивительно, что Венету здорово испугала нарисованная им картина.

— Ну, что ты, что ты, глупенький?! Выбрось из головы эти мысли! — коринфянка бережно дотронулась ладонями до его груди.

Но Кана уже занесло — дурачиться, так дурачиться:

— Да и кому я нужен-то?! Кто пожалеет о моей смерти? Родителям я безразличен, начальство ненавидит, девушки не любят! Див только потоскует да забудет, ну ещё Виса всплакнёт разок — другой… Даже лучше, если убьют — в десяток дадут настоящего, опытного воина, Фидию легче будет… и Кулу тоже.

Однако Венета пропустила намёк на недавний разговор об Изолиде — её гораздо больше заинтересовало другое имя:

— А кто такая — эта Виса?! — спросила она, и Кан почувствовал напряжение в её голосе. — Кто она такая?! А ну, говори немедленно!

— Виса? Это девчонка…

— Какая девчонка?! Ну, сознавайся! — Венета отвесила ему полновесную пощёчину.

Кан поймал её ладонь, протянул другую руку и крепко обнял возмущённо отбивающуюся подругу.

— Какая-какая?! — шепнул он ей на ушко. — Да, сестра наша!

Флик спрыгнул с коня и бросил поводья Ассолу:

— Светлейший у себя? — спросил он.

— Да, — сказал Ассол, — Но я бы не торопился — он занят.

— Опять с бабой? — Флик усмехнулся. — На войне с эти надо бы пореже. Я всё-таки войду.

— Приказано никого…

— Ты забываешься Ассол! Пойди, доложи.

— Запрещено.

— Тогда я войду без доклада.

— Вынужден не пустить.

— Да я тебя…

Ассол усмехнулся с тем же выражением, с которым Флик говорил о Вилене:

— Я телохранитель светлейшего, — пояснил он полководцу, словно маленькому ребёнку. — Я голыми руками подковы ломаю. А сломать шею человеку, даже такому большому, как ты — для меня пустяк и только. Даже без оружия, а я, заметь, вооружён до зубов.

Флик понял, что зашёл слишком далеко: Ассол подчинён лично Вилену, Вилен же слишком дорожит своей безопасностью, чтобы лишиться такого надёжного телохранителя, как Ассол. Надо было как-то разрядить напряжённость ситуации, но как? Отступать командир шестого когопула не любил, а охранник полководца стоял у входа скалой.

На счастье, Вилен услышал шум за пологом шатра.

— Кто там, Ассол?

— Флик ломится, светлейший!

— Флик? Скажи ему, пусть минуту обождёт. Всё, пускай!

— Входи, светлейший, — огромный телохранитель, почтительно поклонившись, распахнул полог шатра. Даже спины слуг всех веков великолепно показывали отношения их владельцев к посетителям хозяев. В эту минуту спина согнувшегося великана выражала такую явную насмешку, что Флик с трудом сдержал желание со всей силы хрястнуть кулаком. Остановило его только то, что спина нахала была надёжно защищена бронзовым панцирем, а этот грубиян Ассол вполне мог и ответить. Чертыхнувшись про себя Флик вошёл в шатёр, но тут его ожидало новое унижение. Прелестная полуодетая рабыня-иберка уютно устроилась на коленях полководца Первой Имперской. Поклон Флика, которым он приветствовал Вилена достался обоим. Заметив невольную улыбку иберки, командир когопула внутренне вскипел, но сдержаться пришлось снова.

— В чём дело, Флик? Что за спешка? Для визитов вежливости уже поздновато.

— Светлейший, сейчас не до этикета. Дело оборачивается так, что нужно сроно его обсудить. Пока не стало ещё хуже.

— Пойди, погуляй, — Вилен стряхнул рабыню с колен, будто кошку, — К ночи я за тобой пришлю, — когда они остались одни, он тяжко вздохнул. — Ну что там такое ещё? Великий Кетль, как мне всё это надоело!

— Светлейший, мои солдаты доносят мне, что туземцев будто подменили — они дерутся злее демонов ночи. Восемь сотен человек из племени мирмидонян, живущего во Втии и к которой подбирается Ролоин напали на обоз, отправленный мне Городцом. Охрана была перебита полностью.

— Как это полностью?!

— До единого человека, светлейший. Кроме того они перерезали и всех солдат, отправленных мной на встречу.

— Хорошенькие дела! — возмутился полководец, вскакивая на ноги. — Туземцы отбивают обозы у тебя под носом, а ты, значит, бежишь жаловаться мне?!

— Выслушай до конца, светлейший. Далеко эти наглецы уйти не успели — я послал в погоню тысячи оргавы. Она настигла мирмидонян и перебила их.

— Ну, знаешь, — снова прервал своего помощника Вилен, — Тогда я тебя абсолютно перестаю понимать! Чего ты от меня хочешь?! Догнали, говоришь, и уничтожили? Чем же ты недоволен-то?!

— Я недоволен ценой, какую мои люди заплатили за победу. Ни один из туземцев не попросил пощады, ни один ни бросил оружия.

— Ну и что, раньше такое тоже случалось.

— Да. Верно. Случалось. Однако в бою были убиты три сотни Султанов, а остальные все получили по более или менее серьёзной ране, некоторые даже по две. И сотники утверждают, что, будь туземцев вровень с нашими, одному Кетлю известно, кто одолел бы. Хуже того: Орава заявил мне — если ахейцев было бы больше наших хоть на два десятка, он потерпел бы неизбежное поражение.

— ты хочешь убедить меня, будто жители Средней и Большой Северной Эллады значительно превосходят силой и воинским искусством тех, кого мы уже одолели? Если так, то ты глубоко заблуждаешься. В этом случае северяне ещё до нас захватили бы Пелопонесс. Да и вообще: жители разных областей, принадлежащие одному народу, не могут кардинально отличаться друг от друга. Ивен давно пришёл к такому выводу, а ему я, во всяком случае доверяю — Ивен — это голова!

«Ивен-то голова!..» — подумал Флик, а вслух сказал:

— Я не собираюсь спорить с Богоподобным, его мысль бесспорна.

— Вот видишь…

— Но я осмелюсь заявить тебе, светлейший, как своему ближайшему начальнику: нам пора пересмотреть своё отношение к туземцам. Те, кого мы одолели, не слабей других, но их истинную силу мы не имели возможности узнать. Они не успели объединиться и были задавлены тройным численным превосходством с нашей стороны. Численным, повторяю — численным! Теперь же оказывается, что в бою, когда один наш солдат противостоит одному вражескому, чаша победы может склониться как к нам, так и к ним. Армия противника нынче лишь в полтора раза меньше нашей. Кроме того, с фланга нам угрожает проклятый Коринф. Пора менять тактику, светлейший. Надо пересмотреть планы генеральной битвы.

Вилен основательно призадумался. Хотя Флик и считал его бестолочью, но полководец Первой Имперской не был дураком от рождения, а несколько лет, проведённых им под началом Ивена Аяхти, кой чему его всё-же научили. Он охотно следовал разумным советам помощников, будучи сам лишённым стратегического мышления. Окажись его помощники чуть талантливее, Первая Имперская, пожалуй, натворила бы бед вдвое больше. К счастью Эллады, подчинённые его были опытными полководцами, хорошо руководили своими подразделениями, но были лишены божественной искры стратегического таланта.

— Пожалуй, ты прав, Флик, — согласился Вилен после длительного размышления. — Собери завтра совет командиров когопулов. Будешь говорить речь; если убедишь наших твердолобых сослуживцев — придумаем план похитрее нынешнего. Не пойму одного: генеральная битва даже и не послезавтра. Что тебе вздумалось тревожить меня в столь поздний час?! От открытия ошалел, что ли?

— Нет, светлейший. Я позволил себе потревожить твой покой по иному поводу. Час назад было окончено следствие, касающееся ночной операции противника. Муроб виновен ровно настолько, насколько он следовал нашему общему взгляду, на опыт и боевое искусство туземцев. Основываясь на ложном преимуществе нашего солдата над вражеским, он дал заманить себя в тщательно подготовленную западню, за что и был наказан ахейцами. Стоит ли его наказывать ещё раз? Все его тысячники твердят в один голос — Муроб сделал для победы всё, что мог. Его вина — наша общая!

— Хорошо, я велю его освободить. Теперь, надеюсь, всё?

— Мне не хочется противоречить тебе, светлейший, но теперь я как раз подхожу к теме самой неприятной.

Вилен утомлённо вздохнул, но первые слова Флика заставили его насторожиться:

— Помнишь ты ахейского лазутчика, светлейший? Того, что так ловко провёл нас неделю назад?

— Разумеется…  — поёжился полководец.

— Это он навёл вражескую конницу на пятый когопул. В овраге, протянувшемся вдоль лагеря Борса, найдены следы копыт Дива.

— Что-о-о?! — Вилен снова вскочил на ноги.

— И ещё. Многие солдаты Муроба клянутся, будто среди ахейцев был всадник в доспехах моего когопула. И что дрался он, как десяток боевых леопардов. Махнёт мечом — нет одного нашего, другой раз махнёт — нет второго!

— Во, наглец, а?! — Онесси, заметался по шатру. — На нашем коне, в наших доспехах… ну, не скотина ли, а?!

Забавная возмущённость полководца не вызвала и тени улыбки у Флика — слишком серьёзный вопрос, чтоб смеяться.

— Наглец, верно! — подтвердил он. — Но наглец с фантазией. Дерзок, но хорошо просчитывает ситуацию. Ему удалось ввести в заблуждение охрану оврага и уничтожить её абсолютно бесшумно. А Борс Кетлем божится, что в наряде стоял опытный и умный десятник.

— Да что ему какой-то там десятник! — окончательно разъярился Онесси. — Если он нас, как последних идиотов, вокруг пальца обвёл! Ну, погоди ж ты! Ассол! Ассол!

— Я здесь, светлейший, — телохранитель сунул голову в шатёр.

— Пошли кого-нибудь за Амо. Сейчас же! Немедленно!

Нам, людям двадцать первого века, упоённым успехами науки, трудно правильно оценить роль той же науки во времена, предшествующие потопу. Мы почему-то считаем наших далёких предков дикарями, которых интересовали только насущные вопросы: пища, роскошь и развлечения (по преимуществу убийства или унижение себе подобных). Как же — ведь они пользовались медью и бронзой, и лишь совсем близко к концу старой эры перешли к железу. Глупцы: железо же куда надёжней бронзы! И учителя истории невольно подливают масло в огонь невежественного презрения своих учеников: дескать, только с применением железных орудий повысилась производительность труда, возникли предпосылки для расцвета эллинской культуры.

И лишь специалисты-историки, да не столь уж многочисленные любители знают о том, что бронза наших прародителей ни в чём не уступала большинству сталей лучших марок. А пирамиды? До сих пор многие из загадок, относящихся к ним, волнуют учёных всего мира. Каким инженерным, математическим талантом должен был обладать создатель первой из них! Для появления первой пирамиды требовалась хорошо развитая математика. Неужели не ясно?! В эпоху феодализма — эпоху буйного повсеместного разгула физического и духовного террора — учёные, начинавшие почти с нуля, заложили основы великих достижений Ферма, Эйлера, Лобачевского. Почему же отрицается возможность подобных успехов в Допотопные времена? Мозг человека нашего времени достался ему в неизменном виде от предков, живших ещё во времена неолита.

Математика, астрономия и философия были широко известны в Атлантиде. Множество учёных, находившихся под покровительством верховного жреца, работали над благоустройством острова. Амо принадлежал к научной элите империи. Соотечественника называли его великим, он же считал себя не более, чем скромным учеником, почти не известного широкой публике математика-теоретика и философа Литинна. Ещё в юности он участвовал в разработке вентиляции Изумрудного зала, в более зрелом возрасте он же руководил постановкой на постамент гигантской статуи Кольберта Аяхти, а десять лет назад возглавил группу учёных, занимавшихся перестройкой акустической системы амфитеатра Атлантиса. Его советами часто пользовались цари новой династии, при которой он вырос. Посылая Амо с Виленом, правители надеялись, что и там — в далёкой Ахайе знаменитый учёный принесёт немалую пользу, но его услуги Империи в этом походе пока заключались лишь в постройке и установке осадных машин на заданные рубежи.

Сегодня Вилен решил впервые воспользоваться логическим мышление мудреца. Вот за полотняной стеной послышались лёгкие шаги Амо, почтительный голос дерзкого Ассола, мощная рука телохранителя отодвинула полог, и учёный вошёл под свод шатра. На первый взгляд Амо можно было дать не больше сорока лет — так свободно и естественно была его походка и молод взгляд больших серых глаз. Ростом он лишь немного уступал Флику, но сложен был более гармоничен. Длинная каштановая борода с сильной проседью и такие волосы на голове были слегка подвиты. На крепком теле ладно сидел чёрный хитон, усыпанный мелкими белыми звёздочками, на непокрытой голове был слегка набок надвинут обруч из чернёного серебра, сандалии чёрной кожи также украшали серебряные пряжки.

— Приветствую тебя, светлейший, — спокойно сказал он. — Привет и тебе, храбрый Флик.

— Надеюсь, мы не потревожили твоего сна, мудрый? — в голосе Вилена звучало искреннее уважение.

Амо был слишком крупной фигурой в Империи, чтобы пренебрегать вежливостью.

— Ни в коей мере, — улыбнулся учёный. — Ложусь я, обычно, под утро. Ночью в воинском стане наступает относительная тишина, а в тишине я думаю лучше.

— О чём же думает мудрый в воинском стане? — осмелился поинтересоваться Флик.

— Каждый день, проведённый здесь, обогащает меня на железное кольцо. И всё ж я должен сознаться, что не все мои помыслы связаны с военными вопросами. Солдат после боя имеет право на отдых. Мы — учёные в бой не вступаем, но, временами, устаём не меньше. И отдыхаем, думая о том, что интересно нам самим.

— Разве мы можем укорять создателя маниолы в том, что он даром получает плату? Мы просто просим совета у мудрого.

— Рад слышать это, светлейший. Мои мозги в вашем полном распоряжении, говорите, что нужно делать?

— Неделю назад в наш лагерь проник вражеский лазутчик. Мальчишке всего шестнадцать вёсен, а хитёр он, как старый лис, — и Вилен рассказал всё, что ему было известно об участии Кана в последних событиях. — Таким образом, по вине этого этого мальчишки, мы потеряли дрибоду, коня, не уступающего Кедру Ивена, и вдобавок потерпел поражение когопул Муроба. Посоветуй, мудрый, как избавиться от проклятого мудреца.

Амо внимательно выслушал полководца и, по окончании его рассказа, вынул из висящего у пояса мешочка четыре кубика игральных костей.

— Противник очень опасен — сказал он в ответ на немой вопрос в глазах полководца. — Я поставлю ему оценку в четыре бала, затем рассмотрим оценки в «пять» и «шесть». Вот этот кубик — наша армия; этот — вражеская; а этот будет изображать волю случая.

После продолжительного манипулирования кубиками, Амо сложил их в мешочек и задумался, насупив густые брови. Вилен и Флик почтительно молчали, зачарованные видом размышляющего мудреца. Светлый Кетль вложил в этого человека мудрость сотни стариков. Постепенно лицо его светлело и, наконец, он рассмеялся тихим весёлым смехом:

— Я уж, было, думал, светлейшие, что нет никакой возможности управиться с нашим недругом! Случайность мала, наша армия не может повлиять на её увеличение. Но!

— Что но? Говори же, мудрый! — не выдержал Вилен.

— До нас в Атлантисе доходили слухи о нескольких полководцах Ахайи. Два самых опасных из них зовутся Гедионом и Ритатуем. Вы помните, надеюсь, что Гедион попал к нам в плен в Аркадии.

— А, это тот самый бешеный старик, который побил столько моих ребят?! — догадался Флик. — Повезло ж ему! Когда он спрыгнул с подножия статуи с двумя моими телохранителями, оба парня разбились вдребезги, а ему хоть бы что! Только глаза из глазниц повылетали. Так он и тут брыкался, едва скрутили. Мы отправили его в Муэно, светлейший.

— Так вот, — оборвал воспоминания полководца Амо, Гегемона я в расчёт не брал. А Ритатуй, пожалуй, самый опасный полководец здешних мест. Его отличает безукоризненное логическое мышление. И из всех ахейских военных деятелей он один ведёт стратегическую разведку. В этом он не уступит и Непобедимому Ивену.

— Чуть только какой-то туземный вождь случайно одну-две победы над нашими отрядами, как мы тут же готовы его равнять с Ивеном Аяхти, — усмехнулся Вилен.

Амо насмешливо скосил глаза на командующего Первой Имперской.

— У меня и в мыслях не было равнять Ритатуя с Богоподобным, — отозвался он, — однако, сам Непобедимый считает именно так, а уж на его-то мнение можно положиться всецело…

— Лицо Вилена вытянулось, но он промолчал.

— По-видимому, — продолжал Амо, — наш недруг был послан именно Ритатуем. Привезя важные сведения о нашей армии, мальчишка даст Ритатую явное преимущество перед остальными полководцами. Что касается остальных, то они, очевидно, не слишком-то довольны этим. И если им будет известен виновник возвышения Ритатуя, они постараются отплатить нашему врагу. Надо надеяться только на это. Необходимо дать недоброжелателям лазутчика подтверждения того, что он не мнимый, а настоящий предатель. Пошлите человека к нему на связь, и пусть он попадётся дозорам.

Вечером афинские тысячи трёх старых друзей вместе с иритами, фракийцами и отрядом Кэнта снялись с лагеря и выступили в путь. Кан шагал с левого фланга колонны, рядом с Венетой, Кэмом, Леоном и Кулом. Впереди покачивалась спина Орфея, шедшего в одном ряду с Эвридикой и старшими Норитами. Все чувствовали приближение грозных событий, разговаривали мало, больше молчали. Вокруг царили звяканье оружия и щитов о панцири да мерный тяжёлый шаг вооружённых до зубов гоплитов. Какие-то верховые обгоняли колонну.

— Хайрэ, командир! — услышал Кан. — Как делишки?

Кан глянул влево. Рядом на горячих скакунах ехали Гетиды, возглавляемые дерзким Шатом.

— Неплохо, — отозвался Норит. — А ваши?

— Живём помаленьку. Куда идёте — знаешь?

— Откуда — ничего не сказали.

— Ваш отряд занимает правый фланг. Медис позади, ведёт джитов и цепников. Мы с ним. Не хочешь ли нас возглавить?

— Я-то непротив, да басилевс меня в первый ряд ставит.

— Жаль. Учти, командир, выводят нас против шестого когопула, а на правом фланге даже зацепиться не за что — холмы пологие. Для Султанов эти пригорки — тьфу! Так что держись!

— Стараюсь! Вы сейчас куда?

— Гонцами в распоряжение Кэнта.

— Значит, соседями будем. Гелиайне!

— Гелиайне, — вразнобой отозвались Гетиды и, пришпорив коней, помчались дальше.

Сборный отряд лучших сил пехоты союзников занял, как и сообщил всеведущий Шат, крайний правый фланг ахейского войска. К ночи был разбит лагерь, огороженный неглубоким рвом и валом из выброшенной земли. Расставили дозоры, сварили ужин, а отужинав, изготовились ко сну.

Кан чувствовал приближение жесточайших боёв, по сравнению с которыми все предыдущие его приключения могли оказаться невинной детской вознёй. Вся душа его восставала против готовящейся резни, но что-то наперекор душе возбуждало в нём нетерпение, жажду той же резни. Атланты хозяйничают в Пелопонессе. Атланты рвутся в Аттику, в Беотию, в Фессалию… Не пора ли укоротить им руки?! Дождётся Ритатуй, ой, дождётся! Не приведи, Арес, подойдут подкрепления к захватчикам, а их и так больше, чем хотелось бы! Так пусть ноет душа, а драться надо. Жестоко, без дураков, насмерть! Отрубить жадную лапу Империи, тянущую окровавленные пальцы к горлу Эллады!

Кан покрепче обнял спящую неспокойным сном Венету. Вот она — Эллада, его Эллада. А ещё мать и Виса, и уютный, знакомый до каждой мелочи дом в Афинах, и маленькое поместье — обыкновенный участок земли с летним домиком. Это его Эллада. У других то же, хуже или лучше, но то же. И драться другие будут каждый за своё, но все за неё — за Элладу! Что ж, господа атланты, мы ещё посмотрим кто кого! И чем скорее, тем лучше.

Ритатуй считал иначе. Лучше не скорей, а наверняка. Спору нет, в Ахайе много отлично подготовленных профессиональных солдат, а опытных бойцов, ходивших в ополчениях, ещё больше. Каждый юноша из более или менее обеспеченной семье обучен военному ремеслу, тренирован, воспитан для нелёгкого боевого труда. Всё так. И не так. Прежде всего, потому, что никогда ещё ахейцам не доводилось биться с чужими. Критяне не в счёт — они сильнее в морском деле. Кроме того, ахейцы слишком часто воевали между собой, теперь им нужно привыкнуть помогать бывшим врагам, а для этого нужны и время и практика. Именно поэтому архистратег избрал тактику мелких наскоков на небольшие отряды захватчиков, налётов на дозоры и захватов отдалённых от основных сил противников пункты.

На следующее утро Априкс поднял свою сотню чуть свет. Позавтракали наспех. Затем последовал приказ готовить себя к выступлению. Сотник лично проверил готовность бойцов и ушёл, велев не расходиться. Не одно сердце сжалось от дурного предчувствия…

— Что бы это значило?

Десятник над вопросом Леона думал недолго:

— Видимо, дело для нас нашлось. Априкс не такой человек, чтобы попусту шум поднимать.

— Смотрите, фивяне!

Да, это действительно были фивяне. Да ещё какие: к лагерю Кэнта подходил Священный отряд в полном составе. Высокие плечистые гоплиты, с великолепно тренированной мускулатурой. Люди, которые ничего не знали в жизни, кроме бесконечных воинских упражнений. Самые сильные из многих тысяч беотийских мужчин были собраны в этом отряде. Человек мог прославиться в десятке боёв, прогреметь на всю Элладу, но пока в Священном отряде не погибал кто-нибудь из его бойцов, в отряд ему не попасть, а погибали Священные нечасто. Уж на что опытны были воины из отряда Кэнта, а и они уступали Священному отряду по всем статьям.

— Интересно, — пробормотал Кул, — зачем нам девственники? Понагнали тут всяких…

— От этих девственников толку побольше, чем от иных-прочих, — сказал Фидий. — Поправь-ка перевязь, умник!

Наконец появился Априкс в сопровождении самого Тенция.

— Нале-во! — скомандовал тысячник. — Марш!

За пределами лагеря афиняне соединились с сотней из тысячи адаманта и с фивянами. Оглянувшись, Кан заметил, что невдалеке строится отряд изолийцев и две сотни пелопонессцев. Тенций, адамант и командир беотийцев Гивс возглавили первую группу. Энох и Изолий — вторую. Общее руководство взял на себя Кэнт. Вперёд умчались полтора десятка джитов.

Шагая по рыжей от зноя траве Кан не сомневался, что приближается к врагу. Врагу жестокому, храброму и умелому. Шестой когопул — это вам не шуточки.

— Не ровен час — напоремся на крупный отряд, — вздохнул Гифон.

— Да нет, не на крупный, — откликнулся Кэм и расхохотался во всю глотку, — Кэнт решил весь когопул истребить!

— После боя трепаться будешь, остряк! — рыкнул на него Фидий. — Ну что за десяток мне достался, три тысячи воронов! Только языками трещать горазды!

— И десятник — зануда…  — добавил Торит. — Гифон, тебе не кажется, что власть Фидия портит?

— А кто самый шустрый, — немедленно отозвался Фидий, — тот первым в дозор пойдёт.

— Э-эх, мамочка родная, — протянул Кул. — Лучше от врага смерть принять, чем такое наказание. Ну, молчу, молчу!

— Тебе с Султанами драться не приходилось? — тихонько спросил Кана Леон. — Как они?

— А Танат их знает! Посмотрим.

Прошло чуть больше часа, внезапно на вершине небольшого пологого холма показались бегущие джиты.

— Началось! — прошептал Торит.

Гоплиты прибавили шагу. Разведчики поспешили к Тенцию.

— Атланты, — доложил старший. — Идут навстречу. Три сотни.

— Далеко?

— Меньше двух стадиев.

— Молодцы. Отходите за линию. Отряд, слушай команду! Бегом на вершину, марш!

Взбежав на холм, ахейцы чётко, как на смотре, развернулись в фалангу, так, что на флангах и в центре оказались фивяне. Афинские сотни заняли места между краями и центром.

— Вон они! — сказал Кэм, сдерживая бешено колотящееся сердце.

Три сотни блещущих крепкими доспехами Султанов шли прямо на ахейскую фалангу. Шли колоннами по четыре. Казалось, им и дела нет до того, что враг близок. Лишь поднявшись до середины холма, они также чётко — не хуже эллинов, развернули свою линию, сомкнув шеренги щит к щиту.

Сердце в груди Кана билось часто-часто. И не у него одного. Покосившись на стоящего справа Леона, младший Норит заметил в глазах своего бесстрашного брата лёгкий трепет — слишком уж уверенно держали себя атланты. До врага оставалось чуть больше полусотни шагов.

— Попались! — не слишком-то радостно воскликнул младший сын Тенция. — Хорошо, что Фидий натаскивал нас до седьмого пота. В силе этим подонкам мы не уступаем, а кроме того, их меньше.

Леон, молча, облизнул пересохшие губы. До вражеской фаланги осталось двадцать шагов, когда позади Леона сухо щёлкнула тетива. Один из Султанов, не проронив ни звука, осел наземь — стрела Эвридики пробила ему горло. И тут же раздался громкий, чуть хрипловатый голос Тенция:

— Женщины начали! Не пора ли и нам за дело?! Ахайя!

— Ахайя! — дружно проревела фаланга и покатилась навстречу атлантскому отряду.

Султаны хладнокровно отразили первый натиск эллинов, им не удалось с наскока снять опытных, прекрасно обученных воинов шестого когопула. Кан изо всей силы ударил копьём в щит своего противника; противник покачнулся, но устоял.

«Крепкий орешек!» — озабоченно подумал сын Тенция, скорее почувствовав, чем услышав, как загудела бронзовая пластина его собственного щита. Некоторое время они с озлоблением били копьями напропалую, но так продолжалось недолго. Противник первым попытался попасть Кану в лицо, тот уклонился в самый последний миг. И, в свою очередь, ткнул копьём в забрало атлантского шлема. В это время сарисса Кэма внезапно скользнула поверх плеча товарища, и этот выпад стоил шестому когопулу ещё одной жизни. Кан, отбросив копьё, заученным движением выхватил из ножен отточенный клинок меча и попробовал втиснуться во вражеский строй, но место павшего уже занял другой противник.

Белые Султаны дрались умело и зло, имевший опыт схваток с атлантами, бравшими скорее азартом, чем расчётливым упорством Кан сразу ощутил разницу в манере боя. Ему ещё не приходилось сталкиваться с врагами-ахейцами, но именно к такой неподатливой, жестокой рубке в ближнем бою готовили его и преподаватели гимнасия, и отец — знаменитый своей силовой манерой поединщик. Обе стороны, стало быть, исповедовали одну и ту же тактику боя. И те, и другие старались опрокинуть противника, сойдясь как два матёрых оленя. Холодная ненависть поддерживала ахейцев; воспитанная, взлелеянная с детства жажда убийства толкала вперёд атлантских выкормышей.

В глазах своего нового противника Кан прочитал откровенную радость, даже веселье. Атлант считал, что ему достался лёгкий соперник, с которым можно немного поиграть и зарезать, когда надоест. Кан понял это, но не умом, а каким-то внутренним чутьём, подсказавшим ему беспроигрышный вариант поединка. Несколько минут он отражал игривые, не несущие серьёзной угрозы выпады противника, стараясь лишь уловить момент нанесения решающего удара. И в то мгновение, когда атлант решил закончить игру, со всего маху обрушив свой тяжёлый отточенный клинок на голову юного ахейца, Кан отмахнул его вбок с такой силой, что меч вылетел из рук ошеломлённого Султана. Ошеломлённого до такой степени, что следующий удар застал его врасплох — он не успел прикрыть голову щитом, и, молча, осел на каменистую ахейскую землю, насмерть поражённый своей самоуверенностью.

Стоящий в следующем ряду молодой негр, с интересом следивший за действиями обоих бойцов, тоже упустил время, необходимое для того, чтобы сомкнуть строй — он тоже не ожидал такой прыти от афинского парнишки. И Кан успел раньше него, с силой пнув негра в щит, он вклинился во вражескую фалангу, прикрывшись щитом слева и рубанув по боку стоящего справа Султана. Леон тут же втиснулся в образовавшуюся щель, а их места заняли Кэм и Фидий.

Своим классически-правильным телосложением негр с успехом мог потягаться и с сыном Изолия; кипучая энергия била ключом в его мускулистом теле атлета. Кроме того, он понял, что, на вид не слишком крепкий ахейский юноша, на деле опасней иных-других. А потому бой пошёл в открытую. Кроме того, Кан, с детства знакомый с тактикой, прекрасно понимал значение прорыва фронта. Чем скорее фронт врага будет расколот надвое, тем скорей и с меньшими потерями завершится разгром.

Защищаясь от мощных и частых, будто проливной ливень, ударов ахейского меча, Султан всё чаще вынужден был поднимать свой массивный тяжёлый щит. Всё чаще Кан косился на открывающиеся колени противника… И дождался-таки момента. От страшного пинка хрустнула кость, хрустнула и выскочила из колена, не помогла и поножа. Кан рубанул по спине падающего противника и невольно поморщился — собственная беспощадность неприятно поразила его. Но времени на переживания не оставалась — следующий атлант занял место убитого.

Пока младший из Норитов рубился с негром, Кэм тоже не дремал — ему удалось оттеснить своего соперника, уже дважды раненного, и добить его. Наметился прорыв, с фланга поддержанный выдвинувшимися вперёд Гифоном и Орфеем. И вот среди гула и звона яростной сечи ближе и ближе зазвучал громкий голос Тенция — тысячник спешил возглавить и ускорить прорыв.

— А, ну, пропустите-ка меня, сынки! — распорядился знаменитый боец, отодвигая Кана, и тремя страшными ударами едва не вполовину уменьшил щит противника.

Прошло ещё несколько секунд, и Султан повалился с разрубленным плечом. Тенций уверенно продвинулся вперёд и быстро расчистил путь своим помощникам.

— Фидий! — крикнул он, не оборачиваясь. — Где ты там, бездельник?!

— Здесь! — отозвался десятник.

— Прикрой меня слева. Довольно за чужими спинами прятаться!

Фидий обиделся — он грамотно руководил десятком, а для непосредственного вмешательства не было никакой причины. Всё и без того складывалось лучше чем предполагалось: ни одного раненного, а противник несёт потери, причём довольно крупные.

— Тебе что, отец, прикрытие не нравится? — крикнул он недовольно, однако Кенций являлся его командиром, а командирам положено повиноваться, поэтому, поворчав для порядка, он протиснулся к отцу, приказав Кану отступить во второй ряд.

Априкс тоже заметил успех своей сотни и, собрав воинов последнего ряда, придвинул их к месту прорыва и послал гонца к командиру сотни Священного отряда, стоящей в центре. Вскоре ещё двадцать человек прибыли в его распоряжение.

Тенций тем временем продолжал продвигаться вперёд, опрокидывая соперников одного за другим с размеренной быстротой. Вскоре выяснилось, что Султаны и в подмётки не годятся афинскому поединщику. Он не только успевал убивать своих непосредственных противников, ему хватало времени и для того, чтобы поддержать прикрывающих его Фидия и Леона. Кан, вынув из чехла дротик терпеливо выжидал момента для броска… Когда высокий смуглый Султан слегка раскрылся, чтоб нанести Леону удар посильнее, железный наконечник короткого копья вонзился ему в основание шеи. Леон быстро перешагнул через смертельно раненного врага, давая возможность младшему брату подобрать оружие.

Сразив девятого Султана, Тенций, наконец, прорвался в тыл вражеской фаланги. Ударная группа, собранная Априксом, моментально просочилась за ним по проходу, устроенному двумя рядами сражающихся товарищей. В то же время фланговые сотни фивян, наконец, смяли своих подопечных и пришли на помощь бойцам прорыва. Окружение завершилось. Началось истребление. Однако окружённые со всех сторон и разделённые надвое враги продолжали драться так же хладнокровно и обстоятельно. Пошёл уже третий час взаимного уничтожения, но бой не прекращался. Сотни и десятки перемешались, и афиняне действительно плечом к плечу сомкнулись с фиванскими бойцами.

Кан выбрался из сутолоки побоища и спустился почти к самому подножию холма. Там, на солнцепёке, сняв шлем и подложив щит под голову, лежал его командир и старший брат Фидий.

— Жарковато, — сказал Кан, плюхаясь в желтоватую траву рядом с десятником.

— Есть немного, — отозвался тот. — Надоело?

— Что?

— Ну, Султанов резать надоело?

— А… конечно. По мне, так век бы их не видеть! Даже не соскучился бы! Попить ничего нет? Хоть водички холодненькой?

— Нет. А если б и было всё одно нельзя. Сперва остынь, не то лихорадку подхватишь. — Здорово зацепили? — Фидий кивнул на кровавое пятно, багровеющее на левом плече брата, чуть выше края щита.

— Так себе, — равнодушно отмахнулся юный гоплит.

— Говорил ведь возьми щит побольше!

Кан усмехнулся:

— И щит бы не помог, остался бы безруким, если б на него стал надеяться. Так резво рубанул, гад, что едва увернулся, да вот концом задело. Пустяки — заживёт, как на собаке.

С вершины к братьям устало топал мокрый от пота Леон. Было видно, что бой сильно измотал его, но глаза оживлённо блестели под густыми бровями любимого сына Норита.

— Живы? — выдохнул он, с облегчением швыряя наземь щит и расстегивая ремень шлема. — Эх, задали мы сегодня жару атлантам!

— Задали-задали…  — проворчал Кан. — Ничего себе задали: скоро четыре часа, как драчка началась. Почти что по двое на одного, а когда конец — ещё не ясно. Неизвестно кто кому задал!

— Скоро конец, скоро! — обнадёжил его Леон. — Между пёрышками уже конский волос проглядывается. Эх, помахал я сегодня мечом досыта — четверых «петушков» в Аид спровадил, да двух полегче зацепил. А у вас как успехи?

— Шестерых приласкал, — отозвался Фидий, с хорошо разыгранным равнодушием опытного солдата.

— А сколько ранил?

— Я раненных не считаю…

— А ты, Кан?

— Я тоже.

— Что — тоже?

— Тоже не считал.

— Так посчитай!

— Ну, первого до начала прорыва, потом негр.

— Ага! — обрадовался Леон, ему было приятно, что брат хорошо проявил себя в схватке — пусть теперь попробуют обвинить его в измене. — И ещё одного дротиком! Да для тебя три атланта — это о-го-го!

— Не…  — проговорил младший Норит, — вроде, не три… Четвёртый мне плечо поцарапал. Потом ещё негр… В общем, не помню — не то пятеро, не то шестеро. А может, и все семеро… говорю же — не помню!

— Ну, даже если пятеро — и то куда, как славно! — похвалил Фидий.

Кана редко хвалили, ругали гораздо чаще, поэтому он и не сдержал счастливой, почти детской улыбки:

— Тебе, Фидий, спасибо, — ответил он, смущённо, отворачиваясь. — Кабы не твои уроки…

— Да ладно тебе…

Постепенно весь десяток собрался у подножия холма. Молодые воины, отдохнув после изнурительной схватки, тоже вступили в разговор. Норитам было чем похвалиться — пятеро братьев принесли атлантам ущерба не меньше, чем целый десяток беотийцев. Но и остальные отличились: Орфей и Кул зарубили по три захватчика, Эвридика застрелила четверых, а Венета тяжело ранила двух Султанов. Закинув руки за голову, Кан блаженно щурился на колесницу Гелиоса, сияющую в небесной голубизне. Будто его словно иглой ткнули:

— Венета, а где Кэм? — спросил он красавицу коринфянку.

Тяжело дыша, Венета опиралась на сариссу, покрытую ржавыми пятнами засохшей крови. Она так устала, что до сих пор не заметила отсутствие брата.

— Не знаю, — ответила она недоумевающее. — Я потеряла его из виду после прорыва.

— Куда он повернул — это ты хотя бы знаешь?

— Налево. Вы направо, а в другую…

Кан подхватил с земли чехол с дротиками, щит и, на ходу застёгивая шлем, поспешной рысцой устремился к меньшему кольцу окружения. Почти все оставшиеся в живых афиняне уже вышли из боя; главное сделано, а добить жалкие осколки недавно ещё несокрушимой вражеской фаланги, прекрасно смогут и без них. Воины Священного отряда были, пожалуй, даже рады, что им не мешают ополченцы — эти профессионалы меча и сариссы любили игру со смертью не меньше Белых Султанов.

Кану пришлось основательно потолкаться, прежде чем удалось протиснуться в первые ряды. Да, Леон был прав — даже закалённые, с детства приученные к тяготам кровавой работы бойцы шестого когопула не могли драться до бесконечности. Их группы таяли на глазах, многие поднимали руки, бросая оружие. И неудивительно — пока хватало сил держать рукоять меча смерть не страшила Белых Султанов, но их учили только убивать, умирать им было не за что.

Однако не все сдавались на милость победителя. Несколько десятков имперских гвардейцев продолжали сражаться через «не могу», тесно сбившись во всё уменьшающийся, но неподатливо-жёсткий круг. Слева от Кана мелькнул гребнистый шлем коринфийца. Счастливчику приходилось несладко — он не рассчитал собственных сил и ввязался в схватку с двумя гораздо более мощными атлантами. Только большой опыт и необычайная ловкость до поры спасали Кэма, но руки уже немели под тяжестью ещё недавно невесомого меча, а щит он уже не в силах был поднять выше линии глаз. Противники тоже устали, но их было двое…

С первого взгляда разгадав нелёгкое положение, Кан понял, что не успевает на выручку другу и сунув меч в ножны, выдернул из чехла дротик. Тенций действительно оказался превосходным учителем — железный наконечник короткого копья, мигом пролетевшего пятнадцать шагов, глубоко впился в незащищённую шею одного из противников Кэма. Теперь можно было не торопиться, но Кан так боялся, что кто-нибудь завладеет заветным оружием, поэтому, приложив все свои оставшиеся силы, он довольно быстро добрался до Кэма и, наступив на ещё тёплое тело, сражённого Султана, вырвал дротик.

— Берегись! — услышал он пронзительный вопль Счастливчика и, не раздумывая, вскинул над головой щит.

Бронза звякнула о бронзу. Инстинктивно отступив назад на два шага, Кан счастливо избег мощного прямого выпада в грудь. Противник оказался отлично обученным и великолепно тренированным поединщиком. Ростом он немного превосходил Кана, но весил значительно больше. Его выпуклые мускулы перекатывались под красновато-коричневой кожей, как большие клубки, а мощь ударов могла обескуражить кого угодно, не только ещё сравнительно неопытного афинского парнишку. Так что сперва младшему Норитк пришлось отбиваться, как придётся. Дважды атлантский клинок скользнул по его телу. Кан почувствовал, как брызнула кровь из этих небольших порезов, и основательно разозлился, а разозлившись, пришёл в себя.

— Ах, ты так?! — прохрипел он, отражая выпад щитом. — А мы вот так!

Атлант невольно отшатнулся, попав под удар сумасшедшей силы, неожиданной для такого неатлетичного парня. А Кан рассвирепел ещё больше. Он наносил удары щитом, мечом и ногами, заставляя соперника отступать и уворачиваться. Он ничего не видел вокруг себя, кроме глаз атлантского выкормыша; поединок продолжался уже четверть часа, а ему казалось, что начался он только сейчас. Беотийцы уже покончили с остатками Султанов и, окружив бьющихся бронзовым непроницаемым кольцом, с восхищением наблюдали за поединком.

Неимоверным усилием Султану удалось вновь переломить ход боя. К этому времени злость Кана выдохлась, он успокоился, а, успокоившись, обрёл способность соображать. Противник, видимо, ничему не научился — он не оставил попыток силой сломить сопротивление ахейцев. Не мудрил, не старался обмануть Норита, а бил с маху. Оставалось только подождать, пока он вымотается. Кан тоже устал, но враг тратил слишком много энергии и вскоре стал ошибаться. Дав ему, как следует, убедиться в благоприятном для него исходе поединка, Норит сжался, как пружина, выбирая момент для нанесения удара. И миг настал: после очередного промаха, атлант на долю секунды потерял равновесие. Смертоносной молнией Зевса мелькнул прямой выпад Норита…

— Молодец, афинянин! Крикнул кто-то из фивян. — Этот парень убил двух наших товарищей.

— Да, чего уж…  — отозвался Кан, устало засовывая иступившийся меч в ножны. — Не мы начали. Пусть не лезут.

По окончании схватки подошли сотни прикрытия. Пленных согнали в толпу и повели в сторону лагеря основной массы войск, с трупов поснимали доспехи, собрали оружие… Погибших соотечественников отправили в тыл, раненых понесли товарищи. До бивуака добрались через час, усталые, голодные и злые. Раненых напоили в первую очередь, затем припали к ручью сами. Умылись, стало полегче. Принялись за перевязки — легко ранены были почти все…

Кан себя перевязывать не позволил, да раны его больше смахивали на царапины и не требовали особого лечения, присыпали пеплом и ладно. Устроившись возле костра, он терпеливо рассматривал всё не закипающий котёл. Его братья и товарищи с новыми подробностями вспоминали удачно закончившийся бой, а его в данный момент больше интересовало, когда поспеет ужин.

— А тебе разве нечего рассказать? — спросила Венета, усаживаясь рядом и прислоняясь спиной к его боку.

— О чём? — полюбопытствовал Кан.

— Как о чём? О том, как ты сражался.

— Ну, сражался, и сражался. Не хуже других. Я, видимо, ещё не дорос до того, чтобы хвалиться числом убийств. Грязная работа!

— Подумай, о чём говоришь! — резко одёрнул его Фидий. — Защита родины для него — грязь!

— Ну, если уж мы не запачкались, — огрызнулся Кан, — так чего ж ты заставляешь нас чистить оружие?! Не нравится мне людей убивать, что тут поделаешь?!

— Каждый настоящий эллин должен радоваться, нанося урон врагу.

— Ну, значит я не настоящий, — пожал плечами младший из Норитов. — Зато вы настоящие, а вас вон как много! Так, что в общей массе и не заметно.

Кэм озадаченно подняв бровь, воззрился на друга:

— Слушай, ты что — это всерьёз? Я понимаю, когда вооружённый нападает на безоружного, его можно назвать убийцей, но ведь атланты-то вооружены не хуже нас, а то и получше…

— Ну, знаешь, — оживился Кан, поворачивая голову к Счастливчику, — кому что нравится. Настоящие ахейцы до того приохотились подсчитывать вражеские потери, что без этого уже жизни себе не мыслят. Разобьём атлантов и всё? Ага — как бы не так! Будем искать других врагов. Тех побьём, ещё отыщем. И так без конца. В гимнасии нам рассказывали, что за последние двадцать лет в Элладе было тридцать с лишним войн. По полторы на год, а точнее — вечная война! Сегодня-завтра мы с тобой плечо к плечу рубимся, а послезавтра, того и гляди, лоб в лоб сойдёмся. А потом ты и мою голову в подсчёте упомянешь. Чему ж тут радоваться?

— Так ведь не обязательно мне с тобой биться…

— Ну, а если другой меня прирежет — будешь радоваться?

— Нет, конечно!

— А я же много вреда могу Коринфу принести, если до того дело дойдёт! Стало быть, ты тоже не настоящий эллин?

— Слушай, я простой воин! — обречённо откликнулся Кэм Счастливчик. — Софистике не обучен. Мне-то конечно, легко голову заморочить!

Эвридика, помешивая суп в котле, сморщилась — струйка дыма попала ей в глаза. Вытерев слёзы, прекрасная фракийка повернулась к спорившим.

— Нет тут никакой софистики, — сказала она грустно. — Кан правду говорит — вы, мужчины, слишком привыкли к тому, как под вашей бронзой хрустит человечья кость. После ваших рассказов не по себе становится.

— Подвиги воина бессмертны, — важно молвил Орфей, но Эвридика только сверкнула глазами в его сторону.

— Ты настоящий мужчина, милый, — сказала она. — Никто не посмеет сказать, будто ты слабый боец, но я была бы рада, если б в людской памяти ты остался как великий певец и поэт.

— Можешь не волноваться, — усмехнулся Кул, — только этим он и прославится. Лично я предпочитаю славу великого воина.

— Для этого, дружок, тебе придётся поживее шевелится, — откликнулся Гифон, лениво пересыпая песок из ладони в ладонь. — Пока тебе похвастать нечем, потому придержи язычок.

Тенций подошёл к костру как раз в тот момент, когда Изолид тщетно пытался найти достойный ответ на реплику Гифона.

— Ну, как дела? — спросил тысячник, подсаживаясь к огню.

— Всё в порядке. — Фидий пожал плечами.

— А что с дротиками?

— Тринадцать из шестидесяти уже нашли цель.

— Неплохо… А как проявил себя ваш младший брат?

— Просто великолепно! — подал голос Леон. — Ты знаешь, отец, это он прорвал строй Султанов! И пятерых убил.

— Семерых, — поправил его Кэм, — и меня в бою выручил.

Тенций недоверчиво покачал головой, однако, и Фидий, и Торит с Гифоном подтвердили слова Кэма.

— Ну что ж… хмуро похвалил младшего сына знаменитый поединщик — молодец. Смотри только — кинжал не потеряй!

Кан, привыкший к похвалам отца ещё меньше, чем братья, расплылся в счастливой улыбке. Тенций поспешил уйти, чтобы не омрачать праздник первой победы своим хмурым видом.

Как уже было сказано, Тенций недолюбливал своего младшего сына. Внешне Кан невыгодно отличался от остальных его сыновей — рослых, мускулистых и проворных парней. И афинский тысячник твёрдо вбил себе в голову, что из младшего толку не выйдет. Кроме того, Кан скомпрометировал его до сих пор незапятнанную репутацию. Принадлежа к той твердолобой породе людей, которые рождаются, живут и умирают с неизменной формулой: «я составил своё мнение, и не сбивайте меня с толку вашими фактами», он накрепко разуверился в собственном сыне и не желал замечать очевидного.

Кэнт и Герт приподнялись с места, приветствуя знаменитого поединщика. Предложив ему присесть у огонька, и угостив чашей мессенского вина, бывший кормчий поздравил его с победой и попросил передать благодарность Священному отряду за прошедший бой.

— Моя сотня сделала не меньше, чем фивяне, — угрюмо буркнул Тенций. — Мы не только сдержали вражеский натиск, но и рассекли его строй. За что же благодарность им?

— За то, что они выиграли схватку. Не будешь же ты отрицать, что не будь фивян…

— Не будь фивян, — резко прервал его тысячник, — мы управились бы и сами!

— Это неправда, — спокойно ответил кормчий. — Афиняне хорошо поработали, но победу одержали всё же фивяне. Они смяли фланги атлантов и окружили их. Впрочем, никто не спорит — ты и десяток Фидия дрались под стать беотийцам, а, может, и покрепче.

— Меня не интересует личная слава, — Тенций вздёрнул подбородок, — но я не потерплю умаления доблести афинян.

— Да, ты пойми, что только ты да твои сыновья отличились в этой схватке, остальные ничем похвастать не могут. А в Священном отряде каждый воин достоин нашей признательности.

— Это что же получается? Афиняне, стало быть, слабаки? А мы-то что же — не афиняне, что ли? Ты говори, да не заговаривайся, Аркадец! — Тенций начал горячиться. — Любая сотня из моей тысячи стоит сотни фивян!

Тут и в Кэнте заговорила врождённая властность…

— Командующим правым флангом союзной армии назначен я, а не ты, Норит! — сказал он резко, и в тоне его голоса послышались повелительные нотки. — А потому изволь выполнять приказ! Я приказываю тебе передать благодарность Священному отряду! И точка.

— А я отказываюсь подчиняться человеку, который нив грош не ставит моих людей!

Герт, до сих пор спокойно слушавший спор решил, что дело зашло слишком далеко. И что надо вмешаться:

— Дозволено ли мне, скромному микенскому бойцу вымолвить словечко в споре великих воинов? — спросил он насмешливо. — О чём спор, друзья? Что вы сцепились, будто петухи? Кого отметить — фивян или аттийцев? Это же ясно — десяток Фидия хорошо проявил себя, вынесем благодарность ему. Пусть Тенций назовёт ещё кого-нибудь из своей сотни, кого стоило бы похвалить. Молчишь, Норит? Ну и всё — мы благодарим Фидия и его бойцов, а также тебя лично. Что касается Священного отряда, то в нём трудно выделить кого либо, все дрались примерно одинаково, а стало быть, все имеют право на нашу признательность. Всего-то делов…

— Ты смотри, — не выдержав, рассмеялся Кэнт, дельфийский оракул, да и только! А тебе должно быть стыдно Норит, ты чуть не втянул меня в распрю.

— Извини, — хмуро ответил тысячник, — такие дела — кто хочешь голову потеряет. Большие потери в сотне Кэнт.

— Бывает, — кивнул Герт. — Мы тебя предупреждали, что шестой когопул…

— Ну, это ещё, куда ни шло, да вот младший мной…

— Что младший?

— Мудрит чего-то, весь десяток за него заступается. Видать, снова не на высоте оказался.

— Кто? — изумился Герт. — Кан?

— Ну да. Сами подумайте — разве может такой сопляк прорвать фалангу? Ясно, что нет, а все в голос… выгораживают, видать.

— Не знаю, как насчёт твоего — заметил Кэнт, заговорщически подмигнув помощнику — но я знаю одного сопляка, который сумел удержать от бегства всб фсалийскую конницу, и впридачу, зарубил и затоптал конём восьмерых вражеских всадников.

— Что ж — не спорю — бывают парни хоть куда. Леона, вон, моего возьми…

— Кэнт говорит о Кане, Норид, — сказал Герт, отбрасывая всяческую дипломатию. Твой младший сын сыграл немалую роль в том ночном бою, когда мы ополовинили конный когопул.

— Кто? — Тенций посмотрел на микенца с опаской, будто на помешанного. — Кан?! Мой младший — лентяй и трусишка, за которого всю жизнь заступаются браться, остановил целую армию? Великие Олимпийцы, ты сошёл с ума, Герт, или тебя обманули, провели, как меня сегодня! Ты сам это видел?

— Видеть не видел, но мне рассказывали.

— Рассказывали! — фыркнул Тенций. — Набрехать можно, что хошь! Поверьте мне — я лучше знаю своих сыновей. Младший только трепаться горазд!

И в этих словах было столько непоколебимой уверенности, что даже Герт, лично видевший Кана в деле, невольно засомневался.

— Вот погодите — попомните мои слова; хлебнём мы с этим охламоном! — закончил Тенций.

Литапаст ворвался, запыхавшись в шатёр Эгея.

— Вот! — торжествующе выкрикнул он, и с гордым и таинственным видом аккуратно, даже через чур аккуратно положил на походный столик вощённую дощечку, исписанную мелкими буковками.

— Что это? — басилевс лениво потянулся; после сытного ужина и несколько чаш отменного винца заниматься делами ему вовсе не улыбалось. — Опять что-то в Афинах?

— Нет, не в столице, здесь, в нашем победоносном войске измена! Эх, говорил я тебе, блистательный, говорил! Предупреждал, не верили! А она — измена — вот, на столе лежит!

— Измена? На столе? — Эгей усмехнулся. — Ты слишком разгорячён, Литапаст. Измена не вещь, измена — действие, которое следует карать беспощадно. А разве можно покарать эту щепку?

Как ни был взвинчен царский советник, однако после этих слов, он быстро взял себя в руки, хотя лихорадочный румянец ещё полыхал на его холёном правильном лице крупного вельможи.

— Ну, успокоился?

— Да, царь.

— Тогда давай, не торопясь, по порядочку…  — и правитель города Афины широко и сладостно зевнул.

— Помнишь того мальчишку — младшего выродка кузнеца Норита?

— Того, которого выдрали по просьбе Ритатуя? Как же, помню. Вот ведь щенок, а?! Так напакостить родному отцу! Бедняга Тенций на суде был какой-то зелёный! Видать переживает за своего непутёвого пащенка… Ну, дальше.

— А помнишь, каких басен наговорил нам этот сопляк, когда я прямо обвинил его в измене?

— В общих чертах. Но какое это имеет отношение к дощечке с писаниной?

— Сегодня, один из десятков, несущих караульную службу перед нашим лагерем, наткнулся на атланта, нёсшего это письмо. Посланец — здоровенный детина оказал бешенное сопротивление, но в конце концов сдался. Его вместе с письмом привели ко мне, и я тщательно допросил этого быка. Туп, как пень, но немного понимает по-нашему и даже, хотя и с трудом, говорит. Служит гонец телохранителем самого Вилена. Полторы недели назад у них в шатре появился ахеец мальчишка. Долго беседовал с командующим, потом куда-то ненадолго исчез. Вернувшись, получил в подарок доспехи сотника Белых Султанов, поужинал и лёг спать. На следующий день этому самому телохранителю и командиру конного когопула был отдан приказ подготовить мальчишке ложный побег. Они дали ему лучшего коня и отпустили, как было велено. Сегодня вечером Вилен вызвал своего телохранителя и дал ему это письмо, приказав перенести его через дозоры и зарыть возле одного из высохших источников, а также проследить, кто его возьмёт. А взять его должен был всё тот же мальчишка ахеец.

— Ну и что из всего этого следует? — спросил заинтригованный, но мало что понимающий басилевс.

— Я не узнаю тебя, царь! — воскликнул советник. — Ведь единственный мальчишка-ахеец, побывавший в шатре Вилена — это Кан Норит. У него же, кстати, имеется и великолепный конь, которого он, будто бы, хитростью выманил у Вилена, и золочённые атлантские доспехи!

— Так-так-так-так… кажется, начинаю понимать! Значит, щенок Тенция — изменник? Так выходит?

— Приклоняюсь пред твоей проницательностью, царь! Никаких сомнений — Кан Норит предатель и заслуживает справедливой кары за измену. Однако мы не можем казнить этого пройдоху.

— Почему это не можем?! — возмутился Эгей. — Ещё как казним!

— Неделю назад могли, а теперь афинского войска и твоих подданных нет. Есть бойцы союзной армии, и все воинские и гражданские провинности разбирают начальники провинившегося. Десятником у Кана старший брат, сотником — близкий друг семьи, сосед по улице, а тысячником и вовсе отец. Выше стоят только командующий правым флангом Кэнт Аркадец и Ритатуй. Ни тот, ни другой, тебе, царь, официально не подчинены. Однако Ритатуй — твой подданный, и он вряд ли осмелится ослушаться твоего желания. Мы можем устроить суд прямо у твоего шатра.

— Что нужно сделать, чтобы в данной ситуации приговор был законным и не вызывал возражений?

— Необходимо присутствие обвиняемого, его десятника, архистратега и командира части, где служит обвиняемый — то есть Кэнта Аркадца.

— Так вызови их!

— Уже вызвал. Кроме того, я приказал Ритатую доставить сюда коня и доспехи.

— Ты у меня молодчина, Литапаст! — удовлетворённо заметил басилевс. — Что б я без тебя делал?!

Когда внезапно явившийся Гортензий объявил, что Кана Норита и его десятника Фидия требует к себе архистратег, Кан сразу почуял неладное. С какой стати Ритатую отправлять гонцом сотника охраны командира афинской конницы, когда у него полно собственных телохранителей?

Леон, хмуро поглядывая на Гортензия, посоветовал не ходить:

— Этот мошенник Литапаст опять что-то затевает, Фидий. Не ходите — может случиться, что в этот раз нам не удастся вас выручить.

— Когда начальник вызывает, нужно подсказал Фидий. — Кроме того, мы вооружены.

— Но я, на всякий случай, слетаю к братьям, — подал голос Кул. — А Торит пусть навестит Адамантидов.

— И не к Ритатую их зовут, — шепнул Орфей на ушко Венете, не то советник их царя, не то сам царь вызывает.

Пока остающиеся давали советы, пока шептались меж собой, Кан и Фидий снарядились по-боевому.

— Мы готовы, Гортензий, — сообщил десятник Кана, застёгивая ремень шлема.

— Но учти, — предупредил Леон, — Если с ними что случится, мы с отцом всю твою сотню вырежем!

— И я знаю людей, которые вам охотно помогут, — добавил Кул.

А Кэм, напяливший потихоньку доспехи, просто подтолкнул локтем друга:

— Я с вами.

Проходя к шатру Эгея, Кан в стороне увидел Дива.

— Подожди, Гортензий, — сказал он, — коня повидаю.

— Повидай, — хмуро ответил сотник. — Но скажи мне откровенно — как — ты мог?!

— Что мог? — спросил Кан, поглаживая лоснящуюся шею танцующего в нетерпении жеребца.

— Я считал себя виноватым перед тобой, — продолжал Гортензий, пропустив вопрос Норита мимо ушей — Но если б я знал…

— Не говори загадками — ты меня изводишь, — хохотнул Кан. — Что случилось-то?

Сотник охраны угрюмо взглянул прямо в глаза юноши:

— Предатель ты! Сволочь! Меч об тебя пачкать противно. Секира палача по тебе слезами заливается!

Див всхрапнул, а его хозяин, одним прыжком добравшись до Гортензия, железной хваткой впился ему в плечи:

— А, ну, повтори, гад!

— Убери ручонки, подонок! — сотник брезгливо стряхнул захват. — Конь хорош — слов нет, только родина за подарки не продаётся. Уйди, убью!

— Ах, так?! — Кан схватился за рукоять меча. — Ну что ж поехали!

И быть бы беде, кабы не хладнокровие Фидия:

— Отставить! — крикнул он властно. — Кан, пошли — нас ждут.

При этом окрике пальцы младшего Норита непроизвольно разжались. Ворча себе под нос, он, скрепя сердце, шагнул под свод шатра.

— Хайрэ, царь, — повтроил он вслнд за братом, и добавил. — Привет, Клет! Решил сдаться, пока не поздно? Молоде!

Клет, стоящий меж четырёх силачей гвардейцев только усмехнулся. Ритатуй сидл слева от Эгея, держа в руках дощечку. Кэнт прислонилмя к шатровому столбу и вовсе глаза смотрел на своего юного приятеля.

— Послушай, Кан, — сказал архистаратег охабоченным тоном, — и ты тоже, Фидий. Сегодня вечером мы перехватили это писмьо, тот, кого ты называешь Клеьтом, Кан, был задержан нашим дозором…

— Читай! — оборвал его басилевс.

— Кетль сияет — начал Ритатуй. — Когда прочтёшь послание, ответь на несколько вопросов человеку, пришедшему с ним. Первое: почему последних три дня от тебя не поступало сообщений. Второе: объясни причины провала операции «Фессалийский разгром». Ты знаешь, я плачу хорошо, но отдачи от тебя пока маловато, если ты в дальнейшем не будешь соответствовать своей роли, как я отчитаюсь перед царями за подставленную тебе дремоду? Моя неудача — твоя неудача. Если меня сместят, тебе наместником Империи в Элладе не быть. Светлейший Онесси

— Что ты на это скажешь, Норит? Литапаст, сидящий по правую руку от Эгея злорадно прищурился.

— Говорить буду не я, царь, — Кан поклонился басилевсу. — Пусть отвечает посланец. Разреши задать несколько вопросов ему.

Эгей милостиво кивнул — его забавляла эта сцена.

— Значит, дрибода мне подставлена? Младший Норит повернулся к телохранителю Вилена. — Архистратег, я прошу тебя, переведи.

Клет ответил немедленно и по-ахейски:

— Да.

— Судя по письму, я полагаю, что являюсь ценным лазутчиком, сказал Кан насмешливо. Красноречивый взгляд, брошенный им на царского советника, ясно показал, кому предназначалась эта насмешка. Но, ро счастью, здесь присутствует коринфянин Кэмас Даретид. Кэм, скажи нам, атланты дрались в шутку или всерьёз?

— Драка была настоящая, ручаюсь, — уверенно сказал Кэм.

— Может быть, они пытались удрать с короля немедленно? Или сразу побросали оружие?

Кэм гордо усмехнулся:

— Они сделали всё, чтобы прикончить нас, да не на тех нарвались!

— Значит, ты хочешь сказать, будто вы всемером захватили дрибоду, а команда была перебита? — с иронией в голосе поинтересовался Литапаст. — Сколько же их было?

— Мы убили девятерых воинов и штук двадцать матросов, — уверенно заявил Счастливчик. — И не всемером, а вшестером, Один из нас охранял пленного.

— Великие боги! — воскликнул царский советник с принуждённым смехом. — Для того, чтобы совершить что-либо подобное, потребовалось бы, по меньшей мере, полтора десятка моих солдат.

— Возможно, — Кэм тоже засмеялся. — Я, если б мне было дозволено, посоветовал бы тебе, стратег, набрать другую охрану. Если не доверяешь мне, приведите нашего пленного, он подтвердит.

— С дрибодой, я думаю, всё? — Кан вопросительно посмотрел на Ритатуя. Можно переходить к лошади и доспехам? Перехожу. И то другое я выпросил у Вилена за благодарность за услугу.

— Какую? — Эгей, весь подался вперёд.

— За услугу, которую обещал ему сделать. Кэнт, твой отряд стоял в тридцати-тридцати пяти стадиях правее от крайнего вражеского лагеря, так?

— Так.

— Ириты располагались неподалёку от дороги, в низине и прикрывали весь отряд с юго-востока? Так?

— Так.

— Скажи, Кэнт, а как у них дела насчёт караульной службы?

— Совершенно беспечные, хотя и очень храбрые люди.

— Скажи, Кэнт, а если бы я ранним утречком провёл конный когопул вдоль берега под обрывом, и он напал бы на вас со стороны иритского лагеря, много ли осталось у тебя людей?

— Никого б не осталось, — уверенно ответил Кэнт. — Да и я сейчас здесь бы не стоял.

— А как ты считаешь, архистратег, достаточно, ли пелопонессцы насолили Вилену, чтобы за такую услугу, хотя бы только предложенную, подарить доспехи и отменного коня?

— Я считаю, что Вилен скуп просто до неприличия. Если бы кто-нибудь из атлантов добровольно отдал в мои руки десять тысяч своих приятелей, я б его золотом до макушки засыпал!

— Давайте, ещё посмотрим, что за коня мне дали, — продолжил Кан. — спросим у Клета. Этого ли жеребца мне было приказано мне дать для совершения мнимого побега. Этого? Клет? — и он кивнул на Дива, видневшегося в проёме откинувшегося полога. — Отвечай быстро, не раздумывая!

— Я плохо понимаю, по-вашему, — сказал Клет, но Ритатуй быстро повторил вопрос по-атлантски.

— Этого, — вынужден был признать атлант.

— И вы вовсе не хотели, чтоб я сломал шею, свалившись с него? Он был хорошо объезжен? Ну, отвечай! Ведь если конь не объезжен, я мог разбиться, такой ценный для вас человек вдруг ломает шею. Почему ты не отвечаешь? Не хочешь? Хорошо! Тогда ответь — мне его приказано его дать или я выпросил его?

— Приказано было.

— Чтобы устроить побег прямо через весь лагерь?

— Да.

— Но зачем так усложнять дело? — удивился Кэнт. — Побег можно организовать под покровом ночи…

— А кто ж меня ночью к лошадям подпустил бы? — усмехнулся Кан. — Атланты хоть и глуповаты, но не круглые же болваны. Подбиваю итоги, царь. Если позволишь, конечно.

— Позволяю, — милостиво кивнул Эгей.

— Мне готовят побег посреди бела дня, прямо из центра лагеря. Караулы и пикеты, само собой, о моём бегстве не предупреждают. Это конечно трудно понять, ну да…

— Почему же трудно? — Литапаст насмешливо сверкнул глазами. — Имея такого коня, такие крепкие доспехи, тебе нечего было опасаться.

— Доспехи превосходные, это верно. Конь бесподобный — тоже правильно. Одно плохо — необъезженный.

— И чем же ты это докажешь? — прервал его Литапаст.

— Доказать легко — он и сейчас объезжен едва-едва. А теперь подумай, царь, над странной дилеммой: атлантский архистратег может устроить мне тихий ночной побег — зато, если побег настоящий, то ночью мне не вырваться. С другой стороны, рискнув объездить лучшего коня из вражеского стана, пользуясь надёжной защитой доспехов, их роскошным видом и зная несколько выражений из чужого языка, я могу совершить настоящий побег посреди белого дня. Ответь, царь, как бы ты поступил на месте Вилена?

— Ты нам софистикой голову не забивай! — Литапаст хлопнул ладонью по рукояти меча.

— Я понимаю, что на мои вопросы трудно отвечать. И особенно трудно тем, кто настроен ко мне враждебно. Ты-то стратег, наверное, справедлив ко мне и не испытываешь личной антипатии? Поэтому я задам вопрос тебе. Как бы ты поступил на моём месте, имея несколько абсолютно безопасных вариантов ложного побега и один чрезвычайно рискованный — просто опасный? Чтобы ты выбрал — смыться потихонечку безопасно или с шумом и бешеной скачкой?

— Не знаю. В роли предателя мне бывать не приходилось, знаешь ли. Но если бы пришлось, то выбрал бы последний вариант, чтобы потом иметь возможность для оправдания.

— Да-а, — протяжно вздохнул Кан, — припёр ты меня, стратег! Не вздохнуть, ладно, хоть Див это не просто лошадь, а Див. И он здесь. Великий царь афинский, ты слышал странный выбор стратега Литапаста. В нашем лагере ему ничего не грозит, жизнь его не находится в руках врага. То есть, согласно его утверждению я в атлантском лагере был в таком же положении. И он делает подобный мне выбор. Ну, раз он действует как я, так пусть продолжит, — и не в силах больше сдерживать свою ярость, мальчик выкрикнул в лицо царскому советнику. — Вон стоит Див, иди и попробуй сделать то же, что и я! Но учти — тебе-то, кроме парочки падений на землю ничего не грозит! А моя жизнь висела на волоске, так что терять мне было нечего! Великий царь, прикажи стратегу Литапасту совершить ложный побег! У него доспехи не хуже атлантских: пускай, ради развлечения, поездит под градом стрел, пущенных в спину.

— Тебе в спину не стреляли, — подал голос Клет.

Кан развернулся и ткнул в него пальцем:

— А эту фразу я попрошу всех запомнить, мы ещё к ней вернёмся, когда Литопаст объяснит нам на деле, какой ложный побег предпочтительнее.

— Я протестую! — заявил Литопаст. — Могу я объездить коня или нет, это к делу не относиться!

— А разве ты, стратег, не сомневался в том, что конь не объезженный? Вот и попробуй сам. Когда раз-другой сгремишь наземь, поймёшь, небось, стоит ли рисковать ценным лазутчиком, под приказом сажая его на такого зверя, как Див. И, может, поймёшь, что устраивать человеку побег вместе с подарками, которые он ещё не отработал, когда отряд Кэнта благополучно стоит на месте, может только круглый болван, которые, как известно, армиями не командуют! Может, дойдёт до тебя, когда Див встряхнёт тебе мозги, что подставляя корабль, умный человек уберёт с него команду, или прикажет ей сдаться, или, на худой конец, оставит на посту двух-трёх человек, если уж непременно нужно угробить кого-нибудь из своих! Честное слово, царь, я не знаю, что и думать! Либо этот человек дурак, либо он всех вокруг считает дураками. Есть, правда, ещё один вариант — стратег Литапаст сводит со мной счёты за то, что я отказался дать ему сведения о противнике. А помогают ему в этом и Вилен, и его личный телохранитель!

Царский советник скривил губы в презрительной усмешке:

— Не много ли чести?! Столько трудов ради паршивого мальчишки!

— Тебе виднее, стратег. Паршивый не паршивый, а ведь вы с Клетом поёте на один голос. Неужели не ясно, царь, что личного телохранителя такого сановника, как Вилен, крайне непросто пленить. Кто его взял?

— Дозор, — ответил Ритатуй.

— Клет, что с тобой случилось?! — Кан повернулся к атланту. — Ты ж, говорили, один из лучших воинов Империи, а поддался ополченцам! Или действительно поддался?

— Не поддавался я, — Клет упрямо смотрел в землю, — силой скрутили.

— Силой? — усмехнулся Кан. — А вот мы сейчас посмотрим. Великий царь, лазутчик рассказал нам всё, что ему было известно, и даже больше. Он выдал меня с головой, причём очень охотно. Сам понимаешь, великий басилевс, что больше от него ничего не дождёшься. Хотя, и это я говорю при нём, от него ещё кое-что зависит. Сейчас мы узнаем, для чего он послан: чтобы письмо передать мне, или первому попавшемуся дозору. Царь, прикажи ему дать меч, и пусть он защищает свою жизнь. Если он отобьётся от тех, кого я назову, значит, он просто провокатор. Ну, а коли убьют, туда ему и дорога. А я тогда виновен. Вот и пусть подумает, что для него важнее — меня утопить или в живых остаться.

— Я протестую! — крикнул Литапаст.

— А я тоже протестую, — оборвал его Кан. — Вы обвиняете меня в тяжелейшем преступлении, а когда я защищаюсь, отказываете мне в праве на защиту. Кто меня обвиняет? Клет или ты, стратег?

— Конечно я.

— Ну, не хочешь, чтобы Клет дрался с нашими бойцами, тогда давай с тобой сразимся. Кто победил — тот и прав.

— А что — это по-нашему! — Кэм решительно тряхнул головой.

— Мальчик, — сказал Литапаст, расплываясь в улыбке, — ты выбрал настоящий способ решения спора! Сейчас всем станет ясно, кто прав.

— Будь осторожней, стратег, — ухмыльнулся Счастливчик, — этот мальчик уложил, по меньшей мере, два десятка гоплитов. Среди них — семерых Султанов.

— И восьмерых всадников три ночи назад, — добавил Кэнт.

— И поборол Медиса, — вставил своё слово Ритатуй.

— Кан тренируется ежедневно, — Фидий сдвинул шлем на затылок. — Он в отличной форме, а драться его обучал отец.

— И он укротил Дива, — пробормотал Клет, — а это не шуточки… Парень обвиняет меня во лжи.

— Я буду драться с ним на поединке.

— Ну, теперь понятно, для чего тебя послали! — расхохотался Кан. — Потерпи, Клет, я сейчас быстренько зарежу стратега Литапаста и доставлю тебе удовольствие — снесу тебе башку с плеч!

Эгей встал с места и поднял согнутую в локте руку:

— Слушайте царскую волю. Я запрещаю ваш поединок, Кан и Литапаст. Пусть Норит назовёт бойцов, которые схватятся с атлантом.

— Благодарю тебя, великий царь, Кан поклонился. — Я не выберу слабых. Гортензий, ты с пятерыми справляешься?

— Случалось одолевать и семерых, — гордо повёл подбородком сотник.

— А ты, Кент?

— Ну, трёх-четырёх на себя возьму.

— Кэм, ты служишь в гвардии Аристарха. Сколько противников тебе по силам?

— Четверо — наверняка. А, может, и больше.

— Я попрошу вас, друзья, драться в полную силу. Убить Клета не так просто, как он это хочет представить. Царь, пусть твои гвардейцы оцепят место боя — иначе не поручусь, что Клет не повторит моего побега.

Через несколько минут всё было готово. Охрана отцепила место, отведённое для представления, двойным плотным кольцом. Царское кресло вынесли под открытое небо. По обе руки от Эгея встали его личные телохранители — два старых испытанных воина Кирк и Фарад. Эти двое, пожалуй, могли с успехом противостоять любому десятку обычных гвардейцев, они были могучи, как матёрые кабаны, а опыта у них могла подзанять даже знаменитая афинская троица оружейников.

Как только басилевс занял своё место, в круг вытолкнули атланта и пустили его противников. Один из гвардейцев протянул Клету меч. Великан взял оружие, с презрительной миной повертел его в руках и поднял глаза на Эгея.

— Раз уж дело дошло до защиты моей жизни, нельзя ли вернуть мой клинок, царь? — спросил он небрежно. — Этот ножик для баловства, а не для боя!

— Дайте ему привычное оружие, — велел Эгей. — Ну, теперь ты доволен?

— Теперь — да! — Клет со спокойной насмешкой поглядел на своих противников. — Подходите, что ли. Чего время тянуть?

Ахейцы дружно напали на вражеского поединщика. Клет защищался спокойно, мастерски — меч в его руке мелькал с такой быстротой, что не сходя с места, он умудрялся оставаться невредимым, хотя выпады следовали один за другим.

— Они дерутся в полсилы, царь, — проговорил телохранитель Вилена, отражая молниеносный бросок Кэма. — Ну, ничего, сейчас им придётся попотеть! — и он ринулся на ахейцев с такой внезапной резвостью, что сбил с ног Гортензия, отшвырнул Кэма и едва не заколол Кэнта. Теперь уже защищаться пришлось эллинам. Было хорошо видно, с каким трудом удавалось им отражать сумасшедшие по силе выпады атланта.

— Хреновые у тебя солдаты, царь! — издевательски приговаривал тот, гоняя неприятелей по всему кругу. — Просто не знаю, чем объяснить, что война так затянулась… наверно, ленью нашей.

— Фидий, — Кан повернулся к старшему брату, — помоги им, пока не поздно.

Повторять не пришлось — старший из сыновей Тенция беспрепятственно проник в круг и вступил в бой. Картина схватки, однако, не изменилась — атлант продолжал атаковать, лишь изредка переходя к защите.

— И, вы, ахейцы, наверно, считаете, будто умеете владеть мечом. — насмехался он. — Жалкие вы людишки! С бабами вам драться, бестолочи!

На ахейских бойцов было жалко смотреть. Осыпаемые насмешками и ударами, они метались по кругу в бесплодных попытках хоть кончиком клинка дотянуться до шутника.

— Пора кончать, басилевс, — грустно сказал Литапаст. Он уже понял своё поражение.

— Прекратить бой! — распорядился басилевс, и гвардейцы взяли копья на изготовку.

Клет опустил меч, а пристыженные неудачники, понурившись, поплелись вон из круга. Их место занял младший сын Тенция.

— Тебе не кажется странным, Клет, что при этакой силище, которую не одолели наши лучшие бойцы, ты довольно быстро уступил обычному дозору? — спросил он, глядя прямо в глаза атлантскому поединщику.

Тут уж и до не искушённого ума Клета дошло, что он выдал себя сам, не сумев сдержать собственной гордости.

— Теперь ты видишь, царь — Кан обернулся к басилевсу, — что это провокатор. Теперь, наверное, каждому ясно, каким путём Вилен решил покарать от меня.

Клет, на полминуты предоставленный самому себе, успел решить сложную задачу. Его миссия провалилась — это очевидно. Однако не всё потерянно: проклятый мальчишка — вот он. В двух шагах. После убийства, его конечно, схватят, но уже поздно, ночь вот-вот вступит в свои права. Так что казнят его только на рассвете, а до рассвета времени вполне достаточно для трёх побегов. Незаметно осмотревшись, имперский поединщик обнаружил, что все глаза устремлены на говорящего. Он тихонько, осторожненько спружинил ноги и, замахиваясь уже в прыжке, кинулся на Кана…

— Мы только охнули! — Кэм сделал большие глаза, а Венета испуганно прижалась к плечу младшего Норита. — Скажи, дружище, как ты догадался, что он нападёт?

— А что ему ещё оставалось? Уловка не удалась — Вилен будет в ярости. До утра ему ничто не угрожало — вот он и решился. Да я ещё специально повернулся к нему спиной, тут кто хочешь, озвереет. Только я был настороже, поглядывал через плечо и заметил, как он присел.

— Ты знаешь, сестра, — Кэм хохотнул, — когда он поддел лазутчика двумя руками снизу в челюсть, такую тушу, представляешь, тот подскочил в воздух на полтора локтя и грохнулся так, что у Эгея шатёр покосился. Мы кинулись на него, но ничего от нас не требовалось. Детина лишился чувств. Хочешь на него поглядеть? Завтра сходим в обоз — и никого не найдёте, — сказал Кан, зевая.

— Венета закрыла ему рот ладонью:

— Почему? — спросила она.

— Сбежит.

— Его же охраняют.

— Ну и что? Для Клета ритатуевские гвардейцы тьфу! Не будут же они всей сотней охранять.

— И ты промолчал?

— Я сказал Эзиклу. Он только посмеялся, а зря. Клет не простой пленник. Здоровья у него, как у буйвола, и голова работает, что надо.

— Незаметно что-то, — усомнился Кэм.

— Соображает он туго, но верно. Хорошо образован. И вообще, головастый мужик!

Клет после удара пришёл в себя довольно скоро, но глаз намеренно не открывал. Его перенесли в другое место и, связав, оставили. Телохранитель Вилена сосчитав про себя до трёхсот и осторожно приподнял веки. Было темно, но красноватые блики, скользившие по земле от множества костров позволили ему кое-как осмотреться и кое-что увидеть. А увидел он обозные повозки и таких же, как он сам связанных людей. Шагах в десяти прогуливались два рослых стража.

Стражи Клета интересовали в последнюю очередь, сначала нужно было отыскать напарника. И напарник нашёлся — водной из лежащих фигур он узнал сотника Белых Султанов Петнафса. Когда Ритатуй пришёл к власти, одним из первых его распоряжений была доставка этого ценного пленника в лагерь. Рас обжегшись, Петнафс оставил попытки взбунтоваться, смирился с новым положением. Разговаривая с ним, архистратег за счёт своего мнимого простодушия и своей подчёркнутой незаинтересованности, посмеиваясь, временами выуживал из не слишком сообразительного сотника очень важные сведения. Вообщем-то, Петнафсу жилось неплохо. Кормили его сытно, сковывали только на ночь, а в светлое время суток он пользовался свободой передвижения на территории, занимаемое обозом. Несколько раз ему даже удалось побороться. Двух желающих он завалил вчистую, но обе встречи с Медисом закончились поражением, правда пастуху пришлось здорово потрудиться.

И всё же Петнафс, как любой пленный жизнью был недоволен. Помимо всяческих ограничений, естественных для подневольного человека он, взращённый для кровопролития, мучался от невозможности заняться единственным делом, которому его учили всю сознательную жизнь. Он умел и любил убивать, и не знал другого удовольствия, кроме увлекательного и опасного смертельного боя. Оставленный без любимого дела он напоминал пьяницу, лишённого возможности выпить.

Клет прекрасно знал психологию Белых Султанов и не сомневался в решимости Петнафса и его боевых качествах.

— Петнафс, — позвал он тихонько. — Петнафс, ты слышишь меня?

— Слышу, — громким шопотом отозвался тот. — Ты кто?

— Это я — Клет. Слушай меня внимательно. Ты связан?

— На мне цепи.

— Порвать можешь?

Послышалось приглушённое звяканье.

— Могу, — сказал пятнафс.

— Рви.

— Уже. Дальше что?

— Подползи поближе. Сейчас я позову охранника. Того, кто наклониться, беру на себя, второй — тебе. Только без шума.

— Не маленький, — проворчал Петнафс.

Кожаные ремни, стягивающие руки и ноги атланта были изготовлены умелым человеком. Клету пришлось крепко попотеть, пока он не разорвал их тесные объятия. Не спеша размяв кисти и ступни, имперский поединщик добился восстановления кровообращения, накинул ремень на ноги, а руки снова сложил за спиной.

— Эй, кто-нибудь! — позвал он громко и застонал.

— Кто тут шумит? — поинтересовался один из стражей, подходя к атланту.

— Пить. Дай мне воды.

— А может, тебе и винца? Какого прикажешь?

— Воды! Глотку жжёт, как огнём!

— Да, подай ты ему, Алексид, — сказал второй охранник. — Что тебе — жалко?

— Сам знаешь, до утра к пленным подходить запрещено.

— Ты смотри, какой законник выискался! Ну, а я не из таких. На, пей, — и он, перехватив копьё в левую руку, наклонился, поднося чашу с водой прямо к губам атланта.

Тот приподнял голову и чётким, хорошо скоординированным движением сжал пальцы обеих рук на мощной шее ахейца, одновременно охватив его ноги своими. Ахеец упал на атланта, но прежде, чем он успел выпустить чашку и копьё, сознание покинуло его мозг, и он погрузился в вечную тьму.

Петнафс, кошкой вскочив на ноги, бросился на второго стражника, остолбеневшего от неожиданности. Его каменно крепкий кулак с маху обрушился на висок гвардейца, и смяв бронзу шлема, вышиб дух из молодого сильного тела.

— Я не ошибся в тебе, Петнафс, — похвалил напарника Клет. — Теперь напялим эти поганые доспехи и марш-марш!

— А остальные? — Султан кивнул на бесспокойно заворочившихся товарищей по несчастью.

— Перебьются! Двоим ускользнуть легче.

— Не скажи, — послышался спокойный голос одного из тех, кого Клет намеревался бросить. — Я, например, знаю наиболее удобный выход из этого лагеря. Кроме того, я придумал способ, воспользовавшись которым, можно избежать погони. И, в-третьих, когда имеешь дело с побегом трудно избежать мелких случайностей. Если придётся пробиваться силой, то сорок не очень хороших клинков всё равно лучше двух, пусть они и в умелых руках. А кроме всего прочего, если вы бросите нас, мы поднимем на ноги весь лагерь и вам не поздоровиться.

— Заткнуть глотку этому нахалу? — осведомился Петнафс.

— Всем не заткнёшь, — отозвался тот же смельчак. — Тем более что здесь многие из твоего когопула.

— Не трогай его, парень, — сказал Клет. — А ты, дерзкая вобла, кто такой? Как звать?

— Молос, — последовал спокойный ответ. — Десятник второй сотни из тысячи Селеда восьмого когопула.

— Ну и как ты здесь оказался?

— Попали в засаду. Мой десяток и ещё один погибли на месте. А я был ранен и взят в плен.

— Сколько было туземцев?

— Семеро.

— И ваши два десятка не сумели одолеть семерых?! На кой ляд мне такие помощнички? Тебе лучше остаться в плену, старик, дома Муроб снесёт тебе голову.

— У нас меня ждёт награда. Нас побили — это верно, но эта семёрка просто оказалась сильней. Я, например, дрался с парнем в доспехах сотника Белых Султанов. Угадай, на ком он сидел?

— На носороге? — фыркнул Петнафс.

— Хуже, — насмешливо ответил десятник. Под ним был Див — знаменитый конь, сбросивший даже Грега Аллита!

— Ты дрался с Каном Норитом? — не скрывая изумления, спросил Клет.

— Да, приятели называли его примерно так. И хотя ему удалось объездить самого Дива, я сумел оставить ему зарубку на память.

— Пожалуй, ты прав, Молос, тебя действительно ждёт награда. Петнафс, разрежь ему путы и освободи остальных, а ты Молос, поди сюда. Какой у тебя план побега?

— Вон за тем холмиком пасётся табун лошадей. Там и клячи из обоза, и кони гвардейцев. Перережем табунщиков и спугнём табун. А сами отправимся вдогонку. Косяк растревоженных лошадей пробьёт нам дорогу в любом месте.

Сказано-сделано! Убрать полтора десятка джитов и четырёх гвардейцев, охраняющих лошадей, для сорока атлантских головорезов было простой забавой. За неимением оружия, в ход пошли цепи и дышла колесниц. Быстро оседлали коней, и громкий волчий вой, умело изображённый многоопытным Молосом, сорвал косяк с пастбища. Громовой топот переполошил обозников, но крики «табунщиков» успокоили даже Ритатуя, выбежавшего из шатра.

Дорого обошлось ахейцам человеколюбие гвардейца архистратега: по пути следования табуна беглецы разделались с двумя дозорами и фуражной командой, заготовлявшей корм для животных на левом фланге союзной армии. В этих попутных стычках бывшие пленники потеряли всего четырёх товарищей и под утро добрались до своих.

Освобождение Коринфа

Утром Норитов посетила Мидана. У неё кончились запасные перья для стрел, а остальные истрепались от частых тренировок. Обратившись к Кэнту, она получила разрешение сходить в обоз и самой надёргать их, так как хозяйственный Ритатуй держал при своей ставке гусей и уток. Орит, естественно, вызвался сопровождать подругу. По пути они забежали к костру Фидия, чтобы прихватить с собой Эвридику, тоже жаловавшуюся на свои стрелы, и заодно, передать Кану приглашение посетить Кэнта. Учения в этот день были отменены и воины получили возможность отоспаться и привести себя в порядок.

Десяток Фидия под весёлую перебранку Орфея, Кула и Кэма дружно надраивал многочисленные бронзовые детали воинского снаряжения. Будучи наиболее ленивым и небрежным из всего состава десятка, Кан уже мало-мальски навёл блеск на свои доспехи и забавлялся тем, что мешал остальным. Получив приглашение к пелопонессцам, он изобразил на лице искреннее сожаление, никого, правда не обманув этим, быстренько затянул пояс с мечом и кинжалом на талии, и вприпрыжку умчался, обещав вскоре вернуться.

Кэнт, Герт и Энох, лёжа у костра, попивали хиосское. Прекрасно налаженная жизнь в стане южан, освобождала их от излишних хлопот, досаждавших Ритатую. Сотники и тысячники хорошо знали свои обязанности, не затевая ненужных споров, сами получали и делили оружие, продовольствие и нечастые пополнения, сами проводили учения и поддерживали дисциплину. Немного беспокоили шумливые и беспечные ириты, но и те последнее время не доставляли руководителям отряда особых неприятностей.

— Хайрэ! — сказал Кан, подходя к костру. — Хорошо ли прошла ночь?

— Привет, Афинянин! — за всех поздоровался Кэнт. — В наше время нет ничего хорошего, в лучшем случае — удовлетворительно. Садись.

Энох бросил наземь оленью шкуру, а Герт протянул чашу с подогретым вином.

— Вкусное, — сказан Кант, отхлебнув.

— Ещё бы, — Герд довольно улыбнулся, — подарок архистратега! Как самочувствие, Афинянин?

— Да что со мной сделается?! Удовлетворительное! — рассмеялся Кан. — Мидана передала ваше приглашение, а поскольку вы моё высокое начальство, я счёл это приказом и явился немедленно. Я слушаю вас, стратеги.

— Это не приказ, Афинянин, — сказал Кэнт. — Я вызвал тебя, чтобы обратиться с необычной просьбой. Ты любишь сражения…

— Нет, стратег, не люблю, — перебил его молодой гоплит.

— Подожди! Как так? Ты не любишь сражаться? — Герд в изумлении широко раскрыл глаза.

Кан помотал головой:

— Не люблю.

— Ну, ты даёшь! — Энох приподнялся на локте и озадаченно воззрился на юношу. — Нарушая приказ, лезешь в драку, дерёшься так, что фессалийцы чуть со стыда не лопаются, а после утверждаешь, будто всё это тебе не по нраву?

— Ну да, — Кан пожал плечами, его тоже удивляло, как это три опытных воина не понимают простых вещей. — Когда нужно драться, когда нельзя не драться — дерусь. А что ещё делать? Но война мне не нравится, я её ненавижу.

— А если нужно драться насмерть?

— Значит, дерусь насмерть. Но удовольствия бой мне не доставляет, даже успешный.

«А я-то твержу Фидию про подвиги и приключения!» — мысленно присвистнул Аркадец.

— Но всё-таки, значит, когда надо…

— Когда надо — значит надо, — сказал Норит.

— Нам достаточно и этого, — облегчённо вздохнул Кэнт. — Видишь ли, Афинянин, дело в том, что Орит и Мидана у нас не входят ни в один десяток. Они считаются кем-то вроде моих рассыльных.

— А почему — вроде?

— Да потому, что рассыльные мне ни к чему. В бою я отрядом не командую. Выбираюсь себе в первые ряды, и дерусь как простой гоплит.

— А кто командует?

— Герд. Я же не пехотинец, я моряк, и в сухопутных сражениях полный профан.

— Ну, стало быть, Орит — рассыльный Герда? — предположил Кан.

— Не-е-ет! — протянул Герд. — Орит — слишком важная фигура, чтоб им распоряжался бывший микенский сотник. Кэнт этого не допустит. Правда, Кэнт?

— А что, Орит какой-нибудь царевич? Или жрец?

— Он сын великого гражданина Аркадии Тина, — сказал Аркадец строго. — В нашем городе было два человека, знаменитых на всю Элладу. Но Гедион и его сын погибли при осаде, а Тин уплыл в Айгюптос и до сих пор о нём ни слуху, ни духу.

— Знаменитый Тин командует афинским флотом, — сказал Кан, весело блестя глазами.

— Что ты сказал? — в голос воскликнули Кент и Эноха.

— Тин две недели назад вернулся. И наш басилевс предложил ему командование флотом. Вы разве не знали?

— Да, как-то разговора не было, не до того нынче.

— Немедленно ухожу на флот! — Энох стукнул кулаком по земле

— Когда Коринф освободим — пожалуйста, — парировал Кэнт, — а пока ты мне нужен здесь.

Кан наблюдал за южанами, с удовольствием цедя сквозь зубы пахучее сладковатое вино. Ему было приятно, что он первым принёс им хорошую весть. Кэнт всё же убедил Эноха в том, что он пока необходим отряду, поскольку ириты охотней слушаются его, нежели Герта и даже самого Аркадца. Покончив с этим делом, он снова обратился к афинянину.

— Так вот, об Орите. Парень храбр до безрассудства. Чтобы не погубить его, мы вынуждены отряжать двух своих лучших бойцов для присмотра за ним. Сам понимаешь, они не столько сражаются, сколько трясутся над Оритом. А мы не настолько многочисленны, чтобы позволить себе выключать из боя двух человек. У нас дерутся все. Даже повара.

— А что могу я? — удивился юноша.

— У вас подобрался славный десяток. Что, если б на время боя, вы взяли Орита с Миданой к себе? Фидий ведь и прикрикнет, и похвалит вовремя. А у нас Орит — любимчик. Избалуют, захвалят — и пропал парень!

— Так поговорите с отцом.

— Это само собой, махнул рукой Аркадец. — А ты пригляди за ним, помоги когда, и главное — воли ему не давай. Ему ведь дозволь, он на тысячу в одиночку кинется. Договорились, Афинянин?

— Хорошо, я попробую. Только что это вы меня всё: афинянин да афинянин? Вроде как попрекаете, что я не в Пелопонессе родился. Мне что — вас тоже по месту жительства величать?

— Не обижайся, — засмеялся Герд. — Мы не нарочно. Это фессалийцы тебя Афинянином прозвали. Имени-то не знают. В легенду входишь! На днях сам слышал, говорят, будто ты в ночном бою две сотни искромсал, а у коня твоего подковы золотые и из ушей дым идёт. Отдайте, говорят, нам Афинянина, мы с ним, дескать, через месяц Атлантиду по камешку разнесём.

— Ишь какие шустрые! — усмехнулся Кан.

— Выпей ещё, — Герт протянул руку за пустой чашей, но Афинянин отрицательно покачал головой:

— Мне пора, я и так задержался, попадёт.

— Разве Фидий не понял, что тебя вызываю я? — надменно приподнимая правую бровь, протянул Кэнт.

— Фидий-то понял, да кроме него у меня личный командир появился. Для него вся военная иерархия — пустой звук! За ночной бой и то влетело.

— Такому командиру, наверное, очень приятно подчиняться! — подмигнул Энох.

— Ему-то приятно…  — вздохнул Кан.

Когда утром Ритатую доложили о побеге пленников все, виновные и невиновные ожидали крупного разноса, однако архистратег весть воспринял внешне абсолютно спокойно.

— Сколько их было? — спросил он только.

— Сорок шесть.

— Почти полусотня, — отметил Ритатуй. — Представляю себе, что они натворили по дороге! Да-а-а…

Отпустив помощников, он прилёг и крепко призадумался. Его не волновало то, что у противника стало на полсотни больше вояк, а у него самого примерно столько же убыло. Не жаль ему было и коней. Но то, что с появлением беглецов у атлантов поднимется боевой дух, который они порядком подрастеряли за пять дней мелких неудач, архистратега союзного войска раздражало и беспокоило. Поправить дело можно было только весомой победой, да такой весомой, чтоб захватчики и вспоминать забыли обо всём, что было до этого.

— Эй, Эзикл! — крикнул полководец. — Пошли кого-нибудь за Шатом.

Едва Гетид переступил границу шатровой тени, Ритатуй поднялся. Не отвечая на приветствие, он подошёл к Гетиду вплотную.

— Скачи к Кэнту, — сказал он вполголоса. — Пусть немедля соберёт всех подручных — и ко мне. На обратном пути заедешь к Меласу и пригласишь, пригласишь — понял — его приехать. Ясно?

— Ясно, стратег!

При всей своей развязности и легкомыслии Шат, тем не менее, был отличным солдатом. С чёткостью, сделавшей бы честь любому гвардейцу, развернувшись на месте, он со всех ног бросился исполнять приказание. До него уже долетели слухи о ночной неприятности, и, сопоставив её с вызовом в ставку Кэнта, Шат понял, что не сегодня-завтра шестой когопул получит хорошую встрёпку.

Поэтому, исполнив поручение Ритатуя, неугомонный Гетид решительно повернул коня и снова отправился на правый фланг. У костра Норитов было шумно и весело. Орфей напевал озорную песенку про жеребца, который подавился гусём, принесённым в жертву беспощадным Мойрам; остальные, хохоча, подпевали. Шата встретили с радостью, угостили вином с мёдом, заставили рассказать анекдот и плотно накормили. Улучив минутку, когда общим вниманием снова завладел Орфей, Гетид отозвал в сторонку Кана и Фидия и поведал им о своих наблюдениях.

— Вот, гадство! — чертыхнулся Афинянин. — Я же предупреждал. То, что простые пленники утекли — хрен с ними! А вот Клет, Петнафс и Молос ещё натворят бед!

— Значит, бой сегодня или завтра? Фидий задумчиво посмотрел на веселящихся подчинённых. — Ну что ж, боя мы не боимся.

— Вы же знаете, что Белые Султаны — крепкий орешек, — сказал Шат. — Резня будет нешуточной. Я сейчас же иду к Медису, пусть просится к вам со своими цепниками, мы тоже постараемся присоединиться. Да, командир, это правда, будто Литапаст снова пытался тебя свалить?

— Правда, но больше ему это не удастся.

— Держись настороже всё-таки. От этого мерзавца всего можно ожидать. А то, глядишь, какой-нибудь шальной дротик…

— Не боись, не поддамся, — заверил друга младший Норит.

Пока Шат совещался с бывшим своим командиром, в шатре Ритатуя шло гораздо более важное совещание.

— Я представляю, как над нами сейчас потешаются в атлантском лагере, — со сдержанным гневом говорил архистратег, — а когда противник превращён в посмешище, его никто не боится. Поэтому бой вам предстоит тяжёлый, я бы сказал больше смертельно опасный. У тебя, Кэнт, сейчас под рукой тысяч восемнадцать. Так?

— Около этого.

— У Флика примерно столько же, однако для полной уверенности в успехе, я передаю вам две тысячи щитоносцев из своего личного резерва. Возьмите также цепников, ими командует Медис, такой человек вам пригодится. Цепников предлагаю использовать лишь для подавления очагов особо упорного сопротивления, а щитоносцы мои против Султанов слабоваты, поэтому в бой их следует бросить только в самом конце, когда ребята Флика подвыдохнутся.

— Скажи, стратег, а что если атланты двинут нам во фланг четвёртый когопул? — Изолий посмотрел прямо в глаза Ритатую.

— Скоро сюда прибудет Мелас Фивский. Он со своими перекроет дорогу и четвёртому, и, если понадобится, восьмому когопулу. Сил у него достаточно. Насколько мне известно, резервов за левым флангом у атлантов нет — вам будет противостоят только Флик.

Наступил полдень, когда в лагере правого фланга союзной армии заиграли тревогу. Через минуту поднялся такой лязг, что пикеты поневоле стали оборачиваться, чтобы узнать, что случилось. Затягивая поясом свой чешуйчатый панцирь, Кан обратился к старшему брату:

— Сейчас прибудут Орит и Мидана, десятник.

— Зачем? — удивился Фидий.

— Их временно придают нам. Кэнт настаивает, чтобы Орит сражался рядом со мной.

— Нашим легче, — отозвался Леон. — Фидий, у тебя скоро будет не десяток, а сотня.

— Кем же тогда будет считаться дядюшка Априкс? — со смехом спросил Кул.

— Двухсотником, видимо…

В считанные минуты воины облачились в доспехи, и вот уже десятки сомкнулись в сотни, сотни в тысячи, а тысячи стремительно заняли положенные им места в трёх походных колоннах — пелопонесской, фракийской и аттической. Отдельно выстроились фивяне и цепники. Не прошло и двадцати минут, а войско уже готово к походу.

Вот двинулись бойцы южной Ахайи, сотрясая землю мерным шагом тысяч ступней. Небольшая колонна афинских воинов марширует в центре, следом за ней пристроились цепники, а Священный Фивский отряд примкнул к упорным, неподатливым в сече фракийцам. По замыслу Кэнта, лучшие бойцы Эллады должны были, в случае надобности, либо прикрыть левый край от фланговой атаки, либо стремительным ударом во взаимодействии с бойцами Элиота, отрезать атланским выкормышам путь к отступлению. Двухтысячный отряд щитоносцев, пропустив основное войско вперёд, следовал за центром в трёх стадиях.

Шли долго, выслав вперёд разведчиков. Кан шагал крайним слева. Впереди покачивалась широкая спина Леона, сзади слышалось размеренное дыхание Кула; оборачиваясь, младший Норит за сыном Изолия мог заметить подрагивающий при ходьбе гребень шлема своего брата Гифона. Справа переставляла свои хорошенькие ножки Венета. Она отказалась остаться в лагере и никому не позволила нести свою сариссу. Сбоку от сестры — третьим слева топал Кэм. Перед Венетой и Кэмом шли Орфей и Эвридика. Прекрасная фракийка так и не успела заново оперить стрелы. Справа от Кула образовалось пустое пространство — это место должны были занять Орит и Мидана. Ну, а замыкали строй десятка три самых опытных его члена: Гифон, Фидий и Торит.

Аркадцы нашли своё новое подразделение, когда бивуак уже скрылся из глаз. Встав в строй, Орит щитом подтолкнул Кана:

— За последней тысячей топают чудаки с одними цепями. Командует ими вот такой вот громила. Сказал, что хочет с тобой попрощаться, когда привал будет. Ты его знаешь?

— Знаю, — сказал Кан.

— Там ещё четыре брата на лошадях на одно лицо. Так они тебя тоже отыщут.

— Старина Кан вечно с оборванцами путается, — насмешливо заметил Изолид. — Раненько они к смерти приготовились!

— Всем нам надо быть готовыми к самому худшему, — подал голос Фидий. — Белые Султаны шутить не любят.

— Наш увенчанный славой десятник тоже считает, что мы годимся только для Аида? — полюбопытствовал Кул.

— Кто для чего. Некоторые, правда, поесть мастаки, ну, ещё и языки почесать. Гадство, сколько ни стараюсь, а меч до остроты твоего змеиного язычка никак отточить не могу.

— Пусть потреплется, — разрешил Гифон. — Будем надеяться в последний раз.

Пройдя около пятидесяти стадий, ахейское войско остановилось на короткий привал. Разведчики сообщили, что до противника рукой подать. Пикеты Белых Султанов сейчас находились меньше, чем в десяти стадиях.

Шли последние приготовления к бою. Сотники в который раз осматривали доспехи подчинённых и проверяли оружие. Воины разминали мышцы, удобней прилаживали снаряжение, прощались с друзьями.

Сыновья трёх афинских друзей собрались вместе, может быть в последний раз. Обнялись на прощание, обменялись советами и пожеланиями. Едва Изолиды и Адамантиды разошлись по своим сотням, пожаловали новые гости.

— Что я вам говорил?! — ещё издали закричал Шат, у которого на крупе пилосского скакуна расположился хмурый Медис.

Доехав до стоянки, они спешились.

— Ну, как тут у вас? — спросил Медис, мрачно осматриваясь вокруг. — Всё в порядке?

— Всё, господин, — насмешливо кланяясь, доложил Кул.

Пастух даже не взглянул на шутника, его тёмно-карие, почти чёрные глаза испытующе всматривались в глаза Кана.

— Как самочувствие, командир?

— Не сказал бы, что блестящее, но, слава Аресу, драться могу.

— А это главное, — сказал Медис. — Если что, пошли за мной, я буду в тылу левее вас. Только свистни.

— Зачем девушек-то с собой взяли?! — Эльид покосился на Фидия. — Не ровен час на копьё наскочат.

— А копьё — это вовсе не… , удовольствия никакого, — ввернул ехидный Шат и тут же получил затрещину от Нима.

— Может, тебе ещё кинжал нужен, командир? — спросил Аробист, считавший это оружие самым надёжным из всех. — У меня отличный клинок, могу одолжить.

— Спасибо, друг! — Кан обнял его за плечи, он был счастлив.

— Останься в живых, Канонес! — сказал Ним. — От всего сердца желаю остаться в живых. А уж если… то уж сразу наповал.

Они поочерёдно обнялись, Кан и Кэм проводили их, высоко подняв руки.

— Удачи вам! Удачи! — послышался издалека мощный голос Эльида.

— Удачи! — дружно ответили коринфинец и Афинянин. — Гелиайне!

Белые Султаны после обеда мирно отдыхали у костров, многие спали, когда дозорные со всех ног примчались к лагерю.

— Тревога! — раздались крики. — Всем подъём! Тревога!

Вскочив, бойцы шестого когопула быстро, но без суеты начали напяливать доспехи. Однако передним снаряжаться было некогда — по склонам ближайших холмов уже накатывалась плотная ахейская фаланга. Осознав, что времени на экипировку нет ни грамма, они похватали щиты, мечи и копья, наскоро нахлобучили шлемы и кинулись строиться. Едва они успели сомкнуть ряды, как эллины сходу ударили по врагу и с громовым боевым кличем опрокинули только что созданный строй, смешали его, и началась кровавая потеха.

Уступая неудержимому натиску, атланты пятились, теряя сотни человек, но не поддавались панике — хладнокровие не изменяло им никогда. Пока передовые части сдерживали противника, Флик успел выстроить и выровнять остальных. И очень скоро ахейская волна наткнулась на живую стену атлантской фаланги. Те, кто остался в живых после первого натиска туземцев просочились в тыл и поспешно облачались в запасные доспехи, подвезённые из обоза когопула. Бой разгорался с каждой минутой. Эллины наседали, атланты не уступали ни шагу. Вскоре стало ясно, что попытка сходу разгромить шестой когопул провалилась. Как и предсказывал Ритатуй, битва пошла на взаимное уничтожение.

Постепенно приходя в себя, Белые Султаны, наконец, полностью оправились от неожиданности и начали наращивать натиск. Теперь уже ахейцы почувствовали некоторую растерянность. Под чудовищным напором их строй прогнулся в нескольких местах. Кэнт, по совету Герта немедленно бросил туда группы цепников. Однако стоило выровнять положение в одном месте, как строй начинал трещать в другом. Наконец, неистовым усилием атланты сумели потеснить центр. Хорошо вооружённые и обученные, но не слишком опытные афинские ополченцы, изнемогая и заливаясь кровью, подались назад, а пелопонессцы при всём своём страстном желании помочь союзникам, опрокинуть вражеский фланг и ударить сбоку, не могли сдвинуться с места.

Центр прогибался всё больше, но десяток Фидия отступать не пожелал. Молодые воины с каждой минутой рубились всё злей, они, словно вросли в эллинскую землю и, казалось, нет на свете силы, способной сдвинуть их хоть на дактил. Образовался выступ, так как сотня Априкса, видя упорство юноши, тоже упёрлась и, хотя несла чувствительные потери, но не поддавалась жестокому натиску. Десятники и лучшие бойцы, по приказу сотника, протиснулись вперёд, и сопротивление усилилось ещё больше.

Флик, наблюдавший за битвой с возвышения, заметил этот клин по чёрному конскому волосу, торчащему на гребнях ахейских шлемов. Белые перья атлантских боевых колпаков с трёх сторон обступили его, но клин не таял, не менял своих жёстких очертаний.

— Петнафс, пойди сюда! — крикнул Флик, не отводя взгляда от поля боя. — Видишь, вон там, чуть левее — клин? Видишь?

— Вижу, светлейший.

— Это плохо, Петнафс! Весь центр туземцев держится за его основание. Того и гляди, наши сами себе строй прорвут, если клин останется на месте. Понимаешь?

— Значит, надо сравнять его, — пожав широченными плечами, Петнафс мрачно хохотнул.

— Некем! — резко сказал Флик. — У меня осталась только охранная сотня. Бери восемьдесят человек, и дуй туда. Пока клин стоит на месте, не возвращайтесь!

— Есть.

Десяток Норитов, составляющее острие выступа, уже несколько раз перестраивался, хотя не прошло ещё и часа с начала боя. Эвридика и Мидана расстреляли весь свой запас и взялись за копья. Венета едва дышала от усталости.

И устали не только девушки. Даже Фидий и Леон уже не так резво проводили выпады, не с такой уже готовностью стремились заменить товарищей. Торит ругался сквозь зубы — клинок Белого Султана скользом сильно оцарапал его бедро. Побелевший от ярости и бессилия Орфей всё реже отвечал ударом на удар врагов. Кул забыл про шуточки, он храбро бился, но в душе возносил молитвы Аресу и своему покровителю Аполлону. Только нечеловечески выносливый Кэм, могучий Кан и яростный Орит по-прежнему разили наседающих имперских ублюдков.

В тот момент, когда воины охранной сотни Флика протиснулись к острию выступа, им как раз наступил черёд сменить изнемогающих Торита, Кула и Орфея с Фидием. Вместе с ними вперёд шагнул, было, Гифон, но набросившиеся на него два фликовских телохранителя, отшвырнули его назад, и Нориту пришлось приложить все силы, чтобы спасти свою жизнь. Правда, ему повезло — Кэм успел ткнуть одного из атлантов в бок, когда тот попытался оглушить Гифона щитом. Не смотря на все усилия ахейцев, их оттеснили на полдюжины шагов, и три юноши оказались отрезанными от своих.

— Ну, теперь держитесь, ребята! — крикнул Кан.

Орит ответил глухим рычанием и, развернувшись вполоборота, прикрыл Афиняну левый бок. Кэм проделал такой же манёвр. Маленький живой треугольник замкнулся.

— Надо отодвинуться друг от друга! — прокричал Счастливчик — наиболее опытный в этой группе. — Мы сами себе мешаем.

Однако невозможно было ступить и шагу — так яростно со всех сторон наседали на них враги.

— Кэм, принимай командование! — Норит мощным толчком щита отбросил светловолосого детину на добрых два шага, а другому, поднырнув под замах, вонзил меч в пах снизу. — Что нам делать? Пробиваться к своим? Или торчать здесь?

— Попробуй, пробейся! — резонно заметил коринфиянин, круговым движением отражая вражеский клинок. — Кан, прикрой слева! — и встречным выпадом проткнул султана насквозь.

Кан отмахнул щитом удар, нацеленный в голову друга, а Кэм, стремительно разгибаясь, ответил нападающему внезапным ударом ноги в бок. Атлант пошатнулся, теснимый в спину своими же товарищами, потерял равновесие и упал сперва на колени, а потом, добитый вторичным пинком, угодившим в переносицу — ничком. Напиравшие сзади Султаны, видимо, не ожидали от него такой пакости — ещё один упал, споткнувшись об его тело, а другие, через тело второго упавшего не могли дотянуться ни до Счастливчика, ни его афинского друга. С этой стороны ахейцы получили кратковременную передышку.

Они тут же воспользовались ею, что покрепче всыпать тем, кто имел несчастье оказаться с ними лицом к лицу. Кэм ранил своего противника в руку, а юный аттиец эфесом меча своему раздробил висок. Убитый осел наземь, раненный отступил, но их места тут же заняли новые атланты; бой продолжился с ещё большим ожесточением.

Руки немели под тяжестью щита и меча, хитоны промокли насквозь, струйки пота стекали из-под шлемов на разгорячённые лица молодых ахейцев, заливали глаза, щекотали ноздри и подбородки, а стереть их было некогда. Кэм, принявший на себя роль командира своих товарищей, лихорадочно искал выход из смертельно опасного положения.

— Будем отдыхать по очереди, — наконец решил он. — Переходите к обороне. Защищайтесь. Никаких активных действий — только защита!

— Я отказываю повиноваться, — прохрипел Орит. — Я ещё могу…

— Знаем, что можешь! — оборвал его Кан. — Когда не сможешь — тебе хана, и нам хана! Выполняй приказ, скотина!

Атланты обрадовались, видя, что двое из трёх сумасшедших рубак перешли в глухую защиту — выдохлись, голубчики! Они насели на молодых эллинов ещё сильней. Отдых получился не очень-то приятным, приходилось отражать сыплющиеся градом удары и щитом, и мечом. Но всё же это был отдых!

— Ну как? Полегче? — поинтересовался Кэм между двумя выпадами.

— Прям каникулы! — Кан резко отклонился влево, избегая смертоносного взмаха вражеского клинка. — Не нарадуемся. А вон ещё один доброжелатель пожаловал! Кэм, моя очередь! Прикройте меня!

Великанская фигура Петнафса возникла перед Афинянином. Белый Султан не то чтобы опасался этого мальчишки, каких на двенадцать вся дюжина, но ему любопытно было рассмотреть его хорошенько, чтобы понять своим неповоротливым умом, как же он умудрился уложить стольких бойцов отборного когопула. Кан воспользовался несколькими секундами свободного времени, чтобы отереть пот с лица и поправить шлем.

— Ну, — зловеще сказал он по-атлантски, — что стоишь, сволочь? Иди сюда, иди сюда, сын потаскухи!

Петнафс ухмыльнулся с тяжеловесным удивлением:

— Чудеса! Ты попрощался с друзьями, малец? Надо же, а? — сказал он, обращаясь к стоящим позади товарищам. — Такой клоп, и столько бед натворил.

Кан в ответ сделал молниеносный выпад.

— Ах, так? — прорычал атлант. — На, держи!

Два удара неистовой силы обрушились на молодого ахейца, но от первого он уклонился, а второй отразил с такой яростью, что меч чуть не вылетел из руки великана. Гордая кровь рода Норитов вскипела в жилах афинянина, бешенство ударило ему в голову — никогда ещё не испытывал он такого прилива всепоглощающей злобы. Меч стал невесом и щит не оттягивал тяжестью руку. С неистовым воплем, которому мог позавидовать даже Эльид в лучшие свои минуты, он накинулся на Петнафса и в несколько секунд дважды рассёк на нём доспехи.

Кровь врага, брызнувшая из-под лат, подействовала на взбесившегося Кана как вид мулеты на испанского быка. Удары посыпались проливным дождём, и каждый из них был исполнен с такой силой, с такой скоростью, что опытный и хладнокровный Петнафс был ошеломлён — он не поспевал за противником. Один из таких выпадов пришёлся прямо в грудь фликовского телохранителя, пробил панцирь и свалил его с ног.

— Ахайя! — взревел победитель, кидаясь на сражённого врага, но двое подчинённых Петнафса прикрыли собой командира, а другие подхватили его под руки и стали проталкиваться в тыл.

Белые Султаны, увидев поражение досель непобедимого ибера, отступились от маленького треугольника, образованного кровожадными, будто мифические чудовища, молодыми «туземцами». Суеверный страх, абсолютно не похожий на обычную трусость, потихоньку вползал в каменные сердца непоколебимых гвардейцев Империи. Во внезапно воцарившейся относительной среди рёва и грохота битвы тишине послышался оглушающе громкий голос Медиса:

— Держитесь, ребята! Продержитесь ещё минуту!

«Откуда здесь Медис?» — эта единственная мысль в затуманенном бешенством мозгу отрезвила младшего Норита, он начал приходить в себя.

А дело было вот в чём: после того, как атлантам удалось ещё немного потеснить центр ахейского войска, Кэнт решил ввести в бой резерв.

— Рано, — сказал Герт. — Султаны ещё не выдохлись.

— А что ты предлагаешь? Ждать пока они нам проломят середину? Пока разорвут строй надвое?

— Афиняне не побегут, — возразил микенец, — им гордость не позволит — это их лучшие, отборные тысячи. Где-то там дерутся и Кан, и десяток Фидия и неразлучная троица афинских героев. На флангах положение стабилизировалось — фракийцы, правда, отступают, но понемногу. Так что время у нас есть, и мы имеем возможность укрепить афинян их согражданами. Пошли в центр всех цепников.

— Что могут изменить в этом безумии полторы сотни человек? — недоверчиво проворчал аркадец.

— Очень многое! Очень!

Повинуясь приказу, Медис собрал всех своих подчинённых, сражавшихся на разных участках фронта. Их действительно осталось чуть больше ста пятидесяти человек, но глядя, на их рослые фигуры, на лица, горящие мрачной отвагой, на тяжёлые цепи с массивными медными шарами на концах, Кэнт понял, что решение Герта было продумано, как следует. Микенец тем временем втолковывал Медису, что от них требуется:

— Вот это тысяча Тенция, парень. Бери своих ребят и проберись с ними вперёд. Найдёшь десяток Фидия и вместе с ним прорвёшь фронт. Ясно?

— Ясно, — спокойно ответил пастух, будто ему предлагали не чрезвычайно опасное поручение, а приятную прогулку за город.

— А сможете?

Медис посмотрел на южанина с недоумением. Что за глупые вопросы задаёт эта жердь?!

— Когда мы с Каном держимся вместе, — объяснил он бестолковому микенцу, — мы можем всё!

Дальше всё покатилось само собой. Прибыв в распоряжение Фидия, Медис в первую очередь заметил отсутствие и Кэма, и Кана. Заплаканное лицо Венеты навело его на мысль, что их он уже никогда не увидит, однако на всякий случай он спросил коринфянку:

— Где твой брат? Где Кан?

Прекрасная коринфянка вместо ответа зарыдала в голос, и Медис стал мрачнее грозовой тучи.

— Где ты бродишь, гад паршивый? — внезапно заорал Кул, обращая к нему лицо, искажённое бессильной яростью. — Там Кана убивают, а ты по тылам шляешься, уродина! Давай вперёд!

Услышав слова Изолида, Медис встрепенулся и бросил взгляд через головы впередистоящих. Там — в каких-нибудь двадцати шагах — среди белых перьев мелькало что-то чёрное. Хорошему разведчику дважды повторять одно и то же нет надобности — пустая трата времени! Могучим плечом, раздвинув шатающихся от усталости Орфея и Торита, Медис обрушил на голову ближайшего врага тяжеленную секиру, пинком, будто щенка, отбросил в сторону второго и втиснулся в образовавшуюся щель. Цепники последовали примеру командира, круша атлантов своим страшным оружием, от которого не спасали ни клинки, ни щиты. «Звяк! Звяк! Звяк!» — пошли гулять тяжёлые цепи.

Враги не расступались — враги упрямо лезли на беспощадных гвардейцев-башей. Что ж, баши не жаловались — они шагали по вражеским трупам. Жить надоело, господа имперские самоубийцы? Пожалуйста, можем помочь! Звяк! Звяк! Звяк!

А тем временем окружённая троица вновь принялась за дело: десятники из охранной сотни Флика погнали своих подчинённых в новую отчаянную атаку, которая, как и все предыдущие оказалась бесплодной.

— Я вам покажу, как маленьких обижать! — выкрикивал Кэм при каждом удачном выпаде.

Под маленькими он, очевидно, подразумевал себя и Кана, поскольку Орит, хоть и выглядел не таким крепким, как окружавшие их враги, но ростом почти никому не уступал.

Кан сражался молча. Воодушевление, принесшее ему победу над одним из лучших поединщиков Первой Имперской прошло, но зато остались стойкая ожесточённость и спокойная уверенность в собственных силах. Да, он устал. Да, ему было тяжело. И всё же ни один из имперских бойцов, поочерёдно становящихся на место вышедших из строя, не мог дотянуться клинком до его тела, а его выпады сеяли смерть в рядах противника, будто десница беспощадного Таната.

Что же касается Орита, то он бился, как обычно — стойко, неподатливо, с опасной дерзостью опытного, знавшего и свои и чужие поражения и ничего уже не боящегося воина.

А время шло; всё трудней и трудней становилось добираться до нахальных юнцов, насмехающихся над лучшими силами шестого когопула — вал из тел Белых Султанов окружал ахейцев и с каждой минутой становился всё выше.

А время шло, сыпались секунды и минуты на чашу тысячелетий, равнодушных к отдельным человеческим судьбам, но сейчас каждый миг работал на трёх друзей, приближал помощь, отодвигал ещё недавно такое близкое соседство царства подземного бога обители умерших. Уже совсем рядом взлетает и опускается кроваво-красная до самой рукояти секира Медиса, уже все остальные звуки вокруг заглушает размеренный лязг боевых цепей.

— Сейчас ребята! Потерпите ещё минутку! — слышится уже спокойный, убеждённый в удаче голос пастуха.

Орит, прикрывшись щитом, делает бросок, и сражающийся с Медисом Султан валится наземь, поражённый под левую лопатку. Медный шар на тяжёлой цепи опрокидывает противника Кэма…

Цепники окружают молодых героев, передние разят атлантов, остальные тискают в объятьях спасённых. Венета плачет уже от радости, обнимая разом и брата и любимого. Но бой ещё не кончен — исполненный решимости Медис отстраняет от Кана его подругу:

— Сражаться ещё можешь, командир?

— Могу?! Глоток вина — и я перережу весь когопул!

— Можно и вина, — это Априкс протолкался сквозь толпу цепников, за ним следует его сын, четырнадцатилетний Элоп — с чашей в одной руке и гидрией в другой.

В гидрии разведённое кисловатое вино, кувшин долго стоял на солнце, так что пить из него можно без опасения — не запалишься. Ай, да дядюшка Априкс!

Махом опрокинув чашу, вытерев поданным плащом пот с лица и шеи, Кан заново затянул ремень шлема под подбородком, взглянул на меч. Худо! Клинок совсем выщербился — странно даже как эти тупым куском металла он ещё недавно умудрялся пропарывать крепкие вражьи латы.

— Венета!

— Я здесь.

— Дай-ка свой меч.

— Зачем?

— Мне кажется, ему тоже пора попить атлантской кровушки.

— Ты что, снова туда? — горячие пальцы коринфянки крепко стиснули руку афинянина. — Не пущу!

— Помолчи, женщина! — Кэм бесцеремонно отодвинул сестру. — Идём, командир!

— Пошли.

Цепники расступились, пропуская их в первый ряд. Вот и Медис, молодчага, Медис.

— Тебе помочь, дружище?

— Валяйте.

— Ну, держитесь, сукины дети! — зловеще пригрозил Кэм, занимая место по левую руку от Кана, Медис ворочал секирой справа.

Звенящий цепями клин башей с безжалостной методичностью продолжал рвать строй шестого когопула. Он продвигался ещё быстрее, чем прежде, поскольку даже бесстрашные Султаны в ужасе отступали перед бешено рвущимися вперёд Каном и Кэмом. Они видели, знали, что им не суждено сразить этих нечеловеческих сильных и изворотливых «малышей». Ещё немного, ещё. Противник Кана осел наземь — на месте головы его бил настоящий фонтан крови… И тут случилось то, чего никогда ещё не знала история Империи — охваченные суеверным ужасом Белые Султаны обратились в бегство.

Запасные тысячи не успели войти в бой, священный отряд не двинулся с места, оторопев — бежали Султаны! Весь левый фланг ахейского войска и половина центра очистились, но цепники и тысяча Тенция, быстро оценив ситуацию, отрезали путь отступления тем, кто дрался против южан. В окружение попало больше шести тысяч атлантов, и они продолжали драться. Тут уж нашлась работа и для щитоносцев Ритатуя. Фракийцы и Священный отряд двинулись на помощь Меласу, войска которого бились с четвёртым когопулом и конницей Муроба, пытающимися прорваться на левый фланг. Когда к беотийцам прибыло подкрепление, атланты убрались восвояси.

Сражение закончилось в ночной темноте, но спать утомлённым воинам было ещё рано — следовало немедленно перенести лагерь и закрепиться на новом месте. Поужинали уже под утро, спали до вечера и только потом взялись за подсчёты потерь и добычи. Всё имущество хорошо обеспеченного отборного когопула досталось победителям, но заплачено за него было дорогой ценой: больше пяти тысяч ахейцев полегло этом упорном бою, раненных и покалеченных было ещё больше.

Когда Ритатую доложили о потерях, архистратег немедленно направил на правый фланг две тысячи фессалийских пехотинцев. Войска фивян и этолийцев, прикрывая отборный отряд слева, тоже двинулись в наступление. Вилен, не успевший укрепить свой левый фланг, понял, что обстоятельства против него. Ему очень не хотелось снимать осаду с Коринфа, доведённого уже до предела, но фланговый манёвр ахейской армии вынудил его отступить, чтобы выровнять фронт. На сей раз, он был умнее — Белые Султаны оказались не в силах одолеть туземцев без резерва, поэтому когопул ветеранов разделили на три части и поставили их во втором эшелоне, подкрепив одновременно и фланги, и центр.

На следующий день войска коринфского тирана влились в состав союзной армии. И цари, и полководцы настаивали на немедленном сражении с захватчиками, но архистратег упёрся, будто племенной бык. Основания к этому были, и немалые. Во-первых, присоединение коринфян пока ни о чём не говорило. Запертые в городе, ослабевшие от скудной пищи и непрестанных вражеских штурмов коринфяне не были готовы к генеральной битве. Во-вторых, воины, собранные из разных областей Эллады, ещё не притёрлись друг к другу, для этого нужно было время. И последняя причина заключалась в ослабленности правого крыла армии, одержавшего блистательную победу, но едва не истёкшего кровью. Кроме того, о второй атлантской армии пока слышно не было, стало быть, торопиться не стоило; Ритатуй привык действовать быстро, но спешить не любил.

Роковая разведка

Победа над шестым когопулом оказала влияние не только на судьбу Коринфа. Кое-какие события произошли и у непосредственных участников славного боя. Энох, вопреки сопротивлению Кэнта ушёл на флот. Знаменитый Тин имел с Аркадцем небольшую беседу, после чего Орит также переселился с тверди земной на зыбкую корабельную палубу.

Мидана осталась одна, но ненадолго: несколько слов, произнесённых между Кэнтом и Тенцием, решили её судьбу — в десятке Норитов появилась ещё одна девушка. Кэм, награждённый лавровым венком, наотрез отказался вернуться в гвардию Аристарха, заявив, что не намерен бегать из подразделения в подразделение — ему и тут неплохо. А Венета, как ни бились её брат и Кан, с неменьшей категоричностью заявила, что остаётся в десятке.

Кан и Кэм продолжали наседать, тогда коринфянка призвала на помощь подруг и обратилась с вопросом к Фидию, хорошо ли она сражается. Сколько ни крутил десятник, сколько ни ворчал насчёт присутствия женщин в действующей армии, она твердила одно и то же: «Нет, ты скажи — я настоящий воин или обуза?» Перед таким жёстко поставленным вопросом и слезами, льющимися из зеленоватых, будто морская волна глаз, не смог устоять даже Фидий. Он пожал плечами и, смущённо посмотрев на брата и Счастливчика, вынужден был дать согласие на дальнейшую службу Венеты. А когда Кэм возмутился, десятник напомнил ему, что уход добровольца из строя до конца военных действий является дезертирством и карается по законам военного времени.

Что касается Медиса и Гетидов, то они также получили поощрение за храбрость в бою, но, при этом, пастуха сняли с командования цепниками. Впрочем, Медис не расстраивался — ему было безразлично командир он или подчинённый. Рядовому гоплиту легче — кроме себя он не за кого ни в ответе. Теперь он жил вместе с Гетидами. Проницательный Шат и не уступающий ему умом Ним чувствовали, что всё это недаром, что Ритатуй снова что-то затевает. Так и случилось.

На исходе третьего дня после освобождения Коринфа, Литапаст, вернувшийся от Эгея, вызвал к себе Гортензия.

Приведи мне Кана, — сказал он телохранителю. — Пусть снарядится по-боевому, и пошли кого-нибудь привести его бешеную скотину.

— Привести Дива, стратег? — усмехнулся сотник. — Поверь мне, это невозможно.

— Тогда зайдите за ним сами.

— Будет исполнено, стратег.

— Погоди, — окликнул полководец своего охранника, когда тот уже выходил из шатра, — тебе не кажется, что мы совершили крупную ошибку, сцепившись с этим мальчуганом?

— Кажется, стратег. Такого парня, как младший Норит, надо иметь среди друзей.

— Это ты правильно…

Десяток Фидия отдыхал после очередных учений, когда послышался дробный стук конских копыт.

— Кого это там сатиры несут? — полюбопытствовал Кэм, лениво поворачивая голову. — Ого! Поглядите-ка, Гортензий! И, кажется, к нам. Держись, Кан, ваш стратег опять какую-то пакость затеял.

Гортензий спрыгнул с коня, несколько шагов не доехав до костра, подошёл, ведя лошадь в поводу.

— Хайре, — сказал он, поднимая правую руку.

— Это ещё поглядеть надо, чему нам радоваться! — отозвался Леон, неприязненно глядя на сотника. — Чего надо?

— Стратег Литапаст…

— Опять Литопаст — я же говорил! — Кэм злобно сжал кулаки.

— … стратег Литапаст, — не обращая внимания на реплику коринфийца, продолжил Гортензий, — приглашает к себе гоплита Канонеса Норита по прозвищу Афинянин. Тебя, парень.

— Ты пойдёшь? — спросила у Кана Венета, кладя руку на плечо юноши.

Кан ожесточённо поскрёб в затылке:

— А куда я денусь? — вздохнул он.

— Стратег Литапаст просил прибыть в доспехах, — сказал Гортензий.

— Да уж без доспехов я к Литапасту и так ни ногой, — хмыкнул Кан, облачаясь в панцирь; Венета пристегнула ему поножи, вызвав завистливый вздох Кула.

— Копьё можешь не брать, — посоветовал сотник, — у нас их много, — и, усмехнувшись, добавил. — Это не вызов, Кан. Это приглашение. Ты нужен стратегу.

— Ладно! — афинянин решительно отодвинул копьё, протянутое Орфеем. — Идём.

Когда они свернули к обозу, юноша с удивлением посмотрел на Гортензия.

— Куда мы идём?

— Пока к Ритатую; надо забрать Дива.

Кан почувствовал, что напряжение, охватившее его при появлении старого недруга, быстро проходит. Ещё бы — верхом на Диве он не боялся никого!

— У нас, кажется, было намерение сразиться, Гортензий, — сказал он, едва они оказались меж лагерями. — Не настало ли время скрестить клинки?

— Не настало, — спокойно ответил сотник. — Да и к чему нам сориться? Признаюсь, я был неправ.

— А как насчёт встречи по дороге из Коринфа?

— Тут моя вина, но я выполнял приказ.

— Зачем меня вызывает Литапаст?

— Сам не знаю, клянусь Аресом.

— Ну-ну…

Уже темнело. Литапаст с беспокойством поглядывал в проём шатра, поджидая прибытия посланца. Наконец, услышав перестук конских подков, торопливо вышел наружу.

— Хайре, Афинянин, сказал он приветливо. — Входи.

На столе, под сводом шатра стояли кувшин с критским вином, три чаши и блюдо с горячим жарким и лепёшками.

— Прошу садиться, — стратег широким жестом показал на походное кресло. — Гортензий, налей! А ты, Норит, не держи зла на моего стража, он всегда выполняет только мои приказы. Мы тут поговорили, подумали и решили оставить тебя в покое.

— Приятно слышать, — осторожно сказал Кан, с опаской поглядывая на вино.

Литапаст поймал его недоверчивый взгляд и улыбнулся:

— Не волнуйся, не отравлено. Ты мне нужен живой.

«Слава Зевсу», — подумал юноша и снял шлем.

— Давайте выпьем, друзья, — продолжал стратег, — за то, чтобы нам никогда больше никогда не ссориться.

— Что до меня, — ответил Норит, — так я никому не желал зла, кроме атлантской нечисти. Я человек мирный.

— Ну, хорошо! Хочешь, выпьем за то, чтобы забыть наши маленькие счёты?

— За это — с большой охотой, — отозвался Кан. — Ты умный человек, стратег. Мне было бы неприятно враждовать с тобой. Мы же делаем одно дело. Ты — побольше, я — поменьше, но одно! Умные люди должны жить в согласии — таково моё мнение. Выпьем!

И они осушили чаши.

— А теперь, когда заключена мировая, — сказал Литапаст, беря с блюда кусок жаркого, — объясни мне причины твоего нежелания отдать добытые тобой сведения в мои руки. Или это были не причины, а простая неприязнь?

— Неприязнь была, — кивнул Кан, — но были и причины, точнее, одна.

— Какая же, если не секрет?

— Теперь не секрет. Я хотел, чтобы архистратегом стал Ритатуй.

— Но почему? Я, кажется, немало сделал для общего дела. Например, союз басилевсов был подготовлен мной и уверяю тебя — в считанные дни. Не будь меня…

— … у нас не было б такой армии. Верно, стратег! Но я простой гоплит и знаю желания моих товарищей. Каждому своё. Ты своё дело исполнил с блеском. Зачем же зариться на чужое? Ритатуй лучший полководец Эллады. Можно было бы выбирать, если б у нас был Гедион. Но Гедиона нет. А, кроме того, я был послан Ритатуем. Не мог же я его выдать! Будь на моём месте Гортензий, разве он поступил бы иначе?

— Всё правильно, Норит, — подтвердил сотник. — Я бы тоже молчал.

Литапаст, задумавшись, барабанил пальцами по столу.

— Что ж, — сказал он грустно, — может быть, ты и прав. Я ошибся — ты умнее Лэда Астура, тебя ждёт блестящее будущее! И хотя я человек мстительный, но с тобой согласен. Ты, видимо, знал, чего хочешь, и не отступал от своих принципов. Верность и смелость всегда внушают уважение. Я уважаю тебя Афинянин. Выпьем!

После того, как все выпили, Литапаст предложил им подкрепиться поплотнее.

— Есть дело, — сказал он. — Ты готов помочь мне, Норит?

— Да. А что случилось?

— Наша конница стоит в резерве центра, — пояснил стратег. — Во время генерального сражения мы должны биться где-то неподалёку от вражеского лагеря. Мне нужно осмотреть эти места, а я не могу.

— Почему? — спросил Кан, удивлённо глядя на начальника афинской конницы.

— Атлантские всадники не дают приблизиться к лагерю даже на сотню стадий. Стоит мне с конвоем выехать на осмотр, как на нас бросаются целые тысячи имперских кавалеристов. И я подумал, что конвой нужен минимальный — два-три человека. Имея с собой тебя и Гортензия, я смогу подобраться к атлантам почти вплотную. Не струсишь, Афинянин?

— Афинянам страх неведом, стратег! — улыбнулся Кан. — Кроме того, даже у Вилена сейчас нет такого коня, как мой Див — на нём я уйду, от кого хочешь. Чего же бояться?

Через полчаса, укрытые темнотой наступающей ночи, три ахейских всадника оказались поблизости лагеря атлантов. Местность была изрезана мелкими, но многочисленными оврагами, гряда пологих, но достаточно пологих холмов, поросших редкими рощицами сосён и кедров, оказалась занята вражески бивуаком. Спокойно рысью объехав место будущего боя, ахейцы отправились восвояси. И тут, по нелепой случайности, каких полным-полно на войне, лёгкий ветерок сдвинул небольшое облачко, медленно проплывавшее по небу. Полная голубовато-жёлтая луна озарила окрестности своим бледным призрачным светом.

— Влипли, — с будничным спокойствием доложил Гортензий.

И тут же раздался голос десятника вражеского пикета:

— А ну, стоять! Кто такие?

— Стоим, приятель, стоим! — откликнулся Кан, переходя на язык имперских жителей, и пришпорил пятками Дива.

Серый жеребец тотчас откликнулся на приказ седока и, взрывая землю копытами, в несколько прыжков достиг вражеского разъезда. Послышался звон металла, потом ужасный крик, и десятник свалился наземь с разрубленным боком. Не успели дозорные придти в себя, как ещё один из них вылетел из седла, хватаясь руками за раздробленную переносицу. Тут подоспели Гортензий и Литапаст…

Атлантские всадники прекрасно знали своё дело, но у них не было таких коней, а в силе и сноровке любой из эллинов стоил троих имперских солдат. Если же к этому прибавить внезапность нападения, то станет понятно, что атлантам пришлось очень несладко. Только трое из десяти успели повернуть коней, в ужасе помчались они к лагерю, оставив место схватки торжествующим победителям. Литапаст, разгорячённый удачным боем, предложил догнать беглецов, но Кан с необычным для молодости хладнокровием решительно отказался, а Гортензий поддержал юношу:

— Пусть пока поживут, — сказал он с пренебрежением, — всё равно недолго им нашу землю топтать осталось.

— Будь я проклят! — Литапаст расхохотался от всей души. — Давненько мне не доводилось скрестить клинок с настоящим противником, — объяснил он удивлённым сообщникам. Слава Аресу — не разучился! Всё! К воронам командование, к воронам Эгея — нашего басилевса. Завтра же попрошусь рядовым конником! Поговорю с Регио, они меня возьмут!

— Ну, зачем же так? — тоже рассмеялся Норит — оставайся на своём месте, а биться предоставь нам. Если нами хорошо командуют, мы кому хочешь, голову набок свернём!

— Да, с такими ребятами, как ты и твои братья, войны нам точно не проиграть. Это правда, будто ты Петнафса заколол?

— Не! Живой он — ваш Петнафс! Несколько дырок я ему сделал, но это так — мелочи.

— Ну, конечно, пустяк! — фыркнул стратег. — Какой-то мальчишка, который и гимнасия-то закончить не успел, встречается с сотником охраны командира лучшего вражеского когопула и за минуту делает из него решето! Ничего особенного, мелочи жизни!

Товарищи спали, только Венета и Фидий сидели у костра, подбрасывая в огонь мелкие веточки. Увидев Кана, осторожно пробиравшегося среди спящих воинов, коринфянка бросилась к нему навстречу и повисла на шее. Плечи её вздрагивали.

— Ну-ну, что ты?! — Кан бережно обнял любимую и зарылся лицом в её распущенные волосы. — Я живой, живой! И всё в порядке.

— Тебя так долго не было, — всхлипнула Венета. — Я прямо не знала, что и делать, куда бежать…

— Никуда не надо бегать, солнышко моё, — прошептал Норит и, отбросив щит, поднял её на руки. — Я здесь. Я с тобой.

— Ну, как дела? — хмуро спросил Фидий, стараясь не смотреть на льнущую к брату девушку.

— Всё в порядке! Я, Литапаст и Гортензий ездили на осмотр местности.

— А почему шлем в крови?

— В крови? — Кан стянул шлем и с недоумением потрогал козырёк, усеянный мелкими багровыми пятнышками. — Да, действительно… но это не моя, клянусь Зевсом!

— Понятно, что не твоя, дурья башка! А чья же?

— Великие Олимпийцы, конечно атлантская!

— Значит Литапаст и Гортензий живы?

— Ну да. Что с ними сделается?! Литапаст-то, оказывается, знаешь, как дерётся! Наткнулись мы на разъезд, так он…  — тут он взглянул на омрачившееся лицо Венеты и быстро закончил, — двоих быстренько уложили и тягу. А Див знаешь, какой конь?! Ха, да на нём и от Таната удрать, раз плюнуть!

— Значит, удрали? — недоверчиво переспросил Фидий.

— А что — драться с ними, прикажешь что ли?! Кан подмигнул старшему брату левым глазом, поскольку справа, обнимая любимого, сидела Венета. — Их же целый десяток. Литапаст так и сказал: «Не хватало нам тут головы сложить! Только помирились, и умирать, ну уж нет!»

— Стало быть, ты помирился с Литапастом?

— Это он со мной помирился. Они могли спокойненько смыться, когда я кинулся… бежать, — добавил он, споткнувшись, — но они меня не бросили. И ещё Литапаст меня угощал вином и хлебом.

— Ф-фу-у, слава Зевсу! — вырвалось у старшего из братьев Кана. — Теперь можно воевать спокойно.

Посреди ночи Венета внезапно спросила совсем, было, заснувшего Кана:

— Слушай, как же так?

— Что «как же»? — вздохнул Афинянин, положив голову на грудь подружки и сладко жмурясь.

— Ты кинулся бежать, а они тебя не бросили? А как они тебя могли бросить, если ты всё равно бежишь?

— А почём я знаю как? — зевнув, ответил Кан.

Фидий прекрасно понял брата и не стал его больше расспрашивать. Он даже сделал своему младшему небольшую поблажку, позволив проспать до завтрака. День прошёл, как обычно: учения, короткий роздых после обеда и снова учения. К ужину, порядком намаявшись, вернулись в лагерь. Теперь отдохнуть можно было на полную катушку. Кан и Венета, наскоро поужинав, ушли гулять, за ними увязались и Орфей и Эвридика, и Мидана с Кулом. Точнее, Кул с трудом уговорил аркадянку пойти развеяться. После ухода Орита бедняжка явно страдала. Почему? Всем казалось, что они хорошо знают причину. Возможно, они и были правы, но отчего-то Мидану не могли утешить ухаживания красавца Изолида.

Вернувшись к костру, Кан увидел лежащих у огня Кэнта и Герта. Южане мирно беседовали со старшими Норитами и Кэмом. Поприветствовав начальство, Афинянин с довольной улыбкой уселся рядом с Венетой на постеленный плащ и, обняв руками колени, уставился на горящие головешки. Ему было хорошо: теплом, сухим и уютным тянуло от костра, сбоку его согревала Венета, голова слегка кружилась от «тихой прогулки» и на душе было спокойно, тихо-тихо.

«Чего ещё надобно человеку? — лениво размышлял юный гоплит. — Хороший ужин, общество друзей и любимой, свежий воздух и жаркий костёр — всё у меня есть! Сами всемогущие боги могут мне сейчас позавидовать. Да, пока ещё топчут родную землю имперские выкормыши, да, предстоят ещё тяжёлые битвы, и мне придётся убивать, калечить, колоть, рубить и резать… Всё это отвратительно, страшно и достаточно грязно. И всё-таки, меня сейчас это почти не беспокоит, может быть, самую малость. Я не боюсь быть убитым — атлантам придётся крепко попыхтеть, чтоб достичь этого, а потому я спокоен, весел и доволен жизнью. Кра-со-та!»

Появились Кул и Мидана. Нечаянно взглянув в сторону Герта, Кан с удивлением заметил, как помрачнело оживлённое лицо микенца. Да-а, Герта красавцем не назовёшь, а если рядом Кул, тем более. В глазах южанина вспыхнули огоньки неприязни, или просто отсвет костра так изменил добродушный взгляд сотника… А как обрадовалась Мидана! Нет больше тихой грустной аркадяночки — шаловливая нимфа резвится у костра Норитов.

«А, всё-таки красивая девчонка у Орита! — подумал Кан с благодушной завистинкой, и тут же поправился. — У Орита ли?» — мысли афинянина были прерваны лёгким, но решительным тычком в рёбра.

— Поглазей, поглазей у меня! — услышал он горячий шёпот у самого уха.

— Уж и оглянуться нельзя…  — польщено проворчал юноша, искоса взглянув на встревоженную коринфянку.

Кэм, легонько посвистывая, с тянутым у Леона точильным камнем доводил клинок меча. Девушки и отношение к ним присутствующих интересовали его мало. Оружие должно быть в порядке. Это главное, остальное — потом. Можно бы беспокоиться за сестру, но причин для беспокойства нет. А чего ему переживать — у Венеты полный порядок. Она любит Кана, Кан — её. Поссорятся — помирятся! В целом Коринфе жениха не выбрала — подавай ей афинянина! Ухажёры, как узнают, от злости полопаются, хе-хе! Кэм поскрёб лезвие ногтем и удовлетворённо вздохнул — наконец-то вновь готово к употреблению, а то после проклятой рубки с Султанами отличный отцовский меч больше походил на плотницкую пилу, чем на боевой клинок.

Вечер пролетел незаметно, однако, перед отбоем, когда южане ушли, Мидана вновь погрустнела, притихла.

— Кажется, Кулу снова не повезло, — тихо сказал Кану Счастливчик, кивая на аркадянку. — Да и Орит, когда вернётся…

Следующие сутки десяток Норитов находился в дозоре, охраняя покой спящих товарищей. Кану — заядлому лодырю — это занятие пришлось по душе.

— Век бы в дозоре стоял, — сказал он Венете, расстёгивая ремень шлема и садясь на щит. — Ни тебе строевой подготовки, ни тебе беготни, непыльная работа!

— Следи за противником! — с насмешливой лаской посоветовала коринфянка. — А то — мигнуть не успеешь…

— Почему это я несчастный? — Кан сдвинул шлем на затылок. — Если уж лентяй, то лентяй счастливый: и работа по мне, и ты рядом. А что касается атлантов, так хоть все глаза прогляди — фиг чего увидишь. Тут, дорогая, не смотреть — тут слушать надо, — и тут же сменил тему. — Как война кончится, пойдёшь за меня?

— Ну, конечно, очень-то ты мне нужен, несусветный засоня! С тобой с голоду вымрешь.

— Не вымрешь, — улыбнулся Кан, обхватывая девушку за талию и сажая рядом. — Я ведь только на войне лентяй, а когда у горна стою — отец на меня не в обиде; работаю не хуже Леона. Из меня хороший кузнец получится — отцовские секреты уже все знаю, скоро свои появятся. Выходи, а?

— Ты очень хочешь?

— Очень-очень-очень! Мать тебя полюбит, отец уже сейчас хвалит и с Висой подружишься. Она у нас хоть и непутёвая, вроде меня, но девчонка хорошая.

— Ну, тогда посмотрим.

Сутки после дежурства — отдых, однако Фидий и тут не дал подчинённым поблажки — едва проснулись — пришлось метать дротики в цель. Бросали по тридцать штук. А тем, кто промахнулся трижды на десяток, добавляли ещё по двадцать бросков. Кан попавший в мишень двадцать семь раз вовсю потешался над Венетой и Орфеем, взмокшими от пота — дротики у обоих, как назло, летели мимо раз за разом. Остальные воины десятка, столпившись вокруг неудачников, шумели, давали советы… Кончилось тем, что Венета бросила дротики наземь, и заявила, что если её заставят ещё раз метнуть эти кривые палки вся тёплая компания останется без обеда, а Кан, как недоброжелатель, и без ужина.

Фидий, конечно, мог применить и власть, но учения затянулись, он тоже проголодался, и не желал голодать до ужина.

— Мне-то, конечно, всё равно, — сказал он, устремляя взгляд за горизонт, — я-то без обеда обойдусь… Брата жалко — помрёт парень.

— И так умрёт! — пообещал Орфей. — Только не с голоду! Дурень я, дурень! Была же возможность отхлестать его до полусмерти!

— Больше не будет, — сказал Кан и показал фракийцу язык.

После ужина, едва Орфей взял кифару, появились Шат и Медис. Хлебнув вина Гетид прищёлкнул языком и, подмигнув Кану, произнёс:

— Хорошо живёте, ребята! Вино — первый сорт! А бедный архистратег от жажды мается!

— Пусть приходит, — посоветовал Кул, — угостим, нам не жалко.

— Ха! Он такое не пьёт. Либо критское, либо хиосское.

Фидий взглянул на Кана, оживление брата явно указывало на то, что реплика Шата предвещает его новое длительное отсутствие.

— Ну, и чем же мы можем помочь архистратегу? — спросил десятник, смотря прямо в плутоватые глаза непоседы.

— Как это чем?! — Шат даже подпрыгнул от непонятливости Норита. — Мы отправляемся за вином, а кто ж нам его доверит? Мы же пьяницы. Ритатуй доверяет только Кану.

— Кану, говоришь? — ухмыльнулся Орфей. — На суде мы этого что-то не заметили. Что ж, я пошёл, — он отложил кифару и приподнялся.

Кан с беспокойством следил за действиями фракийца.

— Куда это ты? — спросил он, уже подозревая подвох.

— За розгами! — пожав плечами, ответил Орфей под оглушительный хохот остальных. — Наберу побольше, чтобы в следующий раз не выпендривался.

— А зачем такая охрана? — недоумённо спросила Венета.

— Ритатуй очень дорожит своим вином, — объяснил Шат. — Не приведи Зевс, какие-нибудь бродяги захватят!

— Кан никуда не поедет! — отрезала коринфянка. — Кэнт, ну хоть ты скажи архистратегу…

— И что ему сказать? — поинтересовался Кэнт, подошедший к костру в сопровождении Герта.

— Он опять посылает Кана за вином! Что это такое, в конце концов! Он же опять у атлантов окажется! Я его не пущу!

— Он должен ехать, Венета, — спокойно сказал Кэнт, — мне уже сообщили, что Канонес Норит и Кэмас Даретид с завтрашнего дня переходят в распоряжение архистратега.

— На какое время? — спросил Фидий.

— Месяц. Или полтора.

— Я протестую! — старший из братьев Норитов стукнул кулаком по колену. — Скоро решающее сражение, а у меня в десятке остаётся девять человек, из них три девушки. А рассчитывают, как на целый десяток. Кто будет драться за моего брата и Кэма? Подкреплений не шлют с начала войны, я ведь не постыжусь, до басилевса дойду!

— Это приказ архистратега, Фидий, — жестко сказал Кэнт. — Я не советовал бы тебе жаловаться.

— А я советовал бы мне не советовать! — в обычно спокойных глазах старшего Норита сверкнули молнии, он подобрался, как перед прыжком. — Девушек нельзя ставить в первый ряд, а кем я их прикрою? Тобой? Архистратегом? Вы что же, решили под корень нас извести?!

Кан испугался за брата — Кэнт не такой человек, чтобы сносить возражения, причём в такой форме. Но Аркадец ответил спокойно, да так, что все присутствующие оторопели, вторая имперская армия разгромила Фракию. Не сегодня-завтра они просочатся в Фессалию. И выйдут к нам в тыл. Если им это удастся — Элладе конец.

— А при чём тут мой десяток?

— Нужна всесторонняя глубинная разведка, — объяснил Кэнт, — за Второй Имперской необходимо следить ежечасно. Разведчики готовы, — он кивнул на смущённого Медиса, — но без Кана и Кэма обойтись нельзя. Настало время решать, кому погибнуть — нескольким ахейцам или всей Ахайе.

У костра стало тихо. Молодые эллины почувствовали, как холодные мурашки щекочут их спины. Перспектива, нарисованная Кэнтом, могла привести в ужас кого угодно.

Но не разведчиков Ритатуя:

— Ну что ж! Драться, так драться! — заявил Кэм. — Будем надеяться, что Второй Имперской грозят те же неприятности, что и Первой. А, командир?

— Ну, сколько их? — подал голос неунывающий Шат. — Ну, двести тысяч…

— Или около того, — заметил Кан. — Стало быть, на каждого из нас и по два когопула не приходится. Подберёмся ночью поближе…

— … тихонечко-тихонечко, — Кэм изобразил, как тихонечко они будут подбираться.

— Ну, уж нет! — Шат отчаянно замахал руками. — Так дело не пойдёт! Больше десяти тысяч я на себя не возьму!

— Если потребуется, возьмёшь и сорок, — пригрозил Кан. — Орфей, где там твои розги?

И Кэнт не сдержался — несколько минут он с бешенством слушал легкомысленную перепалку мальчишек и наконец, заорал в полный голос:

— Над чем смеётесь, болваны?! Судьба страны на волоске, а вам — шуточки?! Да как вы можете…

Однако разведчики не испугались и Кэнта.

— А что ж нам — плакать, что ли? — огрызнулся Медис.

— Наша страна — что хотим, то и делаем! — ввернул Шат. — Не тебе нас учить, южанин! Какое твоё дело, как мы будем выполнять задание: обливаясь слезами: или хохоча во всю глотку! Задача поставлена — и не тебе её решать.

— Да вы что…  — зарычал от ярости бывший аркадский кормчий, но Герт, не отпуская руки Миданы, которой гадал в это время по ладони, наконец, подал голос.

— Подожди, Кэнт. Что ты привязался к ребятам? Они дело говорят! Зачем мы их учить будем — они сами с усами. Верно, Афинянин?

— Верно, Герт. Когда мы щупали Первую Имперскую, нам никто в душу не лез. Сами решали, как поступать — смеяться, или плакать. Я так думаю, Аркадец, что ты мог бы и понять, почему мы веселимся. Разведка — штука такая, ни похихикаешь. Плакать может, придётся, а смеяться — вряд ли. Не мешай нам, пожалуйста, это наш вечер!

— Я, пожалуй, действительно пойду, — сказал Кэнт, задумываясь. — Извините, ребята, сорвался. Удачи вам.

— Гелиайне, Кэнт, — серьёзно ответил Медис. — И не сердись на нас. Наша удача — это ваше спасение.

Надо ли говорить, что в эту ночь Кану не пришлось сомкнуть глаз? Утром, когда настала пора расставаться, они с Кэмом обняли товарищей и отправились к Ритатую в сопровождении Венеты, Кула и Леона. Впереди шагали двое друзей и брат Кана, рядом любимая девушка, но теперь Афинянин счастлив не был — сердце сжимали тоска и тревога. Он не боялся за себя — руки у врага коротковаты на него и его подчинённых. Но каково будет остающимся?! Увидит ли он когда-нибудь Венету, братьев, друзей? Драка ожидается жестокая, нужно постараться вернуться до её начала. Придётся поторапливаться.

Их проводили до самого лагеря, где были собраны обозы и резерв союзной армии. Пока Кэм прощался с сестрой, Кан обнялся со своими детскими друзьями и, отведя их на несколько шагов в сторону, тихо сказал:

— Берегите Венету! Она хоть и не через венчание, но перед могучими Олимпийцами моя жена. Настоящая и единственная. Мы постараемся вернуться к решающему бою, но если нет…

— Понятно, дружище, — серьёзно сказал Кул, а он не часто бывал серьёзен. — Всё, от нас зависящее, будет сделано! Сами сдохнем, а Венету сохраним. Ты только атлантским крысам не попадись!

— Всё в руках Зевса-Вседержителя! — вздохнул Кан. — И вот, что ещё: Венету берегите, но прошу вас, останьтесь в живых сами!

— Постараемся, — заверил его Леон. — Удачи вам, братишка! Удачи!

Тут на шею Афинянину бросилась рыдающая Венета… из её объятий он вырвался силой, с залитым слезами лицом и блуждающими полубезумными глазами. Оставив щит и копьё в руках Кула, он почти бегом устремился к лагерю резерва, спотыкаясь едва ли не на каждом шагу. Догнавшему его Кэму он сказал, мучительно кривясь в напрасной попытке улыбнуться:

— Да, брат, ещё минута — и я послал бы Ритатуя в Тартар!

Возле шатра архистратега они обнаружили Медиса и Гетидов. Ритатуй принял их у себя, выслав свою свиту наружу, в уголке остался Мар.

— Вот что, мальчики — сказал Ритатуй, вздыхая и обводя их лица долгим взором, — я опять задаю вам невыполнимую задачу. Невыполнимую для любого разведчика, кроме вас. Мне требуются такие же сведения, как и в предыдущей разведке, но этого мало. Надо попытаться узнать ещё замыслы Фермопила, направление его похода. И на этом направлении создать отряд, подобный кэнтовскому. Я, как архистратег союзной армии, наделяю вас особыми полномочиями. Вот папирус, подтверждающий ваши права. Говорить, предлагать и приказывать будете моим именем. Ясно?

— Ясно, стратег, — ответил за всех Афинянин.

— Старшим назначаю тебя, Кан.

— Само собой, — буркнул Медис.

— Можешь привлекать к выполнению задания любых нужных тебе людей. Попробуйте, если получится, задержать Фермопила в Оленьем проходе. И вообще, нам необходим ещё месяц для генерального сражения и пара недель, чтобы оправиться от него и перебросить армию в Фессалию. Слышите — полтора месяца!

— Мы постараемся сделать всё, что нужно, — пообещал Кан.

— Я на вас надеюсь, рискуйте на здоровье, если будет нужно, но с оглядкой. Не попадитесь в лапы к Фермопилу — это вам не Вилен, от него не сбежишь. Удачи вам!

— Удачи! — сказал Мар, — подходя к Афинянину. — Гелиайне, Кан.

Тревога, поднятая стражей ворот, застала Лика за обедом. Опрокинув стол, мальчик опрометью бросился к кровати и сорвал со спинки пояс, набранный из медных блях, на котором висела пара ножен с кинжалами. Мать и сестра связывали вещи, причитая от беспокойства, Лик прикрикнул на женщин и выбежал из дома. По тихим улицам маленького фессалийского города спешили к стенам его граждане, вооружённые чем попало.

Лик прибавил скорости — он всегда был лёгок на ногу и последние два года на соревнованиях ходил в победителях. Взобравшись на стену, он глянул вдаль. Так и есть — атланты! Их двадцатитысячное войско медленно окружало Эдею. Шагала тяжёлая пехота, копейщики и меченосцы, не спеша, рысила кавалерия, ползли осадные машины. Горожане с отчаянием следили за действиями вражеского войска. Всем было ясно, что ни старые обветшавшие стены, ни яростное сопротивление не спасут их от надвигающейся беды — бойцов в атлантском отряде было значительно больше, чем жителей Эдеи и её окрестностей. Однако ни в одной голове не промелькнуло даже мысли о сдаче — всем было известно, что атланты беспощадны и с коленопреклонёнными. Общее мнение выразил командующий гарнизоном Эдеи — Велестас:

— Пока мы дерёмся, наши близкие живут. Авось, подарим им ещё день-другой. Все по местам!

Противник не высылал парламентёров, не предлагал условий сдачи: либо полководец очень спешил, либо ему давно стало ясно, что это бесполезно. Без суеты, но очень быстро катапульты и баллисты были выдвинуты на исходные рубежи, солдаты разобрали осадные лестницы и со всех сторон зашагали к стенам. Навстречу полетели стрелы, взялись за дело и пращники, несколько десятков захватчиков было убито, около сотни получили ранения. Но что это значило для целого войска? Атланты всё приближались, подбадривая себя воинственными воплями. Стрелы полетели и в защитников города.

Вот уже приставлены лестницы, вот уже первые имперские убийцы карабкаются по их перекладинам… Лик, бегло осмотревшись, схватил крупный булыжник из кучи, загодя сложенной на стенах в предвидении подобных ситуаций. Меткий бросок — и атлант валится вниз с высоты двенадцати локтей, так и не добравшись до верха стены. Лик подпрыгнул, радуясь своей удачливости, победно вскрикнул и снова вооружился очередным булыжником. Не он один использовал камни для обороны своего участка стены — сотни камней летели в захватчиков, заготовленные запасы истощались на глазах; мальчишки и старики, подносившие камни, не успевали их пополнять.

Очистив лестницу, приставленную к его бойнице, Лик бросил взгляд по сторонам, но не увидел, ни единого мало-мальски подходящего метательного снаряда.

— Ну, чего озираешься?! — с угрюмой насмешкой поинтересовался высокий пожилой воин, скривив в угрожающую гримасу лицо, изуродованное старым рванным шрамом. — Испугался? Эх, ты, безотцовщина…

— Лик знал этого воина, совсем недавно — года два назад Ларт Огиллид лишился семьи, погибшей во время мирмидонянского набега. Сам Ларт был дважды ранен и лишь чудом вырвался из холодных объятий Танатоса. Опытный боец, превосходный фехтовальщик и абсолютно бесстрашный человек, он пользовался большим уважением сограждан, его знали даже в Дельфах. И тот же самый Ларт, сватаясь к матери Лика, долго мялся и конфузился, прежде чем объявил о своём решении, а когда получил вежливый, но категоричный отказ, вовсе смешался. Нельзя сказать, чтобы матери Лика не нравился Ларт, она не раз говорила, что его шрам не только не портит его, но ещё резче подчёркивает мужественную красоту старого воина. Будь она одна — лучшего мужа и придумать невозможно, только вот как отчим отнесётся к её детям?

— Марш к бойнице, малыш! — приказал Ларт. — Продержись пару минут, пока я тут не управлюсь.

С недоумением глянув на длинный шест с развилкой на конце, которую Огиллид тщательно обматывал куском кожаного ремня, Лик повернулся к бойнице и едва успел выхватить кинжалы, как в проёме между зубцами появилась голова вражеского солдата. Первый выпад маленького фессалийца атлант отразил мечом, от второго легко увернулся и поднялся ещё на одну перекладину, но тут, напуганный до дерзости Лик накинулся на него, беспорядочно нанося удары обеими руками. Сила этих ожесточённых хаотичных выпадов неожиданно оказалась большой — атлант в трижды продырявленном панцире медленно выпрямился, и загнулся в талии и, потеряв сознание, разжал пальцы, цеплявшитеся за выступ крепостного зубца.

Лик перевёл дух, локтем вытер выступивший от волнения пот с лица, скосил глаза на Огиллида, ожидая найти одобрение в глазах бывалого бойца.

— Болван! — проворчал старик. — У тебя неплохо развита левая рука. Так и бей ею чаще. Какой дурак догадается, что ему преподнесут неприятность слева?! Я, вон, и то не допёр…  — Ларт машинально коснулся рукой шрама. — Эй, разиня — ещё один!

Воодушевлённый первой победой, одержанной в рукопашном бою, Лик почувствовал прилив физической и душевной силы. Одним взглядом смерив уже готового проникнуть на стену атланта, он машинально применил один из жесточайших приёмов, помогавших ему — пятнадцатилетнему мальчугану в драках с более старшими — подпрыгнув, он обеими руками ухватился за верх каменного зубца и нанёс удар пятками прямо в лоб неприятелю. Даже очень сильный человек не выдержал бы такого сильного потрясения, а противник маленького фессалийца на атлета был не похож абсолютно…

— Вот это и в самом деле не плохо! — кивнул головой Огиллид. — А сейчас мы им всыплем покрепче!

Он отодвинул малыша в сторонку и развилкой шеста зацепил верхнюю перекладину лестницы, взглянул на Лика:

— А ну, взяли!

Ошеломлённые в полном оцепенении наблюдали за тем, как одна из штурмовых лестниц внезапно оторвалась от стены, длинный шест, выдвигающийся из бойницы, всё дальше отталкивал её, поставил вертикально и, наконец, опрокинул. Стоящие под лестницей солдаты, вследствие плотно сомкнутого строя, не успели избежать своей участи — лестница рухнула на них, и несколько человек были убиты или искалечены.

— Ахайя! — завопил Лик, подпрыгивая от радости и возбуждения.

Огиллид грустно покачал головой — совсем мальчишка! Сам Ларт прекрасно понимал, что гибели не избежать, у него была одна цель — продать свою жизнь подороже и постараться сберечь мальчугана, который бы мог стать его сыном. Женщин спасти не удастся — это ясно, но парнишку…

— Держись ко мне поближе! — приказал он. — От меня ни шагу!

Вскоре вдоль стены, на которой сражались Лик и Ларт лестницы были повалены и переломаны. Атланты понесли здесь наиболее ощутимые потери. Оба воина — и поседевший в боях старик, и маленький новичок помчались туда, где товарищам было труднее всего.

— Хотя бы панцирь надел, простофиля несчастный! — проговорил на бегу Ларт.

— Панцирь? Где ж я его возьму? — Лик покраснел. — Отцовский на двух таких, как я…

— Эх, безотцовщина…

Атланты прорвались в двух направлениях — вниз по лестнице и на стену. Лестницу прочно удерживали гоплиты Велестаса, но на стене их почти не было — здесь дрались ополченцы, и здесь у захватчиков дело шло явно на лад. На всём бегу, Лик врезался в толпу и пробился вперёд. Он счастливо избег косого взмаха вражеского меча и, проворно ныряя вправо-влево, высыпал в грудь атланта с полдюжины прямых выпадов, два из которых угодили туда, куда он и метил… Снова нырок, снова несколько резких уклонов в сочетании с ударами на короткой дистанции — и второй чужеземец отправился к берегам Стикса. Нервная дрожь сотрясала всё тело маленького защитника Эдеи, голова туманилась от бешенства, поэтому он не заметил угрозы справа. Огромный, великолепно сложенный атлант, возвышавшийся над остальными почти на голову, бестрепетной рукой направил лезвие своего тяжёлого меча в голову мальчика.

И в тот же миг старый Ларт перехватил удар, подставив под него свою медную булаву. Металл звякнул о металл, взгляды ахейских и атлантских глаз при встрече, казалось, звякнули тоже. Поединок был жесток, но короток — физическому превосходству врага Ларт Огиллид противопоставил ловкость, быстроту мышления и огромный опыт. Не прошло и пятнадцати секунд, как голова старого поединщика с размаху опустилась на ключицу атланта; следующий удар он нанёс беспрепятственно, с ликующим ожесточением глядя в прямо наполненные ужасом глаза непрошенного гостя.

Благодаря смятению, охватившему захватчиков, при виде этой расправы эдейцам удалось отбросить их назад, а по лестнице с неумолимой неотвратимостью всё поднимались и поднимались гоплиты Велестаса.

— Светлейший! — толстяк Вапус — начальник обоза Второй Имперской склонил голову и колени перед Фермопилом, поскольку в пояснице согнуться ему мешало объёмистое брюхо, отвисавшее едва не до колен. — Наши доблестные солдаты…

— Короче! — бросил полководец, не отрывая застывшего взгляда от городишки.

— Эти скоты не могут ничего поделать, светлейший! Прикажи направить катапульты против стен.

— Пошёл прочь, бегемот! И передай тысячникам, чтобы не давали спокойно туземцам дышать. Брысь!

Ульф и Арольт переглянулись с улыбкой.

— Во, даёт! — пробормотал моряк.

Пока сражение шло с преимуществом ахейцев. Им удавалось отстаивать стены и башни крепости, они тоже несли потери, но за гибель одного эдейца своими жизнями расплачивались три атланта. Пока… А тем временем метательные орудия методично крушили городские ворота, возле которых бронзовой стеной толпились Белые Султаны. Створы и петли ворот тяжко стонали после каждого угодившего в них камня, обитое вязкой медью дерево ещё сопротивлялось, но конец близился с неотвратимостью рока.

Ларт и Лик отдыхали, сидя на корточках, прислонившись спинами к тёплому камню башенной стены, когда внизу послышался грохот — это, не выдержав нагрузки, рухнула надежда Эдеи — ворот больше не было. Вслед за этим звуком, ледяной иглой пронзившим сердца горожан, послышался другой — боевой клич гоплитов. Велестас повёл в последнюю атаку свою немногочисленную дружину, давая возможность ополченцам отступить к домам, где можно было продержаться до темноты. В проёме ворот закипела бешеная круговерть ближнего боя.

«Спасайся, сынок!» — Ларт с трудом сдержал готовые сорваться слова. Он точно знал, что спасение здесь, у ворот, где его сила, ум и опыт способны уберечь от гибели этого славного мальчугана. Нет, он не рассчитывал прорвать это вражеское кольцо, на уме у него было другое.

— Там гибнет стратег Эдеи, — сказал он сурово. — Жизнь он прожил неважно, он притеснял слабых и лебезил перед сильными. Что доброго скажешь о нём?

— Не знаю, — честно сознался маленький воин.

— Жил плохо, малыш! Зато хорошо умирает! Пошли!

Спускаясь по лестнице, Ларт окликнул ополченцев, по-прежнему защищающих бесполезные теперь стены:

— Уходите ребята! — махнул он рукой в сторону домов. — Уходите на улицу, там ваше место! Если продержитесь до темноты — спасётесь!

Внизу уже давили атланты, горстка гоплитов отступала, цепляясь за каждый выступ, ярко-красный гребень шлема Велестаса маячил в первых рядах.

— Держись чуть впереди, малыш, — Ларт подтолкнул мальчика в спину. — Ты прости меня!

Лик ничего не понял, точнее, понял одно — пора! Они протиснулись в первый ряд. Разобраться в том, что здесь творилось, не смог бы и сам Арес! Всё пространство башни — от стены до стены почернело от кровавых луж, в которых ползали раненные, затаптываемые чужими и своими, а живые, превратившись в лютых чудовищ, сплелись в единый хрипящий, орущий и визжащий клубок. Дрались мечами, кинжалами, обломками копий, рвали живую плоть ногтями и зубами.

Лика на миг замутило от этого кровавого пира, но в следующую секунду он сам зарычал, будто молодой львёнок, и ринулся в самую гущу. Его хватали за горло, били по лицу и по голове, выкручивали руки, но бьющая через край молодая кипящая энергия, недетская сила единственного мужчины в семье, чрезвычайные ловкость и гибкость раз за разом выручали юношу. Его кинжалы в этой плотной круговерти стоили десятка мечей, и он не скупился на удары. Ничего не видя и не слыша, повинуясь лишь внутреннему чутью, он безошибочно находил чужих и резал их одного за другим.

Вдруг мощная рука старого Ларта за шиворот выхватила его из клубка потных тел и швырнула спиной в стену. Мир завертелся в глазах мальчугана, поплыл и пропал, после удара кулаком в темя. Огиллид усилием воли сдержал готовый вырваться стон, времени на стенания не было — он решительно переступил через маленькое неподвижное тело и обрушил свою булаву на ближайшего атланта, аккуратно уложив его почти вплотную к малышу. Следующего он свалил с таким расчётом, чтобы верхняя половина тела накрыла голову Лика. Немного отступив, он оглушил ещё одного и бросил его рядом с Ликом бок о бок. А на его тело, выбрав момент, навалил гоплита с перерезанным горлом.

Удовлетворённо вздохнув, он схватил булаву обеими руками, малыш надёжно прикрыт, теперь настал его час! Ураган, поднятый боевой палицей старого Огиллида, разметал Белых Султанов по стенам. Один за другим валились они на камень мостовой, истёртой за годы сотнями тысяч ног. Давно уже испустил дыхание Велестас, давно были перерезаны оставшиеся гоплиты, драка шла на улицах Эдеи, а бой в проёме бывших ворот продолжался — самый достойный гражданин Эдеи выторговывал у жестокого Таната всё новые цены за собственную душу. Его панцирь и шлем превратились в кожаные лохмотья, мокрые волосы облепили голову и шею, из-под ногтей, сведённых судорогой пальцев, сочилась кровь, но глаза горели холодным жёстким огнём отрешившегося от жизни человека. А когда длинная сарисса сквозь прорубленную кожу панциря глубоко вонзилась в его жилистую грудь, у него хватило силы сделать два шага назад и упасть в кучу мертвецов, закрывшую тело маленького храбреца. Это было последнее, что он мог для него сделать.

Лик пришёл в себя от вечерней прохлады. В голове гудело, тело ныло от сильных ушибов, саднила оцарапанная скула, а костяшки пальцев на обеих руках распухли от множества щедрых ударов. Выбравшись из-под мертвецов, он увидел того, кого при жизни звали Лартом Огиллидом.

«Это он, сволочь!» — подумал малыш и плюнул в лицо своему спасителю.

О, человеческая неблагодарность! Не спешите осуждать маленького ахейца, жившего, а может быть, и не жившего тысячи лет назад. Он молод и пока глуп. А мы? Каждый ли из нас может сказать: «Я не забывал добра. Я помню тех, кто желал мне добра. Я отплатил добром за добро»?

Эдея, заваленная неубранными трупами, залитая кровью и опалённая ещё кое-где продолжающимся пожаром могла бы послужить неплохой моделью для чистилища Данте. Неверными шагами брёл Лик по улицам города, где ещё утром ликовала жизнь, смеялись мальчишки, напевали девушки и звонко разносились удары многочисленных кузнечных молотов. Закат солнца окрасил мёртвый город в цвет, единственно подходящий ему в этот ужасный час. Мрачная тишина окружала маленького эллина — не слышно было даже собак.

У порога родного дома Лик застыл, словно бронзовое изваяние, словно мертвец, держащийся на ногах посредством потусторонних сил. На ступеньках крыльца с окровавленным топором в руке лежала его мать; её прекрасные каштановые кудри, поседевшие за несколько последних часов, слиплись от запекшейся крови. У косяка, подогнув ноги и опустив голову, висела сестра Лика, прибитая копьём к взломанным дверям; большой кухонный тесак, выроненный ею, лежал рядом.

Шли минуты, закат гас, а малыш всё так же неподвижно стоял у родного дома. Но едва последние лучи солнечного титана скрылись за вершинами гор, он медленно повернулся и, спотыкаясь о многочисленные тела, лежавшие там и тут, побежал к воротам. Ещё раз мимоходом взглянул на лицо Огиллида и безучастно отметил в памяти его торжествующую улыбку человека, хорошо выполнившего своё последнее дело. Будь Лик менее угнетён, он остановился бы и непременно подумал бы, что означает эта улыбка, но сейчас в голове у него не было ни одной мысли; всё существо его занимало сейчас лишь одно безудержное желание — догнать атлантов. Что будет потом, маленького ахейца интересовало меньше всего, лишь бы догнать, а там — на месте он найдёт способ, как лучше пустить в работу оба кинжала.

Сперва бежал машинально, ноги сами поднимались и опускались, толкая тело вперёд, но постепенно бег выправился, сменился широкими лёгкими прыжками, подчинёнными определённому ритму. След атлантов был отчётливо виден — колеи от повозок, нагруженных награбленным добром, глубоко врезались в почву, ещё глубже пропахала почву вражеская конница, так, что Лику не приходилось понапрасну тратить драгоценное время на разыскивание пути вражеского войска. Маленький фессалиец бежал уже третий час, иногда переходя на быстрый размеренный шаг. Около полуночи ему стало ясно, что если не позволить себе маленького отдыха, не утолить сжигающую внутреннюю жажду до врага ему не добраться — силы были на исходе.

К счастью, до ближайшего источника было рукой подать. Этот светлый и чистый горный ключ бил у подножия крутой, но невысокой скалы, склоны которой поросли густым кустарником и высокими могучими соснами. Лик хорошо знал это место, ему нередко доводилось охотиться здесь на горных коз. Свернув влево с дороги, он через минуту-другую уже плескал в запекшийся рот полные пригоршни воды, студеной и прозрачной, точно хрусталь. Напившись и умывшись, он прилёг на траву, с наслаждением вдыхая наполненный смолистым ароматом горный воздух, но всё это делалось машинально — едва силы начали возвращаться к молодому эдейцу, ненависть к атлантам ледяной лапой стала давить на сердце тяжелее с каждой минутой. Лик совсем было собрался, ещё раз освежившись, пуститься в дальнейший путь, но в это время, то ли дуновение ветерка, в котором чувствовался запах чужого человека, то ли едва слышно прошуршавшая насыпь из старых, усохших игл, потревоженная осторожной ногой, заставили его прислушаться, всмотреться в темноту горного леса. Да, к роднику шёл человек, чужой человек. Слишком уж медленной и осторожной была его поступь. Временами, он замирал на месте, опасливо озирался по сторонам. Враг!

На всякий случай, Лик укрылся за стволом ближней сосны и в течение томительной минуты постепенно, дактил за дактилом, обнажал кинжал, не отрывая горящего взгляда от чужака, которому пришлось покинуть спасительную мглу расступившегося леса. У родника он наклонился, и в свете полной взошедшей луны на поясе его тускло блеснули ножны меча атлантской формы. Враг! Враг!

Будь Лик менее возбуждён он попытался бы поразмыслить о том, что здесь нужно одинокому атланту и от кого он скрывается, но дрожащему от ненависти и нетерпения маленькому эдейцу было не до раздумий. Враг перед ним. Один! Конечно, невдалеке расположились его приятели, и стоит ему крикнуть… но уж Лик-то не даст ему такой возможности. Атака его будет бесшумнее змеиного выпада и смертоносной, словно неотразимая молния Великого Олимпийца.

До врага было всего три шага. Лик осторожно втянул воздух, спружинил ноги и, будто акробат, топнув и сильно оттолкнувшись на втором шаге, птицей распростёрся над атлантом и занёс кинжал над его спиной. В тот же миг страшный удар пятки уже, казалось, обречённого противника отшвырнул Лика назад, и не успел эдеец вскочить на ноги, как вражеские руки тисками сжали его кисть и горло. Атлант что-то прошипел ему на ухо, но вражеского языка Лик не знал.

— Сволочь! — захрипел он, пытаясь левой рукой высвободить второй кинжал, прижатый атлантским телом. — Всё равно до тебя доберусь!

— Да заткнись ты, болван! — услышал он вдруг.

Чужак действительно не был фессалийцем; в его речи слышалось ясное аттическое произношение, но ахейским язык был родным для говорившего — это Лик понял тотчас. Ну и ну!

Незнакомец легко поднялся, отряхнул хитон.

— Ну, чего разлёгся, — сказал он сердито. — Подъём! И спрячь свою игрушку — ещё порежешься, пожалуй! Кто такой? Почему на людей кидаешься? Грабежом промышляешь?

Лик быстро опомнился. То, что перед ним эллин — ясно. А с другой стороны, эллины тоже всякие бывают. Откуда чужаку известен неахейский язык?

— Ты-то сам, что за птица? — спросил он насторожённо и, вместо того, чтобы спрятать кинжал в ножны, обнажил второй.

— Вот гадство, а?! — фыркнул незнакомец. — Жизнь человеку подарили, а он ещё ножик кажет! Тебе уши оторвать что ли, попрыгунчик?

— Попробуй! — Лик развернулся к нему грудью, присел и выставил оба клинка.

— Пошёл прочь, наглая рожа! — афинянин круто повернулся к роднику и, встав на четвереньки, преспокойно сделал несколько глотков, через плечо глянул на Лика. — Ты ещё здесь? Проваливай, если знакомиться не желаешь! Впрочем, постой, атланты близко?

Маленький фессалиец машинально кивнул.

— Ладно, — афинянин выпрямился, поправил ножны и усмехнулся, — можешь топать.

Лик отрицательно покачал головой.

— Мне надо отдохнуть, — заявил он.

— Так это ты так отдыхаешь? — с насмешкой поинтересовался странный незнакомец, небрежным жестом указывая на кинжалы. — Оригинальный способ восстанавливать силы! Чем это я тебе не понравился?

— Меч излишне затачиваешь, — проворчал эдеец.

— Ах, вон оно что! Скажи, ты в ковке хоть на дактил смыслишь?

— Ну!

— Ну-ну, — афинянин обнажил клинок и подал его рукоятью вперёд. — Чья ковка?

Лик, не смея верить себе, медленно поднял глаза на собеседника:

— Аттийцы ковали.

— Может, и мастера назовёшь?

— И назову. Тенций Норит.

— Не может быть, — насмешливо возразил афинянин.

— Ну, что ты мне говоришь?! — Лик начал горячиться. — Сам погляди: видишь, на клинке, вот тут, у самого эфеса большое «Тау»? И бронза чернённая, а в Аттике, кроме Тенция, никто так не умеет.

— А вот и неправда, — засмеялся владелец ценного оружия, — я умею!

Эдеец презрительно смерил взглядом хвастуна:

— Будет трепаться-то! Во всей Аттике… Ты афинянин?

— Конечно.

— Во всей Аттике только один кузнец может…

— Не один, а шестеро.

— Ну, кто ещё? Давай-давай рассказывай!

— Тенций Норит и его сыновья. А нас, как-никак, пятеро. С отцом — шесть!

— Ты хочешь сказать…  — Лик даже оторопел от такой наглости.

— Ну, да. Я самый младший, но такой меч дня за два изготовлю. Зовут меня Каном. А тебя?

— Лик, — ответил Лик, смущённо засовывая кинжалы в ножны.

— Ты откуда?

— Из Эдеи.

— Это хорошо, — машинально отметил Кан, и тут же приблизил лицо к лицу мальчика. — Постой, но ведь Эдею…

— Нет больше Эдеи, — сказал Лик и всхлипнул. — Мать убили, сестру копьём к двери…

— Ты не волнуйся, не волнуйся! — Кан положил руку на плечо фессалийца.

— Нет, ты представляешь, — глотая слёзы, говорил малыш, левая бровь, непроизвольно подёргиваясь, искажала его лицо, превращала в горестную маску, — представляешь?! Их убивают, они кричат: «Лик! Лик!» Их убивают, а меня нет! Нету! Лик, как последняя скотина, у ворот валяется! Почему не меня?! Скажи — ну, почему не меня?! Я ж этих скотов… мне хоть одного бы… я ж их зубами грызть стану!

— Погоди, — сквозь зубы прошептал младший Норит, и с трудом разжав плотно стиснутые челюсти, добавил, — рассчитаемся! За всё ответят! Как ты выжил, скажи. Я видел, как брали Эдею — из города выхода не было, никто ведь не спасся…

— Оглушили меня, — просто сказал Лик, не вдаваясь в подробности, — А там такие кучи были навалены!

— Да, у ворот была порядочная свалка, — Кан вздохнул.

— Я под вечер очухался, пошёл в город, а там…

— Дальше! — потребовал Кан, пресекая новый приступ горя.

— А что дальше? Побежал за ними…

— Жизни не жалко?

— Разве это жизнь? — Лик схватил собеседника за грудки. — Ни дома, ни родных… Это жизнь — да?!

— Ладно, отпусти, — попросил Кан, осторожно высвобождаясь из цепких пальцев эдейца. — Ну, что я тебе скажу? Тоже — нашёл оракула! С одной стороны, у меня таких ухарей и своих по горло, а с другой… С другой — смелость делу не помеха. Хочешь ко мне?

— Куда?

— Ну, в отряд ко мне.

— А что вы делаете?

— Что-что… следим за атлантами. Чего ж ещё?!

Лик, не задумываясь, помотал головой:

— Не хочу. Не хочу следить — убивать их буду.

— А-а, ну, вольному — воля. Дураки мне не требуются.

— Дураки?

— А что — умный? Ну, раз умный, давай вместе посчитаем. Сколько ты атлантов осилишь? Одного, двух от силы. Пусть трёх! А я их всех кучей прихлопну. Не в одиночку, конечно. Только ударим мы не сразу, время выждать надо. И пока момент не настал, ни я, ни мои товарищи шагу лишнего не ступим, дышать через раз будем. Так что, ежели кто по мелочам работать желает — хариты с ним! А мы не размениваемся — некогда. Бывай здоров, удачи!

Кан хлопнул Лика по плечу и, отвернувшись, зашагал в темноту.

— Эй, подожди! — крикнул эдеец.

— Чего тебе? — донеслось из-за сосен.

Лик на слух догнал Афинянина.

— Я вот, думаю…

— Полезное занятие, — одобрил Кан.

— Может, мне всё-таки с вами…

— Это, как хочешь, мы свою компанию не навязываем. Но учти, попадёшь к нам, вдыхать и выдыхать по приказу будешь.

— Если по твоему приказу, то согласен.

— Э, приятель, да ты меня, никак, за царя принял? Команду отдавать буду я — это само собой, раз я командир, а вот решения у нас принимает не только начальник.

— А ручаешься, что прихлопнем всю банду?

— Зачем же мы здесь, если не для это?!

— Эх, была, не была — Лик отчаянно махнул рукой. — Пойдём!

— Да, мы уже пришли, — Афинянин коротко хохотнул и раздвинул кусты с низким поклоном. — Пожалуйте, господин!

Во время разговора собеседники обошли скалу и по сравнительно пологому обратному склону поднялись почти до её середины. Лик бегло осмотрелся. Что ж — место выбрано со знанием дела: со стороны дороги маленькая полянка прикрыта скалой, с тыльной стороны густыми зарослями кустарника; не зная местности, рядом пройдёшь и не заметишь.

На поляне возле разожжённого в яме костерка, горящего невысоким пламенем, на куче веток, застеленной воинскими плащами, валялись пятеро юношей. Доспехи аккуратно сложены в сторонке, но у каждого из лежащих на поясе меч — видно, люди бывалые и осторожные, в бой готовы вступить в любую секунду.

— Это что ещё за явление? — хмуро спросил загорелый длиннорукий силач, приподнимаясь на локте. — Кого это ты приволок?

Лик по привычке хотел ответить дерзостью, но вдруг почувствовал, что эти штуки могут плохо кончиться — уж больно впечатляюще выглядели мускулы говорящего. При свете костра тело его показалось малышу вырубленным из цельного куска камня; он остановился в нерешительности и с детской надеждой оглянулся на нового друга.

— Придержи язык! — резко сказал тот. — С сегодняшнего вечера он будет в нашем отряде. Ясно? А ты чего застрял, Лик? Проходи.

— Где ты откопал это сокровище, Афинянин? — поинтересовался Шат.

— У родника. Он мне чуть спину не продырявил.

— И на этом основании ты решил затащить его к нам? Неубедительно! — Шат взглянул на братьев. Эльид, по обыкновению, промолчал. Аробист поддержал своего близнеца:

— Ты подумал, куда втянул парнишку, командир? Детей нам только и не хватало.

— Лик, покажи этим зазнайкам свои игрушки.

Маленький эдеец, опасливо косясь на Медиса, вынул кинжалы и протянул их Шату. Тот небрежно принял их и, наклонившись к огню, осмотрел. Затем присвистнул и с удивлением взглянул на фессалийца.

— Где запачкал?

— Скажи, скажи ему, Лик! — посоветовал Афинянин. — Пора сбить спесь с этих любимцев Ареса.

— В Эдее, — ответил Лик, переминаясь с ноги на ногу.

— Ну, ясно, — подвёл итог Аробист, — ткнул из-за угла одного другого имперского ротозея…

Досада, потихоньку копившаяся в молодом фессалийце, начала перевешивать почтение и осторожность.

— Нет! — сказал он резко. — Я помогал гоплитам у ворот, а если ты в этом сомневаешься…

— Потише, Лик, потише! — предупредил его Кан. — Драться я вам всё равно не позволю, а по полсотни розг оба получите. Кроме того, я бы не советовал тебе связываться с Аробистом. Можешь мне поверить, малыш, если б он был на твоём месте, я бы сейчас плавал в ручье мордой вниз. А ты, Аробист, тоже не задирай парня — он сейчас бешеный. Атланты у него всех родных вырезали.

— Ну, молчу, молчу, — покладисто согласился Гетид.

— Давайте, знакомьтесь и кормите нового товарища.

Через четверть часа Лик досуха вытер опустевший котелок хлебной корочкой и бросил её в рот. Ему налили вина и подвинули сыр.

— Устроились вы хорошо, — сказал Эдеец, хлебнув из чаши. — Только почему без охраны? А вдруг кто-нибудь из этих бандитов случайно забредёт к вам в гости.

— Есть у нас охрана, не волнуйся, — успокоил его Кан. — Мы с тобой прошли мимо сторожа. Если бы на месте Нима лежал вон тот шутник, — кивнул он на Шата, — он бы постарался устроить тебе разрыв сердца. К счастью, они похожи только внешне.

Лик посмотрел на Гетидов и рассмеялся:

— Слушайте, ребята, а как вы их различаете?

— Проще простого, — откликнулся Кэм. — «Эй», — окликаешь ты, допустим, Шата. Если он отвечает тебе «Что прикажете?», значит это действительно Шат. Если говорит «Чего надо?», то Аробист. Если «Ну?» — стало быть, Ним, а если уж вздёрнет подбородок — никто иной, как Эльид. Верно, Эльид?

Эльид утвердительно кивнул головой.

— Вот видишь!

— А если все молчат? Вот, сидят и молчат, тогда как? — Лик хотел побыстрее освоится с личным составом отряда.

— Это сложнее, — вздохнул Счастливчик, — но можно. Шат — он кто? Он непоседа. Самая страшная пытка для него — это неподвижность. Он всегда ёрзает, не веришь — понаблюдай сам. Аробист, и сидя, и полулёжа опирается на правую руку; спит тоже на правом боку. Ним почти всегда улыбается, а наш Эльид — крайне редко.

— А когда спят? Тогда как? — продолжал допытываться эдеец.

— А вот это проще всего! — Кэм многозначительно поднял указательный палец. — Будишь первого попавшегося и спрашиваешь, где лежит Шат. Если он объяснит, что Шат лежит там-то и там-то, то можешь смело быть уверенным, что твой благодетель и есть тот, кто тебе нужен. Все остальные обычно встают и идут будить Шата.

— А если мне нужен не Шат, а Эльид?

— Тоже буди любого из братьев. Если тебе повезёт, и ты не наткнёшься на Шата, тебе покажут того, кто тебя интересует.

— А если наткнёшься?

— Тоже не беда, но найдёшь кого надо, только со второго захода.

Все засмеялись, улыбнулся и Лик. От тёплого костра и хорошей компании на сердце у него полегчало, он намеревался продолжить шутливую беседу, но Кан похлопал ладонью по траве, привлекая внимание:

— Хватит, ребята. Поболтали, пора и поговорить.

Смех моментально прекратился, с лиц, будто ветром, снесло улыбки. Отряд быстро сгруппировался в тесный кружок.

— Слово вам, — Афинянин ткнул пальцем в Шата и Кэма. — Что вы можете сказать о действующем здесь войске и его полководце? Говори ты, Кэм.

— Двадцать тысяч копий, — отрапортовал Кэм. — если не считать ветеранов, то присутствуют все рода войск, что и в Первой Имперской. Две тысячи всадников, столько же и Белых Султанов, остальные — простые копейщики. Кроме того, шесть катапульт и таран. Обоз из двухсот повозок. Шестьсот обозников. Полководец — здоровый детина лет тридцати, крепко смахивает на Гортензия.

— Это всё?

— Всё. А что, мало?

— Много, но недостаточно. Что добавишь, Шат?

— Кое-что добавлю. Во-первых, мы видели хорошо экипированное, но пообносившееся войско. Стало быть, свежих сил у них нет, и, тем не менее, до штурма Эдеи их было ровно двадцать тысяч — полностью укомплектованный когопул. С такой армией атланты никак не могли разбить фракийцев. Если же фракийцы же уничтожили остальных, то почему сохранилось круглое число солдат? Из этого следует, что за спиной у них стоит крупная сила, а это всего лишь авангард. Надо искать основную армию. Это главное. Второе. Полководец, хотя и походит на Гортензия, только сходство это внешнее. Тактику знает прекрасно, легко управляется со своим смешанным отрядом. Простой начальник когопула вряд ли вёл бы себя так уверенно. Стало быть, одно из двух: либо это архистратег, либо кто-то из его окружения. И тут я хотел бы перейти к третьему вопросу, потому что он подтверждает моё личное мнение о начальнике авангарда, как об архистратеге. Кэм, ты тоже заметил, что ветеранов среди войска нет. Верно?

— Верно, но одного ветерана мы всё же видели.

— Правильно. Он сопровождал стратега. Что получается? Присутствуют все контингенты различных частей, кроме ветеранов. И один ветеран сопровождает стратега. Тот самый Петнафс, которого благополучно упустили ротозеи Ритатуя, плыл с послом сюда, на север. Посылал их Вилен, у которого ветераны есть, отсутствующие во Второй Имперской. Ну, соображайте!

— Это и есть посол, клянусь Гефестом! — сказал Кан.

— Вот, я подумал о том же. Но с какой стати посол одного светлейшего к другому стал бы сопровождать помощника архистратега? Это прямое оскорбление Вилена Онесси, а он, как-никак, родственника царей Атлантиса. Посол одного архистратега сопровождает другого — таково моё мнение.

— Хорошо, — сказал Кан, — постараемся это проверить. Будем искать и основную армию. Слово тебе Аробист.

— В Оленьем проходе стража, командир. Две тысячи Белых Султанов. Шесть постов. Дистанция двадцать-двадцать пять шагов. Меняются часто. С фракийской стороны такие же посты. Между двумя линиями дозора шагов с полтысячи. Основной отряд расположился у подножия гор. Кроме двух караульных сотен бодрствуют ещё три. Проскочить незаметно никак нельзя. Мы с Эльидом пытались найти окружной путь. Не удалось. Если он и есть, то его знают только местные жители.

— Которые либо удрали, либо попались атлантам в лапы. Значит, на помощь рассчитывать не приходится, — заключил Кан. — Так что, если мы желаем успеть к решающей битве, нам остаётся один выход — прорваться силой.

— Зачем? — спросил Шат. — Можно взять пленного здесь; Ритатуй развяжет ему язык — и порядок!

— Нет, не порядок. Во-первых, захватить пленного в действующей армии, куда сложней, чем в бездействующей. А, во-вторых, пленный вовсе не обязан говорить правду. Наплетёт небылиц — и привет! Как проверишь? Кроме того, первая же неудачная попытка захвата выдаст наше присутствие. Тут нам и конец: либо в плен, либо в Аид, либо — тягу! Ни то, ни другое, ни третье нам не подходит.

— А как дела с образованием второй союзной армии? — спросил Кэм.

— Хуже некуда! — Кан махнул рукой. — Фессалийцы отправили к Ритатую всех, кого могли. В городах одни гарнизоны. Лариса согласилась выставить четыре сотни пехотинцев, остальные — ни в какую, их можно понять…

— Значит, Вторая Имперская попрёт без задержки? — Аробист обвёл глазами лица товарищей.

— Ну, нет! — процедил Кан. — Этого мы ей не позволим! Если нет войска, можно создать его призрак. Затянуть время. Короче, есть одна идея…

Когда из темноты послышался дробный перестук, конный атлантский дозор, сидящий у костра, быстро расхватал оружие.

— Кетль сияет! Чего переполошились, приятели? — появившийся из ночной мглы всадник весело расхохотался.

— Кто такой? — спросил десятник, остановившись у бедра конника.

— Горт Пессале, — последовал ответ. — Сено везём.

— Куда? В обоз?

Всадник спешился и негромко посвистел:

— Сейчас остальные подъедут, — сказал он и подошёл к костру. — Что касается места доставки, то мне было приказано передать повозки первому же конному отряду. Так что, считайте, вам.

Всадник бесцеремонно раздвинул вновь усевшихся сторожей и тоже присел к огоньку.

— Богато живёте, — одобрил он хозяев, беря с расстеленного плаща кусок копчёного мяса. — Но нам тоже грех жаловаться. Как послали нас за сеном, мы и прихватили одно селеньице. Малость пошарили по домам… так до сих пор вся полусотня оттуда выходить не желает. Вино, бабы, серебришко… я вот коня себе оторвал, — Горт кивнул на статного серого скакуна. — Десятник ко мне и так и сяк, ха-ха! Нам лошадей не полагается, дескать. А я ему и говорю: «Ну, уж, нет, командир! Десятникам тоже не разрешено верхом разъезжать!» Я ж не болван — за такого коня мне тысячник, а то и сам светлейший тысячу железных колец, глазом не моргнув, отвалит. Верно?

— Да, конь отменный! — согласился десятник. — Панцирь тоже там ухватил? — и он провёл ладонью по бронзовым чешуйкам доспеха.

— А где ж ещё?! — фыркнул Горд. — Мужиков в селе почти не осталось, да уж везение моё такое — наскочил на меня какой-то щёголь. Ну, скажу вам, и досталось мне на орехи! Панцирь — в лохмотья, шлем ещё хуже. Не знаю уж как, только изловчился я и снёс ему башку от виска до шеи. Панцирь стянул, коня забрал, кошель срезал, а вот шлем… Мой — никуда, и его — не лучше. Наши там все приоделись. Эй, ребята! Здесь я!

Пять повозок с сеном подкатили к дозору в сопровождении смуглого силача, облачённого в роскошный бронзовый панцирь с рельефной резьбой. Силач спрыгнул с лошади и взял её под уздцы.

— Ну, слава Посейдону! — сказал Горт. — Сейчас распряжём коней и восвояси.

— Да ты спятил! — десятник постучал кулаком по лбу. — Мы же дозор! Куда нам с твоим сеном?

— А меня это не касается, — Горт весело подмигнул. — У меня приказ. И там ничего не сказано — дозор или не дозор. Твой отряд первый, который нам попался, значит, сено предназначается тебе. Привет! Делай с ним, что хочешь, а приказ я выполнил.

— Ну, послушай, не будь скотиной! Мы ж не кемтяне — отступи немножко от приказа. До обоза двадцать стадий, довези сено туда.

— Ах, мурену тебе в глотку! — выругался силач.

Горт наморщил лоб, соображая:

— Ладно, так и быть, за чашу вина помогу!

— Налейте! — приказал десятник, обрадованный уступчивостью фуражира.

Тот принял чашу и одним махом осушил её до дна. Поднялся, хлопнул десятника по плечу и ловко вскочил в седло. Маленький обоз исчез в чернильной тьме эллинской ночи.

Отъехав от дозора на несколько стадий, Медис догнал Афинянина.

— Легко отделались! — сказал он, с облегчением вздыхая.

— Очень легко, — согласился Кан. — Только не мы от них, а они от нас!

Поднявшись на очередной холм, разведчики Ритатуя остановили лошадей. Перед ними раскинулся лагерь имперского авангарда. Тысячи костров освещали временное пристанище чужеземных солдат. В их свете Кан и его товарищи сумели разглядеть стоящие там и тут повозки и лошадей, пасущихся прямо между кострами.

— Вот это-то нам и нужно, — сказал Норит, указывая вниз. — Сейчас мы устроим им хорошенький погромчик. Распрягайте!

Коней выпрягли из повозок, оседлали. В сено высыпали горящие угли из глиняного кувшина, повозки развернули. Кан ухватился за дышло одной из них, Медис за другое, Гетиды Кэм и Лик столкнули вниз остальные. От встречного потока воздуха катящиеся колесницы превратились в пять огромных факелов. Сидящие у костров атланты опешили от такого зрелища, но в следующее мгновение с громкими криками бросились врассыпную.

В ответ на крик атлантов, в воздухе прогремел боевой клич ахейцев, и разведчики на всём скаку ворвались в лагерь вслед за повозками. Перепуганные лошади заметались по бивуаку, сбивая с ног своих хозяев, натыкаясь на обозные колесницы и оглашая окрестности отчаянным ржанием.

Лик, сидевший на Диве за спиной Норита, быстро выбрал себе подходящего коня и перескочил на него. Успокоить напуганное животное для фессалийца было делом нескольких секунд, и вот уже восьмой всадник вступил в бой… Эллины трудились в поте лица, раздавая удары направо и налево и во всю глотку выкрикивая боевой клич. Они носились по лагерю с такой скоростью, что атлантам с перепугу показалось, будто стоянка подверглась нападению большого конного отряда. Суматоха всё увеличивалась, но стоило нескольким сотникам, не потерявшим сообразительности, посадить на коней десятка четыре своих подчинённых, как ахейцы повернулись и исчезли в ночном мраке.

— Эй, Аробист! — крикнул Норит, едва лагерь противника скрылся за холмом. — Где ты?

— Здесь, командир!

— Давай, вперёд, веди к Оленьему проходу.

Ахейцы перевели коней на рысь. Животные нуждались в отдыхе, а погони опасаться не приходилось. Вряд ли атланты рискнут совать нос в ночную темноту, а если и рискнут — пусть попробуют отыскать маленький отряд в этой мгле.

— Эх, до чего же я себя уважаю! — послышался весёлый голос Шата. — Как подумаю что имперские недоноски посчитали меня за добрый десяток, так даже готов разорваться от важности. Жаль, темно, вы бы увидели, как меня распёрло. Я сейчас потолще Меласа!

— Это на тебя похоже, — насмешливо отозвался Ним. — Сделаешь на драхму, а хвалишься на золотой талант.

— Не скажи! Восьмерых завалил! А это не шуточки! Ты-то, небось, и вполовину моего не успел!

— Как же, фыркнул Ним, — Ты у нас один работяга!

— Ну, сколько у тебя? Пять? Шесть?

— Одиннадцать, — спокойно ответил Ним. — Да ещё три повозки с сеном поджёг.

— Ха, велика важность! Подумаешь, сено! Пара кляч голодом останется…

— Не пара, а триста, — поправил его брат. — Кан тоже сено поджигал, и Кэм, и Медис… мелочи, конечно, а скорость конница потеряет. А в нашем положении, день задержки — за неделю идёт. Вот и считай.

Кан обернулся к Счастливчику:

— Как думаешь, удалось нам страху нагнать?

— Думаю, что пугнули мы их, как следует — небо с овчинку показалось. Завтра, когда начальству будут докладывать, обязательно выдадут нашу шутку за налёт целого отряда. Не удивлюсь, если за тысячу посчитают.

— Хорошо бы, — помечтал Медис.

Фермопил, Ульф и Арольд сидели в шатре светлейшего, попивая вино. Светало.

— Может, всё-таки останешься у меня, Великолепный? — говорил архистратег Второй Имперской, — продолжая давний разговор. — Чем я хуже Вилена?

— Нет, светлейший, — Ульф покачал головой. — Не взыщи, не останусь. У тебя дела на лад идут, а Вилен под Коринфом застрял. Моё место там, рядом с моими товарищами.

После смерти Допа, Фермопил смог в полной мере оценить ум, честность и проницательность ветерана. Любой другой воин получил бы безапелляционный отказ, однако Ульф, сумевший своей независимостью завоевать уважение Фермопила, заслуживал и другого к себе отношения.

— Жаль, что ты так привязан к своему когопулу, жаль. Я не держу тебя, но как вы доберётесь до Вилена? Кораблей у меня нет.

— Уж как-нибудь доберёмся, — улыбнулся Ульф. — Я туземцам не по зубам, да и Арольд не мёд, враз не съешь. Кроме того, у тебя, кажется, есть люди, которым уже полагается сражаться в нашем когопуле.

— А как же!

— И сколько?

— Триста. Двадцать девять — заслуженно.

— Пошли их с нами. Тридцать ветеранов, где хочешь, пройдут. Заодно передадим Онесси твои предложения.

— Эх, Ульф, Ульф! — вздохнул полководец. — Мало тебе, что Допа моего угробил, ещё хочешь меня лучших солдат лишить! Не стыдно?

— Ни грамма! Лучшие бойцы сейчас в другом месте нужны. Что тебе Аллит сказл?

Фермопил помрачнел. Он не любил Онесси, как и любой из Ролоинов, но пока его род владел значительно большими богатствами, его вполне устраивала правящая династия. Здесь — в Элладе, и в будущем — в Египте решалась судьба его рода. Ему необходимо было сыграть первую роль в этих войнах, захватить львиную долю добычи. А как это сделать, когда поставлен он на наименее перспективном направлении? Правда, дела его идут успешно — потери небольшие, да и продвигается он быстрее Вилена, однако хорошей добычей похвастаться не может. Теперь Вилен застрял.

Король гонцов Грег Аллит, посланный Фермопилом в Первую Имперскую с ответом на письмо командующего сумел вернуться назад и поведал Ролоину о разгроме шестого когопула, о снятии осады с Коринфа. Фермопил, естественно, был обрадован неудачей соперника, но постепенно до него дошло, что повторяется история с Кемтом. Если Вилена разобьют, ему — Фермопилу придётся вести войну уже не с разрозненным племенами, не с городами-государствами, размером с разменную монету. Нет, против него двинется армия всей страны, воодушевлённая одержанными победами. И одному Кетлю известно, чем кончиться дело — уж больно злы в бою проклятые туземцы.

Положение усугублялось ещё и тем, что у Вилена свои планы. Если он проиграет решающее сражение, он вообще уберётся из Греции — с него сбудется! Будь на месте Вилена старина Вирний, насколько проще бы всё обстояло! Фермопил помнил рассказы своего отца, сражавшегося под началом Аяхти в войнах с убнарами. В такой же ситуации, какая сложилась нынче, оказались и Вирний с Ивеном, но действовали они весьма слаженно. Наступавший с северо-востока Вирний получил хорошую трёпку от воинов объединённых племён. Однако он не дал тягу, как Вилен в Кемте, а заставил своих солдат ввязаться в изнурительные многодневные бои, помаленьку отступая и цепляясь за каждый оазис, за каждый источник. Армия его почти полностью погибла, но до последнего момента оттягивала основные силы убнаров на себя. В то же время войско Ивена разгромило отряды прикрытия и резервы, фактически захватила страну. Победоносные войны убнаров вышвырнули Вирния и его солдат, повернули домой, и сами оказались в его положении. Остальное было делом техники — не прошло и недели, как государство убнаров прекратило своё существование, превратившись в одну из провинций Империи, а добычу Ивен и Вирний поделили по-братски.

Вот это действительно — война! А у них с Виленом всё иначе. Если бы каждый из них дрался за свои личные интересы — это ещё куда ни шло. Ни он сам, ни Вилен не так уж жадны, чтобы нельзя было сговориться. Однако на кон поставлены независимость и влияние Ролоинов. Тут уж никакой сговор невозможен. Либо побеждает Вилен, либо Фермопил. Если победит Вилен, Онесси запросто отстранят Ролоинов от командования войсками, а следовательно, Ролоинам придётся склонить головы.

Вилен пока впереди — он нахапал и золота, и серебра, и рабов… и если его выведут из игры до того, как Фермопил вгрызётся в Фессалию, Этолию и Беотию, Онесси окажутся в более выгодном положении. Правда, Ролоинов оставят на их постах, но родственники лично ему — Фермопилу шею намылят изрядно! Так что в интересах рода ему, как ни странно придётся помочь своему сопернику. Смех, да и только! Конечно, тридцать воинов, та ещё помощь, но всё же лучше, чем ничего. И Ульфа придётся отпустить назад, и даже Восена отдать.

— Ладно, Великолепный! Возьмём этот городишко, отправлю тебя к Онесси. И воинов дам, — он подумал и, засмеявшись, добавил. — Да и корабли у меня есть. Только они делом заняты.

— Каким делом, светлейший? — осторожно поинтересовался Арольт. Он, как и любой военный моряк, считал, что у военного флота может быть только одно дело — война.

— Они готовятся к отправке рабов в Ливию. Рабов и уэлей.

— А у тебя много рабов, светлейший?

— Мало, — вздохнул Фермопил, — зато уэлей — хоть отбавляй! Если следовать закону в точности, отсюда каждого раба мужского пола надо отправлять в Муэно.

— У нас то же, — кивнул головой Ульф. — В гнилое дело вы вляпались, светлейший, и нас втянули. Сгинем мы тут.

— Не скули, Великолепный! — огрызнулся полководец. — И не таких бивали! Ивоэриминов помнишь?

— С ивоэриминами легче было, — серьёзно сказал Ульф. — На равнинах нам воевать, не привыкать. А здесь, куда ни сунься, горы, овраги, ручьи… Непривычно. Сперва бы север Иберии взять, может, научились бы.

— Здесь научимся. Тогда и с иберами проще будет.

— Ну, это ещё когда…  — начал, было, ветеран, но в шатёр в это время ввалился запыхавшийся Вапус. Согнул шею, колени, изображая почтительный поклон.

— Чего тебе? — скривившись от отвращения, поинтересовался полководец.

Жестокий, сластолюбивый и циничный Фермопил, каким бы скотом ни был сам, как и все прочие командиры Второй Имперской, презирал своего начальника обоза, брезговал его обществом. Да и кому мог понравиться этот трус, садист и обжора? Его подчинённые, и те старались держаться от Вапуса подальше; его боялись и ненавидели.

— Светлейший! — провизжал толстяк. — Сегодня ночью на меня напали туземцы!

— На тебя, бегемот? За каким дивом ты им понадобился? — удивился Фермопил.

Бестолковость и тупость Вапуса у командования Второй Имперской вошли в пословицы. Полководец давно бы сменил его, если б не прямой царский приказ.

— Я хотел сказать, напали на мой обоз, — поправился Вапус. — Повреждены или сгорели тридцать повозок с сеном и зерном. Покалечены и угнаны несколько лошадей. Ранено сорок семь человек, двадцать восемь убиты.

— Что-о-о?! — грузная туша Фермопила сорвалась с кресла и нависла над Вапусом. — А ты куда глядел, скотина?! Молчать!

Вапус в полном ужасе укрылся от начальника под столом.

— Да что же это такое?! — кричал светлейший, размахивая кулаками. — Во Фракии налёты, в Македонии налёты, не успели в Фессалию войти, опять налёты! Вапус, скотина, сколько их было? — он обратил к толстяку искажённое яростью лицо.

— Больше тысячи, светлейший! — воины донесли, что нападающих было около сотни, но, придя в ужас от гнева полководца, начальник обоза, на всякий случай решил произвольно увеличить число налётчиков. — Позволь заметить, великий, мы ещё легко отделались. Я тут же наладил отпор, возглавил моих доблестных…

— Короче!

— А начальник конницы и пальцем не пошевелил!

— А ну, пошёл вон, поганый наушник! — взревел полководец. — Стой! Какие потери у напавших?

— Не знаю, светлейший, — пролепетал толстяк. — Было темно, а они увезли с собой всех.

— Проваливай, и чтоб к вечеру сено было!

Фермопил ещё какое-то время бегал по шатру, охлаждая вспыхнувшее бешенство. Наконец, успокоился, присел к столу.

— Видали, что у меня за команда? — зло спросил он моряка и ветерана. — Видали, что за дела?

— Да-а, — протянул Бартоно, — если этот толстопузый соврал даже наполовину, вскоре тебе понадобится не один когопул, а вся армия. Похоже, против вас выступило ещё одно войско.

— Разумеется, — проворчал Ролоин. — Какой дурак решится на такую наглость, не имея надёжного прикрытия? Надо побыстрее взять это городишко, иначе туземцы зацепятся за него, подобно Коринфу.

— А если их войско неподалёку, светлейший? — спросил Ульф. — А если, во время штурма…

— Понял, сейчас же вышлю разведку. Чуть что — сожгу город и отступлю немного, да подтяну остальных. Входи, Расс.

Полог шатра откинулся, и в помещение, тяжело ступая огромными ступнями, влез Расс Вооди. Как и предыдущий посетитель, личный телохранитель Фермопила больше походил на шар, нежели на человеческое существо. Впрочем, были и различия: если Вапус смахивал на пузырь, залитый жиром, то Расса вернее было сравнить с железным шаром; мышцы на его теле выпирали так сильно, что он, казался одинаков со всех сторон. Фермопил отыскал этого двадцатипятилетнего парня в Кадисском порту, где тот работал грузчиком, в одиночку заменяя целую артель. Фермопил отдал его в обучение к Допу, и тому пришлось крепко потрудиться, пока из работяги-здоровяка, добродушного, будто объевшийся кот, проклюнулся поединщик. Силы он был неимоверной, но неповоротлив и медлителен, как вьючный верблюд. Доп гонял его до седьмого пота, лично придумал несколько специальных упражнений для выработки профессиональной ловкости воина. Потом принялся обучать рукопашному бою, затем фехтованию и верховой езде. Только после годичной учёбы представил он светлейшему нового телохранителя.

Было это в Египте. Десятерых сильных пленных вооружили и втолкнули в специальный загон, где их поджидал облачённый в доспехи Расс. Фермопил с интересом наблюдал за побоищем, сидя на специальной площадке на верху забора. Надо сказать, зрелище получилось коротким — Расс убил и перекалечил весь десяток в считанные минуты. Запустили ещё столько же, с тем же итогом. С тех пор новый страж ни на шаг не отходил от своего повелителя, а после гибели Допа, и вовсе стал тенью Фермопила.

— К тебе гонец, светлейший, — пробасил Расс, останавливаясь у входа и полностью заслоняя его своим телом. — От Берберка.

— Впусти, — Фермопил взглянул на Ульфа; взгляд полководца выражал полную покорность судьбе.

Мускулистый, высокий как мачта, негр в позолоченных доспехах Белых Султанов осторожно вошёл под свод шатра и склонился почти до земли.

— Говори, воин, — полководец обречённо вздохнул. — Что там у вас произошло?

— На нас напали, светлейший, — Султан склонился ещё ниже. — Сегодня ночью.

— Кто?

— Дивы, светлейший.

— Кто-о-о? Что ты мелешь, болван?! — От покорности судьбе Фермопил без промежуточных стадий перешёл к прежней ярости. — Ты надо мной издеваться приехал, сука?!

Негр рухнул на колени и ткнулся лбом в траву. Пробегая мимо, полководец в бешенстве пнул его в бок; негр не пошатнулся.

— Какие дивы? Ты будешь говорить, чёрная образина?!

— Он, скорее, не чёрный, а серый, — тихо сказал Арольт Ульфу. — Парень перепуган насмерть, и напугал его не светлейший.

Фермопил меж тем успокоился так же внезапно, как и взбесился.

— Продолжай, воин, — сказал он, плюхнувшись в кресло, и отхлебнув вина. — Какие дивы. Сколько. И что они натворили.

— Позволь говорить по порядку, светлейший, — вымолвил Султан; губы его тряслись, зубы негромко постукивали.

— Валяй!

— Ночью мы стояли на посту Оленьем проходе, светлейший. Я и три моих товарища. Ночь шла к рассвету. Вдруг прямо перед нами появились восемь всадников в белых одеяниях. Их кони мчались по воздуху, не касаясь земли, совершенно бесшумно. Не успели мы окликнуть их, как трое моих товарищей были стоптаны, но я увернулся и метнул копьё.

— Ну!

— Копьё пролетело сквозь тело всадника. Его огромный светло-серый конь промчался рядом. Холодная ладонь коснулась моего лица, и я потерял сознание. Потом мне сказали, что вторую цепь охранения они прорвали также быстро и бесшумно. Их видели все, кто стоял в дозоре, светлейший. Это дивы — мы ничего не могли с ними сделать.

Фермопил перевёл изумлённый взгляд с гонца на ветерана, потом на моряка.

— И что вы думаете по этому поводу там у себя? — спросил он.

— Все говорят, что мёртвые туземцы гневаются на нас. Что они выходят из могил, садятся на мёртвых коней и мстят нам. Воины боятся, светлейший!

— Ладно, проваливай! А вы что мне скажете, любезные собутыльники?

— Я думаю, что парень сказал правду, — промолвил Арольд суеверный настолько, насколько может быть суеверным старый моряк. — Помнишь, светлейший, Аллит рассказывал, как дивы в обличии туземцев истребили охрану Флика? Мне кажется та: если там орудуют дивы, то почему мы должны считать, будто здесь их нет? Страна-то одна.

— А как, по-твоему, великолепный?

Ульф не знал водятся дивы в природе или нет. Он, конечно, не мог дать категоричный отрицательный ответ, однако факт оставался фактом — лично ему дивы не встречались ни разу. Да и похвастать, будто лично знаком с человеком, видевшим дива своими глазами, он тоже не мог. До сегодняшнего дня. А, поскольку он впервые встретился с очевидцем, то, естественно, усомнился в его правдивости.

— Что я могу сказать, светлейший? — переспросил он. — Когда мы воевали возле Оа, мне помнится один из наших старых разведчиков, Аллен Пастух, перед каждой разведкой копыта своего коня обматывал всяким тряпьём, после чего получал прекрасную возможность двигаться совершенно бесшумно. Я тогда служил в пятом когопуле, так однажды, стоя на часах, чуть Кетлю душу не отдал, когда прямо передо мной возник всадник. Ладно, что Пастух не стал мне голов морочить, а просто показал фокус с копытами. Я, конечно, не могу утверждать наверняка, будто парень врёт, но если местным жителям известная уловка Аллена…

— Не слушай его, светлейший! — перебил Арольд. — ветераны — они вообще безбожники! Все до единого! Скажи-ка, лучше умник, почему копьё прошло сквозь тело?

— Я же не видел, прошло или нет, — пожал плечами Бартоно. — И ты тоже. Возможно, парень с перепугу промахнулся, хотя знавал я конников, которые предпочитали не уклоняться от копья, а отворачиваться. Вот глядите: мне бросают копьё в правую половину груди, а я поворачиваюсь направо и снова возвращаюсь в прежнюю позицию. Точно также и слева. Я сам частенько пользуюсь этим приёмом, меня ему Лолант научил.

— Ну, а прикосновение? — ехидно поддел ветерана моряк.

— Это уж и вовсе игрушки! Если бы я на всём скаку коснулся этого петуха, он вообще никогда бы не пришёл в сознание. Вот так.

— Значит, ты считаешь, что…

— Я ничего не считаю, светлейший. Мне просто кажется, что доверять надо, но и проверить не грех. Петухов надо сменить, они от страха там посходили. Отдай ветеранов мне, и, если это действительно не дивы, я приволоку их к тебе живьём. Всех восьмерых.

— Одумайся, Бортона! — завопил Арольд, бешено жестикулируя. — Ты бросаешь вызов подземным…

— Помолчи, селёдка! — отмахнулся Ульф. — Хуже смерти ничего не случится.

— Всё! — сказал Кэм, обращаясь к Афинянину. — Кони выдохлись.

Кан сжал ноги, останавливая размашистый галоп Дива. Повернулся назад. Да, вид у лошадей некудышный. Можно сказать — вовсе никакого. Ещё минута-две и встанут.

— Лик, ты бывал здесь?

— А как же?! Прятаться будем?

— Будем.

— Вон там — за поворотом есть хорошее местечко. А по ту сторону скалы — ручеек. В кустах пещера, а коней в лесу подальше спрячем.

Тронулись шагом, давая переутомлённым животным относительный отдых. Лик не соврал, нашли и пещеру и ручей. Светало. Напились. Умылись, выкупали лошадей и отвели их на маленькую полянку, раскинувшуюся у подножия другой горы, более удалённой от дороги. На обратном пути собрали хворосту.

Приказав двужильному Медису сварить еду, а остальным разрешив отдохнуть, Кан занял наблюдательный пункт на вершине скалы. Отсюда хорошо просматривалась дорога в обе стороны, да и соседние холмы, будучи ниже убежища разведчиков, были открыты для обозрения.

День просыпался. Мягко плескалось близкое море, от лёгкого утреннего бриза осторожно трепетали тонкие веточки сосен, пересвистывались жаворонки. Кан повертелся на плаще, пока не нашёл наиболее удобной позы, внимательно осмотрел окрестности. Ужасно хотелось спать, но он твёрдо знал, что выдержит несколько часов. Если будет погоня, он заметит её издалека и успеет предупредить товарищей. Так что пока не появится погоня, а она может появиться в течение трёх часов, либо вовсе не состоится, ему отсюда уходить нельзя — как командир разведки, он не имеет права довериться бдительности любого своего подчинённого, какими бы отменными служаками они ни были. Впрочем, последние несколько суток не прошли бесследно для самого ленивого из Норитов: спать приходилось то днём, то ночью, в зависимости от обстановки, есть тоже, когда придётся, так что если и была некоторая сонливость, то Кан легко отгонял её от себя.

«Тишина-то какая! Будто и нет никакой войны… вот бы её действительно не было! Хорошо бы так: закрыл глаза, сосчитал до трёх, открыл — и нету! Кто её только придумал? Люди в ту пору, наверное безмозглые были. Будь я на их месте, я бы тому, кто первый воевать начал, мигом башку открутил. Неужто люди настолько злы? Хотя, с другой стороны, То же Изолий очень добрый — кому угодно готов помочь, и Адамант и отец. А, может, и я таким буду? Поерепенюсь и привыкну? Гадство! При таких обстоятельствах всё может случиться.

Как всё-таки хорошо быть маленьким! Лежал бы сейчас в мягкой постели, поел, с ребятами подурачился, искупался… Да и взрослым быть неплохо, только бы война поскорее кончилась. Вот выгоним атлантов, вернёмся домой, на Венете женюсь…

Венета, Венета… как она там? Ждёт ли? Фу, ерунда какая! Конечно, ждёт, плачет по ночам втихомолку… ах, Венета, Венета! В недоброе время встретились мы с тобой! Ты там плачешь, а у меня здесь сердце болит. Быть бы мне сейчас под Коринфом, насколько бы легче на душе было! Но я приеду! Сегодня же повернём коней наюг. Вот только посмотрю на армию, какая здесь водится, пару вопросов кому-нибудь задам — и домой, к Ритатую!»

Всё было тихо, спокойно… мирно протянулся час, другой… жаркие лучи небесного титана начали припекать тело юноши: пришлось перебраться в тенёк на другое место. Третий час лениво проскользнул укротившейся тенью… Кан подождал ещё — на всякий случай. Никогошеньки! Дорога, будто вымерла.

Он спустился по склону вниз и нырнул в пещеру, где при свете тлеющих углей обнаружил Медиса, спящего сладким сном рядышком с Кэмом. Кан потряс Счастливчика за плечо, ещё сильней, коринфянин выругался бессвязно, но глаз не открыл.

— Ну, вы подумайте! — афинянин возмущённо всплеснул руками. — И у этого дрыхуна ещё хватает наглости обзывать меня засоней!

С этими словами он встал на колени и крепко зажал Счастливчику и рот, и ноздри. Спустя несколько секунд взъерошенный, ошалевший коринфянин с трудом выскользнул из бронзовых рук приятеля.

— Ты что, спятил? — злым шёпотом закричал он на Кана, и видя его веселье, пихнул его пяткой. — А если бы я спросонья за меч схватился?

— Так я же твою правую сразу блокировал! — объяснил Норит, заливаясь тихим хохотом. — Фиг бы чего у тебя вышло! — И становясь максимально серьёзным, добавил. — А теперь, марш умываться. Потом поешь и замени меня. Я пошёл.

— Послал же Арес начальничка! — услышал он, выскальзывая из пещеры.

На дороге было пустынно по-прежнему, а вскоре появился и Кэм… проснулся Афинянин, когда солнце уже садилось. Поужинали, наточили оружие, привели лошадей.

— Слушай, Лик, — обратился к эдейцу командир маленького отряда. — Эта дорога здесь одна, или ещё есть?

— Не, — потряс всклоченными кудрями малыш, — кроме этой дороги, только козьи тропы. Армия, если она тут, по ним не пройдёт.

— Это хорошо, — задумчиво протянул Кан. — Значит так, друзья мои, сегодня поворачиваем назад. Путь неблизкий, переходы будут большими, а посему, всем оставаться здесь. Я сгоняю до лагеря, если он, конечно, существует. Когда вернусь, тогда и тронемся. Если не вернусь, командиром назначаю Медиса. На разведку поедете вы Ним и Шат. Если и они не вернутся, мотайте домой.

Огромный серый жеребец размашистым галопом мчался по дороге, ведущей из Фессалии в Македонию. Мчался легко и свободно, будто не чувствуя тяжести своего молодого седока. Если бы посторонний зритель смог увидеть эту вольную скачку при тусклом неверном свете луны, ему несомненно показалось бы, что это мифический кентавр, не торопясь, прогуливается по ночной дороге — до того едиными, слитными казались тела всадника и его редкостного скакуна.

Мелкие камешки, попадавшие под бронзовые подковы Дива, с треском разлетались вдребезги, рассыпаясь искрами, гаснущими будто упавшие звёзды. Топот был далеко слышен. Но Кан не боялся засады, сейчас он не боялся вообще ничего. Под седлом конь, равного которому нет во всей Ойкумене, на поясе меч, изготовленный лучшим оружейником Аттики и железный кинжал, пробивающий любые доспехи, а в теле неимоверная сила, доставшаяся от далёких предков, с дубиной выходивших на пещерного льва… кого ему опасаться?! Покачиваясь в такт плавным прыжкам Дива, Кан с наслаждением глотал прозрачный воздух, наполненный ароматом горных лесов и трав. Как прекрасна жизнь! Какая чудесная вещь свобода! Мчаться бы так и мчаться, ощущая свою силу, молодость и полную раскрепощённость! Эх!

К сожалению, всему хорошему всегда приходит конец. Словно окаменев, на всём скаку встал жеребец, замер всадник — за очередным поворотом горы расступились, и в долине, открывшейся взору молодого ахейца, тысячами звёзд замерцали огни вражеского лагеря.

Теперь ехали осторожно, не торопясь. Когда до лагеря оставалось не меньше пяти стадиев, Кан слез с коня, уложил его на землю. Див, привыкший к подобным штукам хозяина, лежал, не шевелясь, и только глазом косил вслед уползающему афинянину. Что-что, а ползать с бесшумностью змеи Кан умел в совершенстве. Если уж ходил, будто кошка, так, что не раз пугал приятелей внезапным появлением, то в те минуты, когда решалась не только его судьба, но и судьба его страны, он крался без единого шороха.

Зная, что сторожевые посты атланты выдвигают на стадий от ближайших костров, он замер в двухстах шагах от границы вражеского бивуака, до боли в глазах всматриваясь в малейшие неровности почвы. На фоне огней ему удалось заметить живой бугорок шагах в сорока от себя. Караульный часто оглядывался на лагерь, значит, вскоре ожидал смену. До прибытия новых сторожей Кан решил узнать дистанцию между постами, а во время смены, пробраться за спины охране. И это ему удалось — хорошо всё-таки быть любимцем Фортуны!

Пока сторожа обменивались паролями, пока глаза и уши новой смены привыкали к ночной обстановке, он ужом проскользнул между ними, и сзади подобрался к одному из охранников. Ближайшие часовые находились в полустадие справа и слева, так что их вмешательства можно было не опасаться. Медленно-медленно, тихонько-тихонько подползал он к намеченной жертве, и вскоре оказался в нескольких локтях от неё, затем стремительно, но с прежней бесшумностью, рванулся вперёд и схватил за горло оцепеневшего от испуга и неожиданности атланта. Тот попробовал, было сопротивляться, попытался закричать, но железные пальцы разведчика Ритатуя перекрыли ему воздух, а в ямку между ключицами ткнулось острие кинжала.

— Только пикни, и конец тебе, клянусь Кетлем! — прошептал ахеец на имперском наречии. — Отвечай немедленно, кто такой?

Услышав родной язык, часовой несколько успокоился:

— А ты? — спросил он шёпотом, когда пальцы незнакомца немного разжались.

— Мне своего имени стыдиться не надо. Я десятник шестого когопула Дарра Дарок.

— Шестого когопула?! — обомлел охранник. — А что ты здесь делаешь?

— Не твоё дело! — отрезал Норит. — Твоё дело отвечать. Болтаешь ты, вроде, по-нашему, но ещё поглядеть надо, что ты за птица. Отвечай!

— Я Видам Антаха, копейщик десятка Багеты третьей сотни седьмой тысячи четырнадцатого когопула.

— Складно врёшь, — отметил Дарок. — Это Вторая Имперская, не так ли?

— Ну, да.

— А кто вами командует? Живо!

— Фермопил Ролоин.

— Ух, слава Кетлю, добрался! — Кан отпустил горло Видама, сунул кинжал в ножны. — Где мне найти твоего сотника?

— А зачем он тебе, — опасливо поинтересовался атлант.

— Радость ему великая привалила. Проводит меня к светлейшему, хорошую награду получит. С весточкой я от нашей Глисты к вашему Поросёнку.

Кан рассчитал верно: кому ж не хочется награду получить?! Зачем она сотнику — он и так богатый.

— Слушай, дружок, — умоляюще прошептал Видам, — мне совсем недолго тут осталось, а сотник, поди, спит давно. Подожди, пока сменят, я тебя сам отведу. Только Носорога нет, его Парс замещает.

Кан недовольно поморщился, но махнул рукой:

— Ладно. Давай, пока поболтаем, а то я две недели человеческого голоса не слышал. Как у вас тут?

— Плохо, дружок, — вздохнул Видам. — Туземцы словно с ума посходили, дерутся злее тигров. Из двухсот тысяч, почитай тысяч сорок в убитых да раненных числятся. Одних всадников тысячи три перебили.

— Ну, это ещё по-божески! У нас и вовсе армию ополовинили. Крепостей много брать приходится.

— У вас крепости, а у нас горы, — резонно заметил Антаха. — А мы к горам непривычные. Ещё и Фессалия впереди…

— Вы уж постарайтесь, лоботрясы несчастные! Больно жарко у нас там.

— Как же, слышал, зато пограбили всласть, с бабами потешились. А тут на каждую старуху и то по двадцать охотников — про молодых уже и не говорю. Ну, да ничего! Свалим Фессалию с Беотией, в Аттику вломимся, там, говорят, город большущий — Афины называются. Уж там вволю погуляем — я девок страсть, как люблю! А вот как с Афинами разберёмся, глядишь, и вам пособим.

— Зря ты, парень, про Афины сказал, — с издевательским сожалением заметил Кан.

Его затрясло от ненависти. Девушек этому мерзавцу подавай. Афинянок! Может, и Вису прикажете?!

— Почему это зря? — удивился ничего не подозревающий сластолюбец.

— Потому что мог ещё и пожить! — шёпотом выкрикнул Афинянин, выхватывая из ножен кинжал.

С хищным шипением остро оточенный клинок мелькнул в воздухе, мелькнул и вошёл в тело по самую рукоять. В ту же секунду Кан навалился на голов Видама и вдавил его лицо в землю, заглушив предсмертный крик.

Прикончив неудавшегося завоевателя, Норит осторожно осмотрелся, прислушался. Всё было тихо. Видимо, звуки расправы не донеслись до ушей соседних часовых. Мысленно поздравив себя с успехом, Кан вырвал кинжал из неподвижного тела. «Ещё одной сволочью меньше!» — подумал он, и с гримасой брезгливости вытер клинок и руку о плащ часового, на душе было погано. Как уже говорилось выше, младший из Норитов не испытывал удовлетворения от собственных побед, хотя угрызения совести его тоже не мучили — к своему участию в боевых действиях он относился, как к неприятной, но необходимой работе. Что касается разведки, то обманом Вилена и Литапаста он гордился куда больше, чем непосредственно боевыми успехами. Понятно, что расправа с подонком часовым в его глазах выглядела заурядным и достаточно подлым убийством — он предпочёл бы зарезать его в честной схватке. Вообще-то, сначала он намеревался просто оглушить своего собеседника, но тот сумел-таки вывести его из равновесия, поэтому-то сейчас Кан не ощущал ничего, кроме брезгливости к покойному.

Убедившись, что своими действиями он не наделал переполоха, юный ахеец всё так же медленно и осторожно пополз в обратную сторону. Ползти пришлось довольно долго, однако смена охраны была недавно, естественно, что Антаху найдут нескоро. Поспешишь — людей насмешишь: не хватало ещё, чтоб его застукали на обратном пути!

Дива Кан не нашёл, но это его тоже не беспокоило. Отползя от линии часовых стадия на три, он легонько посвистел и тут же услышал частый топот конских копыт — скакун мчался на зов хозяина. Теперь нужно было поторопиться, атланты ведь тоже не глухие. Див с места взял в карьер. При неверном свете луны такая скачка могла плохо кончиться, но Кан свято верил в чутьё своего четвероногого друга. И тот не подвёл седока — в считанные минуты он вынес его на дорогу. Здесь Кан умерил бешеный аллюр скакуна, перевёл его на прежний размашистый галоп. Отдохнувший Див с охотой перешёл на свой любимый темп.

Уже четвёртый час ждали разведчики своего командира. Ждали терпеливо и, хотя нервы были напряжены до предела, ни один из прежних подчинённых Афинянина слова лишнего не молвил, лишь иногда кто-нибудь одёргивал непривычного к их делу, а потому не находящего себе места Лика. В конце концов, Медис схватил его и, насильно усадив его рядом, крепко прижал к земле. Все, не отрываясь, следили за Шатом, он слушал землю. Осёдланные и взнузданные лошади паслись неподалёку.

Было темно и тихо, как в погребе; хотя луна и изливала свой бледный свет на дорогу, но чёрные тени скал надёжно скрывали ахейцев от постороннего взгляда. Шат предостерегающе вскинул руку. Разведчики, и до того сидевшие неподвижно, вовсе окаменели. Через минуту неугомонный Гетид вскочил на ноги и заорал так, что все вздрогнули:

— Ведите лошадей! Это Див!

— Точно? — усомнился осторожный Ним.

— Точно! Конь один и кован на все ноги!

Словно вихрь сорвал с места шестерых разведчиков, лишь Шат остался возле дороги сторожить прибытие командира. Стук подков слышался уже совсем отчётливо, вот из-за поворота появилась оскаленная морда серого скакуна. В это мгновение позади Шата раздался топот многочисленных конских копыт; вспрыгнув в седло, подведённой Ликом лошади, Шат вслед за остальными выехал на дорогу.

— Как дела, командир? — прогремел в ночной тишине его весёлый голос.

— Всё в порядке, ребята. Где панцирь?

— Держи, — Медис перекинул Кану доспех, Лик протянул шлем.

С лихорадочной быстротой облачаясь в латы, Афинянин сыпал слова, как горох, выкладывая полученные от Антахи сведения.

— Они нацелились в Аттику, — закончил он, уже застёгивая ремень шлема, — хотя надо учесть, что планы Фермопила могут измениться. Впрочем, настроение у солдат неважнецкое, так что придётся ему поковыряться. Поехали! — и он пришпорил Дива.

Разведчики, вытянувшись в двойную цепочку погнали коней в сторону Оленьего прохода.

— Не нравится мне эта заваруха, — сказал Гревс, подкладывая в огонь несколько сосновых лап. Пережёвывая новую порцию дров, огонь сперва потускнел, потом заплясал, словно от радости, играя отражённым светом на звёздах Мужества. — Хоть тресни — не нравится!

— У вас тут ещё что! — утешил его Ульф. — К нам попадёшь — вовсе взвоешь!

— Ладно, не пугай, Великолепный! — длинный и худой Маниэ, прославившийся своими редкостными способностями фехтовальщика, небрежно махнул рукой. — Туземцы везде одинаковы, сам знаешь.

— Под Коринфом армия, приятель, — вздохнул Бартоно.

— А я со всей армией драться не собираюсь. Шесть-семь человек — моя норма.

— Это здесь норма, там из боя до конца не выйдешь, иначе сомнут.

Разговор затих. Кандидаты в ветераны плотнее закутались в плащи, кое-кто прилёг вздремнуть, другие хладнокровно ожидали появления ночных чудовищ — с дивами им ещё драться не приходилось, интересно! Впрочем, многие совершенно не верили в потусторонние силы. Как и Великолепный, они считали, что дело придётся иметь с крайне хитрыми ловкачами, а посему относились к засаде, как к обычной, хотя и тонко задуманной операции. Вокруг костра собрались лишь десять из тридцати будущих ветеранов. Остальные, разбившись на два отряда, залегли на флангах. Первый — под прикрытием маленькой крепостушки, разваленной неделю назад, второй у прибрежной полосы.

— Зато у вас там есть чем разжиться, — мечтательно проговорил Гревс, подперев подбородок ладонью. — А здесь мы все вскорости в дышло от колесниц превратились бы, усохли бы, ровно Маниэ, — он хохотнул.

Маниэ снисходительно смерил его взглядом — коротышка хренов! Хотя коренастый и плотный Гревс был выше среднего роста, но рядом с приятелем действительно казался малышом — этаким здоровячком-бутузом.

— Молчал бы лучше, пузырь! Только Восену мешаешь.

Седая голова Восена была плотно прижата к земле — он слушал. Дожив до пятидесяти лет в бесконечных походах и сражениях, этот морщинистый «лунный дед» ни разу не нашивал головного убора ветеранов — Фермопил его слишком ценил, чтобы просто так отдать Онесси. Свои двенадцать железных колец Восен получал и здесь, да и отношение к нему во Второй Имперской было особое — таких стариков в этой армии больше не было, кроме Допа, естественно, так что ценили их одинаково. А иногда Восену даже отдавали предпочтение, ввиду его большего воинского опыта. Чего-чего, а опыта ему было не занимать, опытом он мог поделиться и с Допом и с Ульфом, и с Аллитом. В свои пятьдесят два года Восен не уступал в реакции любому из многих тысяч молодых солдат, а силой и выносливостью выгодно отличался от большинства более опытных, хлебнувших лиха войны бойцов, оставшихся в живых после египетской авантюры. Пять рубиновых значков Мужества были укреплены на его шлеме; ни один солдат Империи, кроме Грега Аллита, не мог похвастать таким набором отличий.

Аллит был тоже здесь. Он со свои любимым жеребцом по кличке Ураган прятался в развалинах крепости. Его задача была гораздо проще, чем у остальных: если кто-нибудь из призраков сумеет прорваться через пикет Грег его должен догнать, скрутить и привести обратно. И никто не сомневался, сто легендарный Грег это сделает. Подумаешь, дивы, если надо, Аллит скрутит самого владыку мёртвых Ягра и отвезёт, куда нужно! Никто и никогда не уходил от царя гонцов!

В молодости Аллит служил в лёгкой коннице и даже не помышлял о славе гонца и разведчика. Правда, никто лучше него не мог укротить самого строптивого жеребца, никто не содержал своего коня в такой чистоте и холе, как этот худой и кривоногий парнишка, но он был вообще-то обычным кавалеристом. Тем более, что лошадь ему досталась заурядная. Благодаря своему умению, он занимал обычно на скачках пятое-шестое места, но, как известно, власть предержащие никого, кроме призёров, не замечают. Не замечали они и Аллита.

Так царь гонцов и закончил бы свою карьеру обычным конником, получил бы кусочек земли в старости, либо лишился своей лихой головушки в каком-нибудь неудачном набеге, если бы не попался на глаза Ивену Аяхти. В одном из сражений с убнарами сотня, где служил Аллит, сумела опрокинуть бесстрашных чернокожих, и трём или четырём всадникам решено было вручить знаки Мужества. Увидев перед собой замухрышку Грега, Ивен, естественно, поинтересовался его заслугами. И оказалось, что замухрышка-Грег уложил пятерых здоровяков негров. Оказалось, что этот худой низкорослый парнишка в совершенстве владеет обеими руками, мечет копьё на сто с лишним локтей, а стрелы из лука пускает только в глаза противнику, чтобы не портить одежду и доспехи. Ивену нужен был разведчик, а ещё больше — гонец. Постаревший Аллан Пастух пока справлялся со своими обязанностями, но это на год на два, а дальше?

Одним словом, Грега забрали из сотни и прикрепили к Пастуху. Как ни странно, Аллан принял молодого соперника вполне радушно. Они вместе выбрали Грегу коня, вместе его обучили, а затем пришёл черед посвящения нового бойца в тонкости его новой воинской профессии. Аллит оказался смышлёным учеником, вскоре Пастух ушёл на покой с чистой совестью — его приемник перещеголял своего учителя. В короткие периоды между войнами, они встречались в маленьком имении Аллана, где он растил лошадей для армии.

Урагана он специально готовил для Грега: чёрный, как сажа, жеребец совершенно сливался с ночной мглой, как и положено иноходцу обладал мягким стремительным бегом, легко усваивал учение, а во время боя становился злей тигра-людоеда. Вообщем, конь для разведчика был идеальным. Только Кедр Ивена и Див во всей Империи превосходили скакуна Грега. Однажды Аллит попробовал объездить Дива, но тот почему-то невзлюбил его и сбрасывал регулярно, стоило только Грегу вскочить в седло. Возможно, легендарному наезднику, в конце концов, и удалось бы укротить строптивца, но он слишком хорошо изучил конскую натуру, чтобы доверить свою жизнь животному, которое его ненавидит. Он был мудр — этот пропахший лошадиным потом маленький наездник, и он отступился.

Сейчас он лежал на обрушившемся зубце бывшего ахейского укрепления и острым своим взором ощупывал ночную темень, откуда должны были появиться «призраки». Внезапно затанцевавший Ураган «сообщил» ему о том, что поблизости появились лошади.

— Тихо, Чернявый, тихо…  — время от времени шептал он коню, потом бесшумно забрался в седло. — Приготовиться…

— Десяток подчинялся своему собственному командиру Фарфу, назначенному Великолепным, но авторитет Аллита в делах такого рода был непререкаем — десять будущих ветеранов поднялись на ноги, разобрали оружие.

— Приготовиться…  — негромко сказал Восен, вставая и потягиваясь, пять рубиновых звёзд огнём горели на его шлеме.

— Приготовиться, — проскрипел десятник «прибрежного» отряда.

Дав знак, Восен снова уселся и потихоньку вынул меч из ножен.

А нет ли здесь какого подвоха? — спросил Ним, глядя на охрану ущелья. — Что-то больно мало их сегодня…

— Мало? — усмехнулся Шат. — Эх, ты, умник! Один такой старикашка десятерых Петухов стоит. Звёзды видел?!

Если бы Кан не торопился, он, скорее всего, прислушался к здравому голосу сомнения. Однако сейчас вся осторожность мира не укротила бы его нетерпение.

— Проскочим шагах в десяти от костра — ближе к берегу, — распорядился он, затягивая под подбородком ремень шлема. — Приготовиться…

Восемь лошадей роем стрел понеслись вперёд. Обмотанные тряпьём копыта мягко топотали по каменной ленте дороги. Атланты, до боли сцепив зубы, сидели не шевелясь. А всадники всё ближе, всё ближе…

— Стой! Кто идёт?! — на ноги вскочил командующий операцией Ульф Бартоно. В пламени костра тускло сверкнул обух его длинного топорика.

В ту же секунду взвизгнул конь… ещё один…

— Проклятье! — раздался вопль Шата. — Они натянули верёвки!

Див и конь Лика, скакавшие позади остальных, повинуясь приказу всадников, чудовищным прыжком перемахнули натянутые на расстоянии пяти шагов друг от друга крепкие пеньковые шнуры, промчались ещё полстадия и встали. Кан спрыгнул с коня, за ногу сдёрнул малыша наземь.

— Садись на Дива! — приказал он, скрипнув зубами. — Дуй в Коринф, во весь опор! Скажешь Венете… Нет, па-а-шёл!

Клинок меча плашмя стеганул Дива. Взвизгнув от боли и злобы, серый жеребец рванул во весь дух сквозь темноту, а Кан ринулся на подоспевшего Аллита. Грег на всём скаку отмахнул удар Афинянина, сбил его с ног плёчом Урагана и помчался за Ликом.

Неподалёку от костра кипела рукопашная — разведчики Ритатуя показали все свои зубы лучшим вражеским воинам: могучий Медис раскидал напавших атлантов; Аробист, обнявшись с каким-то пехотинцем, пытался пустить в ход кинжал; Ним, с первого же выпада уложивший своего противника, схватился с Маниэ; Кэм, оскалившись, точно молодой волчонок, наседал на Гревса. Но ахейцы наткнулись на куда более сильного и опытного врага: рычащего, матерившегося Эльида уже вязали; в воздухе мелькнули ноги дерзкого Шата. Это Великолепный Ульф Бартона применил один из самых любимых своих приёмов — бросок через плечо. Оглушив упавшего Гетида пинком в затылок, ветеран кинулся туда, где свирепствовал силач пастух, а с флангов уже бежали засадные десятки.

— Ним! — крикнул афинянин, поднимаясь с земли и подхватывая выпавший меч. — Ним, отрежь «горцев»! Кэм, задержи «моряков»! Держись, Медис! Я уже иду, держись!

Кэм и Ним, выполняя приказ командира, набросились на фланговые десятки. Самый опытный фехтовальщик из братьев Гетидов обрушил на врага ливень жесточайших ударов, прыгая из стороны в сторону так быстро, что атланты вынуждены были остановиться. Тогда Ним начал уводить их за собой, вовлекая противника в бой преследования. Умело маневрируя, вовремя отступая, Ним ухитрялся раз за разом избегать окружения. Правда, ни одного из преследователей ловкому Гетиду не удалось ни только убить, но и ранить. Впрочем, этого пока не требовалось. Зато Кэм убил одного и одного ранил… и в итоге, позволил себя окружить, оглушить и обезоружить.

Арабист, прикончивший-таки соперника, попал в железные руки ветеранов и его уже вязали, угостив парой другой крепких пинков. Медис ещё сопротивлялся, щедро раздавая удары ногами и секирой, Ульфу никак не удавалось добраться до этого богатыря — его оттесняли свои же.

А Кану, спешащему на помощь друзьям, преградил дорогу старый Восен. Молодой ахеец попробовал с ходу сломать его силой, но атлант так ответил нахалу, что тот едва удержал эфес меча. Пока они изощрялись в искусстве фехтования, Медис рухнул наземь — пятка Великолепного угодила ему в подбородок. Настала очередь последних разведчиков Ритатуя.

— Уходи, Кан! — кричал Ним, которого прижали к скале, он отбивался уже через силу и думал только об одном, кого бы выбрать из всей толпы, чтобы зарезать до того, как погибнет сам. — Уходи, всё кончено!

Нет, кончено было ещё не всё! Оставленный без присмотра, Медис порвал опутавшие его запястья ремни и, оглушив кулаком двух беспечных сторожей, вооружился двумя мечами. Пять или шесть ветеранов вынуждены были оставить Нима и переключить своё внимание на афинского богатыря.

Тем временем, Кан улучил момент и с такой силой заехал в щит ногой, что «лунный дед» кубарем покатился вниз.

— Ахайя! — взревел Норит и помчался на выручку Ниму.

Атакованные с тыла атланты несколько опешили от подобной наглости, позволив Гетиду, под шумок, вырваться из западни.

— Перережь наши верёвки, я прикрою! — Кан внезапным выпадом проткнул бок Фарфу, отбросил щитом одного и пинком в грудь другого атланта.

Обозлённые свыше всяких пределов, ветераны Второй Имперской насели на молодого сорвиголову, но Кан был ещё опаснее Нима — ведь его обучал сам Тенций Норит. Он не защищался. Он нападал, отступая. И кто знает, чем бы всё закончилось, но в эту секунду Гревс выбил у Медиса последний меч, а Маниэ и Восен свалили обессилевшего Нима. Правда, Медису удалось подмять Гревса и задавить его своими ручищами, но это была уже агония — атланты со всех сторон навалились на богатыря и связали его так основательно, что он и пальцем бы не пошевельнул. Кан остался один.

«Теперь действительно — всё!» — мелькнуло в мозгу юного афинянина — даже, будь они простыми копейщиками… Бежать, бежать!»

— Беги, братишка! — услышал он хриплый бас Медиса. — Беги!

Не крикни, Медис, промолчи, и Кан действительно убежал бы — он уже ничего не мог поделать, но вопль пастуха привёл к обратному эффекту. Его друзья, избитые и связанные, думают о нём, пекутся о нём… А он?!

Повернувшись, он помчался по дороге прочь от связанных товарищей. Разъярённые ветераны бежали вслед, ругаясь и потрясая клинками. Кан остановился и выхватил из чехла дротик — знаменитое изделие кузнеца Норита… передний атлант рухнул на колени, хватаясь руками за древко, торчащее из груди. Второй прикрылся щитом, но железный наконечник легко пронзил это тонкое препятствие и впился в тело. Третьему короткое копьё угодило в живот; он тоже умрёт, но не скоро — рана мучительная и безнадёжная.

Кан ликовал: десять дротиков — это десять сражённых врагов, а с остальными… Там будет видно, что сделать с остальными! Однако радость его была несколько преждевременной — широкими лёгкими прыжками к месту кровавого представления приближался лучший воин Первой Имперской — сам Ульф Бартоно. На бегу он уклонился от летевшего навстречу дротика, отбил топором второй… Афинянин понял, что времени у него почти не осталось. Он обнажил меч.

Их поединок был короток, но жесток и обоюдоопасен. Кан почти не уступал Великолепному в силе и знании фехтовальных приёмов, совсем не уступал в реакции гибкости и ловкости, но значительно хуже изучил кулачный воинский бой, включавший в себя и бой ногами. Это его и сгубило. Мощный удар ногой, нанесённый афинянином пришёлся в пустоту, а Ульф не промахнулся — его каменная пятка угодила точно туда, куда он её и нацелил, «под ложечку», в солнечное сплетение. Любой другой был бы неминуемо сбит с ног. Канн согнулся лишь на долю секунды, но Бартоно было достаточно и этого — он успел обрушить на голову своего противника обух своего топора, удар был настолько силён, что Норита буквально швырнуло на колени, он потерял сознание и повалился на бок — в пыль каменистой фессалийской дороги.

Тёмный силуэт беглеца маячил шагах в тридцати от Урагана, несущегося во весь опор. Аллит уже не раз хватался за дротики, притороченные к седлу, но снова со вздохом опускал руку — он должен взять соперника живым, и только живым — или грош ему цена. Он пробовал ещё ускорить бег своего скакуна, но ничего не получалось — Ураган делал всё, что было в его силах и даже свыше собственных сил. И всё же беглец постепенно почти незаметно увеличивал разделявшее их расстояние!

Тысяча дивов! Никакое умение! Никакой опыт не могли помочь Алитту — беглец удалялся! Это было невероятно! Немыслимо, Но это было так — он не мог догнать ахейца! Ярость душила знаменитого конника, такая ярость, какой он давно не испытывал. Много лет назад последний раз испытал он горечь поражения. Казалось бы, пора забыть о тех временах, когда никому не известный всадник лёгкой кавалерии выжимал из своего невзрачного конька все силы, но оставался за чертой призёров. И он успел о них забыть, проклятый беглец своим существованием напомнил забытое, возбудив в Греге настоящую ненависть. Грег не мог даже предположить наличие у туземцев коня более быстрого, более сильного, чем Ураган, выращенный самим Пастухом. Значит, беглец гораздо лучше знает своё ремесло, чем он — царь гонцов, живая легенда. Это было маловероятно, но такую возможность нельзя было исключить. И всё же самый опытный, самый умелый наездник, оставляя позади себя Урагана, должен был иметь коня, по крайней мере, равного Урагану. Только это удерживало не знавшего промаха руку Аллита, иначе он давно мог убить вражескую лошадь, но в данных обстоятельствах, ему хотелось захватить не только всадника, но и коня.

Лик, конечно, не знал от кого убегает, но, судя по тому, что Див никак не мог оторваться от преследователя, преследователь этот, по крайней мере, вдвое превосходил маленького фессалийца по части верховой езды. У себя в городе Лик считался одним из лучших наездников, он не уступал и взрослым. Так что гнавшийся за ним атлант был явно не простым кавалеристом, а если ещё учесть скоростные качества Дива, за которым враг следовал, как привязанный, то не мудрено, что малыш обеспокоился не на шутку. Впрочем, у него хватило сообразительности не подгонять серого жеребца, не сбивать ему темп, да и подгонять Дива и не было никакой надобности — он сам постепенно набирал ход, чувствуя позади себя запах ненавистного человека, пытавшегося когда-то лишить его свободы. Если он подчинился своему нынешнему хозяину, то это отнюдь не означало, что давнишнему недругу можно позволить сесть в седло. Всхрапывая от страха и ненависти, злопамятное животное наконец превзошло самого себя — оно помчалось так, что Лику пришлось на секунду закрыть глаза — у него закружилась голова.

— Чтоб я сдох! — Грег выпучил глаза. — Это же Див!

Да, не один жеребец в Ойкумене не мог бы уйти от Урагана, да ещё с такой лёгкостью — за минуту он оторвался от преследователя на двадцать шагов, и наддал ещё! Теперь было поздно хвататься за дротики — на таком расстоянии, да ещё во время такой скачки попасть в беглеца не было никакой возможности. Гнаться тоже бесполезно, сейчас Аллиту не помог бы даже Кедр и Вена. Проклятье!

Знаменитый наездник остановил взмыленного коня и не торопясь поехал восвояси — ему не в чем было упрекнуть себя. Судьба сильнее.

Крах Первой Имперской

Пока разведчики Ритатуя испытывали свою горестную судьбу, сам архистратег союзной армии тоже времени зря не терял. Ежедневно, ежечасно маневрируя крупными отрядами воинов, прощупывал он крепость фронта противника, в коротких разведывательных сшибках готовя свои войска к решительному столкновению с захватчиками.

Да, как это ни странно, афинский полководец ничуть не был смущён отсутствием в действующей армии её лучших бойцов. Его это мало интересовало: в подобном сражении один человек и даже десяток практически ничего не решают, даже если этот десяток будет сплошь состоять из Канов Норитов. Гораздо большую пользу, если не решающее значение, представляют монолитность, стойкость и взаимопомощь всего войска — выучка и физические данные абстрактного «среднего» солдата. В результате долгих прикидок и перетасовок Ритатую удалось повысить уровень боеспособности наименее организованных отрядов за счёт присоединения их к самым надёжным частям. Локрийцы и эпирское племя иритов находились в подчинении у Кэнта. Саламинцы держались рядом с беотийскими и афинскими гоплитами, а фессалийская пехота была усилена коринфийцами и этолянами.

В общем, для битвы всё было готово. Дело было за немногим — за разведчиками. Ритатуй не мог и не хотел ввязываться в большую драку с Виленом, не зная, сколько времени у него в запасе. Вполне могло случиться так, что на следующий же день уставшему от бойни ахейскому войску придётся отражать атаку Второй Имперской. Эта неожиданность могла плохо кончиться. Цари, жрецы и даже вожди небольших фракийских и македонских племён осаждали Ритатуя требованиями ускорить сражение или хотя бы назвать конкретную дату, но архистратег упорно отмалчивался, а в особо трудные минуты раздражался приступами малопонятных пророчеств. Он ждал донесений. Он умел ждать. У худого и щуплого Ритатуя были не нервы, а стальные канаты.

У рослого и могучего Фидия нервы оказались послабже. Впрочем, его собственный десяток подавал ему плохой пример: после отъезда Кана и Кэма Нориты и их ближайшие соратники забыли про веселье. Братья и Кул кстати и некстати вспоминали прежние проделки своего младшенького, у Венеты глаза были вечно на мокром месте, а Эвридика с Миданой грустили из солидарности с прекрасной коринфянкой.

Один Орфей, наперекор всему и всем, пытался развеять грусть-тоску овладевшую таким весёлым, в недавнем времени, десятком. Однако, надо сказать, это ему удавалось всё реже, поскольку запас озорных песенок, даже у него, был весьма ограничен. Конечно, Фидий старался держать марку: не бегал ежедневно на дорогу, ведущую в ставку Ритатуя, и не просиживал там до вечера, как Венета; не впивался взглядом в каждого воина, носящего чешуйчатый панцирь, как братья; зато заметно посуровел и стал плохо спать ночами. Ещё бы ему было не беспокоиться — срок генеральной битвы неумолимо приближался, а в десятке отсутствовали два лучших — в чём он никогда и никому не признался бы — воина.

И в один прекрасный день терпенье старшего из братьев Норитов истощилось окончательно. Прекратив обычные учения десятка, не доведя их и до половины обычного времени, он отправился к архистратегу, оставив у костра лишь щит и копьё с дротиками. Члены десятка оторопело смотрели ему вслед.

— Ты куда? — крикнул Торит, но Фидий не удостоил его ответа.

Через четверть часа он подошёл к шатру Ритатуя. Охранники молча скрестили копья, загородив вход. Десятник смерил их злобным взглядом:

— Мне нужен стратег Ритатуй, — сказал он холодно. — Доложите ему о том, что десятник Норит из сотни Априкса тысячи Норита хочет видеть главнокомандующего.

Заявление Фидия произвело впечатление на телохранителей полководца — они, разумеется, слышали о погроме, учинённом в шатре Литапаста.

— Архистратег занят, — извиняющимся тоном ответил один из сторожей.

— Я подожду.

— Ну, зачем же, — послышался из шатра озабоченный голос Ритатуя. — Входи, Фидий.

Главнокомандующий союзной армии сидел на походном стульчике возле небольшого стола, уставленного посудой. Напротив — на таком же сиденье расположился незнакомый Фидию парнишка в грязном изорванном хитоне, перетянутом в талии широким поясом из медных блях с двумя привешенными по бокам кинжалами. Лица Фидий не разглядел — его закрывали свесившиеся пряди слипшихся от пота и пыли волос — зато запах конского пота, которым так и разило от парнишки, он учуял сразу. «Гонец… Откуда? С какими вестями?» Впрочем, о том, что новости нерадостные, можно было прекрасно понять по хмурому лицу полководца.

— Рад видеть тебя, Фидий, — сказал он, хотя выражение его лица говорило о противоположных чувствах. — С чем пришёл?

— С жалобой.

— На кого? Говори, не бойся… хотя, что это я…

— Я хочу пожаловаться на тебя, архистратег, — отрезал Фидий.

— Потише, воин. Не видишь — спит человек? — Ритатуй кивнул на парнишку. — Ты, похоже, совсем рехнулся. Жаловаться мне на меня же! Мне что — себя в кандалы заковать?

— В кандалы никого заковывать я не прошу; я просто прошу тебя, стратег, встать на моё место.

— А что — я бы не отказался! Только хотелось бы знать, кто на моё встанет. Нельзя ли покороче, Норит, у меня дел невпроворот.

— Можно и покороче, — согласился Фидий. — У меня в десятке осталось девять человек, из них три девушки.

— Так, дальше!

— Вот я и хотел бы знать, что мне прикажешь делать с таким десятком?

— Ах, вон ты о чём! — Ритатуй с неожиданной яростью зашипел, как рассерженный кот. — А ну, пошёл прочь, паршивый молокосос, времени нет о тысячах позаботиться, а тут ты со всякой мелочью! Я кому сказал — проваливай!

— Мой десяток имеет две благодарности, — холодно ответил десятник. — Одну от тебя, стратег, другую — от Кэнта Аркадца. А поскольку больше ни один отряд не награждался дважды, я считал, что мы сражаемся лучше других. Скоро решающее сражение, и сотник Априкс надеется на нас, как прежде. Как прикажешь быть с этим, стратег?

— А как прикажешь быть тем, у кого после боёв в строю осталось по шесть-семь человек? — с гневной ехидцей поинтересовался Ритатуй. — Всем идти жаловаться к архистратегу?

Тут уже взъярился Норит — нашел, с чем сравнивать!

— Если бы нас покрошили атланты — я бы молчал в тряпочку! — рявкнул он. — Да только всё дело в том, что атланты с нами никак не могут управиться! Людей у меня взял ты — так дай кого-то взамен! Требование моё справедливо, и криков твоих я не боюсь — не так воспитан! У меня всё!

— Нет у меня людей, Фидий, — устало сказал Ритатуй. — К тебе ведь кого ни попадя не пошлёшь… Знаешь, что если хочешь, возьми вот этого малыша, — он коснулся склонённой головы гонца.

Парнишка с трудом поднял лицо от сложенных на столе рук, потускневшие от усталости синие глаза его уставились на Фидия с тупым равнодушием. «Хорош!» — подумал десятник, а вслух сказал:

— Только детей нам и не хватало. Девушек защищали, теперь ещё и этого придётся.

Парнишка в ответ презрительно скривил рот:

— Смотри, как бы самому помощи не запросить, — процедил он сквозь зубы. — Тоже мне — любимец Ареса! Без тебя обойдусь как-нибудь, мне бы только со сволотой имперской поближе встретиться.

Самоуверенность малыша Фидию понравилась.

— Ладно, — сказал он со вздохом, — раз больше никого нет… Как тебя зовут, гигант?

— Звать его Ликом, — поспешно сообщил Ритатуй. — И поверь, Фидий, он малый не промах, так что передай своим, чтобы не задирались, а то снова за пополнением заявишься.

— Пошли, что ли…  — Фидий хлопнул эдейца по плечу. — У костра отоспишься.

— Кстати, — заметил стратег, когда Лик со своим новым командиром выходили из палатки, — будь добр передать Кэнту, чтобы пришёл ко мне. И срочно.

— Будет исполнено, — отозвался Норит, и добавил, прощаясь. — Хайре!

«Хайре…  — подумал Ритатуй с горькой усмешкой. — Радоваться-то нечему — вот в чём беда!»

Всю дорогу от шатра полководца до бивуака правого фланга новые соратники протопали молча. Фидию, вместо двух отменных рубак получившему ободранного мальчугана, само собой было не до разговорчиков. Едва не падающий от усталости Лик был тоже не очень расположен к беседе.

Десяток встретил их настороженно, впрочем, Лик не обратил на это внимания. Пробормотав «Я малость вздремну», он рухнул возле костра на чей-то плащ, по-хозяйски завернулся в него и захрапел.

— Это кто? — спросил Торит, тыча пальцем в спящего.

— Пополнение. Не видишь что ли? — огрызнулся Фидий. — Мидана, слетай к Аркадцу и скажи, что их обоих с Гертом вызывает Ритатуй.

Мидана охотно кивнула и убежала.

— Ну, не знаю, как насчёт Кэма, — рассуждал между тем младший Изолид, задумчиво разглядывая Лика, — а Кану он совсем не уступит. По крайней мере, что касается возможности похрапеть.

— А что он вообще за фрукт? — поинтересовался Орфей.

— Откуда мне знать! — с досадой ответил десятник. — Ритатуй говорит, будто он себя неплохо проявил. А где — о том лишь двоим ведомо. Ну ладно, хватит трепаться! Венета, Эвридик… тьфу ты… Эвридика, варите ужин. Остальные, айда за мной!

Доведя учения до конца молодые воины вернулись к костру. Венета, Мидана и Эвридика уже поджидали их с ужином, Лик всё ещё спал.

— Во даёт! — с восхищением сказал Орфей.

— Подъём, старина! — Кул потряс нового товарища за плечо и тут же отшатнулся в сторону; мгновенно проснувшийся Лик вспрыгнул на ноги и схватился за рукояти ножей. — Сумасшедший какой-то, честное слово!

Лик озирался по сторонам с абсолютным непониманием:

— Э, приятели, где это я? — спросил он. — Ах да, вспомнил! Ведь ты мой командир Фидий.

— Совершенно верно, — подтвердил старший Норит. — А это твои товарищи: Леон, Торит, Гифон, Кул, Орфей, Эвридика, Мидана…

С каждым новым именем дугообразные брови Лика всё ближе сходились к переносице. Он хорошо помнил, что уже слышал их, но где — спросонья вспомнить было довольно трудно.

— … Венета, — закончил Фидий.

— Ве-не-та?! — Лик вздрогнул и повернулся к девушке. — Коринфянка?!

— Коринфянка, — подтвердила та и оглянулась на Фидия.

— А ты Фидий Норит? — глаза маленького фессалийца широко распахнулись.

— Верно! Откуда ты меня знаешь?

Ошеломление Лика было полным:

— Вот это да! — промолвил он и замер, как вкопанный, лицо его побледнело, словно у мертвеца. — Вот это да!

— Откуда тебе известно моё имя? — Фидий шагнул к оцепеневшему мальчику, встряхнул его за грудки.

— Так это, значит, меня вместо Кана и Кэма? — вопросом на вопрос ответил тот.

— Отвечай! — Фидий встряхнул его ещё сильней.

— Да убери ты лапы, бревно тебе в глотку! — заорал выведенный из зыбкого равновесия Лик. — Из Фессалии я, из Фессалии! С братом твоим за атлантской нечистью следил!

— Что, что с ними?! — это уже Венета схватила Лика за руку и трясёт его со всей силы. — Где они? Ну, говори же ты!

— А что я тебе скажу? — в свою очередь спросил эдеец, опуская голову. — Врать меня не научили… Я из Эдеи, город наш спалили атланты. Уцелел чудом, очнулся на закате, пошёл в погоню за врагами, чтобы за родных отомстить. По дороге встретил ваших, меня взяли к себе. Напали на обоз авангарда, потом прорвались сквозь стражу Оленьего прохода, чтобы основные силы разведать. На обратном пути в Оленьем проходе наткнулись на засаду…  — малыш тяжело вздохнул и замолчал.

Девушки, плача, утешали рыдающую Венету. Плакал мужественный Леон, опустив плечи, замерли старшие братья Кана, Орфей тупо смотрел себе под ноги…

— Скотина! — гневно сказал Кул, хватаясь за рукоять меча; слова чёрным потоком хлынули из кривящихся губ Изолида со всё возрастающим бешенством. — Подонок! Сволочь фессалийская! Сам удрал, а товарищей бросил, подлюга! Своими руками удавлю!

Он бросился на Лика. Фидий и Торит перехватили его, Изолид бился в их могучих объятиях, стараясь вырваться, плакал навзрыд и поносил эдейца, на чём свет стоит. Десятой доли тех оскорблений, которым подвергся Лик, хватило бы для пяти смертельных поединков. Но Лик не двинулся с места, пока Кула не утихомирили. Только тогда он сделал шаг вперёд:

— Я не буду драться с тобой товарищ. Ты потерял друзей и ещё не знаешь меня. Не завтра-послезавтра будет решающее сражение, и ты увидишь, боюсь ли я смерти. И тебе будет стыдно за свои слова, я знаю. Виновным я себя не чувствую — я ничем не помог бы ребятам, атлантов было слишком много. Кроме того, уйти мне пришлось не по своей воле, по приказу. В нашем отряде приказы было принято выполнять без рассуждений — хороши они или плохи. Вот так.

У костра воцарилось неловкое молчание. Неизвестно, сколько бы длилось оно, если бы не Торит:

— Не обижайся, эфеб, — сказал он, обнимая за плечи маленького фессалийца, — Кул не ведал, что творил. Кан был его лучшим другом. Не таи зла, не лелей обиды. Ты полноправный воин нашего десятка, и если кто обидит тебя, тот будет иметь дело с нами. Садись, и помянем героев чашей вина.

Узнав о смерти младшего сына, Терций только плечами пожал: он давно знал, что мальчишке не суждена долгая жизнь — не приспособлен он к ней, слаб и вял. Чего такого жалеть? Судьба! Аиду и Персефоне принесли скромную жертву, чтобы впустили несчастную душу в свою подземную обитель. Устроили небольшой поминальный пир, на этом всё и кончилось.

Куда больше печалились фессалийцы. Они узнали о гибели Афинянина и торжественно поклялись отомстить за его смерть. Иолай, Эврит, Ясон и юный лапифский царевич Пейрифой насели на Ритатуя — требуя назначить срок генерального сражения, а в случае отказа или обычных увёрток пригрозили увести обратно свои войска.

— Это вы хорошо придумали, — спокойно ответил им Ритатуй. — Негоже оставлять Фессалию без защиты. Ты, Пейрифой, и ты, Ясон, завтра же двинетесь домой. В крупный бой с противником не вступайте, тревожьте его набегами, как привыкли. В помощь отдаю вам Якхикса и три тысячи гоплитов из личного своего резерва. Задержите Фермопила, хотя бы на месяц. За этот месяц мы разобьём Первую Имперскую и придём в Фессалию, я вам обещаю.

Ритатуй ошибся в расчётах, а это с ним случалось не часто. Война с Виленом затянулась на всю осень. Онесси сумел доказать, что каким бы плохим учеником ни был он сам, учитель-то у него был преотменный! Служить под командованием Ивена и ничему не научиться — это нужно быть вовсе умолишённым, а Вилен Онесси дураком не был. Из Империи прислали подкрепеление — полностью укомплектованный, хорошо обученный двадцать первый когопул под началом Герминия — тридцатилетнего полководца, который наводил порядок на севере будущей Италии. С помощью свежих сил Вилен сумел потеснить войска Аристарха и снова вплотную приблизиться к Коринфу.

Фессалия гибла под нажимом Фермопила. Ролоин брал город за городом, отряд Ясона нёс тяжёлые потери, ежедневно сшибаясь с имперской конницей. Пала Лариса, пожары гуляли по Фтии. Под Дельфами потерпело сокрушительное поражение эпирское ополчение. Сгорели Феры, на крепостных стенах Калидона выли одичавшие псы… Казалось, вся Эллада вот-вот захлебнётся в собственной крови. Медлить долее стало невозможно — был уже открыт путь на Фивы.

Холодным утром в начале дождливой зимы ахейская армия была поднята на ноги командирами за два часа до обычного срока. Плотно позавтракав и оправившись, воины с хмурыми лицами начали снаряжаться. Сотники, не скрываясь, предупредили бойцов на какое дело пойдут.

Звон доспехов по всей ширине Истмийского перешейка встревожил вражеские пикеты; к Вилену помчались конные гонцы. Не прошло и четырёх часов, как узкая полоска земли между двумя морями затряслась от тяжёлой поступи сотен тысяч ног, обутых в боевые сапожки, центры обеих армий, которыми, соответственно, командовали Мелас и Герминий, встретились раньше флангов.

Как и полагается по ритуалу подобных торжественных встреч вперёд вышли поединщики, чтобы перед всеми и своими, и чужими, продемонстрировать свою силу и искусство боя. Атланты громовым криком приветствовали двух знаменитых ветеранов — красу и гордость имперских армий — Ульф и Восен, потрясая поднятыми над головой мечами и щитами, горделиво прохаживались по ничейной земле, не выказывая ни волненья ни нетерпенья. Посмеивались, подзадоривая ахейских гоплитов, а сами нет-нет, да обменивались понимающим тревожным взглядом — эллины не кролики, просто так зарезать себя не позволят.

Зря ты убил Допа, — сокрушённо сказал перед боем Восен. — Лучшего напарника тебе не найти!

— И это я слышу от самого Восена?! — ободряюще улыбнулся Ульф. — Да Железный Палец — мальчишка рядом с тобой!

— Я уже стар, Великолепный, — покачал головой ветеран-поединщик. — Эта война для меня последняя; если останусь жив уйду на покой.

— Что же ты будешь делать на родине? Строевая лошадь гибнет в мирном труде.

— Денег до конца дней хватит, — старик гордо вскинул голову, — да к тому же Ивен приглашал в учителя к сыну: потомок Аяхти должен умело обращаться с оружием.

— Так зачем тебе этот поединок? — полюбопытствовал Бартоно. — Откажись.

Глаза старика блеснули негодованием:

— Отказаться? Когда ближний родич царей Империи оказывает мне честь, признавая мои заслуги и умение? Ты спятил, мальчишка!

— Ты куда? — Меласс крепко ухватил за плечо своего племянника, служащего у него сотником личной охраны.

Золотоволосый красавец Мелеагр мотнул головой в направлении вражеской фаланги…

— Хочу судьбу испытать.

Фиванский басилевс презрительно скривил губы.

— Никогда не думал, что сын Ойнея не уважает собственный род! Если выйдет кто-нибудь из Онесси, я первый вытолкну тебя ему навстречу, но драться с безродными псами — этого я не допущу! Я послал за Эвритом и Тенцием, они проучат атлантов. И это для них большущая честь. Не считаешь ли ты себя крепче Тенция?

— Мне не доводилось скрестить с ним клинка, — запальчиво возразил Ойнид, — но если придётся — рука не дрогнет!

Подчинённые Мелеагра с восхищением и гордостью слушали своего начальника. Мелеагра любили все, кого сводила с ним судьба. Во-первых, он был красив, как бог, сложен и развит с удивительной гармонией. В его прекрасных синих глазах светились ум и достоинство, даже незнакомые проникались к нему доверием с первого взгляда. Нравом он обладал открытым и простым, говорил, что думает, никогда не сквернословил и не тиранил окружающих. Его вежливость у фивян вошла в поговорку, как и его храбрость. И при всём при том он никогда не хвалился своими добродетелями и заслугами.

Впрочем, один недостаток за ним всё же водился: его легко было обидеть, и тогда… силы он был неимоверный, а ловкости его могла позавидовать любая кошка, поэтому, стоило ему завестись, как всё кругом превращалось в первобытный хаос. Только близкие друзья позволяли себе шутить с неистовым Мелеагром — друзьям он прощал многое. Вот и сейчас он обиделся на дядю, но постарался сдержаться по двум причинам. Во-первых, перед ним был пожилой человек, а кроме того — глава его рода. Поэтому, для порядка поворчав о том, что ближайшие родственники норовят превратить его в простое украшение фивского престола, он перенёс своё раздражение на врага и торжественно поклялся сложить свою голову, если войско потерпит поражение.

— Я запрещаю участвовать тебе в поединке! — резко сказал Кэнт.

Тенций засопел, как рассерженный бык:

— Никто не вправе запретить гоплиту схватиться в врагом! Мне сам Эгей вручал серебряный меч — я лучший поединщик Аттики.

— А мне плевать, как мои тысячники владеют мечом, лишь бы отрядами командовали, как следует! У тебя под началом три тысячи воинов, а ты за минуту перед боем, хочешь бросить их на произвол врага, лишь бы перед фивянами покрасоваться! Стыдно Норит! Совесть иметь надо!

— Правильно, — поддержал стратега Гивс. — Чем бы ни кончился поединок, ты к своим вернуться уже не успеешь. Будь ты простым тысячником, замену тебе бы нашли, но афиняне подчиняются только тебе.

Знаменитый поединщик в бешенстве плюнул на землю. Но сторону Кэнта приняли и Герд, и Изолий, и Эллиот…

— Я тебя заменю в поединке, — сочувственно сказал Адамант, — только не ставь над моей тысячей Априкса. Хорошо? Руководи ею сам.

Десяток Норитов проводил Адаманта завистливыми взглядами — любой из парней охотно поменялся бы местами с афинским тысячником.

— А вы не боитесь, что он может и не вернуться совсем? — тихо спросила Мидана.

— Кто? — засмеялся Кул. — Дядюшка Адамантес? Да он одной левой любому имперскому щенку голову напрочь оторвёт!

— Ты думаешь, только ахейцы умеют головы отрывать? — Мидана обожгла его гневным взглядом. — А ветераны, к твоему сведению, не барашки! И не щенки. Орит, например, хоть и покрепче некоторых дерётся, а с ветераном даже безоружным спасовал!

— Да ладно тебе! Чуть что, сразу: «Орит, Орит»! Нашла с кем Адаманта равнять!

— Лучше бы всё же отец пошёл, — заметил Гифон.

Через полчаса после брошенного вызова на нейтральную полосу вышли Адамант и Эврит. Они спокойно двинулись навстречу атлантским поединщикам. Сойдясь, остановились в нескольких шагах друг от друга.

— На вид, дохловаты, — оценил имперцев фессалийский боец.

Афинянин, как более опытный, покачал головой:

— Атлеты, оба. А то, что с виду — ничего особенного — так это ещё хуже. Стало быть, фехтование знают досконально. Поостерегись на всякий случай.

— Как поделим? — спросил Ульф.

Восен кивнул на Эврита:

— Этот наверняка силой берёт, а я ему не уступлю. Бери длинного — он порезвей.

— Беру старика, — сказал Адамант. — Тебя он обманет, битый лис. Да и выглядит покрепче.

Ахейцы поменялись местами. Атланты тоже.

— Не нравится им наш расклад, — отметил афинянин, — соображают. Начнём, как есть, переиграем по ходу.

Прикрывшись щитами, две пары бойцов решительно преодолели оставшееся расстояние, схлестнулись. В сыром пасмурном воздухе замелькали мечи, послышался гулкий звон бронзы.

Адамант приступил к делу осмотрительно, осторожно. Ульф тоже не торопился. А вот у Эврита с Восеном сразу завязался обмен тяжеленными ударами. Не сходя с места, точно матёрые быки, уставившие лоб в лоб соперника, они бились что есть сил, так, что бронза трещала. Эврит толкнул противника щитом, Восен не пошатнулся и тоже проверил его на крепость, с тем же успехом. Афинянин, тем временем, уводил Великолепного от второй пары, затем, когда счёл расстояние достаточным, резко повернул и со всех ног бросился назад. Ульф, слишком поздно разгадавший уловку ахейца, метнул ему вслед кинжал, но опытный Адамант предвидел подобную реакцию противника — заброшенный за спину щит отразил вражеский клинок.

Атланты взвыли от ярости и разочарования — Ульф явно не успевал на помощь Восену; старый поединщик на несколько секунд остался один против двух грознейших противников. Они ударили разом с разных сторон. Меч Эврита старик отразил щитом, но клинок Адаманта, встретившись с атлантским мечом, соскользнул вниз и распорол вражеский панцирь в области живота. Восену этот приём известен не был — во всей Ойкумене его знало полтора десятка человек; и все они принадлежали к семьям трёх афинских друзей.

Поединок можно было считать проигранным. Но Восен не даром считался гордостью Второй Имперской — понимая, что жизнь его утекает песком между пальцев судьбы, он бросился на Адаманта и обхватил его тело руками, тесно прилепившись к нему. Ошарашенный афинянин на секунду растерялся, а потом перехватил меч клинком вниз и несколькими ударами прикончил атланта, освободившись из его яростных объятий. Однако этого времени Ульфу вполне хватило для того, чтобы смертельно ранить Эврита.

Поединок Ульфа и Адаманта был долог и яростен. Длинным рукам и выносливости оружейника Бартоно противопоставил свой огромный опыт и чудовищную силу. Звон клинков и лязг щитов заполнил пространство между враждебными фалангами на сто шагов в обе стороны. Силы были почти равны, поэтому дело решила воинская уловка.

Подманив афинянина к телам павших бойцов, Великолепный несколькими перемещениями развернул его спиной к лежащим и ринулся в решающую атаку, осыпая врага ливнем ударов. Адамант попятился, и на секунду потерял равновесие, споткнувшись о тело Эврита. Этого мгновения, этой задержки атланту оказалось достаточно, чтобы проскользнуть афинянину за спину… Окровавленный кончик вражеского клинка выглянул из нагрудной пластины панциря знаменитого Адаманта. Он ещё несколько секунд стоял, не веря в своё поражение, потом, собрав остаток сил, зычно позвал: «Тенций, Тенций, ко мне!» — и повалился ничком.

Его победитель, высвободив клинок из тела поверженного ахейца, в свою очередь, издал оглушительный клич атлантского воинства: «Кетль сияет!» — и, прикрывшись щитом, медленно пошёл на вражескую фалангу.

— Кетль сияет! — ответили ему ряды Первой имперской и обрушились на эллинов.

Грохот столкнувшихся армий распугал даже орлов, барражировавших в небесах. Обескураженные поражением своих поединщиков, бойцы центра союзного войска невольно попятились, но свирепый Мелеагр во главе своей сотни с такой яростью набросился на атлантов, что свёл на нет первоначальное преимущество имперской солдатни.

— За Адаманта! За Адаманта! — загремели вслед за фиванским богатырём ахейские воины, разгораясь гневом и решимостью.

На правом фланге союзной армии сражение проходило в будничной обстановке — лучшие бойцы Ахайи, уже имевшие опыт схваток с Белыми Султанами, по привычке тесно сомкнули щиты, врезались во вражеский строй и принялись за дело с основательностью ветеранов. Десяток Фидия рассредоточился в третьей и четвёртой шеренгах своей сотни, построенной в десять рядов, так что в начале сражения лишь обе лучницы участвовали в схватке, экономно расходуя стрелы. Малыш Лик нервно облизывал сохнущие губы — облачённый в отцовский панцирь и прикрываясь не по росту большущим щитом, он опасался, что не сумеет удержать ряд в строю гоплитов. При всей храбрости и ловкости он всё-таки был слишком лёгким для столкновения грудь в грудь.

— Не трусь, Эдеец, — ободряюще подмигнул новичку добросердечный Торит. — Если что, мы тебе пособим, придержим слишком крупных. Твоё дело подменить Леона, пока он шлем поправит и пот вытрет; а это дело пары минут.

Массивный Леон, опора фаланги, согласно кивнул своим уникальным шлемом; часть конских волос с боковых гребней сползла на грудь любимого сына Тенция Норита:

— Двух минут мне вполне достаточно, — поддержал он своего «заступника». — Ты главное не забывай — с какой стороны вклиниваться.

Очередь скрестить клинки с атлантскими гвардейцами десятку Норитов пришла через полчаса после начала боя. Первыми за копья взялась основная линия десятка — Фидий, Эвридика, Леон, Мидана и Гифон; чуть погодя, они метнули свои копья в противника и обнажили мечи, поочерёдно заступив места выдохшихся бойцов первого ряда. Девушки стойко приняли тяжесть сражения в развёрнутом строю при активной поддержке Орфея и Торита, стоящих позади них.

Юный эдеец старательно тыкал копьём поверх плеча могучего Леона, что получалось у него не очень удачно, поскольку рослый Норит осыпал противостоящих ему атлантов настоящим градом ударов. Он размахивал тяжеленным своим клинком, словно спицей в катящемся колесе, и малышу было крайне сложно выбрать момент для того, чтобы провести выпад. А ещё он с трудом сдерживал ярость, вскипевшую в сердце при виде врага. Вот они — эти крысы, что в его отсутствии загрызли заботливую, самоотверженную матушку и смешливую сестрицу…

— А ну, пусти меня, афинянин! — зарычал он, не справившись с очередным всплеском злобы, и проскользнул в первый ряд со стороны щита, прикрыв им отступившего Леона.

Его буквально трясло от бешенства и ненависти. Швырнув щит в лицо своему противнику, он выхватил кинжалы и, упав на колено, вонзил один из них в пах атланту, стоящему перед ним, а второй — в бедро стоящему справа…

— Крысы! Крысы! Крысы! — вопил он, размахивая окровавленными клинками. — Всех зарежу, всех порву! Крысы!

Развёрнутый строй — вещь, не терпящая импульсивности, пока её держат. Гоплитов — тяжёлую панцирную пехоту не зря подбирали в стандартном облачении и неделями учили держать строй. Самый сильный, самый быстрый, самый ловкий атлет в одиночку бессилен против стены сомкнутых щитов, над которой видны лишь головы, облачённые в шлемы, а в промежутках торчат остро отточенные клинки. Пока эдеец устрашающе размахивал своими ножами, сразу три копья ударили ему в грудь и шлем, а противник, стоявший слева, саданул его щитом в бок. И отправиться бы Ликаону на встречу со своей потерянной семьёй, если бы не Леон.

Леон оказался быстрей всех атлантов — он сгрёб малыша за шиворот и отбросил его в третий ряд, заткнув образовавшуюся брешь своей внушительной особой. Ножи у Лика отняли, Эвридика несколькими звонкими пощёчинами привела его в чувство, а Фидий клятвенно пообещал, что если эта фессалийская истеричка ещё раз позволит себе что-то подобное, то она (в смысле эта фессалийская нервная баба) до конца войны будет драить доспехи всему десятку.

— Ты мне, гадёныш, не смей строй рушить! Пришибу, и никто не заступится! — так закончил свою исключительно экспрессивную тираду грозный десятник Фидий Норит.

Меж тем, троица гоплитов десятка в составе Леона, находящегося в центре, и Торита с Орфеем, примкнувших к нему с боков, выдвинулась вперёд на пару шагов, и Эвридика вручила Лику его потерянный щит.

Ритатуй расположился на насыпном холме в тылу возле того места, где смыкались войска центра и левого фланга. Согласно Допотопным греческим традициям, на левом краю размещались наименее обученные, наименее снаряжённые отряды. Здесь ожидался, поэтому прорыв вражеской армии. На военном совете обсуждались два варианта противодействия этой вероятности. Якхикс предлагал своевременно ввести в бой резервы, чтобы стабилизировать ситуацию. В этом случае лучшие войска Эллады рано или поздно сломают строй врага на правом фланге, и тогда вместе с конницей можно будет окончательно отрезать атлантов от Коринфа и нанести массированный удар в тыл центру.

Сам же архистратег союзной армии настаивал на втором варианте плана, более рискованном, но и менее ожидаемом со стороны вражеского командования. Военный совет к этой задумке отнёсся с опаской, поддержку Ритатуй нашёл лишь в Аркадце, Эллиоте да Эврите. Пришлось «включать пророка», давить на соратников заслуженным авторитетом. Конечно, этой выходкой он ставил под удар славу не только непобедимого полководца, но и ясновидца, однако он был твёрдо убеждён в правильности своего выбора и готов был рискнуть всем.

Десять самых опытных гонцов на самых быстрых скакунах терпеливо ожидали приказаний стратега, коротая томительное время за игрой в кости. А полководец не отрывал взгляда от картины разворачивающегося сражения. С высоты холма ему были прекрасно видны и бьющиеся войска, и резервные отряды, и командные пункты врага.

Судя по тому, что полоса фронта медленно, нехотя, но всё же удалялась от Ритатуя в том месте, где сражались лучшие силы союзного войска, а левый фланг упорно держался на месте, ахейские воины научились одолевать атлантов. И не только простых пехотинцев, но и отборные отряды Белых Султанов. Однако в запасе у Вилена стояли ветераны, которых Ритатуй опасался больше остальных. По мнению Аркадца, ветераны и в одиночку могли оказать сопротивление всей союзной армии, поэтому архистратег и не спешил, давал возможность осторожному Вилену пустить в ход резервы. А для этого должны были созреть весомые причины.

Одной из таких причин стал натиск правого фланга ахейцев. Единожды обратившись в бегство, воины шестого когопула Первой имперской внутренне надломились. Они вдруг поняли, что тоже хотят жить, и не намерены отдавать свои драгоценные жизни за государство, которое не даровало им — сиротам поневоле — и крупицы человеческого тепла, человеческого участия. Они вдруг вспомнили свои школы, в которых ничего, кроме тяжёлого труда и побоев для воспитанников не предусматривалось. Они вспомнили смерть своих друзей от рук преподавателей в предвыпускном сезоне и невозможность отомстить за них убийцам. Нет, Белые Султаны не разучились владеть оружием, не растеряли накопленных сил; просто из безукоризненных механизмов убийства они превратились в обычных солдат. И вместе с другими пятились под натиском южан, фракийцев и отборных отрядов афинского ополчения.

Опасаясь окружения, Флик бросил в бой шесть тысяч ветеранов, имевшихся в его распоряжении. Когда в передних рядах появились пожилые хмурые мужики в бронзовых обручах вместо шлемов, отступлению атлантов пришёл конец. Пелопонессцы и коринфяне были остановлены, а вот афиняне дрогнули, когда стали нести настоящие серьёзные потери. Ведь, как ни крути, они были всего лишь ремесленниками; дома у них остались семьи. И им сделалось страшно погибать на чужбине, оставив без поддержки родителей, жён и детей.

— Ветераны…

— Они ввели в бой ветеранов…

— Они спустили на нас ветеранов, — пошли гулять причитания по несокрушимым прежде рядам ополченцев.

Герт, заметив, что афиняне попятились, посоветовал Кэнту подкрепить их цепниками и Священным Фивским отрядом. Других резервов у них не было. Однако на сей раз появление фивян и гвардейцев-башей положения не спасло…

И тут над строем пятящегося ополчения поднялся сотник Априкс — известный всем и уважаемый всеми.

— Я что-то не понял вас, воины! — заорал этот уравновешенный и ироничный кузнец. — Они ветераны, сетуете вы. А мы-то кто?! Мы разве не ветераны?! Мне стыдно за нас соседи. Умирать где стоим! Кто отступит — тот больше не афинянин! Тенций, Изолий, хорош прятаться за спины мальчишек! Марш в первый ряд!

Пристыженные знаменитым Априксом, афиняне встали намертво. Фидий, Леон, Торит, Гифон и Орфей рубились практически бессменно, отрабатывая по два срока взамен менее сильных товарищей. Мидана и Эвридика расстреляли оба колчана и бились копьями. Лик поменял щит — первый был до неприличия изрублен свирепым точно кабан, ветераном, лицо которого пересекал страшный рваный шрам, а на правой руке не хватало двух пальцев. Этого зверюгу малышу ни за что бы не одолеть, если бы не дротик Леона, впившийся атланту под правую ключицу. Лишь на секунду замешкался раненный, но её вполне хватило, чтобы измотанный, казалось бы, Лик дотянулся до его шеи…

Центр союзной армии тоже держался прочно. Здесь бились царские дружины Аттики, Беотии, Этолии и Коринфа. Профессиональные воины успешно встретили и ветеранов, введённых в сражение Герминием, едва у ахейцев наметился прорыв. Мелеагр, вооружившийся оглоблей от колесницы, с молодецким уханьем принялся охаживать ею лучших бойцов Первой имперской. Под удар этого неотразимого снаряда угодил и Ульф Бартоно, получивший тяжёлую контузию. Ладно, верные товарищи вынесли Великолепного в тыл, а Вилен приказал вылечить его и сегодня в бой не пускать, даже если очнётся. Такие вояки Вилену были нужны живыми.

А вот левый фланг союзников на втором часу безумной резни дрогнул и начал пятиться. Плохо обученные ополченцы, составлявшие фалангу в этом месте, бились храбро, но уступали захватчикам в выучке. Потеряв треть наиболее упорных и азартных своих товарищей, они начали отступать, огрызаясь на врага и ропща на своё командование.

— Подмога! Нужна подмога! — кричали они, пятясь, сражаясь и умирая.

Тысячники слали гонцов к Якхиксу, командующему левым флангом, указывая на то, что удерживать подчинённых от бегства без пополнения становится всё проблемнее. И что они не могут гарантировать ничего. После длительных и отчаянных просьб Якхикс двинул в бой две тысячи щитоносцев — тот мизер, который был ему выделен Ритатуем.

Увидев, что вражеский полководец израсходовал последний резерв, Вилен, устроившийся на верхушке одной из маниол, велел бросить в атаку ветеранов и отправить конницу на прорыв. Через полчаса левый фланг союзников обратился в бегство. Атланты попытались зайти в тыл основной фаланге, но были остановлены дружинами мирмидонян, саламинцев, локров и мегарян, до поры, до времени примыкавших к войскам центра. А конницу Муроба встретили фессалийцы.

— Ерунда! — объяснил Вилен мудрецу Амо, сидящему рядом. — У ахейцев конница лёгкая, а у нас тяжёлая. Через полчасика, максимум, час Муроб сомнёт туземцев и ударит в тыл. Наливай, мудрый!

— Смотри, светлейший, из ставки туземцев куда-то поскакал верховой, — с тревогой отозвался учёный.

— Пустяки! Это у кого-то нервы не выдержали! Кто-то хочет вернуть беглецов, — хохотнул Онесси.

— Архистратег Ритатуй сказал «Можно»! — выкрикнул гонец, осаживая коня у ставки Литапаста.

— В сёдла! — приказал Литапаст, поднимаясь с кресла.

И пятнадцатитысячная конница, собранная из всех союзных государств, медленно стронулась с места, постепенно набирая скорость.

— Что это там за тучка образовалась? — поинтересовался Амо, с удовольствием отпивая из кубка превосходное вино Вилена Онесси.

— Тучка? — благодушно откликнулся командующий Первой имперской. — Какая ещё тучка?

Но благодушие его улетучилось без остатка, когда пыль, поднятая шестьюдесятью тысячами конских копыт, заволокла четверть горизонта. Провели! Провели, как лопушка-огородника в портовом притоне! Что делать?!

Учитывая полное отсутствие резервов, у Вилена было два выхода: погибнуть с честью или спастись с позором. И будь он не представителем имперского правящего дома, он, возможно, выбрал бы первый вариант…

Десяток гонцов разлетелся из ставки к командирам когопулов и командующим частями фаланги. И когда латная ахейская конница обрушилась на правый фланг атлантов, отшвырнула остатки вражеского конного когопула и зашла в тыл Первой имперской, ни Вилена Онесси, ни сорока тысяч наиболее боеспособной пехоты под Коринфом уже не было. Пока атлантские солдаты гибли под бронзой «туземцев», их блистательное командование ускоренным маршем двигалось к Микенам, где стоял многочисленный имперский гарнизон и хранились приличные запасы продовольствия. Прикрывали отход остатки некогда непобедимого когопула ветеранов.

Увлечённые расправой с туловищем дракона, ахейцы выпустили из внимания, что его голова осталась цела. Нет, от острого взора Ритатуя эта картинка не скрылась, но он не считал ликвидацию Вилена первоочередной задачей, его больше интересовала ликвидация армии. Куда он денется, этот Онесси с двумя когопулами?!

К вечеру от Первой имперской, кроме беглецов осталось около десяти тысяч пленных — атланты не имели привычки сдаваться. Десяток Фидия обошёлся без потерь, если не считать лёгких ранений Кула и Гифона. На ночёвку войско остановилось в покинутом хозяевами лагере.

— Завтра устроим погоню, — жадно хватая зубами с вертела куски мяса, прочавкал Эдеец, — и добьём этих скотов до последнего.

— Какой ты кровожадный, — усмехнулся бледный от потери крови остряк Гифон.

Малыш поперхнулся, а Мидана укоризненно покачала головой:

— Я бы посмотрела на тебя, Норит, если бы с твоей сестрой сделали то же, что и с его! — молвила она, стирая навернувшуюся слезу. — Крыс надо бить беспощадно.

— Ладно, был неправ, — отмахнулся Гифон. — Если надо, значит — хана крысам!

Но мечтам десятка сбыться было не суждено — вечером к Ритатую на до смерти загнанном коне примчался гонец от Ясона, а утром архистратег созвал военный совет.

— Вторая имперская вышла к Дельфам, — сказал он, входя в шатёр, где расположились басилевсы и стратеги. — Что будем делать?

После долгого и жаркого спора союзная армия разделилась. Южан и коринфийцев было решено оставить для полного освобождения Пелопонесса. Ириты остались тоже. Все остальные должны были скорым маршем выступить навстречу Фермопилу. Раненных приютили коринфские жители, вознаграждённые архистратегом. После выздоровления они должны были присоединиться к воюющим.

Первой под приветственные крики товарищей и горожан ушла гордая победой конница. Пехота последовала за ней, двое суток спустя, — надо было отойти после сражения. И собрать добычу, конечно. Благодаря победе, ахейская армия лишилась легковооружённой пехоты. Её сменили гоплиты, облачённые во вражеские доспехи.

А десяток Фидия лишился одной из своих лучниц — Мидана вернулась в отряд Кэнта. Было много слёз, клятв и объятий, за которыми нетерпеливо и празднично улыбаясь, наблюдал бывший сотник микенской армии Герт Щитоносец, нагружённый пожитками лучницы…

Content

Александр Колосов
Гроза над Элладой

Пролог

Вилен

Ульф

Афины выступают

Глубинная разведка

Суд

Первая операция

Позиционная война

Освобождение Коринфа

Роковая разведка

Крах Первой Имперской