О звериках с любовью

Рассказы о животных

Виктор Квашин

Дизайнер обложки Владимир Квашин

© Виктор Квашин, 2018

© Владимир Квашин, дизайн обложки, 2018

ISBN 978-5-4483-8345-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Зверики из моего окошка

Утро. С кружкой горячего чая сижу за столом напротив окна. За спиной гудит печка. В метре за окном стужа: минус пятнадцать с ветром.

Высоченные ясеня качают чёрными ветвями на фоне ещё не определившегося с цветом на предстоящий день неба. Вместе с голой веткой раскачивается нахохлившаяся почти как шар птица. Я уже знаю, это спит или просто терпит до восхода одинокий дрозд. Так они ночуют. И почему не спрятаться хотя бы за ствол дерева? Наверно, обычай у них таков. Только солнышко проглянет сквозь оголённый лес на сопке, эта птица переместится на нашу облепиху, чтобы позавтракать морожеными ягодами.

С шумом свалилась на заоконную кормушку воробьиная стая и принялась тарахтеть клювиками, не забывая регулярно поднимать головы, чтобы высмотреть потенциальную опасность. Одно «Цик!» воробьишки любого ранга — и вся стая уже в воздухе, а через секунду в ветвях густой ёлки.

Пока клюют, успевают подраться, выяснить отношения. Это, наверно, самцы. Иногда так оттаскают друг друга за клювы, что писк стоит!

Вообще, воробьи живут парами — на всю жизнь. Только вот жизнь их коротка… Любо наблюдать, как они весной жмутся друг к дружке, целуются, как песни поют — не подумаешь, что воробышки.

А зимой в стаю сбиваются, так, видимо, легче зиму пережить. В наши края воробьи проникли вместе с людьми, сами они здесь не выживают — зимы суровые и корма в тайге мало. Вот и живут только в человеческих поселениях.

Наклевались воробьи пшена, расселись на проводе. Тут как тут поползень пал ниоткуда на кормушку. Не успел клюнуть пару раз, воробей сверху коршуном, согнал. Кому понравится, когда на тебя садятся?

Вот они, воробьи, караулят: сами не едят и других гоняют. Поползень же висит на стене вниз головой, момент поджидает. Стоит воробью-часовому зазеваться, поползень падает на кормушку, клювиком вдоль плоскости, сбоку как-то зёрнышки подбирает. Два-три проглотит, три-пять в клюв наберёт — и в лес, под кору прятать.

Воробьи лишь чуть крупнее поползней, но это «чуть» играет роль — воробьи всегда прогоняют поползней. Правда, в прошлом году зимовал у нас лихой поползень. Распластается на кормушке, крылья и хвост растопырит, клюв-шило раскроет и шипит на противника. Его никто не мог прогнать. Нет его в эту зиму, кто знает, куда делся отважный…

Солнышко поднялось над лесом, небо голубизну проявило, веселее стало в птичьем царстве. Петух кур за ворота вывел, на солнечную площадку. Куры-то рады, роются, ковыряются, клюют что-то. А петух на бугорок, да в небо глядит не отвлекаясь. Часами есть-пить не будет, лишь бы опасность не проглядеть.

А опасность страшная — смерть летучая, спастись от которой невозможно. У нас тут два вида ястребов, да другие хищники мной не опознанные, но опасные не менее. Каждое лето стадо куриное лишается от семи до десяти своих членов, и большинство погибают от клювов пернатых хищников. Почему-то лиса или кот дикий не вызывают у кур такой паники, как ястреб. Крик поднимают, отступают, в случае нападения разбегаются, но без смятения. А воздушная тревога — будто Змей Горыныч летит — вызывает панику вплоть до потери сознания. И потом не найдёшь кур до самой темноты, а то и ночь в снегу просидят.

Был случай, выскочила жена на шум куриный. Ястреб улетел, кур не видно, а одна валяется посреди двора. Оплакала убиенную курочку хозяйка, в ведро сложила, на веранду поставила. Сердце чуть успокоила, пошла курочку щипать, а курочка-то как взлетит! Да и побежала в курятник. Обморок у неё был.

Однажды ястреб на спине курицы прямо в гнездо въехал. Там я его и изловил. Отважная птица! Наверно страх в нём генетически отсутствует. В глаза смотрит, головой крутит, так и норовит цапнуть. Поранил меня. Видно было, что приготовился жизнь задорого отдать. Отпустил я его с уговором. Посидел он на ветке долго, минут десять, наверно не верил, что жизнь вернулась, да и устал от борьбы. Улетел. Но уговор сдержал, не вернулся в том году ни разу.

Куры на поляне бесснежной траву сухую косят, а воробьи к ним под ноги всей гурьбой переместились, тоже что-то выискивают, может, семена мелкие, или камешки для зобиков. Куры на них внимания не обращают — здесь, на природе, всё общее. А в курином дворе, когда зерно им даёшь, норовят воробья клюнуть — гонят от хозяйского корма.

Пока нет воробьёв, на кормушке поползни и синички. Поползни тут главнее, поскольку синицы меньше. Набирают в клювы пшено и улетают прятать. Пока поползни летают, синички клюют, потом тоже набирают и прячут. Все соблюдают порядок и субординацию. И всем хватает. Поползни и синички делают запасы. Если синички переключаются на другое или просто отдыхают, то поползни носят без устали весь световой день или пока корм не кончится. Это стратегия! Наступят лютые времена, когда снегом завалит все травы и кустарники, когда всё что можно подберут зерноядные, и тогда придёт бескормица в паре с жестоким холодом и вороны с сороками будут подбирать замёрзшие птичьи трупики… Вот тут-то и пригодятся запасы. Прыгай только по стволам да заглядывай в каждую щёлочку и, если не сам туда припрятал, так другие сотоварищи — всегда найдёшь столько, чтобы не замёрзнуть.

Не помнят птички куда прячут. Это и неважно. Главное, чтобы был запас. Потом, весной, потянутся росточки пшеницы, а то и кукурузы, из поленницы дровяной или из щели сарая, если дождик туда достанет. А поползни с синичками выживут и исчезнут с глаз на лето, поскольку интимное дело — тайное. А на зиму снова прилетят.

Дятлы! Два пёстрых с малиновыми шапочками и подхвостьями обследуют гнилой телеграфный столб, который электрики категорически отказываются заменять, пока сам не завалится. Конечно, длинноклювая семейная парочка всегда найдёт в щелях этого столба что-то на перекус. Они дружат. По очереди поклевали прибитое к столбовой подпорке снизу сало. Но не задержались, полетели обследовать другие деревья. А вообще-то эти дятлы — гости постоянные. У них здесь зимний кормовой участок.

Налетают к нам и зелёные или седые дятлы. Они крупнее пёстрых и действительно зелёного цвета. Недавно узнал, что эти дятлы питаются зимой божьей коровкой. Кто знаком с этим красивеньким многочисленным вредителем картошки и брал его в руки, знает его отвратительный запах. Понятно, что конкурентов за эту добычу у седого дятла нет. А коровки осенью, перед холодами массово летят прятаться на зиму, набиваются во все щели, в поленницы дров, проникают и в дом, как ни закупоривайся. С подоконников в иную осень сметать приходится слой этих жучков в два пальца толщиной ежедневно. Так что, по-видимому, зелёные дятлы зимою не голодают.

Зелёные дятлы исключительно хорошо слышат насекомых сквозь дерево. И если дом деревянный и старый, то хозяевам редко удаётся спокойно поспать после восхода солнца — сядет такая птичка на оконный наличник, головой повертит, да как даст клювом — что молотком по раме!

Как-то прибегает ко мне сосед:

— Пойдём, я тебе мелкашку дам, ты мне дятлов постреляешь, а то у меня глаза уже не видят.

— Ты чего, дед, сбрендил? Не буду я мирных птичек стрелять.

— Да ты глянь, что они с уликами сделали!

И точно, в каждом улье дыра с кулак и именно напротив рамок, а рамки выедены. Стрелять я всё равно отказался — сам дед виноват, укрывать на зиму ульи надо. Я-то умнее, в прошлом году оставил пчёл на улице зимовать, так укрыл их картонными коробами. Пошёл среди зимы посмотреть, а дятлы и картон пробили и ульи на стыке корпусов… Слышат они пчёл сквозь стенку улья, да ещё и сквозь картон. Ну, что ж, накрыл сверху чехлом из простыни — покушения прекратились. Наверно, неудобно дятлам на тряпке сидеть.

Воробьи снова проголодались, всей стаей свалились на кормушку. Тарахтят клювиками, словно град идёт. Перемещаются постоянно, галдят, взлетают, садятся иногда на спину друг другу, толкаются. Но в этой кажущейся толчее есть порядок: ни один воробей не сядет на корм, все рядком, головой к кучке зерна, клюют с краю, по порядку. Кому места не хватает, втискивается между другими или ждёт, но на корм ногой не ступит.

Взлетели разом. Тут же синичка садится прямо на кучку пшена — воробьиный закон не ей писан. Воробей падает на неё сверху — приходится слететь, но пару раз клюнуть успела.

Пока воробьи на кормушке, поползень висит вниз головой на кусочке сала. Сало умышленно прибито снизу к подпорке столба. Мелкие птички легко его достают, зато не добираются вороны и сороки. Те снимают кусок целиком и уносят, а мелким не достаётся.

Между прочим, воробьи тоже едят сало, да ещё как! Но только в сильные морозы. Видно, зерном в мороз не согреешься, а сало — лучшее топливо!

Во! Белка! Чёрная, пушистая, вытянув хвост, стремительно несётся по насту меж стволов. А вот и подружка. Играют! Наелись уже. Они поселились в эту зиму на чердаке заброшенного соседского коровника. Тепло там, в сене, и не беспокоит никто.

Снега мало пока, и добыча орехов не доставляет труда. Белки, как и дятлы, прекрасно чуют маньчжурские орехи сквозь снежный покров и даже сквозь лёд. Тут и там видишь раскопанные маленькие воронки и ореховую шелуху. В иную зиму первый снег выпадает с дождём, и эта каша смерзается сплошным бетонным настом. Дятлы долбят и лёд — им нипочём с их клювами. А белкам беда. На этот случай мы с осени запасаем маньчжурские орехи, и когда начинается голод, выкладываем понемногу.

Зверьки и птицы мигом обнаруживают подкормку. Белочки забирают орех, несут на дерево и там поедают. Дятлы имеют в округе несколько наковален. Это развилка дерева или трещина в пеньке, куда можно вставить орех, чтобы затем разбить. Дятлы работают — только осколки летят. Тут же вьются синички, подобрать крошки. К вечеру на месте подкормки остаются лежать только пустые орехи.

Загадка, как они умудряются узнать, что орех пустой, даже не надкусив его? Сколько раз находил в тайге брошенные кедровые шишки наполовину с орехами. Специально проверял — все пустые! Белка, бурундук, мыши, кедровки, сойки, дятлы — все распознают пустой орех, и никто к нему не прикасается. Человеку разумному для таких результатов, пожалуй, понадобится сначала создать научно-исследовательский институт… А эти первобытные народцы обходятся опытом поколений.

А вот и сойка появилась. Чрезвычайно красивая птица! И столь же осторожна. Она знает о сале под столбом, несколько раз удавалось клюнуть. Но тут человечья территория и это опасно. Поэтому она осматривается, перелетает, подолгу сидит на одном месте. Наконец, решается, садится на столб, пытается достать сало. Но висеть на лапах вниз головой сойка не умеет, поэтому срывается и улетает.

Куры насторожились, подняли головы, стали сдвигаться в сторону курятника. Но не слишком боязливо. Высматриваю причину. Ах, вот он, красавец! Фазан-петух шествует независимой походкой вразвалочку, волоча длинный переливающийся хвост, прямо сквозь куриную стаю. Они сторонятся, но не бегут. Фазан неторопливо скрывается в кустарниках. За ним поспешно перебегают открытое пространство две курочки-фазанки.

Им тоже сейчас ещё сытно. Полыни, изобильные семенами, и другие травы стоят ещё не укрытые снегами и не оклёванные птицами. Да и под ногами полно открытой пищи. А в иную зиму очень трудно фазанам.

Во время голодное самцы покидают участок и улетают неизвестно куда, чтобы оставить корм самкам. Мы стараемся подкормить их кукурузой, насыпая её под навесом. Бедные курочки! По рыхлому снегу пробираются, за ними траншеи остаются. И корм находят не все и не сразу. А снега если идут, то один за другим. Сначала видишь три следа, потом два, потом один с трудом сыщется. А потом до весны ни следочка фазаньего…

А весной мужики заезжие обижаются, когда на вопрос: «Ну, что, фазанов стреляешь?» я чуть не в драку лезу. Не понимают!

Фазан, вроде курица, а птица умная и гордая. И смелая. Каждую весну на кочкастом болоте фазан с фазанкой цыплят выводят. Она на яйцах сидит, а он неподалёку ходит, кукарекает периодически, чтобы фазаны-соседи его участок стороной обходили. Однажды слышу, кудахчет фазан сердито, да уж больно беспокойно и долго. Пошёл посмотреть. Крадётся крупный котяра к гнезду фазаньему. А фазан-петух у него на пути стал и кричит, ногами топочет, расфуфырился весь. Остановился я понаблюдать, что из этого выйдет. Кот-то по-всякому сильнее фазана. А если что, я котяре не позволю беспредел творить. Победил ведь фазан! Ушёл кот, не стал в драку ввязываться.

Ну, вот, вспомнил про котов, а тут и наш собственной персоной нарисовался. Идёт в вразвалочку, морду от кур отвернул, вроде их и нету. Они, между прочим, тоже его «не замечают», знают, что ему строго наказано ещё с цыплячьего возраста к ним не прикасаться. На свалку поплёлся. Звёзды должны сойтись определённым образом, чтобы Маркиз «соизволили» взять на себя труд пойти на охоту. Сегодня, кажется, новолуние.

Итак, охота! Самое трудное в этом деле заставить себя выйти из дома и дотащить жирный живот до помойки. Там следует водрузиться на тёплую шпалу около кучи хвороста. И сидеть, греясь на солнышке, аж минут десять, пока глупая мышь не пробежит так близко, что её можно достать лапой, не напрягая всё тело. Затем нужно снова тащиться с этим грузом обратно.

Если уж Маркиз поймал мышь, то будет орать благим матом, пока кто-то его не похвалит. Затем он съедает мышь и требует награду — рыбу, обязательно навагу свежемороженую. Если его наградить мясом, курицей печёной в яблоках или просто какой-нибудь чавычей, то он её съест, чтобы не обидеть дающего, но за обед не посчитает и будет требовать настоящей пищи, то есть наваги, пока не получит. Затем, измученный, заляжет на печку и будет лежать, пока не придёт время получать новую пайку наваги или пока эти диктаторы не сочтут, что ему нужно хотя бы раз в двое суток выходить в туалет.

Маркизу совершенно нет дела, как живут в других государствах. Ему абсолютно наплевать, что в домах по соседству диктаторы ещё свирепее и в дом кошек не пускают, а зачастую и вовсе их не кормят под совершенно диким предлогом, что в огороде и в лесу тьма мышей! Маркиз так не считает. Он кот вполне современный, демократ-сибарит по убеждениям и уверен, что рыбы ему дают мало, хотя в холодильнике, он сам видел — её полно.

Между тем, мышей в этом году действительно полон лес! Когда идёшь по лесной дороге, листва шуршит по сторонам каждые семь-десять шагов. Если же стать на то место, с которого охотится Маркиз, то одновременно можно наблюдать двух-трёх полёвок, совершенно не смущающихся присутствием человека.

Однажды я так стоял, любопытствовал, и вдруг увидел, что за мной тоже наблюдают. Маленькая, совершенно белая мордочка с круглыми ушками высунулась из мышиной норы у моих ног и с интересом разглядывала меня — явно ни разу не видела такое чудовище! Это горностай. Мелкий, очень симпатичный хищник, промышляющий грызунами прямо в их жилищах.

Есть в наших местах хищник ещё мельче — ласка. Живьём я её не видел, а кот, когда был моложе и менее ленив, поймал такого зверька и нам принёс, есть не стал.

Зверь побольше — колонок. Весь оранжевый, длинный, на коротких ножках, бежит, будто перекатывается, льётся рыжая струя. На участок к нам заходит, но не вредил ни разу. А у соседей, рассказывали, кур давил по нескольку сразу.

Хищники крупные — лесной кот и лиса приходят только в крайней нужде. Они понимают, что воруют у человека и стараются этого не делать. Но, когда у кошки подрастают котята, а у лисы лисята, а в природе безмышиный год, приходится кур воровать. Причём кот берёт курочку так, что другие даже не замечают гибели подружки и спокойно пасутся. Лиса же зачастую наделает переполоху. Прошедшим летом, в июне что-то закудахтали куры, насторожились. Смотрю, окружили они канаву и кричат, а на дне канавы лисёнок-подросток к земле прижался и делать что не знает. Погнал я его. Не приходил больше. Выжил ли? По первому снегу следы лисьи вдоль участка по лесу есть, но на двор не заходит.

Вот так, пока вспоминал-записывал, уже и к вечеру дело. Воробышки на пустую кормушку сели, на цыпочки становятся, шеи смешно вытягивают — в окно заглядывают. Знают прекрасно, что человек там внутри дома, и что человек этот с кормом задерживается, может, забыл про них? Нет, ребятки, не забыл. Сейчас вынесу. Надо же вам поесть, чтобы не помёрзли ночью.

На днях дрова из лесу носил, на дупло небольшое наткнулся, размером с яйцо куриное. И видно, что птичка там бывает. Проследил вечером, в сумерках: синичка половину тельца туда спрятала, нахохлилась, головку под крыло — и спит! Рада, что ночлег нашла. А ночами минус двадцать с ветром.

В сильные морозы и воробьи, и синички, и поползни — все на кормушку прилетают чёрные, в саже. Представляю, как они в дыму там, в печной трубе ночуют: с одной стороны ледяной ветер, с другой ядовитый горячий дым. И терпеть это нужно всю ночь, а ночи-то длинные, и всю зиму…

Вот вам, птички, зерно. Кушайте, сил на ночь набирайтесь.

Дай Лесной Бог вам, зверики, до тепла дожить!

Слово о коте Маркизе

Достался нам Маркиз от прежнего хозяина дома. Мы приехали на постоянное жительство в это глухое место, в промороженный дом в опустевшей деревне в самом начале января. Здесь никто не жил, но была привязана собака, и кот спал вместе с ней в будке. Хозяин иногда, один-два раза в неделю приезжал кормить собаку, ну и коту перепадало.

Поскольку мы приехали со своим членом семьи спаниелем Нордом, попросили забрать животных. Хозяин собаку забрал без разговоров, а про кота сказал, что это бесполезно. Наш Норд просто не переносил кошек, и мы стали настаивать, тогда хозяин рассказал историю.

Сам он живёт в посёлке в восьми километрах отсюда. Во время перестройки появилась возможность построить домик. Он и построил. Мечтал выйти на пенсию и жить здесь, поближе к тайге, так как он заядлый охотник. Но жизнь внесла коррективы, пришлось жить в посёлке.

Чтобы дом не пустовал, привезли из города пожилых родителей. Они завели пчёл, скотину и котёночка Маркиза. Маркиз был любимцем, ему позволялось всё. Это до сих пор заметно — на всех деревянных частях квартиры следы заточки когтей.

Жили старики тут недолго, пару лет радовались природе, но недуги заставили вернуться в город. Забрали и котика. Но любимец взбунтовался, жить в невозможных для вольного кота городских условиях наотрез отказался. Другой на его месте просто сбежал бы. Маркиз настаивал! Он стал вести себя, мягко говоря, неприлично. Люди не поняли, подумали, что виноваты гормоны и кастрировали взрослого молодого кота. Конечно, Маркиз всё понял и не простил. Он стал всячески пакостить в квартире и довёл любящих хозяев до того, что они упросили сына забрать котика в посёлок.

Среди зимы привёз он Маркиза в свой поселковый коттедж. Но тот не задержался, ушёл не попрощавшись. Несколько дней добирался тайгой до родного дома. Отморозил ухо так, что оно отвалилось, но прибыл. А дом закрыт. И он два года жил с собакой, промышляя подножным кормом.

Мы нашли в сарае большую заледеневшую тыкву, наполовину сгрызенную Маркизом. Как только зашли в квартиру и выложили вещи, кот вскочил на стол, разорвал лапами буханку хлеба и почти всю её съел на наших глазах. Видя его безумное поведение, мы не решились оставлять такого зверя в комнате. Я соорудил ему утеплённую будочку под верандой. И получился у нас деревенский парадокс: собака жила в доме, а кот на улице.

Надо сказать об отношениях кота и собаки. С первых минут Норд набросился на кота и лаял, не умолкая, часами. Как позже выяснилось, Маркиз был неробким котом и запросто мог обратить в бегство любую крупную собаку. Но тут он проявил необыкновенную выдержку — отвернулся мордой в угол и терпел все яростные наскоки Норда. Он сразу дипломатично признал Норда главным в доме, тем самым получив статус домашнего животного, хоть и дискриминационного «второго сорта», но с регулярным питанием.

Весной Маркиз удивил нас тем, что ловил и ел буквально всё, что шевелится: лягушек, змей, в том числе ядовитых щитомордников, мышей, жуков, бабочек, птичек, летом истреблял с хрустом кузнечиков, конечно, поедал зелень начиная от травы, заканчивая огурцами. Огурцы крошил целыми грядками и никакие наказания не помогали. Если его ругали, он пожирал их ночами. А осенью и зимой лучшим лакомством для кота была тыква. Он сходил с ума, когда слышал запах разрезаемой тыквы — воспоминания голодной молодости.

Через пару лет мы забрали окультурившегося Маркиза в дом на зиму, а потом это стало правилом. Весной он сам переселялся во двор и домой заходить отказывался.

Со временем Маркиз перестал пожирать змей и лягушек, почти не обращал внимания на мышей. Ловил только глупых птенцов-слётков. Я однажды отругал его и сказал Норду:

— А ты что смотришь? Следи, чтобы Маркиз птичек не ел!

И что вы думаете, с этого момента и до конца дней, стоило Маркизу лишь помыслить двинуться в сторону птички, как Норд яростно бросался его облаивать и тот немедленно отворачивался и делал вид, что вовсе и не собирался нападать на каких-то пернатых.

Интересно, как животные всё понимают! Отвлекусь от Маркиза. В первые годы мы сажали кукурузу. Но урожай полностью собирали барсуки, фазаны и добивали вороны. С барсуками Норд воевал и всегда звал меня на подмогу. Ночами мы с ним устраивали целые бои с нежелающими уступать добычу барсуками, которые были размером как раз с Норда и щёлкали зубами не хуже собаки. Фазаны воровали початки на рассвете, когда и мы и собака спали. А вороны пиратствовали днём в открытую. Однажды жена гоняла их, гоняла, рассердилась, говорит:

— Норд, а ты что лежишь, гоняй ворон!

Всё, с этого дня, если ворона случайно пролетала вблизи нашего суверенного воздушного пространства, Норд поднимал невыносимый лай и преследовал её по земле. Ворона тоже не дура. Сядет на дерево и перья чистит, а собака часами на лай исходит. Приходилось иной раз камнями ворону прогонять, жалея исполнительного пса. А до того он просто не обращал на ворон внимания.

Кто бы мог тогда предвидеть, что сейчас, когда уже нет ни кота, ни собаки, мы подружились с теми самыми воронами и кормим их холодною зимою чуть ни с руки. Я даже называю их «мои летучие собаки». Они всё понимают.

У Маркиза с Нордом были особые взаимоотношения. И если Норд всегда подчёркивал своё главенство над ним, то при опасности бросался защищать как «наше животное». Однажды появился в деревне молодой, а потому наглый агрессивный белый кот. И стал этот белый ходить к нашему Маркизу с целью подраться. В один день напал белый на Маркиза как-то уж слишком врасплох, угнал его в лес и загнал на дерево. Жена говорит:

— Норд, иди Маркиза выручай.

Норд ринулся по следам, отыскал, белого кота прогнал далеко-далеко и вернулся с докладом — хвостом виляет, мол, выполнил.

— Молодец, Нордик! А где же Маркиз? Маркиз-то на дереве сидит, боится. Иди, приведи.

Побежал Норд исполнять и через несколько минут явился с котом к хозяйским ногам.

С годами кот обленился, как впрочем, случается и с людьми в благополучных условиях. Охотился он изредка, ради спортивного интереса. Питался исключительно сырой навагой и никакой иной пищи не признавал. Я как-то подсчитал, что принёс из магазина за восемь километров в рюкзаке на собственной спине не менее пяти тонн свежемороженой наваги непосредственно ради «нелюбимого» кота Маркиза. Летом он по-прежнему крошил огурцы на грядках, а зимой обожал полакомиться кусочком сырой тыквы.

Прожил Маркиз довольно долгую и наверно по-своему счастливую жизнь. Только с нами он жил 11 лет, а всего по нашим подсчётам около 15—16 лет. Между прочим, последние два года кот был освобождён от ига Норда, жизненный путь которого окончился раньше, и имел статус полноправного и единственного домашнего животного в нашем доме.

И теперь, по прошествии лет, когда режу зимой тыкву, вдохну запах жёлтой мякоти и вспоминаю кота Маркиза…

Отчего на пасеке собак не держат

Солнце к горизонту клонится, пятый день моего путешествия к концу подходит, плановые тридцать километров давно пройдены и ноги уже идти отказываются, а я всё места для ночлега найти не могу. Вроде и есть на карте ручей, а на самом деле среди кочкарника вода сочится — не то что палатку поставить, попить не представляется возможным. Такие здесь, в западных предгорьях Сихотэ-Алиня места, мне пока непривычные.

Ну вот, тут точно подход к воде будет: лесная дорога прямо вдоль ручья нарисована. Свернул на ту дорожку, там поляна с пасекой, а дальше и тропки нет, заросло всё давно. Пасечник, мужчина постарше меня лет на десять, объяснил доходчиво:

— Нет тут воды, сам издалека вожу. И прохода вниз нет, ноги только изведёшь. А и проберёшься, как среди кочкарника ночевать будешь? И гнус тебя сожрёт. Оставайся у меня, ночевать будешь на мягком топчане вон в той палатке, она у меня специально для гостей. Суп только что сварил, горячий ещё. Чаю сейчас свежего заварим, — а сам уже в железную кружку воды зачерпнул, на газ поставил. — Снимай рюкзак, располагайся!

Ну, супчиком и мягкой постелью меня не прельстишь, а вот горячий крепкий чай, который по волшебству газовой печки будет «сейчас», а не после поиска места, устройства кострища, раздувания сырых дров… — перед таким соблазном после девяти часов под рюкзаком устоять я не смог.

Расположился. Супчику поел. С добавкой. Чайку выпил, да ещё заварил. И всё это, сидя по-человечески на лавке за удобным столом — какое, оказывается, это удовольствие!

А хозяин пасечник Анатолий всё это время с пчёлами возится, некогда ему, если уж занялся осмотром, доделать нужно, не бросишь. Откроет улей, посмотрит, рамочки с пчёлами переставит, приходит под навес записывать, что там в улье творится. Одновременно со мной делится, что весна поздняя, холодная, приноса нет, расплода мало, молодые матки не облётываются.

Вот солнце закатилось, закончил Анатолий свои работы, подсел ко мне, закурил. Беседу продолжили. Я-то сам пчёл держал, как говорится, в теме. У него кое-что по-другому устроено, вот я вопросы задаю, а он рад моему интересу, объясняет всё толково.

— А что это у тебя за столбики, вон там, за ульями? — спрашиваю.

— О, это сигнализация. Сам спаял, — автор изобретения начинает подробно объяснять схему устройства.

— Как у пограничников, что ли? — смеюсь.

— Почти. Пошли, покажу. Вот, смотри: медведь проволочку рвёт…

Звуковой сигнал так заверещал, что я вздрогнул!

— Ну вот, убежит мишка. А не испугается, тогда подключу второй контур — высоковольтный провод от магнето, от него точно удерёт, не вернётся.

— Ну, ты, Анатолий, рационализатор! А что, так уж сильно донимают медведи?

— Да каждое лето покоя нет. Как пчёлы с липы мёд понесут, так и начинается. Чего только не выдумывали, всё равно исхитрится и разворотит улей, да не один.

— Ну, ты так говоришь, будто все медведи с тайги на твою пасеку собираются!

— Да почти что так! Вот послушай, я тебе расскажу, какая ночь у меня была лет семь назад, здесь же я и стоял с пасекой. Только-только с липы пчёлы понесли, ещё и приноса-то толком не было, утром встаю, а вон там два угловых улья разворочены, крышки в стороне, а верхние корпуса по следам метров за пятьдесят в тайге отыскал. А пойдём, вот, видишь, это его когти на корпусе, — даёт пощупать мне Анатолий. Царапины на древесине действительно впечатляют.

— Короче, рамки разломал, пчелу подавил, сам знаешь, с такой семьи в этот сезон мёда уже не жди, — продолжает Анатолий. А семьи сильные были. Жалко. А у меня тогда ружьё было, зарегистрированное, всё по правилам, тридцать второй калибр. Ну, я-то знаю, если медведь мёда попробовал, ещё придет. Вот я вечером на крышу будки залез, замаскировался, наблюдаю. А он же зверь умный: заляжет и ждёт, пока не убедится, что человек спит. Ну, я свет, конечно, выключил, лежу в засаде. А он не идёт и не идёт, мне уж надоело, курить охота. Тут смотрю, на фоне чёрного леса ещё более чёрное появилось. Движется бесшумно, и к тому же улью. Я фару включаю, а он здоровый, и уже рядом с ульем.

— Бурый? — перебиваю я.

— Нет, белогрудка. Но большой, килограмм на сто двадцать, я как охотник вес примерно знаю. Ну, я жахнул, он наутёк. Я же мелкую дробь зарядил, на рябчика. Медвежью шкуру она не пробьёт, но больно. Убежал он, короче.

Я сигарету в рукав выкурил, жду ещё на всякий случай. Где-то через полчаса снова идёт, и снова этот же! Я опять выстрелил, убежал он. Ну, думаю, не дурак, теперь не вернётся. Но лежу. Смотрю, снова движется, но уже с другого угла. Фару включаю — ничего не пойму, что за зверь? А это тот же медведь к уликам задом пятится, чтобы, значит, не больно было. Ты представляешь? Ну, я повыше взял, по ушам ему — удрал, только кусты трещали!

— Да, приключения тут у тебя, — говорю я. — Надо же, как интересно, такое и в книжке не прочитаешь!

— Погоди, это ещё не всё, слушай дальше. Тут я уже на принцип пошёл, думаю, буду до рассвета лежать. Вдруг он и в четвёртый раз вернётся? И где-то через час вон оттуда уже, слева крадётся. Ну, думаю, сейчас я тебе дам! Фару включаю, а это уже другой, тоже белогрудка, но меньше, килограмм на семьдесят наверно, молодой. Тоже мёда захотел. Это значит, он лежал, наблюдал, как я старого отваживал, а потом решил сам попробовать. Ну, этому одного заряда хватило, шкура-то потоньше.

Тут уже светает. Я с крыши спустился. Бока-то отлежал за ночь. В будку зашёл, чаю кружку, вот как сейчас, заварил, выхожу. А светло уже, часов пять — полшестого. Опа! Вот он стоит, гад, в десяти шагах от меня, уже улей обнял. А у меня и ружьё в будке… Но этот уже бурый был, молодой совсем, худой, лапы высокие, как козёл мохнатый. Он сам меня перепугался и драпанул. Я как стоял с кружкой, так и остался. Ведь представляешь, этот последний весь концерт досмотрел из засады, а когда я в будку ушёл, он за мёдом и двинул.

Вот так бывает. Правда, три медведя за одну ночь у меня только один раз приходили. Но по одному регулярно наведываются, шкодят. Теперь вот сигнализацию смастерил.

— Мне кажется, самая надёжная сигнализация — собака. Она и слышит, и запах чует, всегда предупредит.

— Не, не надо. Проходили уже.

— Что так? Непутёвая собака попалась?

— Они тигру приваживают. Не хочу я, — махнул рукой Анатолий, закурил.

Помолчали.

— И у соседей тигра собак перетаскала, — продолжил пасечник. — Видел на перевале пасеку? Вот, у них. И у меня были тут разные собаки. В прошлом году вчетвером пришли, три небольших и один старый кобель. Большой.

— Откуда они тут, среди тайги?

— Из посёлков уходят. Кочуют. Они все пасеки в округе знают, к лесозаготовителям ходят, всех обходят регулярно. То там, то в другом месте что-то перепадёт. Где-то покормят, где-то падаль отыщут, или мышкуют, или зверя смогут добыть стаей.

Ну вот, этих я гнал-гнал, трое ушли, а старый ни в какую. Не уходит и всё. Думаю, не может уже кочевать, помирать сюда пришёл. Стал я его кормить. Он такой дипломатичный, сам не просит, берёт с достоинством, без заискивания, знаешь, как бывает, извиваются прямо в благодарности… Поест, вон туда, за пасеку на сухой бугорок ляжет и лежит, зря не надоедает. Дня четыре прошло — исчез.

— Ну, и почему ты думаешь, что его тигр унёс? Может, пёс сам умирать ушёл, или отъелся и своих догонять подался?

— Конечно тигра. Без сомнения. Слушай дальше. В этом году, в мае, вот, месяц назад, стою, рамки перебираю, улей открытый, дымарь тут у меня. Вдруг, толк меня ниже колена. Смотрю — собака, кобель, большой. Хвостом виляет, мордой показывает: на дороге, вон там на подходе два щенка стоят, ждут. Короче, привёл он, кобель, ко мне двух щенков, ну таких, большеньких, — Анатолий разводит ладони сантиметров на сорок, — в полсобаки уже. Что там с мамкой у них случилось, не знаю. Ну, я их накормил, щенки улеглись, а этот ушёл. На следующий день пришёл, проверил, посмотрел, что они тут, в порядке и опять ушёл. И уже больше не появлялся. Пристроил, значит.

Ну, что, стал я их кормить. Сыновья приезжали, пищу для щенков им заказал. Думаю, пусть живут, раз так. А они вон там, ну, у тебя за спиной, за брезентом место себе выбрали. Ну, а мне какая разница?

Тут ко мне приехали в субботу, поработали, вечером медовухи выпили и спать. А утром — нет щенков. Звал, звал — нету! Тут этот, Олег, который охотник, говорит: «Сейчас выясним». Пошёл смотреть. Зовёт. А тут вот, в двух шагах от нас за пологом на свежей после дождя грязи тигры след. Унесла обоих, пока мы тут вот спали — рукой дотянуться можно. Они и не пискнули.

— Так вот, — Анатолий прикурил ещё одну сигарету. — Перловки мне для них привезли. Пять килограмм. Не знаю, куда теперь девать…

Так сложилось, что через девять дней возвращался я тем же путём, и на пасеку, конечно, завернул уже с умыслом выпить хорошего чая. В этот раз кроме Анатолия присутствовали ещё трое крепких мужчин — помогали качать мёд. Так что добрый чай я пил со свежим мёдом.

Анатолий был откровенно рад мне. Наскоро закончил с последним ульем и присел за стол.

— Представляешь, ты ушёл, а я трое суток с белогрудкой воевал!

— Да ты что? А как же твоя сигнализация?

— А вот слушай. Не боится он её. То есть, он шлейф сигнализации рвёт, ревун включается, медведь дёру и затаивается. Это ночью конечно, днём он отдыхает. Я вскакиваю, иду чинить. Соединю, подключу, возвращаюсь — другой сектор срабатывает!

Он со мной игру затеял. Вот сколько тут расстояние? Ну, двадцать шагов. Вот дохожу сюда, он снова проволоку рвёт и убегает. Ясно, что рядом где-то залёг. Я поначалу с топором чинить ходил. А что толку, если топор всё равно на землю кладёшь, фонарём светишь, проволочку эту пока отыщешь в траве, пока соединишь… Стал без топора ходить. Ну, достал он меня! Ночь глаз не сомкнул. А днём же с пчелами заниматься нужно.

На следующую ночь снова та же история. Ну, думаю, получишь ты у меня! Подключил высоковольтный контур. Шарахнуло его, часа три не было. Тишина! Я обрадовался. Правда, кабель этот он порвал, да ещё так отбросил, что электромагнитная наводка вышибла всю настройку звуковой сигнализации. Диверсия, короче.

Стал я караулить без аппаратуры, по старинке. Что ты думаешь, он смекнул насчёт проволочек, всю сигнализацию обошёл и вон от твоей палатки, где ты ночевал, зашёл. А там кормушка стояла деревянная, я туда пчелам для подкормки прошлогодний мёд наливал. Слышу хрусь, треск такой! Он на кормушку навалился, она и рухнула. А уже светло было, утро раннее. Ну, я посмотрел, как он удирает. Знаешь, очень красиво бежит! Передние лапы в стороны расставляет, как «ласточкой» ныряют, и за один прыжок роста четыре своих покрывает. Красиво! Небольшой белогрудка был, килограмм на восемьдесят.

— Так чем же ты его отвадил?

— А вот, помощники приехали, людей много стало, он опасается, не приходит. Сегодня вечером уезжают, снова заявится. Не знаю, что делать. Оставайся, вместе с медведем повоюем! Палатка твоя свободна, живи как дома.

Анатолий настойчиво предлагал пожить на пасеке несколько дней. У меня были планы и я отказался. А теперь думаю, зря, надо было остаться…

Медицина бессильна

Дед Андрей собирался в больницу.

Снег скрипел под ногами, ветер скрежетал стволами деревьев, тайга ревела под порывами, а он, держась за левую сторону груди, спешил всё успеть до приезда «скорой помощи».

Это надо же, угораздило в самые морозы! И ведь никогда такого не было, здоров как бык. А то как жил бы в тайге в такие-то годы? И умереть надеялся «здоровеньким», а вот… Утром вышел на двор, собаку покормил, пошёл в курятник, и тут как долбануло в грудь, давит и давит! В дом зашёл, прилёг, а оно всё больше — и под лопатку, и в руку, и по зубам. А у него и в аптечке нет ничего, да и непонятно какая болезнь-то. К обеду ближе пошёл всё же кур покормить, так еле вернулся — тошнит и голова кругом. А под вечер и вовсе худо стало, и страх ниоткуда явился. Побрёл к соседям в «скорую» звонить.

Пока объяснил врачам, что случилось, да как на хутор проехать, чуть сознания не лишился. «Каковы симптомы? Фамилия, адрес, сколько полных лет?» Чуть не сорвалось, как всем обычно отвечал: «Столько не живут», но сдержался: «Семьдесят четыре». «Лежите, пожалуйста, не вставайте. Мы выезжаем. Будем госпитализировать. И не возражайте! Это необходимо».

И вот теперь нужно было всё успеть. Собаке поставил полную кастрюлю, хорошо, вчера наварил на три дня вперёд. Если б он, пёс, экономить мог. Сразу половину умял, хвостом виляет. Тоже старый уже. Воду ему ставить бесполезно, всё равно замёрзнет. Ладно, снега пожрёт, не первый день на улице.

Поплёлся в курятник. Поскользнулся на нечищеной дорожке, аж в пот бросило, и в глазах туман. «Ах ты, господи… Что же с курями-то делать? Ну, ладно, зерна полную кормушку. А пить они что будут? Открытыми оставить, так помёрзнут, да и лиска прикормленная ежедневно наведывается, может и нашкодить». Насыпал зерна, налил воды, да снега набросал в угол, и всё же закрыл курятник: «Пару дней проживут, а там вернусь».

«Ох, как хреново-то! Что ещё-то? А, Кешке надо кормушку пополнить». Дед Андрей, пряча лицо от свирепого ветра, впотьмах пробрался за сарай, заложил под навес сена, да сыпнул полведра кукурузы. «Ешьте, ребятки, вам дитё растить и самим до весны выжить».

Кешка — козёл, самец косули. В июне услышал дед Андрей на полянах выстрелы. Он уж привык, последние годы палят все кому не лень. Всю дичь в тайге выбили. Но уж летом! Да такую канонаду устроили! Пошёл посмотреть. Заметил джип уезжающий. А прямо у дороги кишки да шкура. Косулю завалили. Пошёл по следу, как тащили, а чуть в стороне лёжка — лежит телёночек, замер, только ушки подрагивают.

Дед Андрей чуть не расплакался. Ну что с ним делать? Ему, поди, неделя, не больше. Убить сразу, чтобы не мучился? Не смог. Принёс домой, в сарай. Молоком поил, специально у соседей брал. Вырос ведь козлик, выжил! Игривый и бесстрашный. Даже пса не боялся. Но, тот тоже понимал, что животина хозяйская, не трогал. В конце лета ушёл Кешка в тайгу, изредка появлялся, так сказать, визит вежливости. Радовался ему дед Андрей, морковкой угощал, а тот, как кролик хрумкал её с удовольствием. А как снегом завалило да морозы ударили, пришёл Кешка и подругу привёл.

Она осторожна, в лесу ждёт, пока человек не уйдёт, а после тихонько, по нескольку шажков приближается. Дед Андрей из чердачного окна в бинокль за ними наблюдал. Кешка-то ей прямо мордой показывает, мол вот, морковка вкусная. Так забавно! И уж в январе видно стало, что стельная подружка-то Кешкина.

Вот и сейчас не забыл о них дед Андрей. Холодища-то какая! Замёрзнут, надоест им мёрзлые кустарники глодать, придут, а тут и сенцо и кукурузка — добрая пища!

По лесу светанули фары. Ну, вот и «скорая» пожаловала. Пора и себе в дорогу кое-что собрать.

В районной больнице сразу в реанимацию, уколы, анализы. Диагноз как приговор: инфаркт. Лежать, не шевелиться. И надолго!

Позвонил сыну в город:

— Сынуля, выручай.

— Ох, отец, сейчас никак не могу. К тебе подскочу, а в твою тмутаракань добираться нет у меня времени, бизнес не терпит перерывов. Ничего там без тебя не случится.

— Да как не случится! Куры в курятнике закрыты, сдохнут без воды. Кобель на морозе привязан голодный…

— Хорошо, отец, не волнуйся, я Кольку туда отправлю. Всё равно с подружкой балду пинают под видом сессии. Пусть свежим воздухом подышат, мозги проветрят, заодно хоть польза будет.

Через пару дней деду Андрею полегчало, а через неделю он уже домой проситься стал. Но не пустили, сказали, ещё анализы не очень хорошие.

Так-то бы ничего, лежи да лежи, но за хозяйство беспокоился дед Андрей. Колька-то молодой, всё ли так сделает? Они же, городские, теперь безрукие, да и неинтересно им ничего. Дед Андрей не мог понять современных людей. Всё у них не такое, и мысли, и поступки. Но теперь уж и не нужно понимать. Своё отпонимал, прожил, как считал правильным. А они пусть живут, как им нужно. Вот ведь не догадается Колька кобеля отвязать, чтоб погулял…

А тут и Колька внук заявился. Румяный с мороза. Хоть цвет лица нормальный обрёл на хуторе. Весёлый. Гостинцев ворох вывалил.

— Здравствуй, деда! Да ты здоровей меня! Ну как ты?

— Нормально, Коля. Говорят, ещё недельку поваляюсь, и домой. Как там, хату не спалил?

— Что ты, деда! Всё окей! Слушай, я тебе благодарен. Нет, правда, так классно на хуторе! Лерка вообще тащится. Мы с ней у печки сидим вечером, вино твоё попиваем. Ну, я у тебя в погребе нашёл, мы немножко отлили.

— Да правильно. Только у тебя же Женя была, с кнопкой в носу.

— А, Женька в прошлом году была. Теперь Лерка. Ей так у тебя нравится! Только ванны не хватает. Мы с ней даже в лес ходили — иней везде, Лерка от него балдеет. А зверьё у тебя в беспределе! Прикинь, сидим у окошка, а лиса рыжая на твою помойку идёт, типа к себе домой. Лерка аж завизжала: «Хочу такую шубу!» Я ей говорю, типа, визжать будешь, какая шуба? Лиса сразу ходу и не появлялась больше. Ты вот, деда, кушай, тут всё вкусненькое.

— Вы хоть печку-то топите? А кур кормишь, водичку наливаешь?

— Всё окей, деда, ну ты же меня ещё маленького учил. Кормим и яйца забираем. Яичницу Лерка как забабахает, на всю сковородку!

— Ну вот, нравится, значит? Вот и приезжайте, и живите, что вы мучаетесь в своих городах?

— Да, деда, если бы ещё деньги платили, так я бы жил. Там же и воздух, и вода, и рыбалка летом. И охота! Ты прикинь, у тебя по огороду козлы разгуливают! Я в курятник иду, а он сено жуёт как своё, и даже ухом не ведёт! Я Лерке показал, она аж запищала, а он отскочил метров десять и стоит!

— Ну… и что?

— Ну, как что, вот, котлеты Лерка сготовила, специально для тебя. Лерка хорошо готовит, она от этого тащится. Э, деда, ты чего! Эй! Доктор! Доктор! Скорее…

Врач вышел в коридор.

— Кто родственник Полозова? Вы ему кто?

— Внук. Ну, как он?

— Простите, медицина в таких случаях бессильна…

Интервью с китом

— Мы находимся в труднодоступной бухте, где проходит «Всеокеанское межкитовое совещание по проблемам взаимоотношений с человеком». По понятным причинам место встречи представителей китового племени было засекречено, и нам удалось попасть сюда лишь в самом конце. Сейчас китообразные расплываются, и мы попытаемся поговорить с некоторыми из них в неформальной обстановке. Посреди бухты медленно шевелит хвостом огромный кит. Мы никак не можем его обойти, поэтому с него и начнём.

— Здравствуйте, уважаемый кит. Представьтесь, пожалуйста.

— Балаеноптера Мускулус.

— А другими словами?

— Синий кит семейства Полосатиковых подотряда Усатых китов.

— Очень приятно! Скажите, пожалуйста, господин Синий кит, почему именно вас выбрали председателем столь достойного собрания?

— По-видимому, всем очевидно, что Усатые киты — самые правильные киты в океане! Я вам скажу по секрету, неусатых я бы лично вообще к китам не причислял. Но это только между нами. Не секрет, что Синий кит — самый крупный кит в океане и вообще самый крупный организм на планете! Кому же ещё быть председателем, как не мне?

— Безусловно! Поделитесь же с нами итогами совещания.

— Я не хотел бы распространяться на эту тему. Между различными группами китов существуют разногласия, к тому же мы условились «не выносить сор из избы» — люди слишком остро реагируют на критику.

— Тогда расскажите немного о своих сородичах.

— Это можно. Мы настолько велики, что нам тесно в морях! Мы бродим в открытых океанах! Вы вот, восхищаетесь своими слонами, а я вешу как тридцать слонов! У меня только язык весит пять тонн! А известно ли вам, что у синих китов самый мощный голос? Я могу крикнуть на тысячу миль!

— Ого! Вам и сотовый телефон не нужен, наверно, пасётесь и болтаете с соседями без перерыва…

— К сожалению, болтать не с кем.

— Как же так? Ведь так называемый «промысел» люди давно запретили.

— Запретили, но слишком поздно. Наших почти не осталось. Кричишь, кричишь, зовёшь, зовёшь, а ответа нет…

— Но как же вы один, такой большой? У вас не было семьи?

— Была подруга. Был китёнок…

— И?

— Подруга отплыла не очень далеко и пропала. Я подозреваю, что это с того судна… был запах крови… А китёнок попросту наглотался мусора. Помочь ему было невозможно…

Но вы знаете, я верю! Я верю, что докричусь, и встречу свою китиху! И у нас ещё будут китята. Они рождаются такие маленькие, по вашим меркам всего-то метров семь и весом пару тонн. Но мама кормит ребёнка самым жирным в мире молоком по полтонны в день, и он растёт на глазах. Они такие хорошенькие!

Простите меня за сентиментальность. Давайте я вас познакомлю с сопредседателем, представителем тех самых «неусатых». Вот он, явно хочет с вами побеседовать.

— Здравствуйте, уважаемый сопредседатель! Назовите, пожалуйста, своё имя.

— Фисетер Катадон — Кашалот настоящий! Крупнейший из подотряда Зубатых китов.

— О-очень приятно! Значит, в китовом сообществе почти как у людей — чем больше фигура, тем выше по рангу?

— На самом деле мы с вами, людьми, не слишком-то и различаемся: и иерархия, и конкуренция и межполовые отношения — всё очень похоже. Да-да, вы только не обижайтесь. И у нас, зубатых, с вами больше сходства, чем у усатых.

Я тут невольно слышал часть вашей беседы с председателем. По-китовому, его понять можно, семью потерял — никому не пожелаешь. Но я вам скажу, отчасти это от неправильной постановки вопроса. У них, усатых, видите ли, любовь-морковь, верность и всё такое. И вот, смотрите, к чему это приводит! А у нас, кашалотов — гарем. Почему вы улыбаетесь? Гарем — это непросто, это ответственность! Вы думаете, собрал самок и наслаждайся? Во-первых, самки к недостойному, слабому не пойдут.

Во-вторых, их надо оберегать, оборонять. Вы, наверно, знаете, как вели себя киты во время «промысла»? Усатых били, как мух, они и не думали сопротивляться. А кашалоты? Самец кашалота способен потопить китобойное судно. И топили! Вспомните знаменитого Моби Дика — историческая личность!

И ещё о гареме. Самки отнюдь не рабыни, они всегда могут уйти к более достойному вождю. Но, гарем — это много детёнышей, а, следовательно — стабильность и неуязвимость! Хотя, конечно, и кашалотам от китобоев досталось. Раньше места в море не хватало, а нынче другой гарем повстречаешь — радость великая!

Вы, конечно, заметили, что мы усатым, мягко говоря, не очень симпатизируем. Питаются какой-то мелочью, на которую нормальному киту стыдно смотреть. То ли дело кальмар! Иной раз такое чудовище попадётся, жизнью рискуешь! Но, я вам скажу, вку-у-сно! Достойная пища! И нелёгкая. Попробуй, нырни на километр, да отыщи в полной темноте, да поймай, коли у них, кальмаров и скорость, и реакция мгновенная! Вот и приходится за ними нырять по полтора часа. Эх, если бы не дышать, так и на поверхность не всплывал бы! Хорошо там, в глубине! В этом я рыбам завидую. И почему наши предки шестьдесят миллионов лет назад жабры не изобрели?

— Спасибо вам большое, уважаемый Кашалот! Мы хотим успеть побеседовать с другими участниками совещания, пока они не расплылись.

Вот спешит на выход из бухты китообразный необыкновенной внешности, нужно его перехватить.

Уважаемый, уделите нам немного времени! Представьтесь, пожалуйста, к какому подотряду вы относитесь?

— Конечно к Зубатым! Моё имя Монодон Моноцерос, иначе — Нарвал.

— Замечательно! Значит, вы тоже зубатый кит?

— Вы меня веселите! Разве это незаметно? Да, да, вот это, что торчит на три метра впереди моей головы — это и есть зуб! Теперь заметили?

— Простите, уважаемый Нарвал. Мы по своей человечьей привычке думаем, что зубы во рту…

— Ну, вот всегда так. А кто сказал, что зубы обязательно должны быть во рту? Где такой закон? И почему все вечно придираются, что их должно быть много? Нам, нарвалам нравится, когда зуб один. Зато это же зуб! Где ещё вы такое видели? И не морщите лоб — нет такого больше в мире, только у нарвалов!

— Понятно… но как же вы таким зубом жуёте?

— Такой зуб я растил не для того чтобы жевать. Рыбу и кальмара я и так проглочу. Но вспомните, в каких условиях мы обитаем — почти круглый год над головой лёд! А обязанность дышать воздухом нам никто не отменял. Вот этим орудием, «зубом», как вы выражаетесь, продушины во льду и поддерживаем. Иначе — смерть.

— Понятно теперь. Но, исходя из условий вашей труднодоступности, можно предположить, что вашего народа «промысел» не коснулся?

— Ошибаетесь. Конечно, ради нашего жира китобои во льды не лезли, им и других китов хватало. Но кто-то пустил слух о необыкновенной целебности наших бивней… Я вам доложу, что в прошлом стада моих сородичей достигали нескольких тысяч особей — море кипело! Теперь — единицы… Простите, мне далеко добираться до полярных вод, надо спешить.

— Уплыл. И бухта уже опустела. Эй! Эй, подождите! Ну, пожалуйста!

— Вы мне кричали?

— Да, извините, что задерживаем, поговорите с нами пару минут. Вы кто?

— Турсиос Трункатос — Афалина, Дельфин, к вашим услугам!

— Ну, уж вы-то точно из зубатых китообразных. Улыбка вас выдаёт — полон рот восхитительных острых белых зубов! И сколько же их у вас, если не секрет?

— Я не считал. Навскидку штук полсотни. Так что вы хотели узнать о дельфинах?

— А давайте наоборот. Я вам буду рассказывать, что мы знаем об афалинах, а вы скажете, правда ли это. Итак, афалины обитают в прибрежных водах, питаются придонными рыбами и кальмарами, ныряют на глубину до ста семидесяти метров, выпрыгивают из воды до шести метров в высоту, могут развивать скорость до пятидесяти километров в час. Афалины, как и другие дельфины, имеют эхолокацию и звуковые сигналы для общения между собой. Людям известно семнадцать афалиньих «слов», пять из которых совпадают со словарём гринды и обыкновенного дельфина. Известно, что детёныши от рождения знают лишь шесть «слов», а потом выучивают остальные… я верно говорю?

— Абсолютно…

— А почему же вы грустны? Что-то не так?

— Мне удалось сбежать из того места, где люди «узнают» всю правду о дельфинах.

— Но вы же, дельфины, тоже любознательны. Что такого плохого в том, что люди лучше вас узнают?

— У людей есть неприятная привычка: чтобы узнать животное, они его обязательно режут на части, думая, что секрет внутри.

— Да, такое бывало в прошлом. Теперь почти нет. Вернее, эксперименты над высшими животными строго регламентируются. Приношу вам соболезнования. В наше время наоборот, стараются подружить людей с животными. Афалины с удовольствием общаются с людьми, особенно с детьми в океанариумах. Дети от этого становятся добрее, и когда вырастут, не станут убивать дельфинов… Снова что-то не так?

— Всё так. Только непонятно, почему, следуя такой логике, вам не сажать в клетки детей других национальностей? Тогда ваши дети в будущем не станут воевать.

— Да, кажется, наша беседа заходит в тупик. Может быть, вы раскроете нам некоторые итоги всекитового совещания? А то мы опоздали и не смогли узнать самого главного. Пожалуйста!

— Несмотря на значительные разногласия среди китов, один из общих выводов следующий: мы, жители океанов, никогда не сможем понять вас, людей. Простите, мне необходимо уносить хвост. Там, куда добрались представители «зелёной» прессы, скоро появятся китобои-браконьеры — это правило известно всем китообразным!

Content

О звериках с любовью
Рассказы о животных
Виктор Квашин

Зверики из моего окошка

Слово о коте Маркизе

Отчего на пасеке собак не держат

Медицина бессильна

Интервью с китом