Последняя крепость империи

Легко сокрушить великана

Виктор Квашин

Иллюстратор Ольга Ничипурук

Дизайнер обложки Владимир Квашин

© Виктор Квашин, 2018

© Ольга Ничипурук, иллюстрации, 2018

© Владимир Квашин, дизайн обложки, 2018

ISBN 978-5-4485-2049-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Летописи описывают лишь значимые события прошлого, а археология предоставляет их фрагментарные материальные остатки. Поэтому совокупность этих данных не дает возможности в полной мере представить происходившее много веков назад. Это касается и истории империи Цзинь. Книга Виктора Квашина «Последняя крепость империи» позволяет окунуться в события финального периода империи Цзинь через жизнеописание главного героя.

Судьбы конкретных людей — это плоть и кровь истории. Водоворот описываемых событий затягивает, читатель оказывается в разных местах чжурчжэньского государства и участником многих исторических событий, получает возможность примерить все это на себя.

Кроме того, эта книга представляет собой свод интересных сведений о средневековом Приморье и может быть рекомендована для дополнительного чтения по курсу «История Приморья». Книга будет интересна школьникам, студентам, краеведам и всем, кто интересуется историей родного края.

Доктор исторических наук Ю. Е. Вострецов.

Институт истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока ДВО РАН.

Историк

(Россия, Приморский край, 2013 год)

Пайцза

Николай Фёдорович Ильмаков возвращался с пасеки. Не со своей, Ивана Лучкина, старого, ещё со студенчества, товарища. Вместе на истфаке учились, даже в институте пару лет в одном отделе работали. Потом Ваню жизнь закрутила, жена ушла, он в моря подался, потом ещё куда-то и вот, на пенсии осел на границе заповедника, завёл пчёл и качает «правильный» мёд.

А Николай каждое лето старается выкроить неделю от всех самых срочных и важных дел и едет к Ивану на пасеку. Конечно, за мёдом! Такого мёда на рынке не купишь. Флягу берёт на весь год.

Но и не только ради мёда едет в такую даль Николай Фёдорович. Манит сама обстановка таёжной заимки у шумного ледяного ключа под липами-великанами, почему-то кажущаяся романтичной работа по откачке мёда, когда ты, хоть и защищённый сеткой, работаешь в туче жужжащих насекомых, когда густой, золотой как смола мёд толстой колбаской медленно вытекает из медогонки и пластами, изгибаясь, укладывается в посудину… А вечерами у костра разговоры под медовуху, и можно никуда не спешить. «Эх, самому что ли пчёлами заняться? — подумалось Николаю Фёдоровичу. — Да куда там! Надо спешить в город, через неделю конференция, а тезисы ещё не дописаны».

Пыльная грунтовка на спуске с перевала кончилась. Николай Фёдорович вырулил на асфальт и добавил газу. Встречное солнце слепило. В машине терпко пахло свежим мёдом и пергой. Одинокая пчела, жужжа, билась в заднее стекло. Справа, за селом Сергушовкой открылась панорама речной долины с живописными скалами на противоположном берегу, а слева… Слева до щемящей боли знакомые очертания Шлыковского городища[1]! Крутые, почти обрывистые зелёные безлесные склоны сопки по гребню увенчаны хорошо заметным знающему человеку земляным валом, который четырёхкилометровой лентой опоясывает амфитеатр овального межсопочного пространства площадью сорок пять гектаров, в котором восемь веков назад жил средневековый город!

Кадры воспоминаний молодости наперебой проявлялись из памяти. Какие были времена! «А чего я как дурак, всё откладываю каждый год? А вот заеду, хоть на полчасика, хоть глянуть…»

Возвращаться в места прошлого бывает больно, и Николай Фёдорович это знал. Но тут была самая безвинная юность, самое начало всего, что случилось позже. Да и придётся ли ещё, годы-то какие…

Он решительно свернул влево у двух бараков бывшего железнодорожного разъезда (студенты тогда за самогонкой сюда бегали), проехал по просёлку среди заросших полынью полей к небольшой ивовой рощице — единственному месту с водой и тенью на всём пространстве долины, как раз напротив нижних ворот древней крепости. Здесь всегда ставили лагерь археологической экспедиции. Дальше метров пятьсот пешком. Оказалось, тропа к городищу среди двухметровой полыни сохранилась.

Конечно, это была не «та» тропа. По «той» почти тридцать лет назад возили тачки, носили носилки, а вечерами парочки ходили в обнимку. Больше сотни только студентов и школьников — добровольных помощников работало на раскопках. А он, Николай, носил гордое и загадочное звание инженер-исследователь! Самостоятельно руководил раскопом на территории отдельного чжурчжэньского жилища, дай бог памяти, да, №114 по общей нумерации городища. И была Галочка Яшкина, студентка. А в следующем году, когда он копал сразу два жилища, 122-е и 123-е, Галчонок была уже на преддипломной практике. И он ей помогал с дипломом. И они прятались на дальнем отработанном и заросшем раскопе под развесистой дикой сиренью… А потом приехал на практику этот гад Мишка Звонкович. И увёл Галочку.

Чёрт, столько лет прошло, а обидно до сих пор — увёл! Увёз в Новосибирск. Теперь она Галина Ивановна Звонкович, доктор исторических наук. А Мишка — академик! Так-то вот — женское чутьё.

Ладно, нам и докторской достаточно. А ведь как она: «Коля, останемся друзьями». Остались. На конференциях пересекаемся. Подходит в кулуарах, по животу погладит: «Растёшь, Коля? Как супруга? Как внуки?» «Ты тоже не отстаёшь, Галчонок. А твои внучки замуж ещё не вышли? Про супруга не спрашиваю, насмотрелся на него на трибуне полтора часа во время доклада…»

Николай Фёдорович пробрался в распадок. Здесь росли ивы и клёны. Слева обозначился чёткий контур вала в районе южных ворот. На влажной земле множество следов косуль и кабанов. По-видимому, тропу больше поддерживают звери, чем люди. Амфитеатр городища покрыт прозрачным дубовым лесом и кустарником. Понятно, копытным есть чем поживиться. И не только им, вон, бурундук, хвостик трубой, поскакал прочь.

Тропинка вела вдоль распадка с ручейком. По обеим сторонам виднелись заросшие травой и кустарником площадки раскопов. Внизу, недалеко от входа, на правом берегу большие прямоугольники литейных и кузнечных мастерских. Выше пошли террасы жилищ ремесленников. Да-а, теперь не копают. Денег нет. А в наше-то время раскопки каждое лето. Три сотни построек раскопали! Каждый отчёт за полевой сезон по информативности и новизне на диссертацию тянул. Находок — тысячи. А материал какой! Помнится, за обнаруженную в раскопе позолоченную статуэтку Будды школьник Дима получил целых две банки сгущёнки!

Теперь исследования иные. Наверное, более фундаментальные, с применением современных инструментов и методов обработки. Но как-то всё скучно, пропала романтика. А может, это от возраста только так кажется?

Николай Фёдорович постоял, поднял обломок серой средневековой черепицы, повертел, выбросил. Сколько её выкопано, этой черепицы — горы!

Повернул обратно. Он с трудом узнавал очертания местности, приметы когда-то наизусть знаемых древних жилищ и мастерских. А ведь экскурсии даже водил по городищу для значительных гостей, наезжавших к археологам после очередной публикации в прессе.

Да, сколько перекопано, сколько написано, сколько слов сказано на конференциях! А много ли, по сути, мы знаем о тех чжурчжэнях[2]? Теперь вон, свобода слова — вообще кто что хочет, то и пишет. Договорились до того, что самого Чингисхана не было вовсе. И ведь верят. Не переубедишь — они читали! А чем переубеждать-то на самом деле? Знаем только осколки материальной части. А о чём эти чжурчжэни думали, мечтали, как на мир смотрели — одни предположения. Эх, побывать бы в чжурчжэньской «шкуре», увидеть бы всё своими глазами!

Размышляя, Николай Фёдорович машинально смотрел под ноги — искал. Глаз археолога «зацепился» и теперь автоматически выбирал среди травы и камешков очертания битой керамики.

На выходе из распадка постоял у бывших крепостных ворот, осмотрелся. Представил, как шли на штурм монгольские пехотинцы, как свистели над их головами стрелы со свистульками и зажигательной смесью, летящие в крепость, и бронебойные стрелы обороняющихся, летящие в штурмующих. «Да, возможно так всё и было…»

Он брёл по тропе к ивам, освещённым заходящим солнцем, и всё смотрел под ноги. Ковырнул ногой железку, переступил, прошёл ещё несколько шагов, вернулся, усмехаясь своей глупости, подобрал, обтёр… Погнутая пластинка белого металла размером в ладонь, на ней рельеф. Иероглифы? Вроде бы… Это надо же! Это что же такое, неужели пайцза[3]? Невероятно! Ведь на этом городище уже найдена пайцза чжурчжэньского тысячника. Но если это пайцза, то почему здесь, вне крепости? Чья она? Что означала, какие права давала владельцу? Десятки вопросов взорвали сознание!

Николай Фёдорович скоренько сфотографировал место обнаружения ценной (бесценной!) находки, её саму тоже — в косом солнечном освещении.

Ехал быстро, быстрее обычного, подсознательно торопясь удовлетворить любопытство. На въезде в город не удержался, позвонил Дмитрию Рудольфовичу, специалисту по восточным языкам, с которым написана не одна совместная статья.

— Дима, а можно ли к тебе заскочить? Я с пасеки, медком угощу…

Уже в темноте припарковал машину у старой пятиэтажки, поднялся на этаж. Двухкомнатная «хрущёвка» несла отпечаток холостяцкой жизни. Николай Фёдорович пожал руку хозяина, сунул ноги в стоптанные шлёпанцы и направился на кухню.

— Вот тебе, Дима, медок. Прямо от Вани Лучкина.

— Да куда мне столько? — Дмитрий приподнял трёхлитровую банку и снова опустил на стол. — Я и за год это не съем, ты же знаешь.

— А это тебе премия, оплата за труд, так сказать.

— За какой труд?

— За ночной. Ты же сейчас будешь переводом заниматься. И я уверен, не откажешься. А мозгу твоему глюкоза нужна. Вот! — Николай Фёдорович вытащил из кармана пластину.

Дмитрий Рудольфович пару минут вертел вещицу в руках, затем придвинул настольную лампу, достал из стола лупу.

— Ну, что? — нетерпение жгло Николая Фёдоровича.

— Пока могу сказать только, что письмо старомонгольское. Внизу два китайских иероглифа: «Уважать, оказывать содействие», по-видимому, дублируют монгольскую надпись. А вот это, насколько я помню, личный знак монгольского нойона Саритая. Остальное — завтра. Словари у меня на работе.

— Так что же, это действительно пайцза монгольского военачальника?

— Не знаю. Всё может быть. Мы же учёные, Коля, не к лицу нам с тобой гадать. Надо разбираться. Давай-ка лучше чайку с Ваниным мёдом попьём… Да-а, вторая пайцза на одном городище — это сенсация. Хорошую статью об этом артефакте мы с тобой точно напишем.

Часть 1. Урахайская любовница

(Царство тангутов Си Ся[4], город Урахай[5])

1

Сиантоли сидел в отделении для придворных, в самой дальней комнате с узким оконным проёмом почти под потолком. Перед ним лежал обыкновенный кухонный нож — всё, что он смог отыскать в покинутых слугами помещениях.

Город горел. Слышался треск и рёв пламени. Было удивительно, что в этом глиняном городе что-то вообще могло гореть. Дым проникал даже сюда, в княжеский двор, защищённый высокой стеной. Слышались вопли тангутов — растерянные крики потерявших надежду защитников города. Было ясно, что очень скоро монголы будут в княжеском дворце.

Сиантоли тоже был в растерянности. Он смотрел на нож и никак не мог решиться. Всё-таки был крошечный шанс, что атакующие пощадят его, узнав, что он не тангут, ведь его страна не воюет сейчас с монголами. Хотя, вряд ли быстрые на расправу плосколицые в пылу битвы дадут ему и рот раскрыть.

Ещё эта дурацкая одежда! Он усмехнулся, вспомнив, как отнял одеяние у бродячего торговца сушёными фруктами. Под халатом у растерянного ханьца[6] совершенно ничего не было, пришлось дать ему какую-то рогожу с повозки и пару монет. Воины гоготали и над торговцем, и над самим Сиантоли, когда он натянул на себя вонючий синий халат и шапку. Хорошо, хоть свои штаны под халатом оставил. Сейчас он вообразил, как выглядит со стороны в этом одеянии. Перед смертельной опасностью надлежит иметь подобающую внешность.

Сиантоли скинул халат, отшвырнул его в угол, оставшись по пояс голым. Выдернул шпильку из отвратительно неудобного «под ханьца» узла на голове, с удовольствием распустил волосы, наскоро расчесал гребнем, всегда имевшемся в напоясном кошеле и заплёл косу. Потрогал бритый лоб, погладил косу, оправил пояс, нащупал на нём бронзового духа Предка, потёр его пальцами, прошептал просьбу: «Убереги меня Предок, если возможно, от смерти, или дай смерть лёгкую, если уберечь не можешь…» Вспомнилась поговорка деда: «Не спеши умирать!»

Во дворце послышались крики, топот. Сиантоли уселся, зажал в кулаке духа Предка и приготовился встретить свою судьбу. Жилы в животе противно дрожали. Надо было успокоиться. Дед всегда говорил: «Никогда ничего не бойся! Допустишь в себя страх — погибнешь».

Сиантоли любил деда. Дед был умным. На ежегодном жертвоприношении духам Предков рода Тохто дед рассказывал обо всех подвигах умерших родственников. Сиантоли особенно нравилось слушать о подвигах прадеда в победных войнах против киданей[7] под предводительством первого и величайшего императора всех чжурчжэней Агуды[8]. Героическое было время! После возлияний в честь предков, дед рассказывал о своих боевых походах, особенно о битвах с монголами, которых тогда разгромили и разогнали по степям. «Не могут они воевать и никогда не умели, — говаривал дед. — Монголы никогда не смогут стать сильными, они способны только ночами угонять лошадей. На большее у них не хватает смелости». Дед любил показывать вещи, которые он привёз из того похода и хвастал, что ему достались хорошие рабы-скотоводы. Как тогда завидовал Сиантоли деду! Казалось, героические времена прошли, и на его долю уже не осталось настоящей войны. А он так мечтал о подвигах!

Домечтался! Сейчас придут вонючие скотоводы и зарежут, как барана, и даже такую смерть никто не будет видеть…

На кухне загремела посуда, завизжала женщина, послышался мужской смех, монгольские возгласы. Сиантоли с детства понимал монгольский, научился от рабов. Особенно легко мальчишкам запоминались ругательства. И сейчас, когда двери вылетели и в проёме появились трое плосколицых, а один из них натянул лук, Сиантоли понял, что жить ему осталось всего мгновение, потребное для полёта стрелы. Он вскочил с ножом в руке и неожиданно для самого себя разразился жуткими, самыми скверными монгольскими ругательствами, от которых в детстве у него всегда краснели уши. Монголы переглянулись и расхохотались. Они могли смеяться — у них сегодня был явно удачный день. Тот, что с луком, опустил стрелу.

— Ты кто такой?

— Я — чжурчжэнь! — выкрикнул Сиантоли и добавил ещё несколько крепких монгольских слов.

— Что же ты за нож схватился? Наш хан с вашим не воюет, — всё ещё смеясь, сказал тот, что с луком. — Сдавай своё грозное оружие и выходи.

Сиантоли вдруг тоже стало весело. Он понял, что будет жить, по крайней мере, сейчас его не убьют. Он воткнул нож в столешницу и шагнул между расступившимися воинами. В тот же миг затылок его, показалось, лопнул, он ткнулся лицом в пол и потерял сознание.

Очнулся от боли в вывернутых плечах. Его тащили по длинному коридору за связанные локти. Поставили перед монголом, развалившимся в роскошных княжеских подушках. Их взгляды встретились, и оба поняли, что знают друг друга.

— Утверждает, что чжурчжэнь, — доложил сопровождающий.

— В особую его!

Сиантоли потащили дальше. Он силился вспомнить, где видел этого монгола.

— Эй! Верните его, — раздалось позади.

Воины приволокли Сиантоли обратно, поставили напротив командира, отпустили. Он удержался на ногах.

Командир дал знак воинам удалиться.

— Помнишь меня? — уставил глаза-шильца из-под тяжёлых век. — Помнишь, или я ошибаюсь?

— Хинган, десять лет назад? — просипел Сиантоли непослушными губами.

— Помнишь! Я тоже не забыл — монголы добро помнят. Почему ты здесь?

— Не скажу, это не мой секрет.

— Ладно, сейчас иди, куда ведут. Когда спросят, скажешь, что ты простой торговец. Попробую тебя выручить. Эй! Уведите в особую.

Вывели во двор, под яркое палящее солнце. Дым от горящих домов, смрад горелого мяса, несколько зарубленных и заколотых тангутов, один с разорванным животом ещё корчится под стеной, никто на него не обращает внимания. Кровь вперемешку с пылью. Война.

Провели на тыльный двор. Сиантоли узнал — тюрьма. Теперь в ней уцелевшие хозяева дворца. В яме под решёткой плотно набиты люди низкого достоинства. Им тесно, жарко, многие в крови, стонут. Сиантоли, к счастью, провели мимо, в постройку. Там были камеры для людей более высокого ранга. Развязали, втолкнули в помещение с дырой в потолке. На земляном полу солома. Это хорошо. Опустился, прилёг — живой!

Присмотрелся — в камере ещё пятеро. Один ханец, судя по одежде писарь, остальные тангуты, вероятно, управляющие хозяйством. Повар-тангут узнал Сиантоли, приблизился, прошептал по-ханьски:

— Я вас знаю?

Сиантоли отрицательно покачал головой:

— Я не понимаю.

Незачем выявлять свои связи на людях в такой обстановке. Конечно, он помнил этого повара. Этот человек встретил его как сунского торговца на городской площади и провёл во дворец. Именно через него Сиантоли передал письмо младшей жене урахайского князя. Этот тангут устроил Сиантоли в комнату для кухонных слуг. И он же привёл вечером молоденькую служанку, чтобы Сиантоли не скучно было ожидать ответа княжны.

2

Сиантоли улёгся под стеной, спиной к остальным. Стал рассматривать причудливый узор рубленой травы в глинобитной стене.

Ах, какая замечательная эта служанка! Она так искренне, так радостно отдавалась! Не то, что жена…

Мысли переметнулись в родное селение. Как там отец? Он сильно сдал после смерти матери. Как жена и дочь? Интересно, жена будет плакать, если его убьют? Ну, хоть чуть-чуть? Наверно, не будет…

Сиантоли втайне побаивался свою жену. Уже тринадцать лет минуло, как отец Сиантоли вместе со старшим братом поехали воевать татар. Брат обещал привезти богатую добычу. Сиантоли чуть не плакал, когда его не взяли под предлогом, что он ещё не прошёл посвящение. Домой отец вернулся один. После поминок у погребального костра, на котором сожгли одежду и вещи брата, отец приказал готовиться к посвящению. Через одну луну Сиантоли стал мужчиной и принял в наследство от брата его дом, жену и дочь Чикчиги[9]. В двенадцать лет он стал мужем и отцом.

Чикчиги было 3 годика, они дружили, Сиантоли защищал её и играл с ней как с подружкой. А жена посмеивалась над юным мужем. У него не получалось быть с женой строгим, как того требовал статус настоящего мужчины. И по ночам у него с ней не очень-то получалось, и она иной раз смеялась над его неудачами, а иногда злилась целыми днями.

Как он обрадовался, когда через два года объявили о новом походе по «сокращению совершеннолетних» монголов! Такие походы проводились регулярно раз в три года, чтобы плосколицые не слишком плодились и не могли создать свою армию. Это всегда была лёгкая война и люди шли на неё охотно, особенно молодёжь. Отец ворчал, что лучше бы совершали набеги на Сун[10] или Корё[11], где настоящие богатства взять можно, да и мастеров привести для хозяйства. А эти монголы кроме скота ничего и не знают, да и рабы из них злые, как бешеные псы.

Начали подготовку к походу с ранней весны. Готовили коней, упряжь, доспехи, оружие. Учились отрядом выполнять команды, упражнялись стрелять, биться на копьях, ездить строем и падать с лошади. Хоть чжурчжэнь и «родится с луком в одной руке, а стрелой в другой», а перед войной все тренировались прилежно.

Сиантоли старался. Наконец осуществится его мечта — повоевать! Кроме того, нужно было кормить и обеспечивать семью, платить ули — налоги в казну империи, а на войне добывать средства гораздо легче и веселей, чем работая с утра до вечера в своём хозяйстве. Хотелось привезти богатые трофеи, чтобы жена наконец оценила и зауважала.

Поход оказался утомительным, до монгольских земель добираться было долго. В тот раз армией командовал славный полководец Ваньян Цзунхао[12]. Трудно дался горный хребет Хинган. За ним, на равнине основная армия двинулась на главные силы хунгиратов, которые и являлись целью «сокращения». Малым отрядам, одним из которых была сотня из селения Сиантоли, досталось «подбирать крошки», то есть просто разорять монгольские стойбища, убивая мужчин, забирая в плен девушек, скот и грабя имущество.

Сиантоли обиделся, что ему не досталась настоящая битва. Отец же был доволен и говорил об этом, не стесняясь, и Сиантоли было стыдно за отца. Сам он стремился быть впереди других, в самых опасных местах. Ему дважды удалось застрелить вражеских мужчин, он был горд, и его хвалили старшие.

В одном стойбище они встретили сильное сопротивление, оборонялись даже женщины и подростки. Это был первый действительно настоящий бой Сиантоли. В первой же атаке погибли трое воинов, и это были первые убитые за ту войну. Пришлось временно отступить. Командир, у которого погиб зять, был разъярён, он приказал уничтожить всех врагов без пощады, пленных не брать.

Атака была яростной. Сиантоли, под которым ранили лошадь, ворвался в гер[13], готовый уничтожить любого. Краткое время понадобилось после яркого солнца, чтобы рассмотреть кривоногого мальчишку лет двенадцати, за спиной которого съёжилась малая чумазая девочка. Девчонка была ровесницей Чикчиги. Татарчонок стоял, сжав кулаки, расставив ноги и выпятив грудь — он готов был встретить смерть. Они столкнулись взглядами, и Сиантоли, помедлив, опустил натянутый лук. Он вышел, запахнув полог, и махнул рукой подъехавшим землякам — «всё сделано».

Это была его тайна. После он много раз думал об этом своём поступке: хорошо он сделал или плохо? И пришёл к выводу, что убивать девчонку всё равно не стал бы.

Да, сегодняшний монгольский командир — это он, тот парень, пытавшийся спрятать девочку от неминуемой смерти. Духи свели их в самое правильное время! Сиантоли вспомнил свои мысли о самоубийстве и поблагодарил духа Предков. Дед конечно прав: «Не спеши умирать, даже если стрела уже вошла в твоё сердце».

В тюрьме было душно. Тангуты то и дело утирали пот, писарь пытался соорудить из соломы веер. Сиантоли мёрз, его била дрожь. Он давно уже пожалел, что бросил халат торговца. Попытался укрыться соломой и ненадолго забылся.

3

Очнулся от криков, доносящихся через отверстие в потолке, в котором уже тускло светились красноватые звёзды на блеклом небе. По-видимому, с ночью пришла и прохлада, Сиантоли замёрз ещё больше. Согреться не удавалось. Оставалось просто терпеть.

Ах, как трещит голова! Проклятые плосколицые! Сокращали их, сокращали, а они, вон, воюют, да и неплохо, если наш император приказал выкупить за счёт казны у своих же чжурчжэней всех крепких тангутских рабов и отправить на родину, чтобы Си Ся могло за счет них увеличить свою армию, которую монголы бьют который год подряд. И если раньше они только грабили селенья да уводили стада, то теперь вот, взяли Урахай — город немалый и укреплённый надёжно. Похоже, немного пользы будет от бывших рабов. Они воевать-то не умеют, да и умирать вовсе не желают. Из-за них собственно и пришлось тащиться в эту жаркую пустыню от благодатного приморского климата родины.

Вспомнилось, как посыльный гонец собирал мукунь[14] из его селения и округи. Сиантоли всегда был готов к походу. Одежда, латы, снаряжение, оружие хранились в отдельной кладовой. Оставалось послать мальчишку-раба на ближний выпас за боевой лошадью, раздать указания работникам, да попрощаться с женой и дочкой.

Командир сотни Дзэвэ, несмотря на своё высокородное происхождение, был другом детства Сиантоли. Мальцами они вместе искали приключения и мечтали совершать подвиги на войне.

Однажды, наслушавшись воспоминаний старых воинов о подвигах юности, договорились украсть лошадей. Табун выбрали большой, хозяином которого был отец Дзэвэ. Это было неважно, главное — ощущение подвига. Подкрадывались друзья полдня. Наконец, ближе к вечеру выбрали момент и заарканили по лошади. Животные испугались, стали рваться и оказалось непросто взобраться на их потные спины. Подоспели охранники и мигом скрутили юных похитителей. Дзэвэ ругался, кричал, что отец запорет их насмерть за издевательство над сыном. Но охранники на это не очень-то реагировали. Один из них запряг лошадь, друзей забросили в крытую повозку и повезли. Было ясно, что везут в деревню, а значит, отец Дзэвэ узнает о проступке и обоим не поздоровится. Дзэвэ в бессильной ярости даже заплакал. Сиантоли сказал ему повернуться на живот и зубами перетёр верёвку на запястьях. Ободрённый Дзэвэ мигом развязал Сиантоли, и они тихонько спрыгнули с повозки.

Когда они лесом пробрались в деревню, их уже ждал посыльный от отца Дзэвэ. Они предстали перед строгим лицом начальника округи. В комнате находился и пастух, от которого они сбежали.

— Эти? — спросил благородный Ши Даоли.

Пастух поклонился утвердительно.

— Отец, как ты можешь верить этому рабу! — воскликнул Дзэвэ.

— Что ты имеешь в виду? — спросил отец. — Я разве обвинил вас в чём-то?

Дзэвэ молчал, он понял свой промах.

— Ну, если ты сам напросился, я спрошу: вы ли пытались украсть лошадей из моего табуна?

Дзэвэ молчал. Молчал и Сиантоли.

— Хорошо. Тогда скажи мой сын, может, твой дружок низкого происхождения пытался украсть моих лошадей, а ты хотел помешать ему?

— Нет, — чуть слышно прошептал Дзэвэ.

— Хорошо. Тогда ты, Сиантоли, скажи, зачем вы решили похитить лошадей? Только говори честно, не то велю применить жестокость!

Сиантоли знал, что такое жестокость, он подсмотрел однажды, как пытали беглого раба, и это видение много ночей после не давало ему спать спокойно. От воспоминаний и теперь бросило в пот. Он отрицательно покачал головой.

— Мы не воровали, господин.

— Отец, зачем ты веришь рабу и не веришь своему сыну? — воскликнул Дзэвэ.

— Я верю этому рабу, потому что он много лет оберегает мой табун от воров, которые гораздо умнее вас, сосунки, и он никогда не попытался обмануть меня. Он, хоть и раб волею духов, но честный в отличие от вас! Значит, мне придётся применить к вам жестокость. Эй! — вызвал он слуг. — На конюшню их, пороть, пока не скажут правду! Обоих!

Конечно, это была напускная строгость. Им врезали по десять плетей, после каждого удара приказывая:

— Говори, кто лошадей воровал!

Они оба молчали, кусая губы. Было очень больно! Потом их вновь поставили перед суровым отцом Дзэвэ. Он, насупив брови, долго смотрел на заплаканные лица мальчишек.

— Молодцы! — неожиданно изрёк он. — Молодцы! Так и нужно поступать! Никогда не выдавай друга и не бросай в беде, тогда и друг тебя не бросит. Так надо жить. Вы теперь почти братья и должны держаться друг за друга и защищать, чем бы это не грозило! Идите с глаз моих!

То ли слова мудрого Ши Даоли были пророческими, то ли духам так было угодно, но Дзэвэ и Сиантоли действительно были почти всё время вместе и помогали друг другу. Как и положено, Дзэвэ был всегда старшим по должности, но и Сиантоли не без помощи высокородного друга продвигался ему в затылок. Вот и в Чжунсин, столицу Си Ся они прибыли вместе, сопровождая выкупленных у чжурчжэней рабов-тангутов.

Друг Дзэвэ не мог удержаться от авантюры, он непременно желал вызвать к себе любовницу, молодую жену князя. Дзэвэ, в отличие от Сиантоли легко привлекал женщин, и вот, в прошлый приезд сумел склонить к измене даже княжну. Он так много рассказывал Сиантоли о своих любовных похождениях и прелестях красавицы тангутки, что тот даже переживал, как у них всё получится в этот раз. Дзэвэ написал любовнице письмо, чтобы она под видом поездки за покупками выехала в столицу, где они смогут встретиться вдали от мужа и нежелательных глаз. И понятно, что послать с таким письмом мог он только Сиантоли. Смеялись вдвоём над предстоящим приключением и над «старым олухом» урахайским князем. Досмеялись…

4

За пределами тюрьмы снова послышались голоса, крики приказов, вопль боли. Сиантоли обратил внимание, что потолочное отверстие уже посветлело. Утро. Что принесёт день? Глядя в светлеющий кусок неба, он взмолился всем духам, которых знал, чтобы уберегли от гибели. Ту же просьбу повторил зажатому в кулак духу Предка. Сиантоли очень хотел жить!

Вошли монголы, увели писаря. Через некоторое время увели остальных. Сиантоли остался один. Стало тревожно. Он прошёлся вдоль глинобитной стены, расшатал треснувший кусок обмазки, расковырял трещину между переплетёнными прутьями. В получившуюся дыру стала видна часть тюремного двора. У высокого дувала — глинобитной стены княжеского двора сидел на возвышении из горы подушек, явно притащенных из княжеской спальни, монгольский нойон[15] в шёлковом халате. По бокам стояли его личные стражники, чуть в стороне несколько монгольских командиров. Немного левее от начальника высилось сооружение из столбов, жердей и плах с верёвками и крючьями, на котором корчился человек без лица. Над ним трудились «мастер по добыванию тайн из закрытых уст» и двое его помощников.

Сиантоли не любил пытки, хоть и понимал, что без этого разговорить хранящего секретные сведения почти невозможно, он отвёл взгляд.

Справа от главного монгола под свирепыми взглядами воинов съёжились ожидающие своей очереди недавние сокамерники Сиантоли. Среди них не было повара, и Сиантоли вдруг понял, что корчащийся на крючьях окровавленный кусок мяса — это повар и есть. Ему стало не по себе.

С другой стороны от пыточного станка на деревянной скамье сидел князь, ещё вчера властелин Урахая и прилегающей провинции, а теперь пленник презираемых им плосколицых монголов. Он старался вести себя достойно, но вид пытки явно вышибал его из равновесия. Рядом, прикрывая лица платками, стояли три его жены, около каждой по служанке.

Вдруг все обернулись к станку для пыток — повар заговорил! Сиантоли не было слышно слов, но по выражениям лиц и так многое можно было понять. Главный палач немедленно ослабил пытку, толмач склонился к голове несчастного и дублировал каждое слово для нойона. После нескольких коротких реплик главный монгол дал команду. Воины — помощники палача притащили одного из высокопоставленных тангутов, что было видно по одеждам. Теперь «извлекать тайны» будут из него.

Сиантоли снова стало дурно, он повалился на сено и кажется заснул.

Сонного, ничего не соображающего Сиантоли подняли за косу, вытолкали под слепящее солнце, бросили лицом в землю перед имеющим безраздельную власть над всем живым в этом городе.

— По-монгольски понимаешь? — спросил допрашивающий помощник.

— Да.

— Кто таков?

Перед лицом смерти Сиантоли не смог соврать. Умереть низким ханьцем, торговцем сушёными фруктами?

— Я — чжурчжэнь!

Военачальник приподнялся на подушках, расхохотался.

— Ты — гордый чжурчжэнь, растерявший почти всю одежду? Как штанов не лишился! Что же ты тут делаешь? Может быть ты лазутчик, посланный пересчитать песок в этой проклятой Небом стране?

Лёжа на животе, было трудно отвечать с достоинством.

— Я не могу сказать, для чего я здесь, это не моя тайна. Но это не военное дело.

— Палач двинулся в сторону Сиантоли и тот невольно напрягся, предвидя ужасную боль. Но нойон сделал жест, указывающий на окровавленного повара. Повар стал говорить, не ожидая воздействий. Толмач громко перевёл:

— Мой господин, он говорит, что этот человек принёс тайное письмо от своего чжурчжэньского начальника для младшей жены правителя города.

Одна из жён резко задёрнула лицо платком.

Тангутский князь вскочил, сорвал с женщины платок, схватил за волосы, толкнул на землю и принялся избивать. Княжна ползала в пыли, рыдая и умоляя.

Монголы по указке командира немедленно растащили супругов. Градоначальник, размахивая руками, стал что-то быстро говорить монгольскому нойону.

— Он говорит, мой господин, — перевёл толмач с плохо скрываемой улыбкой, — что желает подарить эту неверную вашим солдатам, и чтобы он это видел.

— Что ж, пожалуй, я удовлетворю просьбу этого высокородного тангута. Чей десяток вчера первым преодолел стену Урахая?

Мигом явился молодой коренастый кривоногий воин, поклонился.

— Сколько бойцов у тебя осталось, герой?

— Шестеро со мной, господин.

Вот вам награда за храбрость — невеста на всех одна, зато княжеских кровей, любовным премудростям обучена, ненасытна, поскольку кроме мужа имела любовников. Думаю, у твоих героев хватит мужской силы усладить красавицу? Забирай! Если пожелаешь, пригласи на «свадьбу» её бывшего мужа, ему посмотреть хочется.

Визжащую девицу утащили.

— Ну, а с тобой, герой-пособник, что делать? Встань! — обратился большой начальник к Сиантоли.

Сиантоли поднялся, перепачканный пылью, но отряхиваться перед высокопоставленным монголом не решился.

К нойону с поклоном приблизился «крестник» Сиантоли, вполголоса что-то сказал. Они коротко переговорили, начальник кивнул.

— Эй ты, чжурчжэнь, кем служишь?

— Я помощник сотника.

— Монголы, слышали, как нужно служить? Кто сто писем любовнице командира отнёс, тот помощником сотника становится!

Окружающие захохотали. Сиантоли вспыхнул, но не тот был случай, чтобы показывать норов.

— Жить хочешь?

Сиантоли поклонился, ощутив животом непреодолимый страх.

— Иди вот с ним. Слушайся его, как родного отца и благодари, как родную мать, которая родила тебя во второй раз. Ослушаешься, он тебя убьёт.

Нойон сделал отпускающий жест и повернулся к следующему пленнику.

5

Сиантоли плохо соображал, голова трещала, его всё ещё колотил озноб. А теперь, когда опасность для жизни миновала, ноги и вовсе стали ватными. Он безразлично следовал за спиной своего «спасителя». Они прошли помещениями дворца на узкую улочку, затем в другой двор, заполненный воинами, лошадьми, повозками. «Спаситель» окликнул пожилого монгола, приказал подобрать одежду для новичка. С трудом удерживая себя в сознании, Сиантоли надел халат, сапоги на войлочной подошве с узкими голенищами на шнуровке. От предложенных грязных монгольских штанов отказался, свои были лучше и роднее. На голову дали тряпичную коническую шапку с большим отворотом, украшенную полоской собачьего меха.

— Кровь высохнет хорошенько, очистишь песком, — сказал обозник, подавая кожаный нагрудник. — Зато кожа крепкая.

Конечно, всё это ещё вчера сняли с убитых, но в такой одежде Сиантоли чувствовал себя гораздо привычнее, даже уютнее, чем в халате ханьского оборванца.

Напоследок Сиантоли сунул под мышку свёрнутый в рулон войлок для сна.

Затем они перешли в другую часть двора, где Сиантоли выдали пропитанное бараньим жиром седло, стремена и сбрую, а также комплект монгольского солдата: иголку с нитками, шило, моток верёвки, точило для заточки наконечников стрел, котелок и мешок для хранения всего этого добра и провизии.

А в соседней кибитке он получил саадак с луком и тремя десятками стрел, половина из которых были с лёгкими наконечниками, другая половина — с бронебойными, короткое копьё, кистень, боевой нож, лёгкий топор и волосяной аркан[16].

— Ну вот, ты становишься похожим на монгола, если бы ещё рожу другую… — рассмеялся командир.

— К чему мне оружие? — спросил Сиантоли.

— Теперь ты воин Великого хана всех монголов.

— Я служу своему императору. Не в моих правилах предавать.

— Ты ведь сказал, что хочешь жить. Служба хану — единственная для тебя возможность. И успокой коня у себя в башке, переход на службу в дружественную армию — это не предательство. Ведь наши ханы не воюют, а народы дружат, по крайней мере, так утверждают официальные протоколы.

«Чжурчжэни вообще считают вашего хана подданным нашего императора[17], — подумал Сиантоли. — Но спорить сейчас не стоит. Надо повременить, пусть духи сами всё устроят. Позже всё равно убегу».

— Не забывай, я за тебя поручился, ты знаешь, что это значит, — сказал «спаситель». — Меня Жаргал зовут — «Счастливый», это моё имя с того дня, как мы с тобой встретились. Монголы добро помнят!

Сиантоли знал, что означает в монгольской армии сказать слово за человека — значит поручиться собственной головой. Этот Жаргал действительно оплатил ему большой ценой. Сиантоли склонил голову в знак окончания спора, принялся осматривать оружие.

— Вот и хорошо, — сказал Жаргал. — Учитывая твой опыт, назначаю тебя десятником[18]. Будешь командовать Седьмым десятком. В нём семеро и осталось, все твои земляки. Их командиру вчера руку отсекли. Хорошо, жив остался…

Сиантоли понимающе кивнул. Он был наслышан о порядках в монгольских войсках: если в бою погибал десятник, всем десяти подчинённым отрубали головы, если погибал сотник, перед строем убивали всех десятников. Трусость, покидание поля боя без приказа наказывались так же. Ничего нового для Сиантоли в этих порядках не было, ведь монголы «украли» такую систему наказаний у армии великой Цзинь.

А ещё Сиантоли подумал, что «семь» счастливое число, и начинать новую жизнь с двух семёрок, это хорошо.

Солнце уже вовсю палило в темя, когда Жаргал подвёл Сиантоли к группе людей, в которых тот издали признал земляков. Сотник крикнул кому-то из обоза, принесли ковш вина.

— Он ваш командир. Слушать как отца! — с этими словами Жаргал подал Сиантоли ковш, хлопнул по плечу и улыбнулся. — Монголы добро помнят!

Сиантоли проглотил вонючее пойло, после чего раскатал войлок в тени стены и провалился в глубокий сон.

6

Сиантоли проснулся, когда небо уже покрылось звёздами. Голова не болела, но тошнило. В нескольких местах двора горели костры, сидели и лежали вокруг них усталые люди. Пахло едой.

— Вставай, командир. Без тебя есть не начинаем.

Сиантоли поднялся.

Над угольями костра на трёхногом тагане стоял круглодонный котёл, из него шёл непередаваемый аромат варёной баранины! Сиантоли на правах старшего зачерпнул ковш густого жирного горячего бульона, с жадностью выпил. Выловил первый попавшийся кусок мяса, впился в него зубами. Сама жизнь вошла с этим мясом в его желудок, кровь понесла её по жилам во все части тела, и Сиантоли почувствовал всем своим существом — он жив!

Голод отозвался сильным аппетитом. Он с удовольствием грыз позвонки, высасывал из них светлый спинной мозг, пил густую жижу, пока в котле не обнажилось дно. Сиантоли ощутил, что желудок полон до самого горла, что в животе тепло и уютно, а на душе спокойно и даже радостно. Он вытер жирные пальцы о полу халата и уселся поудобнее на свёрнутый войлок. И наконец оглядел своих спутников, собственно, своих новых подчинённых, которые теперь обязаны беречь его командирскую жизнь больше, чем свою собственную.

— Благодарю за сытную еду, земляки. Давайте теперь знакомиться, раз уж боги свели нас вместе.

Люди стали называть себя, и Сиантоли сразу смекнул, что носят они имена вымышленные и скрывают тем самым настоящие. Это было понятно и объяснимо. Своё имя Сиантоли скрывать не считал нужным. Он не сделал ничего такого, чтобы можно было стыдиться собственного имени. Второго, разумеется, так сказать, публичного имени. Первое, самое настоящее знали только отец, мать, жена с дочерью и покойный брат.

Сиантоли гордился своим подлинным именем, которое дали ему при посвящении в мужчины в возрасте 12 лет. Его назвали Яэлэ — Ящерица, и этот юркий смелый зверёк стал его надёжным покровителем на всю жизнь. Сиантоли иногда повторял про себя это имя и гордился, что происходит из небогатой, но уважаемой семьи рода Тохто — рода Зелёного Дятла. Сиантоли — Драчун — прозвище для посторонних. Чужим не нужно знать настоящее имя человека, которое можно использовать для наведения беды на его владельца и его родных; вредить могут как люди, так и чужие духи, и мало ли кому может понадобиться изменить чужую судьбу.

Воины в десятке Сиантоли были разными как по возрасту, так и характерами, и большинство из них несли печать тяжёлого прошлого. Больше всех Сиантоли понравился молодой, почти юный Стрела. Наверно сам выдумал себе громкое имя. Он был родом из Западной дороги[19]. Младший из пятерых братьев, он хотел быстрее стать взрослым, бежал из дому с отрядом для усмирения татар и угодил в плен. Пробегав за чужими овцами два года, напросился в проходивший монгольский отряд и воюет за Великого хана уже третий год. Сиантоли вспомнил себя в таком возрасте — да, помыслы юнцов схожи…

Наименее приятными показались Сиантоли Братья. Брат Большой — угрюмый, немного грузный, смотрит исподлобья, и Брат Малый — сухой, подвижный, глаза на месте не стоят. Может они и не братья на самом деле, но держатся друг за друга прочно. Когда Сиантоли обронил «В конце концов, все мы здесь не по своей воле», Стрела сказал, зыркнув на Братьев: «Не совсем все…» На это Брат Малый зло вспылил:

— Навоз куриный, прикуси язык, пока ему есть в чём болтаться!

Пожилой, лет под сорок Котёл перевёл разговор на дела житейские. Объяснил, что еду для всего десятка готовят один раз в день вечером, готовят по очереди или по желанию, или по назначению командира. Обычно он, Котёл этим занимается — ему нравится готовить, а людям его пища вкусна.

Выяснилось, что в сотне два десятка состоят из чжурчжэней — Седьмой и Восьмой. В Восьмом при штурме выбыли двое. На оба десятка в обозе имеется повозка для личного имущества, в том числе для трофеев. Чжурчжэням добычи достаётся мало, они и сами не стремятся, потому что не имеют ни семей, ни домов. У монголов же повозка для добычи одна на двоих или даже на одного. В нашем десятке уговор: все трофеи общие, делятся поровну. Командир имеет право хранить свою добычу отдельно. Предыдущий командир присоединился к общему соглашению на равных. Долю убитого делят на всех. Если боец уходит по ранению, забирает свою долю и ещё десятую часть от общего, потому что ему нужно лечиться и жизнь налаживать.

Сиантоли присоединился к общим правилам дележа добычи, она его сейчас интересовала меньше всего.

7

Утром сотенный отправил Седьмой и Восьмой десятки набрать команды из местных и заставить их убирать трупы, в первую очередь из мест расположения войск Великого хана. Мера была бесспорно своевременна, если не убрать мертвечину, при такой жаре не миновать мора. Местные жители, конечно, работать не желали, но тоже понимали необходимость мероприятия.

Седьмому десятку достались кварталы у южных ворот. Тут штурм был наиболее яростным, и работы по уборке было достаточно. Бойцы разошлись по уцелевшим постройкам и силой выгоняли на улицы всех без разбора, кроме разве что самых малых и слишком немощных. После этого оставалось следить, чтобы рабочая сила пошевеливалась и не разбегалась. Похоже, у воинов уже был опыт подобных занятий, поэтому всё организовалось практически без участия Сиантоли. Он сначала прохаживался по территории, заглядывал в дома, но вскоре это надоело, он уселся в тени и отдыхал, пользуясь своим командирским положением.

Через некоторое время к нему подошёл Котёл, попросил присмотреть за мешком.

— Кое-какая прибавка к котловому питанию, на ужин, — пояснил он и снова отправился на промысел, но очень скоро появился в дверях с плетёной корзиной.

— Это тебе, командир, чтобы не скучно было.

В корзинке были сушёные абрикосы и инжир. Сиантоли не без удовольствия жевал кисло-сладкие упругие плоды и смотрел, как четверо тангутов, один из которых был совсем старый, а другой почти мальчишка, пытались вытащить распухший труп из-под обвалившейся стены. Они то тянули за ноги, то принимались разбирать завал, но большей частью беспомощно суетились, поминутно оглядываясь на него. Сиантоли надоело это видеть, он нехотя поднялся, подошёл к тангутам. Один из них закрыл руками голову и зажмурился, будто его собираются бить. Сиантоли выдернул из завала жердь, подсунул под кусок стены, придавивший труп, приподнял, показал тангутам «тащите!». Те мигом выдернули останки и стали кланяться начальнику. «Уносите!» — показал Сиантоли и вновь уселся в тень. Даже от такого небольшого напряжения пот заливал глаза. «Как они тут живут?!» Здесь совсем не ощущалась давно уже наступившая осень. Припомнилась родная долина Елань. Какая там в это время красота — жёлтые дубы и красные клёны окрасили крутые склоны хребта Тачин-Чтан[20], а между ними под ещё зелёными ивами чистыми холодными струями течёт река. Как вкусна в ней вода!

Жара утомила не только Сиантоли. К полудню к нему в тень стал собираться его десяток. Первыми пришли Братья. Большой угрюмо привалился к прохладной стене и замер в таком положении, не проронив ни слова. Брат Малый вошёл во двор как-то боком, вихляющей походкой, он постоянно вытирал ладони о штаны и озирался по сторонам, с лица не сходила блудливая улыбочка. «Нашкодил где-то», — подумал Сиантоли.

За братьями пришли Котёл со Стрелой, Котёл принёс ещё корзинку с сушёными фруктами, к ней сразу потянулись Братья, а Стрела молча снял со спины мешок и положил рядом с ранее принесённым Котлом.

Ещё пара Гончар и Рыбачок (Сиантоли уже знал по именам всех бойцов своего десятка) приволокли огромный железный котёл.

— Может, поменять удастся, — сказал Гончар, — или самим сгодится.

Последними подтянулись Хохотун и Неспеши, оба загадочно улыбались. Неспеши снял с плеча бурдюк, вытащил затычку, подал Сиантоли.

— Начинай, командир.

Сиантоли отхлебнул кислого вина, противного, но прохладного, повторил, передал соседу. Было заметно, что Хохотун и Неспеши уже не однажды к бурдюку приложились. Хохотун потирал руки, улыбался и всё никак не решался высказать то, что давно рвалось наружу.

— А княжна-то оказалась мастерицей в любовном деле! — наконец выпалил он. — Эти, герои из Пятого десятка Третьей сотни — слабаки, сутки не продержались. Вот это женщина!

— Это чего они не продержались? — угрюмо спросил Брат Первый.

— Ну, всё, не могут больше, утомились. Это им не на городскую стену лазить. Продали её во Второй десяток нашей сотни. Мы к ним, во Второй, заглядывали — весело у них! — энергично рассказывал Хохотун.

— Что, и вам перепало? — с завистью спросил Рыбачок.

— Не дали. Жадные. Выкуп требуют, — вздохнул Хохотун. — А давайте выкупим, а? Давайте! Куда нам эти трофеи копить? Может убьют завтра, а тут — княжна!

— Тебе девок что ли мало? В любом дворе бери, какая понравится, — попытался урезонить Котёл.

— Так эта благородных кровей. Она, говорят, такое умеет!

— Не спеши отдавать добро за траченный товар, — сказал Неспеши. — После двух десятков монгольских всадников она уже забыла, как её саму зовут. Да и все они одинаковы. Я свою долю не дам.

— Я тоже, — сказал Котёл. — За бабу добро отдавать не стоит. Лучше жратвы наменяем.

— А я бы отдал, — тихонько сказал Стрела и засмущался.

Солдаты дружно расхохотались и пустили бурдюк по второму кругу. О княжне больше не говорили.

Сиантоли улучил момент, расспросил у Неспеши, где располагается Второй десяток, сказал, что скоро вернётся и пошёл на главный двор сотни.

Сотник Жаргал наслаждался незнакомой городской жизнью — возлежал на горе подушек перед изящным низким столиком, на котором стояли красивые сосуды с вином. Две едва прикрытые прозрачными накидками тангутки обмахивали его веерами. Жаргалу было хорошо.

— Подсаживайся, — пригласил он Сиантоли. — Мне добыли хорошее вино, ты такого не пробовал, это точно.

Сиантоли присел на подушки напротив, пригубил вино. Поблагодарил.

— Ну, как тебе служба в моей сотне? Как твои ястребы, порхают?

— Нормально. Мертвецов таскать и воронам под силу, а насколько они ястребы, в бою посмотрю. Дело у меня к тебе, просьба.

— Говори.

— Дай сто монет в долг. Добуду, отдам.

Сотник посмотрел исподлобья изучающе, но слов не сказал. Крикнул помощника, приказал принести связку денег[21].

Сиантоли поблагодарил и поспешил в расположение Второго десятка.

Монголы были пьяны и усталы, лениво выдумывали, что бы ещё сделать с голой и совсем некрасивой жертвой, уже вовсе не похожей на особу княжеских кровей и мастерицу по удовлетворению изысканных мужских желаний.

Сиантоли молча поднял над головой связку монет и кивнул на княжну.

— Договорились! — сказал за всех десятник, и видно было, что солдаты с ним полностью согласны.

Сиантоли накинул на княжну первую попавшуюся тряпку, схватил за руку и потянул за собой.

Он завёл женщину в первый пустой дом на своём участке работ. Отыскал кувшин с водой, дал напиться. Княжна, узнав спасителя, упала на пол, принялась обнимать ноги, причитать. Сиантоли не понимал тангутку, да он и не желал понимать. Она лопотала что-то вроде «Спаси, спаси» или «Спас. Ты меня спас». Он поставил её на ноги, жестом приказал повернуться лицом к стене. Приговаривая «Я спасу тебя… Да, я тебя спас…», с размаху проломил затылок кистенём.

Отыскав тангутов-уборщиков, за которыми присматривал Стрела, Сиантоли отвёл их к убитой, приказал убрать.

Стрела долго рассматривал обнажённое тело, отвернулся.

— Жалко, — тихо сказал он и кажется всхлипнул.

Тёмным вечером после сытной мясной похлёбки и ковша противного тёплого вина Сиантоли удалился от всеобщего шума, вышел со двора на пустую узкую улочку, сел на землю под глинобитную стену и задрал голову к звёздам. На душе было до тошноты пусто.

— Вот, друг мой Дзэвэ, чем закончилась твоя весёлая любовь к княжеской жене. Такие вот приключения… Ещё неизвестно, кому лучше теперь, ей или мне, — сказал он вполголоса и вдруг подумал, что княжна — первая жертва его в качестве воина монгольского войска.

Историк

(Россия, Владивосток, 2013 год)

Империи Дальнего Востока

— Итак, начнём. Какова тема нашего семинара? — профессор Ильмаков окинул аудиторию поверх очков. — Ну, забыли зачем пришли?

Николай Фёдорович любил эти моменты начала прямого взаимодействия со студентами, когда с высоты недосягаемо умного доктора наук ты опускаешься на одну полку с теми, кого учишь, начинаешь говорить с ними лицо в лицо, и постепенно возникают доверительные отношения между преподавателем и студентами. В глазах этих отстранённых, занятых своими личными проблемами молодых людей вдруг проявляется интерес, они вступают в диалог, иногда даже в спор с «преподом» и с этого момента начинается их подлинное проникновение в суть изучаемого предмета — то, чего и обязан добиться хороший преподаватель. А ещё Николаю Фёдоровичу нравилось это общение с молодыми ребятами за то, что на семинарах он сам почти забывал свой возраст и тоже начинал чувствовать себя молодым.

— Тема семинара: «Государства Дальнего Востока в двенадцатом — начале тринадцатого веков», — доложила староста группы Ира Цаплина.

— Хорошо. Дальний Восток, двенадцатый век. Начнём от печки, как говорила моя бабушка. Какое средневековое государство двенадцатого века ближе всего к нашей печке?

— Цзинь!

— Почему?

— Они жили на нашей территории.

— Правильно, Цаплина. Почти правильно. Это мы теперь живём на их бывшей территории. Кто у нас готовил историю государства Цзинь? Говори, Верунина. Можешь сидя.

— Начало второго тысячелетия нашей эры в истории народов Дальнего Востока ознаменовалось выходом на политическую арену тунгусоязычных чжурчжэней. Появление названия «чжурчжэнь» некоторые исследователи склонны относить к глубокой древности…

— Стоп, стоп, Верунина. Ты сейчас читаешь конспект моих лекций. Конечно, в твоём исполнении это звучит более эротично, но прости, вынужден тебя прервать, такими темпами мы ничего не успеем. Я читал вам этот материал девять академических часов. Сейчас нам нужно уяснить суть, очень коротко: откуда взялось это самое Цзинь. Кто может ёмко, в трёх словах? Ну? Давай, Ежов, ты мачо, у тебя всё должно получаться.

— Чжурчжэни — тунгусоязычные племена, оставшиеся на территории государства Бохай, разгромленного монголоязычными киданями.

— Когда? Когда разгромленного?

— В 926 году.

— Отлично. Продолжай.

— Эти чжурчжэньские племена сплотились вокруг рода Ваньянь. В начале двенадцатого века к власти пришёл талантливый вождь Агуда, который смог объединить племена и начать войну против киданей, от которых чжурчжэни были до тех пор зависимы. В длительной войне Агуде удалось полностью разбить киданьское государство Ляо, забрать себе его земли и подчинить население. Потом за несколько лет войны чжурчжэни заняли северную часть государства Сун. Получилось большущая страна, которую Агуда назвал империей Алтун или Айсинь-Гурун — никто точно не знает как, но переводилось это как «Золотая» — по-китайски «Цзинь».

— Превосходно, Ежов! Наверно тебя девушки любят за краткость изложения твоих намерений. Добавь, пожалуйста, когда провозглашена империя Цзинь?

— В 1115 году.

— Так, теперь, кто у нас силён в географии? Нужно объяснить популярно, где расположена вновь образованная империя Цзинь, давайте так и будем её называть, поскольку это название чаще встречается в научной литературе. Кто может? Ну, понятно, девушки с географией не дружат. Давай, Мирошников. Только кратко.

— В период наибольшего могущества чжурчжэньская империя занимала территорию современного Северного Китая, южную часть Дальнего Востока России, часть Северной Кореи. Примерные границы: на севере — река Амур, на востоке — Японское море, на юге — по «перешейку» Корейского полуострова, тут граница была с государством Корё. Далее к западу на юге же — с китайским государством Южная Сун — остатками империи Сун. На западе…

— Погоди, Мирошников, где проходила граница между Цзинь и Южной Сун?

— В общем, по реке Хуанхэ. А на западе Цзинь граничила с царством Тангутов. Всё…

— Хорошо, я бы даже сказал, отлично! Только с Тангутами граница на юго-западе, или, точнее, это южная часть западной границы Цзинь. А как же с северо-западным направлением? Ага, девушка хочет блеснуть географическими знаниями. Прошу!

— На северо-западе от чжурчжэней не было никакого государства. Между прочим, и на севере, за Амуром — тоже не было государств. Там везде обитали племена, не организованные в государства. На северо-западе, в частности, это были татары, монголы и другие кочевники-скотоводы.

— Прекрасно, Анечка! Может быть ты нам скажешь, а куда же подевалась империя киданей Ляо?

— Так уже говорили — Ляо не стало, его поглотила Цзинь.

— Красиво сказано — «поглотила»! Главное — очень точно. Именно так и случилось.

— Можно я ещё скажу? Про киданей. Часть киданей ушла далеко на запад и впоследствии растворилась среди других народов. А их название трансформировалось в «китаи» и затем перешло в европейских языках в название «Китай».

— Замечательное замечание! Действительно, кидани в истории наследили, от других народов не осталось и названий. Но кидани нам ещё понадобятся в истории самой Цзинь, с ними расставаться пока рано, Цзинь их хоть и проглотила, но не переварила.

Хорошо, не будем отвлекаться. Всем ли понятно, как возникла Золотая империя чжурчжэней? Надеюсь, что ваше молчание означает «Да». Все ли осознали для себя границы огромной территории этого могущественного азиатского государства двенадцатого века? Слышу ваше молчаливое «Ну чего пристал?» Тогда поехали дальше. Разберём соседей нашей Цзинь, так сказать, поимённо. Давайте начнём с востока. Кто готовил доклад о Корё? Прошу, Максим Бондаренко. Только ёмко, пожалуйста, самую суть.

— Корё — государство на Корейском полуострове. Образовалось после падения государства Силла в 935 году и существовало до 1392 года. В официальных документах Корё именовало себя империей. На протяжении всей истории Корё, внутри государства шла борьба за власть, и в то же время у Корё были подлинно имперские притязания на территории соседних государств. В частности, они много лет воевали с племенами чжурчжэней, проживавшими к северу от Корё.

Корёсцам было невыгодно иметь по соседству мощное объединение чжурчжэньских племен, и они всячески этому препятствовали. В 1103 году их войска захватили и присоединили к себе почти все юго-восточные племена чжурчжэней. Но в следующем году чжурчжэни разбили корёские войска, сожгли и уничтожили большое количество городов и крепостей. Корёсцы «униженно запросили мира».

В 1107 году корёская армия в 170 тысяч человек выдвинулась на север и оккупировала провинции Суйфун и Елань, которые находились на территории современного Приморья, в долинах рек Раздольная и Партизанская. Корёсцы срочно построили тут девять крепостей и множество иных военных укреплений. На захваченные земли стали переселять корёских крестьян. Но через два года объединённые силы чжурчжэней в течение длительной и трудной войны разгромили корёсцев и вернули свои территории.

В последующем отношения между Корё и новой империей Цзинь были то мирными, то напряжёнными в зависимости от политической ситуации в регионе и амбиций императоров.

— Очень ёмкий рассказ, Максим. Подозреваю, что на ближайшей сессии твоя зачётка украсится достойной оценкой. Что у нас следующее? Следующее — Сун. Пожалуйста, отдельно: Сун, а потом Южная Сун. Давай, Тамара Инишева.

— Империя Сун — государство древнего Китая, существовало с 960 по 1279 годы.

Катастрофической датой в истории Сун явился 1127 год, когда войска чжурчжэньского государства Цзинь захватили столицу империи город Кайфын, а император с семьёй был захвачен в плен. Но одному из сыновей сунского монарха удалось бежать на юг. Он перенёс столицу в Линьань (теперь это город Ханчжоу), а его войска остановили дальнейшее продвижение чжурчжэньской армии. Таким образом, история Сун делится на Северный и Южный периоды, соответственно до и после переноса столицы.

— Тамара, где же границы? Нам интересны северные границы Сун до её захвата чжурчжэнями.

— Северная граница империи хорошо обозначена на местности Великой Китайской стеной, это примерно по границе современного автономного района Внутренняя Монголия. Северная граница вновь образованной Южной Сун оказалась далеко южнее: она была установлена договором 1141 года и проходила по реке Хуанхэ. По тому же договору Южная Сун ежегодно выплачивала Цзинь огромную дань. Между прочим, империя Сун была очень развита во всех отношениях, и все соседи, в том числе захватчики многое заимствовали у сунцев, как в государственном устройстве, так и в экономике, и в хозяйстве.

— Томочка, давай оставим внутренне устройство государств на потом, об этом ещё будет возможность поговорить. Сейчас лучше о внешней политике.

— Политика такова, что Южная Сун всегда мечтала вернуть свои территории, а Цзиньские императоры желали отхватить ещё кусочки от этой жирной Сун.

— Восхитительно сказано и, прошу заметить, совершенно своими словами! То есть, человек понимает, о чём повествует. Тамара, пожалуйста, ещё несколько конкретных примеров взаимоотношений этих любвеобильных государств.

— Серьёзные войны случились в 1138—1141, 1161—1164, и 1202—1204 годах. Чаще их начинали Сунцы и в конечном итоге всегда проигрывали. Но вот в 1234 году сунские войска участвовали в осаде бывшей своей столицы Кайфына вместе с монголами…

— Стоп, стоп, Томочка, достаточно. Монголов оставим на потом. Мы лишь приближаемся ко времени великих потрясений, которые случатся в связи с феноменом Чингисхана. Давайте продолжим наше знакомство с соседями империи Цзинь. Какое государство у нас по списку далее?

— Тангут!

— Расскажите про Тангут. Вы, Абакумов.

— Государство тангутов Си Ся, то есть Западное Ся существовало в 1038—1227 годах к северо-западу от Южной Сун и к западу от чжурчжэньской Цзинь на территории современных китайских провинций Шэньси и Ганьсу. Си Ся занимало выгодное положение — по его территории пролегал участок Шёлкового пути. Тангуты считали себя наследниками славных хуннов. До 1006 года они были данниками Сунской империи. Затем стали независимым государством. Но этого государю тангутов показалось мало, он объявил себя императором и постоянными набегами в 1044 году вынудил Сун платить ему дань. В течение последующих почти двухсот лет Си Ся периодически вступало в войны с киданьской Ляо, затем с чжурчжэньской Цзинь.

С началом тринадцатого столетия возникла сила, которая погубила Си Ся. Северные соседи тангутов монголы сначала в 1205 году совершили набег за скотом, потом в 1207 году крупная монгольская армия была направлена на тангутское государство. Покорить тангутов тогда не удалось. А в 1209 году после серьезной подготовки Чингисхан добился успехов в новой войне с Тангутом. Был взят большой город Урахай, и блокирована крепость Имэнь, преграждавшая путь к столице Си-ся. Тангутская армия была разбита. Окончательно государство Си Ся пало от рук монгольских завоевателей в 1227 году.

Николай Фёдорович задумался и пропустил место в сообщении, где нужно было остановить докладчика.

— Отлично, Абакумов, отлично! И вот эта ваша фраза, я надеюсь, она действительно ваша? — «С началом тринадцатого столетия возникла сила, которая погубила Си Ся» — эта фраза прекрасно отражает суть того, о чём будет идти речь далее в наших с вами лекциях. А пока прошу охарактеризовать ситуацию в том месте, где эта губительная сила возникла, а именно в Монголии, как мы её теперь называем, но на рубеже двенадцатого-тринадцатого веков… Ай-яй, конец занятия, друзья. Ладно, хорошо поработали. Встретимся через неделю в этой же аудитории. Готовьтесь.

Часть 2. Войско Вечного Неба

1

Зимой много дней подряд лили сильные дожди. Говорили, что много монголов утонуло у стен осаждённого Джунсина[22]. Жизнь в глиняном городе изрядно надоела монголам, их тянуло в родные степи. Всё чаще стали происходить драки между солдатами, всё больше отрубленных голов преступивших закон воинов выставлялось на пиках на главной площади и у ворот.

Ближе к весне, после многомесячного безделья тысяч молодых мужчин, пришёл приказ готовиться к отходу на север, в монгольские земли.

Глашатаи зачитали победный приказ самого Чингисхана, в котором говорилось, что отважные монголы в очередной раз одержали большую победу. Поговаривали, что тангутский правитель отдал Великому хану в жёны свою дочь. Монголы были довольны, они возвращались к своим семьям. Обозы трещали от добычи. Тысячные стада скота, а главное, табуны лошадей и верблюдов — пополнение для армии, откочевали в монгольские степи раньше.

Урахай провожал монголов детским писком, доносившимся из каждого уцелевшего дома — население города восстанавливалось «улучшенным» завоевателями поколением.

Войско двигалось довольно ходко. Отъевшиеся на сытных зимних тангутских пастбищах и хорошо отдохнувшие лошади шли весело. Сиантоли угрюмо качался в седле. Он, в отличие от монголов, всё более удалялся от своего дома и это радости не добавляло. Казалось, будто несколько лет проторчал он в ненавистном Урахае, выполняя самые тяжёлые и грязные поручения, на которые не хотели посылать монголов.

Теперь Сиантоли тащился по желтой степи на север. Была одна отрада — с каждым днём становилось всё прохладнее, а через десяток дней всадники увидели на земле снег.

Войско двигалось несколькими колоннами, широко рассыпавшись веером по степи, чтобы всем лошадям хватало корма во время движения. Монгольские кони хватали траву прямо на ходу, даже под всадником или вьюками, а запасные и боевые лошади, которые вовсе шли без поклажи, всегда были сыты вдоволь.

Езда на лошади в течение целого дня не утомляла Сиантоли. Во время похода было даже меньше забот по управлению десятком, и он использовал монотонное движение для размышлений или воспоминаний.

Сиантоли в походном седле с того самого набега на хунгиратов. Ему тогда досталось четыре кобылицы, две коровы, повозка с войлоками и воловьими шкурами, железный котёл, и кое-что из утвари. В плен он взял женщину с дочкой лет тринадцати, чтобы ухаживали за скотиной и работали на огороде, и мальчишку лет десяти, в качестве пастуха. Но малец оказался зверёнышем, пытался удрать, кусался, отказывался есть. Пришлось сооружать колодку, связывать. Женщина гладила маленького плосколицего по голове, что-то говорила, уговаривала, но он был упрям и зол, как камышовый кот. В первом же чжурчжэньском селении Сиантоли обменял его на пожилого киданя. Правда, пришлось добавить ещё хорошее монгольское седло.

Вся деревня вышла тогда встречать победителей. Большой был праздник! Сиантоли гордился своими подвигами и добычей. Чикчиги бросилась на шею, тут же надела подаренные бусы. Жена же лишь сделала вид, что довольна подарками, но даже не пошла хвалиться перед соседками. Весь день занималась разбором вещей и устройством рабов, а про мужа за делами вроде забыла. Тогда-то Сиантоли понял, что никогда не будет желанным для жены брата. На следующий день он записался в постоянный военный отряд.

Друг Дзэвэ с плохо скрываемой завистью рассматривал и ощупывал обмундирование, выданное Сиантоли с казённого склада. Конечно, это были не новые вещи, но сидели они на нём красиво, и сам он в них чувствовал себя уверенно, особенно, на лошади. Дзэвэ тоже пожелал служить. Отец его, благородный Ши Даоли, потомок князя Баохоли, переселившегося с реки Ялу ещё двести лет назад, не поощрял игры сына в войну, хотел поберечь. Но Дзэвэ недаром носил такое имя — «Оса», пообещал отцу, что сбежит на войну в одиночку, и вскоре стал командиром десятка конных лучников, в котором служил Сиантоли. А после похода в южные области для разгона восстания подлых сунцев, не желавших приносить пользу императору Великой Цзинь, Дзэвэ повысили до ранга командира сотни. Он очень гордился своим положением, но дружбу не забыл, и назначил Сиантоли десятником.

Сиантоли было приятно. Но, вместе с тем, ему было неудобно командовать воинами, многие из которых приходились ему родственниками или соседями, да к тому же все были старше его и служили дольше. Один из подчинённых, его двоюродный брат, был откровенно обижен несправедливостью, поскольку имел больше походов и заслуг. Но другой, пожилой односельчанин, который уже лет пятнадцать служил императору и государству, поставил всё на свои места:

— Командуй, Сиантоли, если духам так угодно, а мы будем подчиняться. Назначат меня командиром, ты будешь выполнять мои приказы. Какая разница? Главное, чтобы мы вместе хорошо выполняли приказы командира сотни, а он — приказы тысячника. Тогда вся армия будет выполнять приказы императора, и Великая Цзинь будет процветать! Не для того ли служим?

2

На привалах монголы активно обсуждали новости. Кроме скорого прибытия в родные края они больше всего радовались неудачам нового чжурчжэньского императора[23]. Было похоже, что молва недалека от правды: государь Юнцзи отказал в военной помощи тангутскому правителю и теперь, с уходом монголов, тангуты начали военные действия против чжурчжэньской армии. Болтали и о восстании «красных курток» в самой Цзинь и якобы тайной монгольской поддержке восставших. Говорили, что из-за этих проблем Цзиньская армия испытывает большие затруднения на южном фронте войны с Южной Сун. Эти новости расценивались монголами как дар Вечно Синего Неба, они откровенно ненавидели чжурчжэней и при случае не упускали возможности об этом напомнить.

Но наибольшую тревогу у Сиантоли вызвало сообщение о том, что Чингисхан оскорбил посла нового Цзиньского императора и якобы «отказался кланяться». Это практически было равнозначно объявлению войны. Означает ли такое поведение хана, что у него действительно достаточно сил для военных действий против могущественной империи, или это попытка показать свою независимость перед неопытным молодым чжурчжэньским императором? Родина Сиантоли переживала трудные времена, а он в это время находился в войсках враждебного государства. Сиантоли мучила совесть. Вместе с тем он надеялся, что друг Дзэвэ не забыл его и при первой возможности попытается выручить.

Однажды на привале сотник Жаргал вызвал командиров чжурчжэньских десятков и приказал принять пополнение — по три чжурчжэня в каждый десяток. Сиантоли отвёл своих в обоз, приказал снять красные тряпки, в которые те были укутаны, переодел, вооружил, снабдил всем необходимым, подобрал каждому лошадей. Двое ходили за ним вслед как телята за коровой, третий, высокий и худой, всё время что-то говорил, пытался возражать и каждые сто шагов спрашивал, когда дадут поесть. Сиантоли терпел, понимая, что люди новые и всё со временем станет на свои места, он сам недавно был почти в таком же положении.

Новеньких представили десятку, накормили и дали выспаться. Худой говорил постоянно, независимо от того, был ли кто-то рядом, бормотал даже во сне. Из его болтовни выяснилось, что все шестеро бежали от цзиньских правительственных войск, которые жестоко разогнали один из отрядов тех самых «краснокафтанников». Так вот почему на них были красные балахоны, это была «форма», знак отличия от прочих и принадлежности к «своим». Скитались они больше недели, кто-то из их группы отстал, кто-то умер от ран. Добравшиеся были искренне рады, что их приняли в монгольскую армию и поставили на довольствие.

— Вот мы теперь заживём! — говорил без умолку худой. — Это же мечта! Столько жратвы дают и всё даром!

— Отработаешь, придёт время, — сказал Котёл.

— Может быть и головой, — добавил Неспеши.

— Да не в первый раз, выкрутимся, верно, друзья? — обратился он к своим собратьям по восстанию. Те промолчали.

— А вы здесь хорошо устроились, — продолжил худой. — А девку после ужина не дают?

— Девку в бою отбить надо, — скривил улыбку Хохотун.

— Это ты в драке за девку уха лишился? — ляпнул худой.

Хохотун действительно был без уха. Его никто не спрашивал, и так было понятно, что он был осуждён за мелкое преступление[24]. Высказывание новобранца прозвучало как оскорбление.

— Трепло! — пробасил Брат Большой. — Закрой хлебало, пока язык не проглотил вместе с зубами!

Худой и вправду заткнулся, правда ненадолго. А кличка Трепло стала его именем, хоть он и заявил:

— Меня зовите Богатур!

— Трепло — ты и есть Трепло, Треплом и помрёшь, — под общий одобрительный смех подытожил Брат Большой.

Болтовня болтовнёй, а новеньких нужно было ставить в строй. Сиантоли принялся заниматься с ними индивидуально, но пришлось и весь десяток съезживать заново. И тут выяснилось, что новые бойцы почти не знают лошадей и мало способны к боевым действиям. Даже простой дневной переход оказался им не под силу. Один из новичков умудрился свалиться с лошади, да так, что она на него наступила. А Трепло не затянул седельные ремни и растёр спину лошади. Этого монгольские законы не прощали.

— Ты можешь растереть в кровь свою задницу, но нанести вред лошади — преступление, — вынес приговор Сиантоли. — десять плетей на первый раз. Брат Большой, исполни!

— За что меня бить? Вы должны меня учить! — орал Трепло, пока Брат Большой охаживал его плетью.

— А я тебя и учу, — говорил, замахиваясь, экзекутор.

— Добавь ещё десяток, за пререкания, — озлился десятник.

После порки командир не отпустил виновника, приказал подойти остальным Кафтанам. Их так и прозвали: Кафтан Первый и Кафтан Второй.

— Как же вы сражались с правительственными войсками? Трепло, ты же говорил, что вы воевали?

— Мы отнимали имущество у богачей и делили между бедными. Это справедливая война! — огрызнулся Трепло.

— Ну-ка, рассказывайте подробно! — потребовал Сиантоли и его дружно поддержал весь десяток.

Наводящими вопросами и тычками под бока новичков-повстанцев заставили признаться, что все они крестьяне, жить стало невозможно потому что налоги возросли безмерно, а поборы чиновников и того больше, и они присоединились к другим восставшим, чтобы отомстить угнетателям. А на лошадях они никогда не ездили, и вообще пахали на коровах, и ещё могут возить поклажу на осле.

— Ничего, научимся и на коне скакать, и из лука стрелять, — снова оживился Трепло. — Скорее бы войной на эту проклятую Цзинь! Я бы их всех…

Сиантоли со всего маха врезал кулаком по роже. Трепло упал.

— Цзинь — моя родина. Понял?

К удивлению Сиантоли эта история получила неожиданное продолжение. Наутро явился сотник Жаргал.

— Что это у тебя люди с синяками ходят в мирное время?

— А это он с лошади упал, — выкрикнул Рыбачок.

Все засмеялись и тем разрядили обстановку.

— Что, правда на коне плохо сидишь? — нахмурился сотник.

— Да, — признался Трепло. — Но я научусь!

— Даю десять дней. Проверю. Будете плохо управлять лошадьми, отправлю кожи мять. А старшим с вами пойдёт ваш десятник — алтунский патриот.

— Ах ты, низкая тварь, — Сиантоли схватил за грудки Трепло, как только сотник удалился. — Ты ещё и жалуешься!

— Не я! Клянусь, это не я! Я никому не говорил!

— Кто?! Я спрашиваю кто?! — зарычал десятник, вглядываясь в лица подчинённых.

Стрела взглядом указал на Брата Малого. Сиантоли подошёл к тому вплотную.

— Кто?

Брат Младший сделал растерянный жест, но глаза отвёл.

— Ладно, об этом забыли. Служим дальше.

Но сам Сиантоли, конечно не забыл. На него кто-то донёс сотнику. Брат Младший? Никто точно не знает, да и зачем ему это? Но нужно быть осторожнее, у монголов расправа быстрая — голову снесут, не успеешь слова в оправдание сказать. Что же это, везде предатели… Почему люди предают?

3

Впервые Сиантоли столкнулся с предательством ещё будучи совсем мальчишкой. В средине жаркого лета детей рабов посылали на зарастающую гарь собирать малину. Хозяйские вольные дети тоже там «паслись» для своего удовольствия. Маленький Сиантоли очень любил красную ягоду. В тот день он прибежал в малинник слишком поздно, рабы уже почти всё собрали в берестяные коробки, а пока хозяева не видели, конечно и сами много съели. Сиантоли отыскал несколько неспелых ягод, не удовлетворился, и на правах хозяина запустил руку в коробок «своего» раба. Тот молча ждал, пока хозяйский отпрыск насытится, хотя знал, что за малое количество собранной ягоды могут и наказать. В этот момент другой маленький раб подбежал к Сиантоли и шепнул на ухо:

— Не ешь у него, он плевал в этот короб.

Первый раз в жизни маленький Сиантоли потерял рассудок от ярости! Он схватил камень и ударил своего раба в лицо. Кровь частыми каплями протекала сквозь прижатые к лицу ладони. На крики пришли взрослые. Оказалось, что Сиантоли выбил обидчику передние зубы. Самое страшное выяснилось позже: оказалось, что раб-подросток был невиновен и в малину не плевал, его просто оклеветал соседский подлый раб, который был уличён в том, что пытался отсыпать у соседей малину в свой короб.

Сиантоли долго вынашивал планы мести, подкараулил клеветника одного, сбил с ног и долго топтал, сам от ярости и обиды растирая слёзы. Отцу пришлось даже заплатить владельцам покалеченного за ущерб. Но Сиантоли отец не ругал, напротив, обняв сына за плечи, что позволял себе очень редко, сказал:

— Если бы он был взрослым, его следовало бы убить. Предатели — самые плохие люди на свете. Из-за них страдают невинные, из-за их подлости разрушаются семьи, они губят целые империи. Предатели таятся рядом, среди лучших друзей и любимых людей. От стрелы врага есть шанс увернуться или прикрыться щитом, от предателя, носящего лицо друга, защититься невозможно. Да и само предательство ранит тяжелее, чем оружие. Всегда помни об этом, сын, и всегда опасайся предателей.

То было чужое предательство, предали не самого Сиантоли, но переживал он это долго и запомнил на всю жизнь. А его самого предали по-настоящему, когда он уже был взрослым, и это чуть не стоило ему жизни.

Это произошло через шесть лет после первого похода. Тогда вновь подняли голову южные сунцы[25]. Эти гнусные рисоеды решили, что могут вернуть свои бывшие северные территории. Они нарушили перемирие, перебрались через Хуанхэ и умудрились даже занять несколько приграничных крепостей. Сиантоли был десятником в подоспевших чжурчжэньских войсках. Пока ехали три недели к месту военных действий, все бахвалились, как будут воевать…

В тот день десяток Сиантоли был послан в авангард. Они ехали поодаль, разделившись на два пятка[26]. По данным недавней разведки сунские войска были в двух днях пути. Он до сих пор не понимает, как оказался прямо в гуще сунской армии, наверно виноват утренний туман. Сначала увидели движение впереди, остановились, и вдруг слева проявилась колонна сунской пехоты. Сунцы заметили неприятеля первыми и уже разворачивали строй в их сторону. Сиантоли дал команду соединиться со вторым пятком, они повернули коней вправо, но из тумана вместо второго пятка выехали вражеские всадники, и сразу полетели стрелы. Конных сунцев было немного, десятка два. Отходить было уже некуда, Сиантоли решил не удирать, а ошеломить врага и прорваться с наскока. Он выкрикнул команду и, стреляя на скаку, ринулся на противника. Сбил стрелой одного, попал в другого… но почему не стреляют его бойцы? Оглянулся — за спиной никого! Его пяток, нахлёстывая лошадей, улепётывал врассыпную. Следовать за ними было уже поздно, враги были вплотную. Сиантоли поддал коню пятками, выпустил почти в упор стрелу в ближнего, и размахивая кистенём направил коня на сунцев.

Наверно они растерялись. Их лошади сами расступились, пропуская бешено орущего всадника на хрипящей лошади, и он проскочил. Вслед с запозданием и неточно полетели стрелы (ханьцам никогда не научиться хорошо стрелять на скаку!), заржали понукаемые кони, но Сиантоли уже оторвался и, пользуясь всё тем же предательским низовым туманом, стал уходить не в сторону своих, а отвернул в противоположном направлении и скрылся в долинном редколесье.

Лишь на следующее утро пробрался он к своим. Оказалось, из вчерашней пятёрки вернулись трое во главе с командиром пятка. Чтобы избежать наказания, соврали, что десятник сдался в плен сунцам. Столь тяжко Сиантоли никогда не оскорбляли!

После оглашения приговора перед построенной тысячей всем четверым отрубили головы. Командиру пятка, молодому задиристому чжурчжэню, больше всех болтавшему о предстоящих победах, снес голову Сиантоли.

Но больше всего Сиантоли переживал измену алиши[27], земляка-оруженосца с которым они два года спали рядом и ели из одного котла, которому Сиантоли доверял свои секреты и с которым советовался, которого, наконец, он содержал в походе за свой счёт, и содержал неплохо. После первого боя оруженосца опознали среди убитых сунцев, — он воевал против своих в рядах врагов. «Как же такое может быть?!» — размышлял Сиантоли, пытаясь ставить себя на место предавшего, но понять так и не смог.

Это предательство Сиантоли переживал очень долго. До конца той войны он каждого подозревал в измене и ничего не мог с собой поделать. После это улеглось, притупилось, но не забылось. Полностью доверяться он уже не мог никому, тем более дружить.

И вот теперь снова напоминание: никому нельзя доверять!

После наказания плетьми Трепло будто подменили. Он стал безропотно выполнять все приказы, напоказ выставлял старание в постижении сложностей управления лошадью. И у него даже стало получаться. К удивлению десятка, он перестал трепаться, на шутки и вопросы отвечал односложно и находился будто в задумчивости.

После очередной холодной ночёвки посреди заснеженной степи обнаружилось отсутствие Трепло. Настоящему чжурчжэню не нужно специально учиться, чтобы по следам прочитать, что беглец пробрался к пасущимся лошадям, отвёл одну в сторону и на ней ускакал в степь. Сиантоли отрядил на поиск добровольцев. Вызвались Хохотун и Брат Малый. Позднее зимнее солнце ещё не поднялось из-за края степи, как посланцы вернулись. Хохотун вёл рядом со своим конём лошадь Трепло, а Брат Малый волочил по земле привязанного арканом к седлу самого беглеца.

Расправа была быстрой. Построили сотню, объявили статью Ясы[28], которую нарушил преступник и от натренированного удара палашом отлетела болтливая голова на мёрзлую землю, покрытую растоптанным конским навозом.

Сиантоли подумал, что если бы он был императором великой Цзинь, непременно ввёл бы закон «смерть за предательство».

4

Монголы знали свою степь. Время перекочёвки и прибытия выбрано было с точностью зверя, покидающего зимнюю нору. Весна догнала войска тёплыми сырыми ветрами, и без того тонкий снег растаял. Но распутица не наступила — твёрдая земля, оттаяв, сразу впитала влагу, а жадные до воды корешки мгновенно её всосали и выбрызнули к солнцу зелёные побеги. Степь радостно зазеленела. По ночам ещё были заморозки, воины кутались в овчинные шубы, но травам, привычным к жестокостям монгольского климата, иней жить не мешал. С рассветом степь становилась седой, а с восходом солнца расцвечивалась мириадами сверкающих кристаллов, перед которыми человеческие драгоценности представлялись малостоящими стекляшками.

Минганы[29] разошлись по местам кочевий. Командир тысячи Добун-Мэргэн[30] привёл своих к небольшой речке с густыми ивняками на истоптанных скотом берегах. Лагерь разбили ниже по течению, в отдалении от скопления гер и кибиток родного обоха[31] тысячника. Родственники встречали победителей в праздничных одеждах, шумно и пьяно от кумыса. Семейных монголов сразу отпустили к родным.

Но на этом жизнь тысячи как воинского подразделения не прекратилась. Все воины в обязательном порядке сдали оружие в оружейные кибитки. Повозки с запасами одежды, доспехов, с оружием и другим военным имуществом выставили плотным кругом с выходом на юг, таким образом оградив лагерь, в котором разместились оставшиеся. Во-первых, это была охрана, сменявшаяся по графику. Были дежурные монгольские командиры, которые отвечали за порядок и сохранность имущества. И были те, кто не относился ни к каким обохам — подразделения из представителей иных народов: тангутов, ханьцев (их было больше всех, в их сотне насчитывалось двенадцать десятков), киданей, корёсцев, чжурчжэней. После недельного отдыха и приведения себя в порядок, им было приказано заниматься военной подготовкой.

Сам тысячник с вечно, даже когда смеялся, свирепой рожей, регулярно наезжал в лагерь. Казалось, что он вообще никогда не ходил своими ногами. Передвигался он всегда в седле, а если спускался с коня, то сразу садился на поданные подушки или даже просто на землю. Так, сидя в седле или на земле он управлял войском, ел, пил, развлекался, и Сиантоли часто думал: «Интересно, как этот человек спит и ласкает супругу?» Говорили, что Добун-Мэргэн происходит из простой семьи, прежде был десятником и сотником, и что его отвагу и смекалку оценил и назначил командовать тысячей сам Чингисхан[32].

Тысячник строил разноликие подразделения и придирчиво осматривал, медленно проезжая перед шеренгами. С высоты седла он умел разглядеть любую погрешность в одежде или заметить неуверенность во взгляде подчинённого, которого тут же осматривали нижестоящие начальники и непременно находили недостаток, подлежащий исправлению. Такой солдат наказывался перед строем в соответствии с Ясой.

Затем тысячник давал задание на отработку определённых боевых приёмов. Это могли быть различные манёвры на лошадях или встречный бой с применением деревянных заменителей оружия. Иногда он вдруг устраивал соревнования по борьбе на выявление сильнейших воинов в каждом десятке, или приказывал оттачивать стрельбу из лука на скаку… Удовлетворившись учениями, Добун-Мэргэн покидал военный лагерь, наказав продолжать учёбу до темноты.

Два чжурчжэньских десятка обычно тренировались вместе или «воевали» один против другого. Командир Восьмого десятка, высокий худой чжурчжэнь с длинной шеей, высоким дребезжащим голосом и соответствующим именем — Гусь, был настроен дружелюбно. Иногда вечерами у огня они с Сиантоли болтали о пустяках, не затрагивая болезненных тем прошлого, семьи и межгосударственных отношений.

Несмотря на ежедневную физическую усталость, обитатели военного лагеря были веселы и активны. Кормили всех сытно, но многим мясная пища была непривычна. Особенно страдали без риса ханьцы. Поначалу, ещё на марше у многих даже случалось расстройство животов, и над ними вдоволь потешались монголы — в степи далеко видать, кто чем занимается. У чжурчжэней в домах всегда было мясо или рыба, но и им тоже не хватало привычной пшённой каши и овощей.

Но больше всего страдали молодые воины от отсутствия женщин. В тангутском Урахае с этим было проще. А тут — просто никак! Монгольские женщины вообще славились среди других народов своей преданностью и целомудрием. А здесь к тому же каждая женщина была родственницей монгольского воина, а то и нескольких. Такой лишь намекнуть — означало лишиться жизни. И молодежь начинала мечтать о войне, чтобы ворваться в богатый южный город, и там…

Наступило лето. Большинство монгольских семей откочевало со стадами коров, овец, коз и лошадиными табунами в степные угодья. Прыть монгольских начальников и даже самого тысячника в отношении учёбы поубавилась. «Чужеземное» войско практически отдыхало под знойным действительно вечно синим небом, отъедаясь опостылевшей бараниной и вонючей козлятиной и козьим же или овечьим творогом.

Нежданно пригнали большую партию пополнения из иноземцев, в основном это были чжурчжэньские крестьяне, бежавшие от беспросветного труда. Тысячник осмотрел свирепым взглядом пёструю разношерстную толпу и вдруг выкликнул Сиантоли.

— Назначаю сотником. Отбери своих земляков, переодень, приведи в порядок, назначь десятников. Утром посмотрю.

Ничего себе — утром! Всю ночь Сиантоли тасовал вновь прибывших, выяснял их воинские умения и способности. Конечно, приказал срочно накормить хоть чем, лишь бы приободрить. Некоторые выглядели сильно утомлёнными и даже истощенными. Оказалось, что настоящий военный опыт из всех пятидесяти семи чжурчжэньских беглецов имели всего трое. Их сразу поставил десятниками. Остальных командиров десятков назначил из своих бойцов — а кого ещё? Теперь в новой чжурчжэньской по национальному составу сотне Первым стал пополненный бывший десяток Сиантоли под командованием слегка возгордившегося Стрелы, Вторым — переименованный Восьмой с тем же десятником Гусем, ещё четыре новых десятка возглавили Неспеши, Рыбачок, Брат Большой и Хохотун. В Седьмой десяток Сиантоли назначил сперва Гончара, но тот упросил освободить его от командирской участи. Котёл тоже наотрез отказался командовать. Пришлось попросить человека с опытом во Втором десятке. Ставить командиром Брата Младшего у Сиантоли сердце не лежало, а Кафтаны сами ничего не умели. Но сейчас не было времени на размышления, до командирского смотра оставалось немного. Гончара Сиантоли попросил быть его слугой, тот согласился, и кажется был польщён. Теперь новые десятники принялись за обмундирование и приведение в надлежащий вид подчинённых.

К прибытию тысячника чжурчжэньский джагун[33] стоял в шеренгу, разделённый по десяткам с командирами впереди и выглядел вполне прилично. Мрачный Добун-Мэргэн трижды проехал вдоль строя, рассматривая из-под нависших, будто опухших век новую часть своего войска. Наконец, он выпрямился в седле.

— Забудьте откуда вы родом, теперь вы — воины Великого хана всех монголов. Ясу — выучить всем! Командиры, нарушителей наказывать жестоко! Теперь — учиться. От восхода до заката! Командуй, сотник!

Сиантоли так и не смог понять, почему из двух чжурчжэней-десятников Добун-Мэргэн выбрал сотником именно его. В новой сотне получилось пока семь десятков. «Семь — счастливое число, — подумал Сиантоли, — в третий раз семёрка! Не знак ли это, что скоро домой?»

Началась служба в новой должности. Приходилось почти непрерывно тренировать сотню в разных упражнениях: слаженные скачки, манёвры, отработка атак и отходов, стрельбы из лука с разных положений, владение холодным оружием верхом и в пешем строю, взаимодействие десятков и многое другое — военная наука сложная штука. Почему-то труднее всего чжурчжэням давалось метание аркана. Монголы с арканом вырастают, чжурчжэни в основном оседлы, а лошадей пасут у них рабы или нанятые пастухи, и те обходятся без арканов.

Не получалось у чжурчжэней и сжиться со своими лошадьми, как это было у монголов, которые будто срастались со своим конём. Монгол доверял своей лошади как себе и лошадь доверяла ему свою жизнь. Монголы никогда не привязывали своих лошадей, а те никогда не покидали своих неласковых хозяев. Чжурчжэни тоже были отличными наездниками, но из-за своей оседлой жизни подобные отношения с лошадьми уже давно утратили. Приходилось рассёдланных лошадей привязывать или удерживать иными способами, а в боевой или походной обстановке понукать пятками или плетью.

Кроме обучения бою, нужно было отлаживать отношения между подчинёнными — в большинстве своём молодыми, горячими и ушибленными жизнью людьми.

5

Жизнь изменилась в один день: тысячник торжественно, под знаменем объявил всему составу лагеря указ Чингисхана: готовиться к войне!

С кем предстоит воевать, никто не знал. Разговоры на эту тему строго пресекались. Сиантоли как командир тоже запрещал измышления о вероятном противнике. Но его самого этот вопрос безусловно занимал очень сильно. Он придумывал для себя успокоительные отговорки, что воевать монголы будут на западных своих рубежах. Но по здравому рассуждению выходило, что Чингисхан окрысился на его родину.

В короткий срок, слишком быстрый по мнению Сиантоли, вновь собрались все монгольские сотни. Лагерь вырос в несколько раз. Тренировки проходили теперь и ночами. Отяжелевшие в своих герах с заботливыми жёнами монголы с радостью вернулись к привычному делу. Они с удовольствием выполняли манёвры, с воплями кидаясь в атаки сотня на сотню или стреляли по мишеням на полном скаку. С наступлением морозов учения стали производиться всем минганом вместе с обозами и другими тыловыми частями по нескольку дней и ночей подряд.

В один из солнечных зимних дней тысяча организованно и не спеша двинулась в путь. И это были не учения, потому что от лагеря в этот раз не оставили и кола. Огромное скопление народа и скота — на самом деле с обслугой и вспомогательными службами тут было не меньше двух с половиной тысяч людей и как минимум в два раза больше лошадей, а также стада для провианта — всё это двигалось, к великому удивлению Сиантоли… на север! Сначала он не поверил себе и ночью удостоверился по звёздам. Потом подумал, что это манёвр для отвлечения и запутывания разведки противника. Но войско всё шло и шло день за днём в том же направлении, и Сиантоли убедил себя, что идут завоёвывать холодные страны и очень этому обрадовался. Он был весел со своими подчинёнными, шутил и смеялся все двенадцать дней, пока не прибыли к широкой реке. Сказали, что река эта священна для монголов и зовётся Керулен.

Река была большой и действительно вызывала по крайней мере уважение. Зима приближалась к завершению, река была покрыта прочным чистым льдом, чёрным с белыми трещинами, снег смело ветром в сугробы под берегом, и сугробы эти были настолько тверды, что лошадь с всадником почти не оставляла на них следа.

Местность была холмистая, вдали виднелись невысокие горы, но всё это было безлесым, покрытым светло-жёлтыми травами, местами достигавшими высоты лошади. Лишь в неглубоких ложбинах росли деревья, которые удивили Сиантоли больше всего. Это были дубы, те самые дубы, которые растут на его родине, всего в дне пути от тёплого незамерзающего моря и в сотне дней пути отсюда. Да, это именно они, в течение всей зимы не сбрасывающие жёлто-коричневых листьев размером в две человеческих ладони и жёстких, будто высушенная невыделанная кожа козы. Эти листья удивляли многих — они оставались на ветвях даже при таких ветрах, когда срывало войлочные пологи с геров, а повозки сами собой начинали катиться по степи.

Морозы стояли очень сильные, и несмотря на тёплые шубы и шапки, полученные всеми без исключения, люди страдали от холода. Особенно доставалось южанам — ханьцам и тангутам, никогда мороза не знавшим. В первые дни случались обморожения среди часовых, за что были примерно наказаны командиры — негоже терять людей из-за непогоды, ещё не добравшись до места сражения.

Но в общем погода в этом краю была радостной — солнце светило ежедневно на совершенно безоблачном, действительно Вечно Синем Небе. Оно светило монголам на их родине и обещало им великие победы.

Войска всё прибывали, и вскоре до самого края видимой земли стояли шатры и повозки, курились дымы, беспрерывно сновали во всех направлениях всадники. Когда с запада пришли воинские соединения уйгуров, а за ними тридцатитысячное войско карлуков, как оказалось, уже не старых противников, а союзников монгольского ханства, стало определённо ясно, что поход предстоит не на запад.

С первыми тёплыми деньками пришёл необычный караван, для которого заранее был оставлен южный склон холма. К вновь прибывшим никого не подпускали, было ясно, что прибыла персона высочайшего ранга. На пологом склоне выровняли площадки, на которых возвели необыкновенных размеров войлочные шатры белого цвета, украшенные красными и золотыми узорами. На эту красоту разрешалось смотреть только с очень большого расстояния. Любое приближение запрещала строгая охрана.

Войскам было приказано готовиться к смотру.

Ранним утром, задолго до рассвета все тысячи выстроились посотенно, одетые по-боевому со всем положенным вооружением, с оруженосцами и запасными конями[34], с обозами, гружёными продовольствием и другими запасами, с повозками лекарей и ремонтных подразделений шорников, кузнецов и специалистов иных важных для армии ремёсел. Все эти войска стояли отдельными туменами[35]. Было приказано ещё раз осмотреть внешний вид каждого, чтобы ни одна нитка не висела, ни один волос у лошади не торчал вне положенной нормы.

Лишь край солнца блеснул над восточными холмами, ударили барабаны, раздались команды, и войско парадным маршем двинулось к ханским шатрам. Из колонны трудно было рассмотреть что-то впереди, да и смотреть было некогда. Было строго приказано следить за порядком и дисциплиной в строю. Но многие уже догадались, что войско осматривает сам Чингисхан! Казалось, движению этому не будет конца, таково было внутреннее напряжение у всех от простого воина до командующих туменами нойонов.

Наконец, тысяча Добун-Мэргэна приблизилась к холму и вошла в коридор, образованный двумя плотными рядами кешиктенов[36]. На освещённом солнцем склоне холма ниже белоснежных шатров, на помосте, покрытом коврами, в низком кресле сидел облачённый в парадные доспехи сам Великий Хан всех монголов. Он сидел неподвижно, скрестив по-монгольски ноги, оперев руки о подлокотники. Издалека не разглядеть было его глаза в монгольских веках. Сиантоли рассмотрел только усы и рыжую бороду. Но даже отсюда, из строя, на расстоянии двадцати шагов чувствовалась необыкновенная сила этого человека. В груди каждого воина возникал трепет и казалось, вот встанет этот повелитель и прикажет «Умри!» и воин с радостью умрёт для него.

Сиантоли долго преследовало это ощущение полной личной безвольности перед волей хана. Он ненавидел себя за это, но прошло нескоро. Вспоминая неподвижную позу Чингисхана, Сиантоли всегда задавался вопросом: о чём думал этот человек, посылая на войну десятки туменов?

Через неделю после смотра был получен приказ к походу[37].

Огромное войско, которое на самом деле было лишь частью войск Великого хана пришло в движение. Послышалось множество команд, быстро поскакали вперёд лёгкие отряды разведки и передовые охранные подразделения, походным строем пошли основные конные сотни, закричали погонщики, заржали кони, взревели буйволы, нещадно понукаемые острыми пиками, заскрипели арбы и повозки, поплыли словно большие лодки по волнам верблюды, засеменили навьюченные сверх меры ослы и мулы, потопали нестройными колоннами пешие ратники. Вся эта масса людей и животных, невообразимым образом подчинённая замыслу одного лишь человека, постепенно вытянулась в несколько широких параллельных колонн и медленно, но неуклонно поползла по бескрайней степи к неведомой большинству идущих цели, на пути к которой почти гарантированно ожидались мучения и как большая вероятность — боль или даже смерть. Но почти никто из составляющих гигантскую армию людей и животных не сомневался в нужности и правильности этого всеобщего движения.

Войска шли на юг.

6

В первый день на марше к Сиантоли подъехал сотник Жаргал.

— Эй, Сиантоли, быстро растёшь! Не успел я к семье съездить, ты уже сотником стал. Станешь тысячником, меня не забывай, помни, кто тебя сделал десятником в великой армии монголов! — он протянул бурдюк с кумысом. — На-ка, попробуй, какой кумыс приготовила мне в дальний путь жена.

Сиантоли отпил пару глотков действительно хмельного напитка.

— Крепкий. Хороший кумыс готовит твоя жена. Тот, что нам выдают[38], совсем не такой.

Странно, но в душе Сиантоли даже обрадовался встрече с Жаргалом, вроде как старому другу. А ведь по сути они враги, тем более теперь.

— Как тебе наши степи? — спросил Жаргал, показывая широким жестом вокруг.

Вокруг, сколько было видно, ехали люди на лошадях. Сиантоли подъехал ближе. Они шли стремя в стремя.

— Красивые степи. Просторно. Мне нравится. Только леса не хватает, я к лесу привык, и чтобы на горах.

— Скоро будет тебе и лес, и горы. Только степь лучше. На, хлебни ещё. А как тебе наше синее небо? Где такое увидишь?

— У нас тоже зимой так, небо всю зиму синее, — ответил Сиантоли, закусывая кумыс каменно-твердым хурутом[39] из седельной сумки. Здесь речек быстрых не хватает. Знаешь, как красиво река течёт под скалами! А как рыбу в быстрой речке ловить знаешь?

— Нет, не пробовал. Научишь?

— Научу, когда речка будет.

— Всё у нас с тобой будет, Сиантоли! — Жаргал явно захмелел, ему хотелось говорить. — А у нас степная охота! Ты с соколом охотился?

— Нет, у нас это не принято. Дай ещё глотнуть. Зато у нас море недалеко. Ты видел море, Жаргал? Оно синее-синее и нет ему края. А если ветер и тучи, то чёрное и страшное!

— Я хочу море посмотреть. Никогда не видел. Слышал только. Покажешь мне море?

— Нет, Жаргал, море далеко, очень далеко. Туда не доехать.

— Доедем, Сиантоли, доедем, вот посмотришь! С нашим ханом все моря нашими будут! Главное, голову донести! Ха-ха-ха!

Эта болтовня выпившего сотника надолго выбила Сиантоли из равновесия. Ведь они, монголы действительно идут воевать и готовы идти за своим ханом хоть до моря. Его, Сиантоли любимого моря с сопками и быстрыми реками. Ну пусть попробуют, пусть узнают, как воюют настоящие чжурчжэни! Это им не тангутов по пустыне гонять. Ещё не было равных чжурчжэням воинов на просторах от ханских степей до самого Восточного моря!

«Но я-то среди них!» — это угнетало, и сознание всё время, даже когда он был занят делами, искало выход из несправедливой западни. За что ему это? Почему духи так с ним поступили? Сиантоли взывал к духам природы, тёр и гладил пальцами своего духа Предков на поясе, но те будто не слышали. Чего они хотят? Чтобы погиб? За что?

Слуга-оруженосец Гончар был не только старательным помощником в личных делах сотника, но и добрым собеседником. В тяжёлые для Сиантоли моменты пожилой Гончар умел найти такие слова, от которых становилось и вправду легче. Слуга не пытался опровергать или поучать, он успокаивал разговорами о каких-то несущественных сейчас мелочах, но говорил с такой добротой, что Сиантоли иногда вспоминалась мать, которая гладила его маленького по головке и что-то приговаривала — неважно что, главное, становилось хорошо и спокойно.

Как же давно это было! Вспомнилось, как он всхлипывал под шубой на тёплом кане[40]: играли в войну, и его не взяли командиром, сказали, что ему всю жизнь быть рядовым конным лучником потому что он из простой семьи. «Не слушай никого, сын. Я-то знаю, ты будешь очень большим начальником, тысячи людей будут выполнять твои приказы, а ты будешь в блестящих стальных латах гордый сидеть на красивом коне и всем указывать, и все будут тебе кланяться…» Сиантоли горько усмехнулся: «Сбываются пророчества матери?»

Да, дома Сиантоли не был почти четыре года, с того самого времени, когда с должности десятника перешёл в помощники сотника Дзэвэ. Это почти как сейчас Котёл у него самого. Но тогда Сиантоли гордился повышением, да и друг Дзэвэ очень уж уговаривал. Дзэвэ на самом деле был не простым сотником, он каким-то образом приблизился к высокому чиновнику министерства Военных Дел и теперь со своим помощником и специальной сотней выполнял непосредственно указания этого чиновника. И в Тангутские земли два года назад они прибыли по заданию министерства. Интересно, кем заменил Дзэвэ своего пропавшего слугу?

Сиантоли смотрел на Гончара совсем не так, как смотрят те, кто сам слугой никогда не был. Он понимал все действия и ощущения человека в этом положении и оттого ещё больше ценил его искреннюю чуткость и желание именно помочь, а не просто обслужить по обязанности.

Гончар был родом из северной приграничной области. Он попал в долги, не смог расплатиться и вынужден был продать себя в рабство. Пока он работал на хозяина гончарной мастерской, жена умерла при родах, и он подался в бега. Беглый раб — это каторга в случае поимки, потому он и оказался в монгольских землях, и чтобы тут снова не угодить в рабство, вступил в воинский отряд.

7

Войско остановилось, не доходя до цзиньской территории трёх дней пути. Вперед ушли отдельные разведочные тысячи. Снова закипела лагерная жизнь, но это был совсем другой лагерь, временный. И жизнь в нём протекала в готовности выступить в поход в любой час. Лишь через неделю подошли отставшие пешие ханьцы, запылённые и усталые.

Ещё через несколько дней большая часть войск ушла на юго-восток. Говорили, что этим туменом командует большой нойон Джэбэ[41]. Наконец, пошли и остальные войска. Теперь все воины были в доспехах и с полным вооружением. Чжурчжэньская сотня Сиантоли была лёгкой конницей, и он был этому рад — ему так было легче и привычнее, хотя, как у командира, у него был пластинчатый железный нагрудник и кожаный шлем с металлическим верхом. Всё-таки, налегке легче и сражаться, и маневрировать.

Но вот пошла тяжёлая конница, и у неё был совсем иной вид, неприступно-устрашающий. Вооруженные кроме луков мечами и пиками всадники и их лошади были одеты в броню из толстой буйволовой кожи. У командиров поверх кожаных панцирей были нашиты железные полоски. Но шли эти тяжёлые конники легко, не уступая в скорости лёгкой кавалерии.

Двигались в направлении на юго-запад. У Сиантоли было отвратительное настроение. Подъехал как всегда беззаботный Жаргал.

— Веселей, Драчун! Скоро приедем к морю!

Сиантоли не стал выяснять, откуда монгол знает перевод его имени. Он спросил первое, что пришло в голову:

— Откуда Большой хан знает, какой тропой вести войско? Заблудимся, не дойдём до моря.

— Великий хан мудрый! Но ему не нужно знать каждую тропу. У него есть хорошие помощники.

— А помощники откуда знают?

— А помощники — местные. Ты разве не слышал, что онгуты уже не дружат с вашим императором, они теперь подданные Чингисхана, добровольно, имей в виду! Они и ведут наши тумены лучшими дорогами.

— Предатели! — вырвалось у Сиантоли.

— Не надо укорять других в том, что делаешь сам. Перестань. Их вождь просто умный человек: зачем губить свой народ, когда он может счастливо жить, просто платя дань другому государю!

— А ты так сможешь?

— Что?

— Ну, если Чингисхан проиграет войну с Цзинь, станешь служить чжурчжэням?

— Не-ет, я — монгол! Я лучше умру в бою. Да и не будет такого с нашим ханом, потому что никто его не предаст. Ты же не предашь? Ха-ха-ха!

Сиантоли не смог выдавить из себя положительный ответ, а отрицательный произносить было нельзя. Он промолчал.

— Смотри! — погрозил плёткой Жаргал. — Я за тебя слово давал! — и ускакал к своей сотне.

Вошли на территорию Цзинь. Стали попадаться разорённые деревни совершенно без жителей. Позже Сиантоли увидел сбитых в толпу, подгоняемых всадниками чжурчжэней. Они шли в том же направлении.

— В чём виноваты эти крестьяне, за что их взяли? — спросил Сиантоли у подъехавшего в очередной раз Жаргала.

— Ни в чём. Просто они на пути. Такой приказ: всё население забирается в плен.

— А кто не может идти?

— Сам знаешь, чего спрашивать.

Жаргал намёками объяснил, что идущие впереди отряды разведки одновременно зачищают территорию от всех жителей, чтобы сохранить внезапность нападения.

Селения стали попадаться всё чаще, между ними уже были проложены настоящие дороги, которых большой армии, конечно не хватало и войска шли широким фронтом прямо по полям лугам и перелескам. Местность становилась холмистой. Сиантоли никогда не бывал в этих местах и не знал, что будет впереди.

Поступил приказ ускорить движение, лёгкая конница пошла быстрым ходом и, не останавливаясь на ночь, на рассвете вышла в густозаселённую долину перед возвышенностью, на которой за высокими валами виднелись крыши храмов. Население в панике металось между домами, многие пытались скрыться в кустарниках, лезли в речку.

Передовой отряд взлетел к воротам, но стража успела их закрыть, в монголов полетели стрелы, и те сразу отошли — штурмовать приказа не было. Сиантоли, наблюдавший это на скаку, облегчённо вздохнул.

Всадники отсекли жителей от города и стали сбивать в общую массу. Тысяча Добун-Мэргэна окружала город справа, с запада. Сиантоли из седла схватил за шиворот испуганного крестьянина:

— Какой город?

— Баданчин[42].

Сиантоли такого города не знал. Да мало ли городов в необъятной по размерам и богатствам Золотой империи!

— Дальше что?

— Дальше, после Стены дороги на Сигин[43] и Чжунду[44]…

«Вот оно что! На Джунду и Сигин! Да где же доблестная цзиньская армия?! О чём они там думают, в Джунду и Сигине? Ждут монгольского хана с подношениями?»

8

В короткий срок город был блокирован со всех сторон многослойным кольцом войск Чингисхана. Шатры владыки засверкали на холме напротив главных городских ворот. С этого момента действия военных изменились. Вместо скачущих в порядке сотен и тысяч всадников вокруг города возникло подобие муравейника. Уже другие тысячи людей, большей частью пешие или с вьючными животными сновали в самых разных направлениях и казалось, ими никто не управляет.

Но довольно скоро в этом хаотичном движении проявился свой порядок. На расстоянии двух полётов стрелы от грозных валов города специалисты-тангуты стали сооружать камнемётные машины. Так вот для чего были эти неуклюже-длинные повозки на огромных колёсах, на которые с любопытством поглядывал Сиантоли во время похода — в них везли разобранные штурмовые машины! С других повозок сгружали громоздкие щиты для будущих штурмовых групп. Подальше, куда не долетали ядра городских камнемётов, расположились рядами палатки пеших воинов, в основном ханьцев. Ещё дальше от стен возникли тыловые лагеря конных тысяч, огороженные обозными кибитками. Между ними построили подобие загона, в котором содержали под охраной трудоспособное местное население. «Хашар»[45] — услышал Сиантоли и поинтересовался, что это означает.

— Толпа. Просто толпа людей для всякого использования. Смотри, чем они занимаются.

Действительно, крестьяне, вооружённые мотыгами, рыли землю, другие таскали брёвна, иных заставляли строить прикрытия от стрел прямо под укреплениями города в пределах полёта стрелы, и они гибли или были ранены. Но кто бы их жалел — для того и взяли, чтобы сберечь кадровых воинов.

С позиции своей сотни Сиантоли рассматривал город. «Неужели такое можно взять? Разве что измором, но там, в городских складах запасов на два года. Нет, пожалуй, степной хан погорячился, взятие глиняного Урахая затмило разум кочевника. Посмотрим, что из этого выйдет. Постоят и уйдут в свои затоптанные овцами степи», — со злорадством думал Сиантоли, будто не он должен штурмовать этот город, а в случае отхода не он потащится в эти самые степи.

День за днём шла подготовка к штурму. День за днём сменялись конные тысячи перед воротами на случай прорыва осаждённых. Конечно, такое было маловероятно — запасов в городе много, ещё не начался даже серьёзный обстрел. Тангутские инженеры лишь опробовали вновь собранные орудия, делали пристрелочные выстрелы, определяя степень натяжения тросов и тяжесть противовесов сложных машин. С высоты города наверно было видно, что никакой прорыв невозможен в таком плотном многослойном окружении.

Но прорыв случился. Может быть командование осаждённого города именно на неожиданность и рассчитывало. Раскрылись сразу трое ворот, из них вырвались закрытые латами всадники и с воплями понеслись в атаку. В тот же миг взревели монгольские сигнальные трубы, бубухнули накары[46], взметнулись бунчуки командиров, полетели свистящие стрелы в направлениях атаки, и тысячи конных лучников поскакали навстречу атакующим. И завертелась монгольская карусель, столько раз отрабатываемая на учениях: сотни с разных сторон одновременно подлетали почти вплотную, осыпали противника градом стрел и тут же уходили, а другие уже атаковали следом, и сотни стрел просто не позволяли врагам ориентироваться, им невозможно было поднять глаза из-за щитов.

Но неожиданно на острие удара чжурчжэней монголы дрогнули и стали отступать, и паническое бегство вызвало растерянность Сиантоли, только что выскочившего с сотней из карусели и развернувшего бойцов для новой атаки. Он не поверил своим глазам — как они могут отступать, ведь можно сделать иначе, просто расстреливать и дальше, почти не теряя своих, зачем бежать? Он в это время как бы раздвоился: часть его переживала за земляков, другая была командиром воинского подразделения и думала о путях достижения победы над противником. Но монголы побежали, бросая пики и бурдюки с кумысом для облегчения лошадей. Это была паника!

Сиантоли залюбовался атакой чжурчжэней — вот это натиск! Но вдруг! Всё случилось именно вдруг. Даже Сиантоли, наблюдавший со стороны, не сразу понял. Тысячи тяжёлых монгольских конников ударили в тыл наступающим, по воротам, успевшим закрыться, отсекли чжурчжэньский отряд и почти в упор залпами стали расстреливать чжурчжэней бронебойными стрелами. Снова завертелась карусель лучников. Сиантоли в свой черёд тоже дал команду и его сотня, делая разворот, с пятидесяти шагов всадила в несчастных земляков три залпа бронебойных. Им уже ничто не могло помочь. На следующем заходе сотне Сиантоли уже нечего было делать.

Приказано посчитать людей, собрать своих раненых и убитых. Доложили о трёх легко раненых и один из третьего десятка выбил плечо при падении с лошади. Боец Первого десятка Брат Малый на своей лошади вывез с поля боя истекающего кровью командира Стрелу. Он умер, как только сняли с лошади. Стрела вошла в спину, точно между лопаток. Бронебойная. Оперение было обломано, но и так было понятно, что монгольская. Весь десяток искренне жалел Стрелу.

По Ясе требовалось разбирательство и наказание всего десятка. Сиантоли доложил Тысячнику. Тот лично приехал, не слезая с коня посмотрел на спину убитого, потом в глаза каждому из его десятка.

— Назначь нового, — сказал он Сиантоли. — Им — каждому по сорок палок.

Сиантоли обрадовался: так легко отделались при потере командира! Третий десяток скоро и формально отстучал по спинам товарищей.

В лагере Сиантоли построил сотню.

— Кто? — спросил он, вглядываясь в лица. — Кто стрелял в Стрелу? Кто видел?

Никто не видел.

Сиантоли стало вдруг скучно, смертельно захотелось спать.

— Десятником будет Брат Малый. Разойтись, всем отдыхать.

9

Лёгкая конница была мало пригодна для штурма города. Несколько тысяч были оставлены на случай вылазки осаждённых, других отправили разорять окрестности города и подступы к Великой стене. Тысяча Добун-Мэргэна в составе тумена выдвинулись по тракту в сторону стены. На третий день тысячник созвал сотников, определил задачу: цзиньский корпус идёт на выручку осаждённой крепости, нужно его встретить неожиданной контратакой. Для этого тысячи посотенно становятся в засаду, каждая сотня в определённом месте ждёт подхода врага. В центре надёжные сотни монголов. По флангам, несколько впереди — чужеродцы.

Сотне Сиантоли определили место на крайнем правом фланге в лесу за речкой. Выдвинулись в сумерках, скрытно. Мелкую речку перешли почти бесшумно, вошли в лес, выставили охранение и стали ждать, не спешиваясь. Стояли всю ночь. Было душно и тревожно. Находиться в таком положении бесконечно долго, не перекинувшись даже словом, боясь заскрипеть седлом — трудная задача. Под утро пошёл дождь, но свежее не стало. Одежда под панцирем прилипла к телу, мелкая мошка залепляла лицо, веки, губы, уши горели от укусов. Лошади иногда фыркали, трясли головами, мотали хвостами. Но от такого шума не избавишься. Ждали. Был строгий приказ нойона: ждать сигнала!

Сиантоли смотрел на ссутулившегося в седле мокрого пожилого Гончара думал, что ему, наверно, столько же лет, как отцу. У отца тоже есть гончары, он и сам увлёкся этим ремеслом… интересно, как духи поворачивают направление человеческой жизни!

Отец тоже воевал в той войне с Южной Сун, когда Сиантоли предали воины его десятка. Только отцу повезло ещё меньше. Он уже был пожилым воином — всё-таки, сорок пять лет. Может потому и случилось… При штурме города отца обожгло летающим огнём. Сильно обожгло! Если бы не высокородный земляк Ши Даоли, который в той войне тоже участвовал, отца даже не стали бы лечить — половина головы и спина обгорели. Ши Даоли приказал выхаживать. А когда отец пошёл на поправку, отправил домой с сопровождающими земляками в кибитке, да ещё снабдил трофеями. Отец и сам не промах, привёз трёх рабов-гончаров. Умельцы оказались толковыми, и отец открыл свою гончарную мастерскую на ручье поодаль от деревни.

Сиантоли нравилось бывать у отца. Он с интересом наблюдал, как мастера вытягивают на круге красивые горшки, как украшают их тиснёными или прорезными узорами. Он любил ощупывать тёплые сухие изделия под навесами для сушки, или разглядывать горячие, только вытащенные из печи. До сих пор помнят пальцы это ощущение гладкой ласковой глины…

К тому времени вошли в моду сунские вещи. А знатные люди увлеклись буддизмом. Ах, как они гордились собой, рассуждая о воплощениях Будды! Поэтому мастерская отца была обеспечена хорошим спросом на вычурные вазы и прочую ненужную в быту посуду.

Тогда ещё жив был дед. Уже вовсе дряхлый, он продолжал иметь своё мнение и всё пытался доказать, что нельзя перенимать сунские привычки, что это погубит великий чжурчжэньский народ. Отец уже не слушал деда, говорил, что тот отстал от жизни, что сунцы умеют жить и потому благополучны при любой власти. Дед хрипел:

— Знать уже позабыла, как сидеть в седле, скоро и молодёжь вместо боевых тренировок будет проводить время в храмах. Погубите империю! И ты своими безделушками развращаешь людей!

Сиантоли в такие моменты жалко было деда…

«Может, он на меня сейчас смотрит?» Сиантоли стало стыдно перед духом Предка, он сжал фигурку на поясе, потёр, прошептал: «Помоги…»

Дождь усилился. День не наступал, были всё такие же сумерки. Бойцы от безделья потихоньку жевали хурут. Сиантоли было не по себе. Он проигрывал в сознании, как выйдут на него ничего не подозревающие отряды его родной Цзиньской армии, он отдаст команду, и земляки-чжурчжэни начнут убивать друг друга… Но было тихо, только шумел по листьям дождь, капала за ворот вода, лошади трясли ушами, солдаты в сёдлах жевали хурут.

Бесшумно появился посланец от тысячника, передал одно слово: «Ждать!»

Сумерки сгустились, наступил вечер, незаметно перешедший в ночь. Ждали. Дождь усилился. Сиантоли устал от ожидания, расслабился, кажется задремал. Проснулся от шума — нового постороннего шума. Идут? Нет, часовые молчат, да и шум — не конский топот и не человечьи шаги. Река! Это шумит река. Сиантоли не догадался, а скорее вспомнил: так шумит река, когда прибывает вода. Он не раз попадал на родине в наводнение, когда от внезапно начавшихся сильных дождей вдруг каждый ручей превращается в бурную ревущую реку. Ох, как это бывает страшно! Деревья в два обхвата рушатся в чёрную от грязи стремнину и уносятся, словно живые драконы. Нет спасения ни зверю, ни человеку, попавшему в такую реку.

Сиантоли тихонько тронул повод, бесшумно подъехал к берегу, присмотрелся из-за ветвей. Да, вода вовсю неслась по руслу речки и уже заметно прибыла. От берега отваливались подмытые пласты дёрна, громко шлёпались в воду. Пожалуй, теперь уже трудно будет переправиться даже на лошади.

Но приказ есть приказ. Ждать! И они ждали, ждали в сёдлах ещё очень долго. Дождь всё усиливался, река уже не шумела, она грохотала как табун бегущих по мёрзлой степи лошадей. И вдруг будто кто ударил Сиантоли по голове! Так бывало в детстве, когда взрослый, застав подростка отлынивающим от дела, давал подзатыльник, так что искры сыпались: «Ты о чём думаешь? Дело делать надо!»

«Ты о чём думаешь, глупый Сиантоли?! Духи целые сутки стараются ради тебя, а ты стоишь и ждёшь своей гибели! Действуй, пока силы, помогающие тебе, не передумали!»

Сиантоли вдруг обрадовался, он понял, как нужно поступить и сразу обрёл уверенность и решимость. Подозвал уже не жестом, а голосом Гончара, сказал собрать десятников. Те прибыли бесшумно, стали рядом.

— Слушать приказ! — сказал сотник. — Выходим от берега реки в гору. Собираемся на вершине. Там дам новый приказ. Соблюдать тишину и маскировку. Вперёд!

С рассветом вся сотня собралась на вершине. Промокшие насквозь люди ждали, куда их направят дальше, но мечтали лишь о том, чтобы найти укрытие от дождя, вытянуть ноги и поспать. Но спать им не пришлось. Сотник получил доклады о том, что потерявшихся нет, приказал походным строем максимально быстро двигаться на юг. Вперёд выслал разведку — десяток Гуся.

Дождь лил, будто небо лопнуло, словно старое кожаное ведро. Земля раскисла, лошади скользили, но Сиантоли приказал не сбавлять скорости движения. Стало светло, казалось, что небо уже истратило воду и скоро проявится солнце. Но Сиантоли помнил приметы — впереди снова сильный дождь. Шли широкой межгорной долиной примерно на юг, поскольку определить направление при сплошной облачности не получалось. Но и этого было достаточно: сотня шла в глубь территории великой и могучей родины. При таком наводнении опасаться погони не стоило, теперь ещё дня три никто реку не перейдёт. Сиантоли волновало другое: не нарваться на передовые отряды наступающих чжурчжэней.

Мысли прервал Гончар:

— Командир, смотри!

Сзади, несколько в стороне, полным галопом удалялся десяток его воинов. Бегут!

— Слушай команду! — закричал сотник. — Разворот! Охватом в обе стороны! Догнать, не щадить! Вперёд!

Сотня рассыпалась полукругом, фланговые десятки отсекли беглецов от лесистых склонов долины. Среди убегающих возникло смятение, они смешались, и через короткое время из десятка осталось шестеро, они взяли в повод освободившихся лошадей и медленно поехали навстречу преследователям. «Справились сами», — понял Сиантоли.

Оказалось, десятник Брат Малый дал команду ехать за ним в обратную сторону. Приказы не обсуждаются. Но когда солдаты поняли, что их пытаются вернуть к монголам и увидели погоню, они просто расстреляли в спину командира и его «друзей», о тёмных делах которых в десятке было хорошо известно.

Сиантоли молчал. Он ещё только выбирал слова, как объявить подчинённым, что они больше не служат в монгольской армии, и размышлял, как предотвратить возможное недовольство, ведь почти все оказались в стане врага добровольно, а они, оказывается, уже давно поняли смысл манёвра. И молча поддержали! Он привстал на стременах:

— Благодарю за верность! Вперёд!

Четыре трупа остались мокнуть в траве. По крайней мере один из них, Брат Малый смерть заслужил точно.

«А что Брат Большой, ведь они — „братья“?»

Сотник подъехал к грузному угрюмому воину. Их взгляды встретились.

— Я ему не брат, — сказал Брат Большой.

Сиантоли кивнул и тронул коня.

Несмотря на тревожность по поводу предстоящей встречи со своими, Цзиньскими войсками, душа Сиантоли ликовала: он использовал эту единственную, данную духами возможность и теперь едет на родину! Дождь продолжал лить, смывая лошадиные следы сразу после прохождения всадников. Представилось, как тысячник Добун-Мэргэн будет беситься, обнаружив исчезновение сотни. А что будет с сотником Жаргалом? Ведь он поручился за Сиантоли, и выходило, что Сиантоли его предал? «Но теперь наши государи воюют, а вовсе не дружат, и я имею право!» — попытался он оправдаться перед самим собой. Почему-то очень не хотелось, чтобы Жаргал из-за него пострадал. Оставалось надеяться, что тысячник, который тоже должен быть наказан за бегство целой сотни, постарается списать семь десятков чжурчжэней на гибель от наводнения.

Историк

Место неведомой силы

(Россия, Владивосток, 2013 год)

— Приветствую вас! — профессор Ильмаков стремительным, как ему казалось, шагом ворвался в аудиторию. — Прошу прощения за опоздание. Нет, слушайте, наверно в степи всё-таки лучше — любое столпотворение можно объехать. Им, кочевникам неведомы дорожные пробки. Итак, что мы сегодня обсуждаем?

— Мы не договорили о соседях Золотой империи, — встала Ира Цаплина. — Вы сказали: «Сила, которая погубила тангутов».

— Спасибо, Ирочка. Только это не я сказал, а умный студент Борис Абакумов. А я хотел сказать, что эта сила сгубила не только государство Си Ся, но и несколько десятков других государств и достигла небывалого ни до, ни после могущества на большей часть Евразии. И эта сила?..

— Чингисхан!

— Монголы!

— Я даже затрудняюсь сказать, кто из вас прав, склоняюсь к мысли, что эта сила — монголы под руководством Чингисхана. Хорошо, кто расскажет, кто такие монголы? Давай, Алексей Голубев.

— Монголы — это многочисленная группа похожих народностей, обитавших в двенадцатом веке примерно в границах современной Монголии и прилегающих полупустынных и лесостепных территориях, в основном это скотоводы-кочевники. На востоке по берегам рек Онон и Керулен жили собственно монголы…

— Онон — это в Читинской области, — крикнули с места.

— Верно, это в российском Забайкалье. Хорошее уточнение. Продолжай, Голубев.

— Южнее монголов в районе озера Буйр-Нур обитали татары. С востока территории монголов и татар ограничивают горы Хинган. Еще южнее на западных склонах этого Хингана жили хунгираты. К северу от монголов, восточнее озера Байкал обитали меркиты и уриянкаты, к северу от Байкала — буряты, а к западу от озера — ойраты и туметы.

— Там же тайга, как они скот пасли? — вопрос из аудитории.

— Эти не пасли, вернее, скота у них было мало, они охотники больше, но всё равно относятся к монгольским народам, — ответил Голубев. — Далее. На запад от монголов, вдоль Орхона и верхней Селенги — это уже южнее Байкала, — жили кераиты, а еще дальше на запад, в степях и лесах, найманы. Кераиты и найманы больше всех подверглись тюркскому влиянию и исповедовали христианство.

— Голубев, ты не попутал, какое христианство в Монголии, да ещё в те времена? И причём христианство и тюрки?

Сегодня аудитория была активна и это радовало Николая Фёдоровича. Он вступился за умного студента:

— Друзья, Голубев прав. Меня самого прежде удивляло, как христиане добрались так далеко на восток. Но мы просто недооцениваем наших предков. А христиане эти были особенные, несторианского толка. Их взгляды значительно отличались от традиционного в нашем понимании христианства. И многие тюркские народы были несторианами до того, как приняли ислам. Но давайте не будем углубляться в религии, тем более что сам великий Чингисхан никогда не делил людей по религиозному признаку — в пример большой части современного нам человечества. Продолжим.

— К югу от пустыни Гоби, вдоль Великой Китайской стены обитали онгуты, которые тоже были несторианами. Считается, что найманы, кераиты и онгуты были наиболее развитыми из всех кочевников, особенно по сравнению с восточными монголами.

— Отлично, Голубев! Ты просто песню спел о монгольских племенах! Пусть допевают другие. Кто продолжит рассказывать конкретно о самих монголах? Акцентируем внимание на них, поскольку с тех самых времён, о которых мы говорим, будущее принадлежит именно монголам. Так, кто? Анечка Чирова, ты у нас всегда активна, давай, умница, рассказывай, нет у нас времени ждать, когда кто-то решится.

— Кочевники-монголы пасли в степях коров, овец, коз, и табуны лошадей, а некоторые даже разводили верблюдов. Они кочевали вместе со всем небольшим скарбом, перевозимым в кибитках. На стоянках жили в круглых каркасных жилищах герах, крытых войлоками.

— Они юртами называются! — из зала.

— Это сейчас так называют, а вообще, юрт — это родина, родная территория. Это, как если бы сейчас родную деревню назвали квартирой.

Основной единицей любого монгольского племени был обох — род, который считался по мужской линии. Различные роды входили в состав племени, которое называлось «ирген», а племена образовывали союз племен, или «улус». Роды или даже племена вместе с вождями и пастбищами могли быть подчинены другим родам или племенам. В те времена всемирного распространения рабства в хозяйстве свободных монголов конечно имелись слуги или рабы.

Питались монголы очень просто и однообразно, в основном мясом и творогом, пили кумыс. Зато они славились своей выносливостью и неприхотливостью.

Монголы были шаманистами. Главным духом у них считался дух неба. Они почитали солнце, ветер и стороны света, в которых обитали свои духи, а также огонь как очищающую силу. Естественно, были у них и шаманы.

Это всё, если только о быте монголов. Или нужно подробнее, Николай Фёдорович?

— Анечка, ты вполне исчерпывающе всё нам изложила. Подробности — в конспектах и в библиотеке. Что? Да, можно и в интернете, только осторожно… Итак, мы повторили с вами и уяснили, я надеюсь, расстановку всех главных сил дальнейших событий. Исторических событий! У нас совсем мало времени. Кто очень ёмко может охарактеризовать Чингисхана и начало его воздействия на мир? Прошу, Коробов.

— Во второй половине двенадцатого века в монгольской степи жил обездоленный и гонимый наследник аристократического рода по имени Тэмуджин. У него было очень трудное детство. Он…

— Пожалуйста, Коробов, пропусти трудное детство и борьбу с соплеменниками. Это каждый может прочитать в любом источнике, которых тьма-тьмущая. Кстати, «тьма» — монгольское слово, кажется. Людей с трудным детством очень много на земле, а завоевателей мира из них получились единицы. Но вполне возможно, что давление среды сыграло положительную роль в становлении Тэмуджина. Расскажи нам о начале внешней деятельности Чингисхана.

— Николай Фёдорович, всё-таки пару слов о становлении нужно сказать, иначе непонятно. Я быстро… Свой небольшой улус Тэмуджин создал в 1186 году, из него он мог набрать всего 30 000 человек войска. Покоряя соседей, Тэмуджин постепенно становится самым сильным в степи и на курултае в марте 1206 года — через двадцать лет! — его избирают великим ханом с титулом Чингис-хан. Одновременно провозгласили создание Великого монгольского государства.

Чингисхан можно сказать, перевернул общественный уклад своего народа. Устройство нового государства подчинялось главной цели — войне. Главным новшеством стало введение десятичного деления не только в армии, так теперь делилось всё население. Тысячей, сотней и десятком теперь называлось количество населения, которое должно было выставить соответствующее число воинов. Этим отменялся родовой принцип организации войск, улучшалась дисциплина и управляемость войсками и народом. Теперь продвижение по службе определялось личными способностями и преданностью хану, а не родовой иерархией. Чингисхан составил и ввёл свод законов Монгольского государства — Ясу.

С 1207 до 2011 года войска Чингисхана покоряют все племена к северу и западу. В том же 1207 году начинают войну с государством Си Ся на юге. Это скорее набеги, чем настоящая война. Главная цель — подчинить потенциального противника, оторвать тангутов от чжурчжэньской Золотой империи, с которой Си Ся было в дружбе. Конечно, нормой войны являлся грабёж, заодно это была тренировка — Си Ся было первым государством оседлого типа на пути Чингисхана, и он лично руководил войсками.

Все эти захваты и усмирения прилегающих народов осуществлялись ради главной цели — войны с огромной, могущественной империей Цзинь.

— Вот! Вот верно сказанные слова! — профессор Ильмаков всегда радовался, когда студенты точно характеризовали исторические события и притом своими словами. — Продолжай, пожалуйста, Коробов.

— Монгольский народ безусловно поддерживал Чингисхана, так как эта война являлась для монголов священной, она была необходима в качестве кровной мести за гибель многих монголов и за позорную смерть монгольского Амбагай-хана[47] от рук чжурчжэней. И ещё великому хану теперь было неприятно быть номинально подчинённым чжурчжэньскому императору и носить незначительное звание, пожалованное ему за помощь войскам Цзинь в войне с татарами ещё в 1196 году.

И в 1211 году началась война с империей Цзинь.

— Спасибо, дорогой мой Коробов! Замечательно! Мы уложились во время, отведённое нам на семинар. Вопросы есть? Вопросов нет.

Отметьте себе эту дату — почти год в год 800 лет назад началась Монгольско-Цзиньская война. И следующие лекции будут посвящены большой кровопролитной войне на уничтожение, очень сложной войне! Обещаю, вам будет интересно!

Часть 3. И золото ржавеет

1

В тот год духи основательно озаботились судьбой Сиантоли. Ему везло на каждом шагу.

Тогда, сбежав от монголов, Сиантоли отправил вперёд переодетых в чжурчжэньскую одежду Гуся с двумя бойцами, чтобы предупредили военачальника о встрече с перебежчиками. Нельзя было нарваться неожиданно на правительственные войска. Сиантоли отвёл сотню в сторону от дороги, ждать результата.

Но случилось всё иначе. Усталые бойцы уснули, уснули и караульные. Гусь каким-то образом разминулся с разведкой цзиньского корпуса. Караульных зарезали на месте. Пока не поднялся крик — с обеих сторон по-чжурчжэньски, доблестная разведка перебила почти треть сотни Сиантоли. Но он недаром потратил столько времени на тренировки — бойцы, подчиняясь команде, собрались вокруг командира и дали дружный и точный залп из своих монгольских луков. Противник отошёл, после этого начались переговоры. Оружие сдавать Сиантоли отказался, взамен предложил свои знания о расположении монгольских войск. В итоге оставшихся в живых вместе с ранеными с той и другой стороны отправили в сопровождении полусотни цзиньцев к главным силам корпуса. Там их всё-таки разоружили и оставили под охраной. Сиантоли повели к самому командующему. Уходя, он обернулся — его команда действительно выглядела настоящими монголами среди кадровых бойцов армии Цзинь.

Командующий, похоже, совершенно не располагал данными о монгольской армии. Он готовился к битве со всеми монгольскими силами. Узнав, что отряды монголов распылены по разным направлениям, он приказал немедленно выступать в сторону Баданчина.

— Доблестные чжурчжэни! Перемесим в навоз скопище наглых плосколицых! А их грязного хана привезём ко двору императора прибитым к деревянному ослу, как когда-то поступили с его родственником!

Теперь уже полусотню Сиантоли приказали переодеть в чжурчжэньские халаты. Оружие и латы вернули. Бирки-пайцзы о принадлежности к монгольской лёгкой коннице Сиантоли приказал срезать ещё до столкновения.

Всё-таки, им не доверяли, поставили в последнюю колонну и было заметно, что окружающим приказано контролировать неожиданных перебежчиков. Сиантоли вперёд и не рвался, он-то знал, что «смесить в навоз» монголов так просто не удастся.

Чжурчжэньская конница словно ножом рассекла лагерь монголов под стенами осаждённого города. И монголы побежали! Побежали неестественно быстро, Сиантоли это видел, но что он мог поделать в этой ситуации, кроме того, что пользуясь смешением войск в яростной атаке, завести свою полусотню в средину. Он даже не удивился, когда со всех сторон налетели монгольские всадники и завертелась столько раз отработанная на учениях монгольская карусель. Тучи стрел смертельным дождём накрыли чжурчжэней. Голову невозможно было поднять из-под щитов. Всё смешалось в неразберихе, а потом в панике. Раненые лошади топтали раненых всадников. Подчинённые Сиантоли держались кучно, рядом с ним, плотно прикрывшись щитами и не тратя попусту стрел. Они верили командиру и ждали. Сиантоли видел всё это краем глаза, благодарил духов и тоже ждал. Ничего не оставалось в этой кутерьме тел, крови и воплей, кроме как терпеть и надеяться.

И духи снова ему помогли. Чжурчжэньские войска дрогнули и побежали туда, куда их гнали монголы. Бегство это было беспорядочным, но Сиантоли скорее угадал, чем понял, куда нужно двигаться, чтобы спастись, и вывел своих, тех кто не отстал и не погиб, в сторону, в редкий лес, где монголы оставили преследование малой группы ради уничтожения большого войска. На утро Сиантоли насчитал вокруг себя полторы сотни чжурчжэней, из которых лишь три десятка были из его бывшей сотни. С радостью он увидел почти родные теперь лица. Брат Большой наверно впервые ему улыбнулся, и улыбка оказалась вполне приветливой. Неспеши сидел в седле, будто ничего и не случилось, спокойный и уверенный.

— Не узнаёшь своих, командир? — помахал замотанный окровавленной тряпкой десятник и действительно, Сиантоли не узнал бы, если бы не насмешливый голос.

— Рад тебя видеть живым, Хохотун!

Гончар, вечный спутник Гончар, который всё время неотвязно, будто прилипший, следовал с правой стороны сотника, сидел на чужой лошади. Когда он её поменял, Сиантоли не заметил.

— А Рыбачок? — спросил Сиантоли.

Брат Большой отрицательно покачал головой и махнул рукой.

— Котёл? — спросил с надеждой сотник и по лицам понял. — Жаль старика…

О Кафтанах Сиантоли спрашивать не стал, и так было понятно.

— А Гусь?

— Да здесь я!

Сиантоли подъехал вплотную и обнял десятника за плечо.

— Рад, очень рад! Слушать команду! Разобраться по десяткам! Кто без командира, влиться в неполные десятки. Живо! Десятникам доложить количество бойцов, наличие оружия и состояние лошадей.

Да, картина получалась нерадостная: оружие не у всех, кони поранены. Отсутствие питания Сиантоли считал второстепенным.

— Гусь, иди со своим десятком впереди. Брат Большой — прикроешь хвост. Направление — юг. Цель: соединение с регулярной армией. Вперёд!

2

Части регулярной армии закрывали проход в Великой стене.

Сиантоли пришлось не единожды вспотеть, прежде чем удалось убедить командующего в том, что он и его люди не изменники. Он не стал скрывать, что был в рядах монгольского войска, потому что скрыть это было невозможно. Да он и не хотел. На всякий случай, чтобы избежать пыток, сослался на помощника министра Министерства Военных Дел. Это сразу изменило отношение к нему со стороны командного состава. Сиантоли милостиво было позволено остаться сотником. Ему указали привести сотню в порядок, оставив на свой выбор количество бойцов, предусмотренное воинскими нормами. Этим Сиантоли и занялся.

Отобрал, десять десятков, назначил десятников, десятки разбили на пятки, назначили командиров пятков. Заменили порченное и утерянное имущество, а также оружие. В другом подобном случае за утерю оружия последовало бы строгое наказание, но магическая ссылка на Министерство позволяла устроить все неурядицы полюбовно. Сиантоли впервые пользовался своей приближённостью к «высшему классу» столь откровенно и это даже стало ему нравиться, поскольку позволяло без волокиты получить для личного состава всё полагающееся имущество, а также продовольствие по норме. Удалось даже заменить больных лошадей и получить полный комплект запасных. Это радовало больше всего, так как запасные лошади в Цзиньской армии были теперь не у всех.

Выяснив, что город Баданчин по-прежнему стойко держится, командование решило, что монголы не пойдут на Среднюю столицу, пока не возьмут эту крепость. А когда пришло известие об осаде Восточной столицы, решено было срочно направить туда на помощь десять тысяч конницы. В это число вошла и сотня Сиантоли.

Шли почти без остановок, но не слишком быстро. Сиантоли сравнивал со скоростью движения монголов и видел существенную разницу. Чжурчжэньские лошади уставали, им требовался отдых и корм.

Шли по областям, густонаселённым сначала ханьскими крестьянами, а восточнее в основном киданями. Тут не то что в степи, лошадкам травки не пощипать — всё распахано, везде огороды и поля. Приходилось выкупать или попросту отнимать фураж для лошадей. Пищу для людей под конец пути добывали так же. Кидани для родной Цзиньской армии ничего давать не желали, глядели зверем.

В одном месте приблизились к берегу моря. Сказали, называется Ляодун. Грязно-жёлтая вода со стоящими вдали от берега цаплями удивила Сиантоли — разве это море? По берегам ютились хижины рыбаков. Гончар принёс связку ржавых сушёных рыбок. На вкус и особенно на запах оказалась гадость. Сиантоли сказал выбросить, но тут вдруг лошадь потянулась губами и с удовольствием одну за одной сжевала всю вязанку. Чудно!

За двадцать семь дней перехода утомились и кони, и люди. За двое суток перед городом приказали приготовиться к бою. Какой уж тут бой, кони еле копыта тащат, их откармливать неделю нужно! Наверно духи снова позаботились. Разведка вернулась с удручающей новостью: монголы столицу взяли, разграбили и уже несколько дней, как ушли…

Разместив свою сотню в пригородной деревушке, вернее, на территории бывшей, разрушенной деревни, Сиантоли подался смотреть одну из пяти славных столиц империи — Дунцзин.

Огромный город представлял ужасное зрелище. Почти всё, что могло гореть, сгорело, почти всё, что могло быть разбито, было разрушено, почти всё живое, включая кошек и собак было убито. Даже бывалому воину стало не по себе. Звери эти плосколицые!

Сиантоли ехал, не понукая лошади, не спеша, и всё думал, как же так вышло, что они запросто взяли такую крепость? Где же прославленные чжурчжэньские инженеры-фортификаторы? Где знаменитая, лучшая в мире камнемётная и огнемётная артиллерия? Где умнейшие, непобедимые полководцы? Вот куча ядер, а тут, видно, стояли камнемётные установки. Теперь они у монголов? Вот ворота со сложным входом. Да тут просто невозможно штурмовать! Как им это удалось? Дворец… Какая роскошь даже в разрушенном виде!

Сиантоли спешился перед богатым домом, который чудом сохранился почти целым, поднялся по гладким до зеркальности каменным ступеням. Ветер принёс смрад горелой человечины. Сиантоли хорошо знал этот запах, но привыкнуть к нему так и не смог. Он вошёл в помещение и плотно прикрыл бумажные двери. В доме воздух был не лучше — удушливо пахло благовониями. «Тысячи тысяч людей занимаются изготовлением этих вонючих палочек, — подумал Сиантоли. — Если бы их поставили в строй, хотя бы с палками, Цзиньская армия стала бы непобедимой. Что-то не то творится в империи… Нет, надо на воздух».

Всё-таки, Сиантоли больше интересовали городские военные укрепления. И он лазил по стенам, осматривал устройство «запретных городов», которых в столице было три, пытался понять хитроумные запоры ворот, угадывал расположение увезённых монголами камнемётов. Отыскал даже погреба, в которых в недавнем прошлом хранились запасы оружия и продовольствия. Ему было интересно. Всё-таки, война в городе гораздо сложнее, чем бой в степи. Каким же нужно быть умным, чтобы всё это продумать, построить, а потом управлять обороной!

Говорили, что нойон Джэбэ взял город хитростью. Ну, конечно, против обмана любые стены бесполезны…

3

Сиантоли снова много дней сидел на лошади — армия возвращалась в Чжунду. И снова нужно было ехать без остановки, потому что Срединная столица была в опасности. Когда уж очень хотелось спуститься на землю и размять ноги, Сиантоли почему-то вспоминал тысячника Добун-Мэргэна и втайне хотел быть на него похожим — таким же вечно невозмутимым, властным и сросшимся с конём командиром. Конечно, Сиантоли мог бы и прогуляться, но не желал подавать подчинённым повод для зависти — все в одинаковых сёдлах, всем одинаково надоело. Назад шли немного другим путём — два раза подряд такую армию не выдержит никакая самая богатая провинция. А провинции были родные, чжурчжэньские, и разорять их вовсе не хотелось. Хотя жители совершенно не выказывали родственных чувств к государственному войску.

Стояла страшная жара. Душный воздух при полном безветрии и обилии насекомых изнурял, наверно, больше, чем сама беспрерывная езда. Особенно страдали лошади. Сиантоли приказал сломить ветки и обмахивать животным морды. Звери косили своими выпуклыми глазами и казалось, были благодарны наездникам.

К столице подошли «вовремя»: накануне прибыл гонец с сообщением о страшном разгроме чжурчжэньской армии в районе крепости Цзюйунгуань. Теперь войска монгольского хана шли на Срединную столицу Цзинь. Прибывшую конницу выставили вокруг Чжунду с тем, чтобы встретить неприятеля под стенами города.

Тысяча, в которой числилась сотня Сиантоли, занимала участок в районе восточных городских ворот. После ужина Сиантоли с удовольствием пошёл побродить по лагерю. Он пробирался между кострами с сидящими у огня усталыми людьми, смотрел на высокие стены главной столицы его страны и всё думал, как же можно штурмовать эти стены, как их вообще можно преодолеть? Ему это казалось невероятным даже без обороны.

Невольно он слушал разговоры у костров. Воины, не слышавшие свиста монгольских стрел, а большинство в этой армии составляли именно такие, были рады скорой битве. Они были уверены, что разгонят плосколицых, как стадо овец. И это было, конечно, хорошо, они, по крайней мере, не боялись заранее. В своей сотне подобного бахвальства Сиантоли не замечал, но при нём на такие темы и не разговаривали. Сиантоли пытался представить намерения командующего обороной. На что он рассчитывает, выставляя лёгкую конницу под стенами без возможности манёвра? Что им некуда будет деваться, и они вынуждены будут сражаться насмерть? Он вспомнил тактику монгольской карусели с дождём стрел и стало не по себе. Просто расстреляют, не позволив вступить в бой…

Оставалась надежда, что успеет подойти на помощь армия знаменитого и любимого военными генерала Ваньян Цзунхао. Это тот самый Ваньян Цзунхао, под командой которого Сиантоли ходил в свой первый военный поход. Сейчас армия под его командованием перебрасывается с юга, от сунской границы для обороны Чжунду.

Две недели ожидания выбили Сиантоли из равновесия. Почти ежедневно прибывали разрозненные остатки разбитого чжурчжэньского войска. И каждый отряд приносил собственные страхи о непобедимости монгольской армии. Было приказано за подобные слухи наказывать палками. Но зараза уже проникла в умы бойцов, проживающих дни без дела, слухи полнились ужасными, явно выдуманными подробностями. На самого Сиантоли воздействовали не столько слухи, сколько эта непреодолимая городская стена за спиной, будто специально сковывающая его движения. Он желал простора для манёвра!

Чтобы развеять дурные мысли и занять подчинённых, Сиантоли устроил учения сотни, надеясь сам понять, как вести бой в стеснённых условиях. Манёвры двух полусотен вызвали неожиданную панику — часовые на стенах подумали, что враг уже рядом и подняли тревогу. Сиантоли был вызван в ставку командующего внешней обороной, где получил страшный нагоняй за самовольство. Потом генерал всё-таки соизволил узнать, зачем Сиантоли нужно было устраивать учения. Выслушав объяснения о стеснённости конницы стенами, отпустил без наказания.

На другой день поступил приказ всем войскам войти в город. Ещё через три дня под стенами деловито сновали монгольские всадники, мастера устанавливали камнемёты, а хашар из жителей окрестных сёл строил щиты от стрел и ядер — картина знакомая Сиантоли. Но в прошлый раз он наблюдал её с другого ракурса.

Коннице в городе было тесно. Пожалуй, тут было ещё хуже, чем под стеной снаружи. Здесь, в узких улочках всадники уж точно были бесполезны. Лошадей загнали в конюшни, а бойцов распределили на стены дежурить посменно в качестве стрелков. Сиантоли смотрел сверху на передвижения недосягаемых для стрел монголов и думал, что обороняться в такой крепости не страшно. Стены абсолютно надёжны. К тому же, в столице находится сам император Великой Цзинь, и как же город с императором можно сдать врагу?! Наверно, духи решили в очередной раз спасти Сиантоли жизнь. Только вот зачем? Сам он не очень-то ею дорожил…

Один из последних гонцов, успевших проникнуть в столицу, принёс весть, которая показалась страшнее ожидаемого штурма: войско Ваньян Цзунхао не придёт, всенародно любимый военачальник умер «скоропостижно от неизвестной болезни». Это сообщение вызвало массу слухов. Упорнее всего обсуждали предположение, что Цзунхао отравили. Сиантоли жёстко пресекал такие разговоры у себя в сотне, но сам ввязался в спор с двумя соседними сотниками. Они допускали крамольную мысль, что Цзунхао был опасен императору своим авторитетом в войсках.

— Подумайте сами, выгодно ли убивать того, кто может спасти империю и императора? — доказывал Сиантоли. — Если уж Цзунхао неудобен государю, его можно было сместить после окончания войны, но не сейчас, когда нужны его знания и опыт. Я думаю, это дело рук тех, кто продался монгольскому хану. Или бывает ведь, что и генералы умирают от обычной болезни.

Но разговоры эти оставили нехороший осадок. Неужели и на таком высоком уровне случается предательство?

Начался обстрел города. Летели ядра и горшки с огнём. Находясь на стене, можно было угадать, куда летит бомба и вовремя отбежать или укрыться. Но в городе были разрушения и убитые. Несколько домов выгорело. Но в общем ничего опасного пока не случалось. Обманными приступами и последующими «паническими» отступлениями осаждающие пытались выманить войска из города, но у тех был строгий приказ не поддаваться на уловки монголов. На серьёзный штурм монголы не решались.

Сиантоли отдыхал после дня бестолкового стояния на стене. Гончар готовил еду. Сиантоли хотел что-то ему сказать, и вдруг сверху с треском рухнуло, и он потерял сознание.

Очнулся на войлоке, тепло укрытый, помещение было незнакомо. Гончар что-то делал у очага и страшно обрадовался, увидев, что командир пришёл в себя. И Сиантоли обрадовался верному помощнику, но сразу закашлялся и ощутил острую боль в груди. Как поведал Гончар, всё случилось до обидного просто: ядро угодило в стойку, оперевшись спиной о которую дремал Сиантоли. Потолочная балка рухнула и раздавила ему грудь. Теперь в сотне уже другой сотник, а Гончар лечит своего командира.

Было обидно и скучно лежать без дела, но духам не прикажешь. Раздавленные рёбра не позволяли дышать, кашлять и делать резкие движения. Даже спать нужно было осторожно, не поворачиваясь. Но что же делать, бывают ранения и хуже. И Сиантоли лежал, ожидая, когда Гончар принесёт хоть сколько-нибудь свежие новости.

Хорошая новость пришла поздней осенью: монголы ушли. Несколько дней опасались подвоха. Потом послали разведку. Да, враг действительно удалился в свои любимые степи, опустошив окрестности Средней столицы дочиста.

Командование хотело как можно быстрее навести порядок, поэтому всех больных, кто мог двигаться самостоятельно, распускали по домам. Сиантоли выдали пайцзу, и он поехал домой.

4

Ехать пришлось по разорённым районам, в которых развелись шайки бандитов и восставших против императора предателей всех мастей. Предвидя это заранее, ещё в Чжунду подобралась компания попутчиков около двухсот человек, которые добирались в восточные и северо-восточные провинции. Луки, копья, палаши, топоры, а также латы и щиты пришлось сдать на казённые склады, но булавы, кистени разрешили оставить для самообороны. Поэтому в пути никто на них покушаться не решился.

Дорога Елань, в которой жил Сиантоли была самая дальняя. Когда перебрались через реку Суйфун, последние попутчики достигли своих домов. Дальше через перевалы ехали вдвоём с Гончаром.

«Год назад в это время я упражнялся с сотней в монгольской степи у стойбища тысячника Добун-Мэргэна. Неужели прошёл всего год? Столько событий, столько жизней!.. А два года назад пришёл грязным ханьцем в тангутский Урахай… Я ли то был?» — думал Сиантоли, оглядывая знакомые межгорные долины и крутые склоны, заросшие непролазным лесом.

— Как тебе в моих краях, Гончар, нравится? — многократно спрашивал Сиантоли спутника, пока они ехали долиной Елани. — Смотри, какие горы, — показывал он на величественные заснеженные вершины, одна из которых была плоской, — Это Тачин-Чтан! Красиво?

— Красиво! — неизменно отвечал Гончар. Ему действительно нравилось, хотя в его краях местность выглядит совершенно иначе.

А у Сиантоли сердце выскакивало от этих видов — родина! Казалось, он узнаёт даже отдельные деревья. Да, вон та старая корявая ива у брода действительно всегда тут растёт, наверно росла ещё до его рождения…

Реку перешли по льду, лошадей перевели в поводу. Дальше, по левому берегу вверх не так уж и далеко, и завиднелись дымы, а после и всё селение открылось на пологом склоне.

— Гончар, как тебе, а? Смотри, какие скалы на том берегу!

— Красиво!

— А вот дубы, помнишь, как на Керулене? Такие же! Тут у нас хорошо!

Сиантоли представилось, что вдруг жена обрадуется ему после долгой разлуки, что она переживала за него, как он там, у монголов, и может она обнимет, прижмётся, как бывало иногда с самого начала, когда он был ещё подростком… А он бы её, наверно, любил, если бы она этого хотела…

— Эй, ты кто, неужели Сиантоли? — окликнули его из крайнего двора. — Точно! Смотрите, Сиантоли вернулся! А болтали, что тебя в Тангуте убили. Заходи, Сиантоли, вина за возвращение выпьем!

— Благодарю, после зайду. Домой спешу.

— Домой? А ты ещё не знаешь…

— Что?

— Да… это я так, езжай…

Сиантоли из седла схватил сельчанина за ворот.

— Говори, если начал!

— Да всё равно узнаешь… твоя с рабом живёт.

Сиантоли будто плёткой стеганули! На полном скаку пролетел он половину села до своего подворья, вышиб дверь в дом…

Они сидели на кане рядышком, плечо к плечу — его жена и раб-меркит, молодой, крепкий, смазливый на рожу — таких любят… Сиантоли ударом кулака свалил обоих и стал охаживать плетью. Он не помнил себя от ярости, и ярость эта относилась в большей степени к женщине — его снова предали! И предала жена!!!

— Убью! — кричал он и стегал, стегал, стегал плетью в кровь!

— Отец!

Он обернулся. В дверях стояла… Чикчиги! Он с трудом узнал её, такая стала высокая, стройная, в расшитом узорами кожаном халате. Она бросилась к нему, обняла, прижалась щекой, прошептала в ухо:

— Чухх… чухх!

И Сиантоли сразу обмяк, опустился на край кана. Всё вспомнилось: они так играли с маленькой Чикчиги. Он был волом, бодался, а она усмиряла его, как это делают взрослые погонщики быков: «Чух! Чух!» — и похлопывала прутиком, вроде как погонщик длинной палкой, — «Чух-чух!» И теперь она сидела рядом, гладила его по спине и шептала в ухо: «Чух… чухх…» И ему, как усталому волу, стало спокойно и грустно, тело налилось тяжестью и не хотелось шевелиться.

Прибежал отставший с вьючными лошадьми Гончар, вошёл растерянно, не зная, можно ли вмешиваться в чужие семейные дела.

— Подожди там, Гончар, я скоро, — сказал Сиантоли и поднялся. Жены и раба в доме уже не было. Он обернулся в дочери.

— Ты красивая.

Чикчиги снова прижалась к нему, прошептала:

— Мать думала, ты умер. Она… она так любила моего отца… она не виновата, что его убили. Прости её… и его. Ты уже не исправишь. Чух, чухх, — прошептала чуть слышно, — чухх…

Сиантоли мягко отстранил дочь и вышел на яркий свет. Верный Гончар стоял, держа лошадей. Сиантоли вскинулся в седло и тронул лошадь.

— Поехали.

5

Они миновали всё село, разбросанное по склону, свернули вдоль замёрзшего ручья вправо и сквозь дубовый лес, шелестящий на ветру коричневыми кожаными листьями, проехали к усадьбе отца.

Дорога была хорошо вымощена плоскими камнями. «Отец старается, хозяйствует. У него всегда порядок», — отметил Сиантоли сквозь туман в голове. Мысли шевелились с трудом, как после удара кистенём по шлему.

Справа за плотным забором ковырялись в замёрзшей грязи свиньи, чуть дальше навес и загородка для коров. Рабыня-скотница поклонилась приезжим. Её Сиантоли не знал, как и тех, что обновляли забор у конюшни. Под навесом стояли плуги с железными лемехами, висели в порядке мотыги, лопаты и прочий земледельческий инструмент. Под другим навесом крепкая молодая служанка молола на ручной мельнице зерно. Дальше, за хозяйственными постройками виднелись распаханные с осени огороды и небольшие поля. «Богатеет отец!»

— Смотри, командир, там горшки! — воскликнул Гончар, будто увидал драгоценности.

Под навесами на стеллажах стояла готовая к продаже посуда разных сортов от маленьких кружек до огромных чанов для вина и прочих продуктов. За навесами была собственно мастерская — большое утеплённое помещение, где трудились мастера глиняных дел. Из приоткрытых дверей шёл пар. А вдоль ручья в склоне глинистого берега были устроены печи для обжига.

— Да, у отца гончарная мастерская. Я же тебе говорил.

— Можно я посмотрю?

— Смотри, конечно, нам спешить некуда. Насмотришься, в дом приходи, с отцом познакомлю.

Наконец, за мастерскими открылся широкий двор с большим недавно построенным домом посредине. Дом был основательный, это Сиантоли оценил сразу и в очередной раз похвалил отца и поблагодарил духов Рода. Сами размеры отцова жилища вызывали уважение. «Шагов двенадцать длиной и не меньше восьми шириной!» — оценил на глаз Сиантоли. Стены качественно обмазаны глиной, выровнены и покрашены глиняным раствором. Двускатная крыша широко нависает от стен, покрыта толстыми, плотно сплетёнными тростниковыми матами, а поверх них ещё и сшитыми листами берёзовой коры. За домом возвышается растянутая верёвками труба из пустого дерева, из неё колышется прозрачный дым. И этот запах ольхового дыма — дыма родного очага вернул Сиантоли к действительности.

Взлаяла собака. Женщина поспешно скрылась в доме, завидев гостя. Сиантоли спешился, накинул узду на коновязь, подошёл к «Хозяину двора» — деревянному идолу справа от входа, поклонился, помазал рот лепёшкой, приготовленной заранее, ещё при въезде в село. Готовил для «Хозяина» своего двора…

Распахнулась дверь, вышел сияющий от счастья отец, обнял сына.

— Радость в мой дом, спасибо духам! Сын вернулся!

— И я рад тебя видеть здоровым, отец! — Сиантоли отстранился, рассмотрел предка. Лоб аккуратно выбрит, серебристые волосы заплетены в тугую косу, ожог в полголовы за правым ухом аккуратно прикрыт волосами, в ушах золотые серьги в виде маленьких дятлов — символ рода. Морщины вокруг рта, морщины лучиками из уголков глаз, морщины на лбу. А глаза сияют как у молодого! На прочном торсе с небольшой выпуклостью живота — богатый шёлковый халат на тёплой подкладке. — Ай, отец, красавец! Настоящий сунский богач!

— Это твой друг Дзэвэ подарил ещё год назад. Он большой начальник теперь, сам ко мне приехал, подарки привёз, рассказал про тебя. Сказал, что ты в Тангуте выполнял боевое задание и пропал.

— Всё верно, отец, так и случилось.

— Мы твои вещи не сжигали, думали, может, вернёшься. Вот, дождались!

— Не все дождались…

— Ты дома был? Да?

— Да.

— Что ты с ней сделал?..

— Ничего. Пока… Дочку, Чикчиги жалко. Всё равно убью. Обоих. И того, из крайнего двора, тоже надо бы.

— Остынь, сын. Не надо никого убивать. Старые законы[48] уже не законы, никто их давно не выполняет. Что толку, если убьёшь, тебе легче будет? Она думала, ты погиб. Столько хороших мужчин из нашего села пропало — война ведь.

— Да, война. Я знаю.

— Ладно, в дом пойдём, сын. Радость сегодня, и ты её мне не омрачай!

Прежде чем переступить порог — священную границу жилища, Сиантоли прошептал просьбу духам Дома не тревожиться и не творить ему зла, поскольку он входит с добрыми намерениями.

Присмотревшись после света, ступил влево на мужскую половину, подождал, пока отец усядется на кане напротив входа, затем сам, разувшись, забрался на тёплое возвышение. Осмотрелся: просторное помещение, свежий, не спёртый воздух, угли в кановом очаге красны, но не чадят. Кан высокий, на подсыпке, не то что в бедных семьях, где наскоро врывают его в землю. Тепло. На балках, держащих крышу, висят кожаные мешки с припасами, на полке какие-то вещи, инструменты. В полу крышка под затейливым железным замком — яма для пищевых припасов. Правая, женская сторона отгорожена цветной занавеской. Там шевеление. Сиантоли вопросительно посмотрел на отца. Тот будто ждал, слегка развёл руками, позвал:

— Синда, принеси нам вина и поесть. Гость у меня особый — сын приехал.

Почти сразу занавес отодвинулся, вышла молодая женщина приятной наружности с немного вытянутым личиком и слегка выпуклыми милыми скулами. Поклонилась, улыбнувшись уголком губ, поставила столик, на него большой сосуд. Следом принесла плоское блюдо с мелко нарезанным варёным мясом, приправленным — Сиантоли по запаху узнал — мочёными луковицами черемши и лилии. И тут же вышла на двор.

Отец сделал гримасу, мол, что поделаешь, жизнь такая штука.

— Она из тангутских рабов. Хорошая. Я её зову Синда.

Сиантоли усмехнулся.

— Ты меня осуждаешь? — спросил отец. — А как мне без женщины в доме? Тут всё без женщины пропадёт. Конечно, твою мать она никогда мне не заменит. Но и без неё плохо.

— Как я могу тебя осуждать! Ты — отец. Правильно делаешь. Я улыбнулся имени — Птичка!

— Да, ты знаешь, она действительно как птичка. Она и поёт мне, и весёлая, словно птичка. Ты присмотрись, она понравится тебе. Не обижай только, хорошо?

— Конечно, отец, о чём ты…

— Закусывай, сын. Синда вкусно мясо готовит.

Сиантоли поморщился.

— Знаешь, отец, я мяса переел ещё из монгольских котлов. Так хочется нашего обыкновенного горохового супа! А ещё я вспоминал часто чумизную кашу, помнишь, как мать готовила, с чесноком и собачьей кровью.

— Запросто, сын! Сейчас скажу Синде, она умеет. Она всё умеет, — обрадовался отец. — У меня как раз четыре двухмесячных щенка, бестолковые. Скажу, одного забьют. К вечеру будет тебе чумиза с кровью.

— Спасибо, отец. Мне так приятно тебя видеть и слушать твой голос! И вино у тебя хорошее. Я столько всякого пил за эти годы, а такого вкусного нет нигде.

— Да, в этом году виноград хороший был.

— А где собирал?

— Да в том же нашем распадке, где осыпи, помнишь? Те лианы там до сих пор растут, все деревья оплели вокруг. Я работников брал, так весь день лазили, на двух лошадях вывозили. Хороший урожай! Осень тёплая была, долгая, сухая… И зверя много было по осени. И рыба шла валом, хорошо заготовили. Давай, отдыхай, на днях соберёмся, сани работники наладят, поедем к морю из-подо льда ловить. Поправишься хоть у меня, отъешься, худой вон, как кнутовище.

6

Робко протиснулся в дверь Гончар.

— Здравствуйте, господин.

— Отец, это мой доблестный оруженосец, боевой товарищ и просто настоящий чжурчжэнь. Он мне жизнь спас. А зовут его Гончар.

Отец жестом пригласил гостя на кан, налил вина.

— Ты хорошо сказал, сын, настоящих чжурчжэней немного теперь, таких людей нужно ценить и беречь. И за это давайте выпьем — за настоящих чжурчжэней! А откуда такое имя?

— Я и есть гончар, господин. Пришлось работать в мастерской, понравилось, выучился ремеслу.

— Надо же! И что же умеешь?

— Многое, господин. Глину правильно замесить знаю как, лепить могу многое от игрушек и свистулек до ваз и сунских чайников. На круге умею разное. Приходилось.

— Ух ты! Редко в наших краях специалиста встретишь. Ты в мастерской был? Ну, как тебе моё производство?

— Хорошая мастерская, с умом сделана. И мастера толковые. Глина у вас другая, мне незнакомая, но к этому привыкнуть можно. А так интересно. Круги хорошие, мне понравились. Я не удержался, попробовал даже. Хороший круг, ровно идёт, не бьёт. И подмастерье хороший, плавно крутит. Вы их не ругайте, что разрешили мне покрутить.

— Да зачем мне их ругать. Ну и что, получилось у тебя?

— Получилось. Руки работу помнят. Приятно. Можно мне ещё немного поработать с вашими мастерами?

— Прямо сейчас что ли?

— Прямо сейчас. Люблю я это.

— Тогда вот, бери, — отец подал глиняный сосуд с вином, — Выпей с гончарами за возвращение моего сына. Скажи им, я разрешил сегодня отдыхать. Празднуйте!

— Вы хороший человек, господин.

Гончар ушёл довольный.

Сиантоли поёрзал на кане, отвернул устилающие его шкуры.

— Не пойму, отец, то ли камни такие гладкие, то ли обмазали столь ровно — необычная поверхность у кана.

— А и не поймёшь. Из кирпича сделан.

— Да ну, из кирпича? Ты, однако богач!

— Даже одной деньги не потратил. Ты забыл, мастерская у меня — гончарная! Набили в форму глины, высушили да обожгли. Это намного проще, чем горшки крутить.

— Да, развернулся ты, отец. В прошлый раз у тебя тут только малая мастерская была, а теперь — вон сколько всего развёл!

— Стараюсь, сын. Для тебя стараюсь. А ты всё по войнам головой рискуешь. Рад, что вернулся наконец. Вместе теперь будем работать!

— Зачем мне всё это, отец?..

— Как зачем! Сыновей народишь, им останется. Иначе зачем жить?

Сиантоли махнул рукой, налил себе ещё вина.

— Всё устроится, сын, время все раны лечит. Раба того подарим сватам в Судуху. Приезжали дочь твою сватать.

— Да? Чикчиги уже сватали!

— Так большая уже! Ты видел, какая красавица? Тебя не было, я согласие дал. Но, если не хочешь, можешь отказать. Ты в праве.

— А она сама хочет?

— Она хочет. Плясала, когда о сватах узнала!

— Тогда пусть. Чего мне возражать. А раба этого убить надо.

— Да и ладно, убей. Вывези в лес да убей. И жену плетью отходи, чтобы дурь выбить. И наладится всё, и дети будут. Она ведь неплохая у тебя, жизнь у неё изломана, а сама неплохая. Прости её, сын, я тебя прошу. И живи дальше.

— Да не смогу я с ней! Предала она меня! Не смогу.

— Ну и ладно, живи пока у меня. Время само направит, а духи помогут. Расскажи-ка лучше о войне. Что-то я не пойму, что, правда наши плосколицым две битвы продули? Врут, наверно?

— Не врут, отец, продули. Просто в пух продули, в лохмотья!

— Но как же так? Чжурчжэньская армия сильнейшая под Солнцем! Они что, ханьцев с палками на плосколицых пустили?

— Нет, отец, кадровые войска погибли. Монголы сильнее теперь.

— Да не верю я тебе! Не бывать такому, чтобы вшивые скотоводы сильнее чжурчжэней были!

— Я сам не верил, пока не увидел и на своей шкуре не прочувствовал. Разбили они нас на трёх направлениях и городов взяли множество, и разграбили всё, и государственные табуны угнали.

— Да где же наши полководцы? Кого туда руководить поставили? Наверно бездарных дворцовых подхалимов? Туда бы старика Цзунхао…

— Умер Цзунхао, отец. Умер и уже о нём забыли. Не знаю, кто теперь вернёт славу Цзиньскому воинству.

Отец вдруг заговорил высоким слогом:

— Ты герой, покуда надёжно

Сидишь в седле боевого коня.

Но стоит упасть в битве

И люди забудут тебя.

Как тебе, а? Красиво сказано?

Я ведь выучил грамоту, сын, — отец поставил на кан низенький лакированный столик, вынул из шкатулки тушь и тонкие палочки, обмакнул и вывел на бумаге завиток. — Это птица!

— Как птица?

— Слово «птица». А вот, смотри, — отец рисовал, прикусив от старания губу, — Вот — «рыба»! Учись, сын, грамоту нужно и полезно знать. Как говорил великий Шицзун[49]: «Не знать своего наречия и письмён — значит забыть свою родину»!

— Прежде чем учиться, нужно иметь хотя бы свой дом, отец.

— Чтобы учиться, нужно иметь всего лишь желание, сын.

— Ладно, займусь как-нибудь на досуге, — сказал Сиантоли лишь для того, чтобы успокоить отца, взявшегося за воспитание сына. «Нет уж, учить наизусть три тысячи знаков Большого Чжурчжэньского Письма, да ещё потом их и рисовать — это не по мне. Я легче проеду, не слезая с коня, до монгольских земель и обратно».

— А вот я тебе ещё на память прочту замечательный стих одного чжурчжэньского поэта:

Не может цвести всегда

Цветок красивейших яблонь

Придёт и его пора

Осыпаться белым прахом.

Но есть у него надежда,

Что жёлтой порой осенней

Осыплется в то же место

Сочного яблока мякоть

С семенем будущих яблонь.

Вот это меня и тревожит, что не вырастут яблони на моём прахе, потому что семена не посеяны. Ты — один у меня сын, так угодно было духам. Ты обязан продлить род Тохто! Помирись с женой и роди мне внука!

Сиантоли помотал головой.

— Не сейчас, отец. Не сейчас.

7

Отец всячески пытался расшевелить в Сиантоли искру жизни. Он созвал гостей со всего села и устроил пир в честь возвращения сына с войны. И действительно было весело. Сиантоли увиделся со старыми друзьями и другими односельчанами. Кто-то погиб на войне, но у большинства были семьи, дети и благополучная жизнь. Но Сиантоли удивляло, какие мелочи беспокоят людей, о чём они спорят тут, за столом, будто не замечая великих потрясений родины. Или их это действительно не волнует?

Отец, как обещал, свозил Сиантоли на морскую рыбалку. Лошадки ходко тащили сани по заснеженному речному льду. Отец поминутно оборачивался, показывал рукой:

— Смотри, горы! Смотри, вон за тем поворотом на скале орлиное гнездо. Помнишь, ты тогда пытался залезть? Они тут до сих пор живут. Столько орлят уже вскормили…

В устье слева над морем нависала огромная отвесная скала, а справа низкий берег из белого песка тянулся до самых дальних мысов. По песку ходили чайки, а вдалеке на ледяных торосах сидели орлы с белыми хвостами, и другие — с белыми крыльями — большие и неподвижные, словно рыбаки.

Ловили через пробитые пешнями лунки на блестящие крючки. Серебристые рыбки-аку[50] бились на сверкающем под ярким солнцем снегу. Зелёная вода в лунках качалась. Рыба издавала ни с чем не сравнимый запах свежести и далёкого счастливого детства. Сиантоли отчего-то вдруг стало жалко себя, он с трудом проглотил комок, подступивший к горлу.

На другой день после рыбалки он загрузил на лошадь подарки, привезённые с войны, поехал к жене. Мириться.

Он потоптался у порога, произнёс нужные слова духу-хозяину дома. Наконец, решился, отворил дверь. Конечно, они были тут оба, раб даже не попытался скрыться, будто был уверен в своём праве на эту женщину. Он ещё и кинулся на Сиантоли с ножом — дурак! Лучше бы упал на колени…

Сиантоли одним ударом вышиб ему сознание.

Жена кинулась к двери, но Сиантоли загородил проход.

— Пришёл меня убить? Да? Ну убей, убей! — закричала она, — Убей! Надоела мне такая жизнь. Всю ты мне её порвал на клочки!

— Я? Я тебе испортил жизнь? — Сиантоли был ошарашен таким видением их с женой отношений, он даже растерялся. — Да как же я тебе её испортил? Я… я же мириться пришёл.

— Не хочу! Не хочу я с тобой мириться. Убей лучше сразу, не могу я так больше!

Она упала на кан вниз лицом и в голос рыдала.

Сиантоли оглядел невидящим взглядом свой дом: стены, полки с посудой на женской стороне, столбы, поддерживающие крышу, кан, камни для которого ворочал собственными руками, а теперь они, вон, вываливаются… И вдруг понял, вернее, ощутил, что всё тут теперь чужое. Совсем чужое. Он молча вышел. Скинул на землю вьючок с подарками и поехал со двора.

Отец видел, что с сыном неладно, предложил сходить на охоту. Но Сиантоли отказался.

— Не обижайся, отец, сейчас мне не до охоты. Хочу посетить Ши Даоли, узнать о его сыне.

Сиантоли отыскал Гончара, конечно в мастерской. Он так и жил там, вместе с рабами, и питался тоже с ними. Обрадовался, увидев сотника.

— Мы тут новый способ выделки горшка пробуем — из двух частей. Смотри, какой большой получился! Правда, кривой немного, но следующий будет лучше. Хозяин ещё не видел, он обрадуется.

Сиантоли попросил Гончара, который всё-таки был его слугой, привести в порядок военную одежду. А наутро поехал в поместье благородного Ши.

Ши Даоли постарел, обмяк. Богатые одежды лишь подчёркивали рыхлость тела. К удивлению Сиантоли, высокородный старик обрадовался ему как родному. Крикнул слуг, чтобы устроили пир на двоих.

Они почти до сумерек просидели в покоях, поедая вкусности и запивая вином. И всё говорили. Обо всём. Но больше о войне, о государстве, и Сиантоли это нравилось — не то что мелочные разговоры односельчан о быте и отношениях с соседями. Ши Даоли рассуждал умно, он понимал устройство государств, знал власть изнутри, знал слабые места. И говорил с Сиантоли как с равным, что немного льстило самолюбию.

Ши Даоли в подробностях расспрашивал о монгольском войске, об организации, дисциплине, способах ведения боя. Сиантоли рассказывал всё без утайки, в том числе и о своей службе у монголов.

— Ты верно понимаешь войну, Сиантоли. Тебе бы командовать войском! Вот монгольский хан правильно делает, что выдвигает толковых людей из простого народа, как того же Джэбэ. Но у нас это сейчас невозможно. В цене теперь бездарные льстецы.

— Так где же сейчас ваш сын? — задал, наконец, Сиантоли вопрос, ради которого пришёл.

— Мой сын теперь служит военным советником у толкового полководца Пусянь Ваньну, командующего войсками в Ляодуне.

— О, Ши Дзэвэ высоко поднялся! Приятно это слышать.

— Меня не очень это радует.

— Почему же? Мне казалось, что советник командующего — высокая должность.

— Мы в вашем возрасте как-то иначе жили — и воевать успевали, и семьями обзаводиться.

— Всё наладится теперь. Война закончилась, наше государство сильное, быстро поднимется. Вернётся ваш сын, женится, и дети будут. В этом деле Дзэвэ не промах.

— Мне кажется, ты не знаешь последних событий в империи?

— Неужели сунцы снова полезли? — встревожился Сиантоли. — Но уж с ними-то наша армия не затруднится справиться.

— Нет, гораздо худшее случилось. Восстали кидани.

— Ну что вы так переживаете! Мало ли было восстаний, все потушили, и киданей разгонят.

— Нет, друг мой Сиантоли, это не крестьянский бунт, это хуже. Это как знаешь что, как болезнь под сердцем, — он прижал руку пониже груди. — Вот ты сильный, всех побеждаешь, и нет тебе равных, а болезнь изнутри тебя грызёт помаленьку словно червь, и вдруг ты руку пытаешься поднять, — а сил нет… Плохо дело. Предатель Елюй Люгэ[51] поднял киданей против императора и хочет отделиться от Цзинь.

— Предателей надо убивать! — воскликнул Сиантоли.

— Надеюсь, что это случится. А сейчас давай прощаться. Что-то я перебрал сегодня сверх меры, — сказал Ши Даоли, держась за грудь, и Сиантоли вдруг осознал, что старик действительно болен. — Вот, передай отцу от меня, он это любит.

Сиантоли принял небольшой плоский свёрток, ощупал сквозь ткань.

— Это стихи, — упредил вопрос Ши Даоли. — Мой писарь специально переписал. Твой отец хороший человек.

Сиантоли возвращался от Ши Даоли в приподнятом настроении. Он поймал свои мысли, что рад этому киданьскому мятежу против императора. Теперь он имеет законное право и даже обязан вернуться в армию, чтобы помочь восстановить порядок в стране. А семейные дела пока пусть подождут.

Историк

(Россия, Владивосток, 2014 год)

Священная монгольская война. Первый удар

— Приветствую вас, поклонники богини Клио[52]! Много вас сегодня, и это меня радует! На этом занятии мы беседуем о Монгольско-Цзиньской войне, точнее, о её первой фазе — до официального перемирия. Кто нам расскажет, как развивались события на начальном этапе? Анечка, я знаю, что ты всегда готова. В моё время с твоей активностью ты была бы секретарём комсомольской организации факультета. Нечего смеяться, неучи, комсомол — передовая часть молодёжи! Ладно, не отвлекаемся. Кто готовил начало войны? Давай, Томченков, тебя мы давненько не слышали.

— В феврале 1211 года Чингисхан собрал все свои войска и войска новых союзников на реке Керулен. Оттуда началось наступление на чжурчжэньскую территорию. Главные силы под командованием Чингисхана пошли на юго-юго-запад в направлении Западной столицы империи Цзинь, а часть войск под командованием Джэбэ отправилась на юго-восток, к Восточной столице Цзинь.

Чингисхан довольно быстро занял город Фучжоу, находившийся на северной границе Цзинь и недалеко от этого города, у хребта Ехулин произошло первое крупное сражение армии Чингисхана с пограничной армией чжурчжэней. Чингисхан разбил чжурчжэньские войска и затем без препятствий разграбил оставшиеся без защиты пограничные округа вдоль Великой стены. Там монгольское войско смогло откормить своих лошадей в ожидании возвращения корпуса Джэбэ.

— Перебью на секунду, — вставил профессор. — Город Фучжоу в современном Китае расположен далеко на юге и является лишь «однофамильцем» Фучжоу времён Чингисхана. Уточни, пожалуйста, Томченков, где мы можем отметить эти события на современной карте?

— Это в районе северной границы современной провинции Шаньси, там как раз на карте показана Великая Китайская стена.

— Хорошо, отметьте себе, чтобы по карте все могли показать передвижения войск и основные битвы, на экзамене спрошу! Поехали дальше.

— Пока Чингисханово войско пасло коней и наслаждалось заслуженным отдыхом…

— Отлично сказано! — не удержался Николай Фёдорович.

— …Корпус Джэбэ неожиданно появился у Восточной столицы, но чжурчжэньская гвардия сумела отбить нападение. Монголы, разорив окрестности, быстро ушли. Чжурчжэни решили, что можно праздновать победу. Но Джэбэ был умным полководцем и…

— Джэбэ был чрезвычайно талантливым военачальником, — снова вмешался профессор, — он принёс Чингисхану множество крупных побед. Чингисхан умел видеть людей и подбирать себе «креативную команду», как теперь выражаются. Вы знаете, кто такой Джэбэ? Ну нет, друзья мои будущие историки, нужно же интересоваться шире, чем вам дают на лекциях!

— И так много материала, не успеваем. По всем предметам говорят «берите шире», а когда спать?

— А ещё пить, закусывать и влюбляться — ну никакого времени не хватает несчастным студентам! Ладно, пожалею вас, сам расскажу, эта история может вам пригодиться. Она и меня когда-то выручила…

Итак, в 1200 году… Надеюсь, все понимают, что летоисчисление моголов сильно отличалось от нашего? Так вот, в 1200 году по нашему с вами летоисчислению, то есть спустя 1200 лет от даты рождения Иисуса Христа, тогда ещё Тэмуджин вместе с Ван-ханом напали на племя тайджиутов. Те позвали на помощь меркитов. В общем, битва у них состоялась нешуточная, и бились они весь день и всю ночь. В том бою был серьёзно ранен стрелой Тэмуджин. Ближе к утру тайджиуты покинули поле боя, проще говоря, разбежались, оставив многих своих на произвол нападавших. Один из пленённых тайджиутов признался, что это он стрелял и ранил Тэмуджина. Звали этого отважного и меткого стрелка Джиргоадай. И вот, прозорливый Тэмуджин не казнил этого Джиргоадая, а пригласил служить у него в войске. Джиаргодаю тогда дали новое имя-прозвище Джэбэ, что означает «Наконечник стрелы». Под этим именем он и остался в истории славным полководцем. Так-то!

— А как вас эта история выручила?

— Об этом, если хотите, вне семинара, сейчас продолжим по теме. Пожалуйста…

— Хитрый Джэбэ, оставив обозы, на самых быстрых лошадях внезапно вернулся к городу и сходу захватил его. После разграбления Восточной столицы, Джэбэ со своими войсками вернулся к ожидавшему его Чингисхану. Этот рейд заставил чжурчжэней отправить на восток значительные силы, но самое главное, дезориентировал цзиньское командование в отношении дальнейших планов противника.

— Отлично! Прекрасно рассказал, Томченков! Чётко и ёмко. Уточни, пожалуйста, где же происходила эта доблестная операция Джэбэ?

— Восточная столица Цзинь находилась в городе Дунцзин, сейчас Ляоян, это километров сто пятьдесят к северо-востоку от Ляодунского залива.

— Уяснили, запомнили? Кто поведёт эту повесть далее? Ладно, раз уж девушка просит… рассказывай, Аня Чирова. Наверно я тебе «пятёрку» без экзамена поставлю.

— Спасибо! Далее события развивались так. В августе 1211 года Чингисхан отправил вернувшийся корпус Джэбэ для взятия крепости Ушапу и укреплённого лагеря Уюэин, что Джэбэ и совершил. После этого монгольские войска взяли город-заставу Баданчин, который закрывал проход к Великой стене. Монголы сразу прошли стену и разделились на несколько направлений. Корпус Джэбэ осадил Западную столицу. Военный комендант города Ваньянь Хушаху сбежал, бросив город. Монголы столицу взяли и сразу погнались за Ваньянь Хушаху к городу Сюаньдэфу, куда он бежал, и взяли и этот город. Это был второй успех Джэбэ в этой войне.

В это же время Чингисхан выделил отряды своим сыновьям Джучи, Угэдэю и Чагатаю и отправил на юго-запад разорять цзиньские округа вдоль Великой Китайской стены, что они с успехом и сделали.

Основные войска теперь двинулись на Срединную столицу Цзинь. К заставе Цзюйюнгуань, прикрывавшей Срединную столицу с запада, был послан передовой отряд под командованием опять же умного Джэбэ. Этот отряд встретил сильное сопротивление и отошёл, выманивая за собой чжурчжэньские войска в долину, где их ждали монгольские силы. Тут произошло большое полевое сражение. Оно оказалось крайне успешным для монголов. Огромное войско чжурчжэней было разбито. После этого северные земли Цзинь оказались практически беззащитными.

После этой победы монголы смогли подойти и осадить Срединную столицу Цзинь. Пока часть войск занималась осадой, особые отряды были направлены для грабежей. Срединную столицу в тот год взять не удалось. В ноябре-декабре 1211 года монгольская армия отошла на зимние кочёвки в приграничные с Цзинь территории. Кроме награбленного добра моголы увели цзиньские государственные табуны лошадей. Так закончилась военная компания 1211 года.

— Ну, о-очень хорошо, Анечка! Уточни, пожалуйста географию названных тобою столиц Западной и Срединной. Я знаю, что все знают, а когда спросишь…

— Западная называлась Сигин — сейчас город Датун на самом севере провинции Шаньси, Срединная столица называлась Чжунду, сейчас это город Пекин, столица КНР.

— Прекрасно. Каковы же итоги первого года войны? Аня, ты садись. Прошу, Тамара Инишева.

— Две армии чжурчжэньской империи были разбиты монголами, полководцы Цзинь показали свою бездарность. Был развеян миф о непобедимости цзиньской армии. Это повлияло на внутреннее положение в империи. В первую очередь попытались уйти из-под власти цзиньского императора представители нечжурчжэньских народов. К Чингисхану начали переходить со своими войсками командиры цзиньских приграничных частей, по национальности ханьцы и кидани.

После взятия монголами Восточной столицы Золотой империи, проживавшие в тех местах кидани восстали. Губернатор провинции Лунъань, кидань по национальности Елюй Люгэ провозгласил создание киданьского государства Ляо. В начале 1212 года этот Елюй Люгэ отправил послов к монголам для заключения союза против Цзинь. Для поддержки ему прислали монгольского темника Алчи-нойона с войском.

— Да этот Елюй Люгэ тысячником был. Как он мог возглавить новое государство? — воскликнули из аудитории.

— Ну и что? Он был потомком киданьского императора, — вступился кто-то.

— Да причём тут потомок, не потомок! Некому было его на кол посадить, вот и взбунтовал народ. Вспомни Россию после революции — все, кому не лень свои районы государствами называли.

— Хоть тот же Махно, — поддержал другой студент. — Он-то уж точно универов не заканчивал и императоров в роду не имел.

Профессор с удовольствием наблюдал перепалку. Именно такие моменты он и любил больше всего, когда спор, вроде бы по пустяку, потом продолжается в коридорах, и студенты лезут в книжки, правда, в последнее время чаще «гуглят», чтобы доказать свою правоту, и тем самым познают историю. И начинают её любить. Спор продолжался.

— А на Ближнем Востоке что сейчас делается! Все национальности друг друга лупят!

— Да что Ближний Восток, вспомни Россию девяностых! Правда же, Николай Фёдорович?

— Правда. Национальный сепаратизм всегда поднимает голову, когда слабеет государственная власть. И как правило, «добрые соседи» в этом активно помогают «угнетённым меньшинствам». А между прочим, кидани в Золотой чжурчжэньской империи жили лучше иных «нетитульных» наций, а представители рода Елюй всегда занимали крупные посты в государстве и в армии Цзинь. И Тамара верно подметила, что восставшему киданю тут же подоспела зарубежная помощь в виде тумена монгольских головорезов.

— Демократию привезли! — выкрикнули с места.

— Ну да, типа защитить свободу.

— Всё, друзья, мы увлеклись современностью. Не будем терять время. Продолжай, Тамарочка. О чём мы сейчас?

— Об итогах первого года Монгольско-Цзиньской войны, это 1211 год. Так вот, монголы совсем не умели содержать города и крепости и просто ушли после разграбления, а чжурчжэньские войска снова их заняли и отремонтировали. Межу прочим, многие крепости на занятой монголами территории остались непокорёнными. Основные войска чжурчжэней сохранились и были по-прежнему боеспособны. Экономика огромного государства пострадала не смертельно.

Чингисхан тоже провёл анализ результатов своих боевых действий и понял, что старая война набегами не приведёт к победе над Цзинь, что нужно менять стратегию ведения войны. Конечно, отказываться от завоевания Цзинь он не собирался.

— Прекрасно, Тамара! Спасибо. Ну, вот и конец нашего занятия на сегодня. Продолжим… когда?

— По расписанию в среду.

— Хорошо, в среду. Всем спасибо!

Часть 4. Моровая язва империи[53]

1

Проехать через город Гирин[54] оказалось уже нельзя, он был в землях бунтовщиков киданей. На заставе Сиантоли чуть не арестовали как перебежчика. Хорошо, что его пайцза была действительна в оба конца — домой и в Срединную столицу. Направили через дорогу Ляодун.

Впрочем, лишние несколько дней в седле ничего не меняли. Он всё равно уже ощущал себя на службе. А о доме осталась лишь тоскливая боль в груди. Мысли и по прошествии двух недель всё ещё возвращались в родное село.

Сиантоли чувствовал вину перед отцом, вспоминая его лицо при расставании. «Не беспокойся, отец, я вернусь, и всё будет, как ты мечтаешь», — вынужден был сказать, чтобы отца успокоить.

Он казнил себя за то, что так и не решился встретиться с Чикчиги, ему было стыдно, что при дочери избивал её мать, и что дочь оказалась столь взрослой и мудрой, что стала его успокаивать как маленького. Конечно, он неправильно сделал, что передал подарки для Чикчиги через отца, надо было всё-таки самому.

Вспомнилось, как по-военному быстро навьючил лошадей и приготовился к походу Гончар. Отец сказал:

— Оставь его мне, сын, война — не его дело. Тут ему в радость, оставь! Ему цены нет. Я его управляющим сделаю. А для войны возьми любого из моих рабов, я ему за это свободу дам.

От раба отказался. Зачем у отца забирать. Толковый боец всегда в сотне найдётся. Сиантоли почему-то не представлял себя вне своей бывшей сотни.

А как обрадовался Гончар, как благодарил! Пусть хоть ему будет счастье, горя он в жизни нахлебался.

Вспомнилось, как смущаясь подошла Синда, подала мешок с припасами в дорогу. Она действительно, хорошая. Пусть им с отцом жизнь будет в радость!

И жене с рабом тоже… Уже с коня, попрощавшись, сказал отцу:

— Передай моей, пусть живёт с этим своим, если он ей так мил. Я их больше трогать не стану.

Если уж оказался в этой дороге, проехать мимо Дунцзина было бы глупо.

Полгода назад Сиантоли бродил по разбитым улицам Восточной столицы, а теперь в неё и войти было нельзя. В отремонтированных воротах стояла стража, требовали пайцзу. Та, что имелась у Сиантоли, была годна для Чжунду, но не для Дунцзина. Пришлось снова прибегнуть к открывающему двери имени военного советника командующего Ши Дзэвэ, которое вызвало в рядах стражи лёгкую панику. Срочно вызвали начальника караула, Сиантоли чуть не под локти проводили в помещение, где угостили вином и фруктами (как они умудряются сохранять их свежими всю зиму?) Затем приставили «высокому господину сотнику» почётное конное сопровождение в количестве четырёх всадников в чине десятников.

Сиантоли вообще-то хотел просто посмотреть ещё раз город и приобрести запас пищи и фураж для лошадей и, если получится, повидаться с Дзэвэ. Но теперь пришлось ехать, куда ведут. А привели в один из Запретных городов — крепость внутри города, обнесённую высокой каменной стеной с башнями и крепкими воротами.

В ворота пустили одного Сиантоли, попросили ждать в покоях для приглашённых, снова с вином и сладостями.

Человек, предназначенный объявлять, объявил:

— Господин военный советник!

Сиантоли не успел подняться с подушек, слишком мягких и многочисленных, чтобы можно было быстро из них выбраться («Вот почему перевороты происходят в спальнях!»), как в помещение буквально вбежал человек в халатах высокого сановника, в котором с трудом можно было узнать друга детства.

— Дружище Драчун! Ты ли это? Я уж не знал, что и думать. Как ты здесь оказался? Откуда?

— Я тоже рад тебе, Дзэвэ! — Сиантоли не мог позволить себе вольность обнять такого высокого начальника, и если бы тот сам не стал мять и тискать товарища как в юности, то и не решился бы на ответные объятья. — Ты стал столь велик, что мне неудобно с тобой говорить, как прежде.

— Ха-ха! Да, пища здесь сытная, а на коня приходится садиться редко.

— Я не о твоей внешности, а о твоём положении.

— Ах, ну это тоже накладывает отпечаток. Но ты наплюй и забудь. Ты — мой друг и нет меж нами преград! Всё, сейчас идём в мои покои и там поговорим. Пошли.

На выходе старший офицер стражи попытался остановить Сиантоли:

— Господин военный советник, постороннего без надлежащей проверки не положено…

— Пошли вон! — рявкнул Дзэвэ. — Моему другу здесь всё положено! Прочь с дороги!

Прошли крытыми переходами в дом с колоннами, поднялись по лестнице и оказались в просторном помещении, украшенном шёлковыми картинами, большими расписными вазами и керамическими скульптурами. Дымились курильни с благовониями, и Сиантоли невольно поморщился.

— Тебе не нравятся эти благородные ароматы? — заметил гримасу друга Дзэвэ.

— Ничего, это же твой дом.

— Эй! — позвал Дзэвэ, — Уберите курильни и проветрите тут. Живо! А нам — пир на балконе. Немедленно! Сиантоли, дружище, мы с тобой устроимся на свежем воздухе, по-походному, как когда-то.

«По-походному» оказалось на крытой террасе в куче шёлковых подушек среди горшков с магнолиями, клеток с фазанами и павлинами.

— Располагайся, друг. Давай поднимем эти чаши за твоё здоровье. Я честное слово, очень рад, что ты жив! Остальное на самом деле — такие мелочи. Пьём, и рассказывай.

Столик ломился от вкусностей. Сиантоли расслабился после вина, развалился на подушках. Он ел, пил и рассказывал. Всё по порядку с того момента, как пришёл в Урахай. Рассказ о судьбе любовницы привёл Дзэвэ в замешательство, он выпил полную чашу вина и долго сидел в задумчивости, потом махнул рукой.

— Продолжай, Сиантоли. Ничего не изменишь. Ты всё правильно сделал. Главное, что ты жив остался.

Сиантоли не стал раскрывать главного секрета, почему именно его оставили в живых. Закончил рассказ на осаде монголами Чжунду.

— Друг, ты столько повидал за эти годы, другому на две жизни хватит! Духи специально тебя привели ко мне. Ты мне так нужен сейчас! Будешь командиром особой сотни.

— Я благодарен тебе, Дзэвэ. Но у меня пайцза в Чжунду, там ждёт меня моя сотня. Я должен защищать свою страну.

— Ты что же, думаешь мы тут вино пьём, а вы там родину защищаете?

— Я не хотел тебя обидеть…

— Отставить разговоры. Это приказ. Назначаю тебя сотником в мою особую сотню. Всё.

— Я не пройду проверку, я же служил у монголов и даже воевал против наших.

— Не твоя забота. Языком поменьше болтай. И вообще запомни сразу: в городе даже камни слышат и видят. Ни с кем ни о чём не говори, кроме служебных дел. Ты теперь и сам человек секретный. Вне Запретного города никто не должен знать, кем ты служишь. Сейчас отдыхай. Тебе приготовят покои. После представлю тебя сотне. Всё, я удаляюсь, у меня дела. По всем вопросам — колокольчик.

Сиантоли посидел ещё, пытаясь обдумать случившееся, но съедено и выпито было столь много, что мысли не хотели шевелиться. Он дотянулся до колокольчика и слабо звякнул. Тут же явился слуга в одеждах роскошнее, чем у высокородного Ши Даоли.

— Спать! — промолвил Сиантоли.

Его отвели под руки в полутёмную комнату, сняли обувь и уложили на ложе столь мягкое, что он сразу утонул, побарахтался лениво, выплыть не смог и… заснул.

2

Прежде чем представлять Сиантоли подчинённым, господин военный советник приказал выдать ему новое обмундирование. Теперь сотник выглядел как генерал полевой армии: в шёлковых халатах, шёлковых же штанах, крашеных кожаных сапожках, на голове шлем, отороченный лисою, подпоясан красивым широким поясом, с висящем в ножнах палашом, плетью с узорчатой рукоятью, и посеребрённой пайцзой сотника особой сотни. Кроме того, под халатом полагалось носить кольчугу из меленьких стальных колечек. Сиантоли даже на зуб попробовал эти колечки. Дзэвэ рассмеялся:

— Не золотая. Пытались такую рубить, пробовали стрелять. Из арбалета за тридцать шагов пробивает, а против обычной стрелы держит лучше панцирных лат. Но и нагрудник тоже получишь, конечно.

Сотня выглядела не хуже командира. Сиантоли никогда не видел, чтобы бойцы в десятках были подобраны по росту и стояли по линии, нарисованной на каменной мостовой. Кроме того, что одежды были очень красивы, каждый пяток ещё имел свой отличительный знак — полоску определённого цвета на правом плече. И столь чистой обуви Сиантоли тоже никогда не видел.

Сотня маршировала в ногу, делала одновременные повороты и прочие выкрутасы. Смотрелось всё так, будто все бойцы были связаны друг с другом. Сиантоли не понимал, для чего это можно применить, но смотреть было интересно. Командовал представлением заместитель сотника с красивым именем Палиги[55]. Он и выглядел под стать имени — крупный, крепкий, стоит на ногах будто скала, и лицо как из камня.

Сиантоли предоставили слугу-оруженосца Иктэ[56], очень старательного, энергичного молодого чжурчжэня. Вообще, следует заметить, вся особая сотня состояла исключительно из чжурчжэней. Иктэ служил и прежнему сотнику, прекрасно знал свои обязанности и был весьма полезен Сиантоли в том, чтобы разобраться в порядках, царивших в Запретном городе и вообще освоиться в городской жизни.

Специальная сотня занимала отдельно выгороженный двор с казармой для бойцов, конюшней, складами, кухней и помещением для еды, крытым двором для занятий военным делом, отдельным домом для обслуги. Для командира сотни также был предусмотрен отдельный дом из двух комнат, одна из которых отапливалась каном, облицованным глиняными плитками с изображением драконов, другая обогревалась в случае надобности жаровнями с тлеющими углями. Оба помещения были обставлены роскошно по меркам Сиантоли. Подобное убранство он видел лишь во дворцах больших вельмож.

Господин военный советник вызвал Сиантоли через два дня.

Они снова сидели на террасе, болтали по-дружески. Сиантоли рассказал, как посетил высокородного Ши Даоли.

— О, ты был у отца? Как он?

— Мне показалось, что у него не всё в порядке со здоровьем. Но держится превосходно!

— Да, держать себя отец всегда умел. Мне до него далеко — срываюсь. А здоровье у него давно не в порядке. Уговаривал его ехать сюда, в столицу. Тут врачи особых знаний, — Дзэвэ махнул рукой. — Его разве уговоришь! А как у тебя дома?

Сиантоли рассказал другу, ничего не утаивая, в том числе о чувстве вины перед отцом и перед дочерью.

— Ум человеку даётся затем,

Чтобы взрастить свою глупость стократно,

После вернуть попытаться обратно

То, что разрушено было совсем, — проговорил нараспев Дзэвэ.

— Ух ты! Ты сочиняешь стихи? Вот так сразу и точно про меня?

— Ну что ты, я так не сумею. Это один великий чжурчжэньский поэт. У него много разного на все случаи жизни. А ты не горюй, всё исправится.

Сиантоли интересовали его прямые обязанности, и он спросил.

— Специальная сотня — для специальных поручений, — сказал Дзэвэ. — Какие это поручения, решать командующему или мне. Никому более ты не подчиняешься.

— То есть, я не смогу участвовать в войне, если монголы снова полезут в наши пределы?

— Наоборот, ты будешь участвовать. Но не в качестве одного из сотен тысяч, которого если убьют, то никто и не заметит. Твоя работа должна быть, если так можно выразиться, изящной, точной и очень эффективной. Как укус ядовитой змеи.

— О-о! Для такой войны я не готов. Да и сотню нужно учить не топать по двору, а драться как тигры.

— Ты ещё просто не всё знаешь. Их учат драться. Специальные люди. Ты скажи заместителю, пусть тебе всё покажут. Твоя задача — общее руководство. Там у тебя вообще-то всё налажено, твой предшественник был хорошим сотником.

— Куда же он делся, погиб?

— Он серьёзно провинился. Его перевели в регулярную армию.

— Можно узнать, в чём его вина?

— Он осмелился спорить с самим командующим. Кстати, привыкай не перечить и вообще всегда держать своё мнение при себе. Окружающим необязательно знать, что у тебя в голове.

— А как же доказать свою правоту или…

— Молча! Твоя правота в том, что ты выполняешь приказы и всегда с ними согласен. Да, я ещё тебе не говорил, выход за пределы Запретного города твоим людям запрещён.

— И мне?

— Ты можешь выйти с моего разрешения, чтобы я знал куда и на какое время и обязательно с оружием, в сопровождении пятка и слуги. Нарушение этого правила недопустимо.

Вернувшись, Сиантоли попросил слугу пригласить к нему Палиги, усадил напротив, угостил вином и попросил рассказать всё о службе. Беседа оказалась полезной.

Заместитель рассказал, что в особую сотню отобраны самые преданные люди, готовые отдать жизнь за императора. Сотне предоставлены привилегии: бойцы живут в очень хороших условиях, их сытно и разнообразно кормят, следят за их здоровьем. Жалование гораздо выше, чем в войсках. Есть целый штат обслуживающего персонала. Есть учителя — мастера по борьбе, кулачному бою, бою на мечах, по езде на лошади. В город нас не пускают, — пожаловался Палиги, — но лучше туда и не ходить.

— Почему?

— В большом городе слишком много соблазнов. Здесь лучше — всё что нужно есть, но ничего запретного.

— А женщины?

— Насчёт женщин спросите своего слугу.

Сиантоли посетил тренировки и сразу попросил мастеров заниматься и с ним — уж больно интересными показались способы борьбы и кулачной драки. Да и палашом Сиантоли владел как острой дубиной, а бойцы такое выделывали! С этого момента у него появилось увлекательное занятие — тренировки боевых навыков. Он с удовольствием учился и участвовал в коллективных упражнениях со своими бойцами на равных, тем самым сближаясь с подчинёнными.

И всё-таки, Сиантоли чувствовал себя в Запретном городе, как те павлины в золочёной клетке. Он никак не мог привыкнуть к новым требованиям службы. Больше всего удивляло, что он обязан был мыться ежедневно и, сказать кому в войсках — не поверят, он должен был следить, чтобы солдаты обязательно мылись раз в неделю! Чуть ли не главной обязанностью командира сотни была чистота и опрятность подчинённых. Приходилось устраивать проверку на наличие блох, а если обнаруживались вши, такого бойца немедленно высылали за пределы Запретного города в специальные казармы для удаления паразитов. Сиантоли этого не понимал: боец должен оттачивать военные навыки, а блохи — это его проблема, если мешают, пусть давит.

Конечно, хорошего было немало. Любое его желание выполнялось по щелчку пальцев. Но как-то всё было неправильно. Даже нужду справить он не мог в удовольствие, потому что это нужно было делать в красивую вазу, которую потом слуги выносили с обязательной улыбкой. Тьфу!

Но ко всему человек привыкает. Единственное, что Сиантоли запретил в своём доме — благовония.

3

Слуга разбудил Сиантоли среди ночи — срочно вызывал военный советник.

Дзэвэ уже в нетерпении вышагивал от стены к стене.

— Что так долго? Ну-ка, повернись! Пояс подтяни, ворот поправь… что на голове?! Где слуга?

— За дверью.

— Пусть срочно сделает нормальную причёску!

— Я и сам…

— Я сказал — слуга!

— Ладно… Эй, Иктэ, быстро мне волосы в порядок! Да что случилось? — спросил Сиантоли возбуждённого советника.

— Нас ожидает сам суаньфу[57]!

В покоях командующего горел один светильник. При их появлении высокородный Пусянь Ваньну приподнялся на подушках, его сухощавое лицо было освещено несколько снизу, от этого казалось зловещим. Сиантоли оробел: перед ним сидел человек, который управлял огромной территорией со всем населением, под его началом было — подумать только! — триста тысяч войска! А он вызвал лично Сиантоли.

Командующий заговорил, и резкий его голос, казалось, врезается каждым словом в мозг:

— Поступили сведения: мятежный предатель, гнусный кидань, низкий тысячник, теперь уже разжалованный и приговорённый к казни, Елюй Люгэ осмелился послать своих мятежников в ставку хана с просьбой о присоединении к монгольскому ханству. За столь низкое и подлое предательство Светлый император великой Цзинь объявил всенародную охоту на это ничтожество. Награда за добычу, словно за скотину под забой, такова: за каждый лян[58] костей Люгэ — один лян золота, за каждый лян мяса Люгэ — один лян серебра. Кто приведёт Люгэ живым или привезёт мёртвым, получит должность тысячника в славных войсках Цзинь. Командир особой сотни, посылаю тебя скрытно проникнуть со своими людьми в стан восставших и убить предателя! Отправляйтесь немедля. Всё.

Сиантоли и Дзэвэ, поклонившись, не промолвив ни слова, вышли. Сиантоли попросту не знал, что говорить. Он ещё не осознал задания. Дзэвэ, по-видимому, был в подобном же состоянии. В своём доме он первым делом осушил чашу вина, после, взглянув на подчинённого, налил и ему.

— Нам сейчас не помешает некоторая раскрепощённость разума. Какие предложения?

— Какие могут быть предложения… Нужна армия — окружить и всех поголовно уничтожить. Что тут сделает сотня? Скажи, где находится этот Люгэ?

— Этого никто не знает. Где-то там, — Дзэвэ махнул рукой в сторону севера. — Короче говоря, выхода нет, приказ нужно исполнять. Иди в сотню. Сейчас дам команду, чтобы привезли крестьянскую одежду. Переоденетесь, оружие своё не брать, в пути найдёте вилы, дубины. Притворитесь повстанческой группой, будете прорываться к восставшим. По-настоящему, чтобы никто не понял и не донёс настоящим повстанцам. Там постарайтесь приблизиться к Люгэ и — по обстоятельствам.

— Да, задача! Пойди неизвестно куда, найди неизвестно кого… Если что, друг, не оставь отца, хорошо? И о Чикчиги не забывай.

— Эй, Драчун, выше голову! Хочешь узнать, что советует в твоём случае поэт?

«Если твоя заплутала дорога,

Ум говорит, что погибель близка,

Разума ты отпусти поводья —

Вывезет к свету лошадка-судьба!»

Сиантоли был впечатлён! Никогда на него не действовали так чужие слова. Он повторил несколько раз и кажется запомнил: «Разума ты отпусти поводья, вывезет к свету лошадка-судьба!»

Сотня вышла ближе к утру через южные ворота города. Всадники были укутаны в куски рогожной ткани, лиц не было видно. Да и стражники по приказу самого военного советник стояли лицом к стене с закрытыми глазами. Наутро этих стражников обнаружили мёртвыми в крепостном рву.

Сиантоли сделал большой крюк по сельским районам, минуя города и большие дороги, и направил сотню на север. Крестьянские клячи, на которых пересадили сотню ещё в Запретном городе, видимо действительно были собраны по ближним деревням. Многие, похоже, никогда не бывали под седоком, иные были не подкованы, другие истощены. О скорости не приходилось и мечтать. Сиантоли разрешил при возможности менять плохих лошадей на лучших, если такие попадутся в деревнях. Особые условия задания вынуждали грабить своих.

И не только грабить. Ближе к повстанческой территории за сотней увязался отряд правительственных войск с явным недружественным намерением. На таких лошадях уйти было невозможно, пришлось дать бой. Сиантоли попросил своих бойцов по возможности не убивать людей, честно выполняющих свой воинский долг. Схватка была недолгой. Покалечили изрядно, остальных разогнали. Пришлось снова давать крюк, чтобы не сразу отследили, и снова на север.

Заметно изменились деревни — здесь уже проживали кидани со своими традициями и особенностями ведения хозяйства. Сотня вошла на вражескую территорию и нужно было этому радоваться. Бойцы весело приветствовали крестьян, принимали от них угощения, заводили разговоры, пытаясь ненароком узнать, где находится главный «герой» восстания. Плохо было, что никто из сотни не знал киданьского, но зато все кидани легко понимали чжурчжэньскую речь.

По собранной информации выходило, что Елюй Люгэ имеет ставку в районе Гирина, но сам город находится в руках правительственной армии. Ещё десять дней привели к полному истощению лошадей. Люди тоже устали от непривычного сидения в неудобных крестьянских сёдлах, от чужой грязной одежды, от блох и появившихся неизвестно откуда вшей, от сна на холодной земле и питания чем придётся. Сиантоли был благодарен Дзэвэ, за то, что разрешил ему одному из всей сотни ехать на своей породной выученной лошади.

Ехали в неизвестность. Сиантоли прокручивал в голове свою жизнь, и выходило, что ничего особенно хорошего, кроме детства, у него не было. А поэтому и дорожить такой жизнью не стоит. А он и не дорожил. И командующий не дорожил. Ведь их послали без возможности вернуться. У них отобрали все опознавательные знаки, никто теперь не сможет доказать, что он воин особой сотни и вообще не изменник. Стоит сейчас попасть в руки правительственных военных — казнят сразу. Правда, друг Дзэвэ в последний момент в городских воротах отозвал в сторону и шепнул:

— Если вернёшься, скажи страже слово… скажи «чикчиги», это ты не забудешь. Чтобы это передали мне лично. Я тебя жду, друг! «Отпусти поводья…»

Сиантоли оглянулся на свою команду — да, теперь это действительно толпа обездоленных крестьян, разбавленная беглыми рабами и разбойниками — сброд, не знающий цели и смысла. Хорошо. Что ж, «вывезет к свету лошадка-судьба!»

4

Сиантоли лежал в своей комнате на мягкой постели, на нём, судя по ощущениям, снова была чистая шёлковая одежда. Страшно болела голова, один глаз не открывался. Сиантоли силился осознать, как он тут оказался, или это просто сон? Боль во всём теле говорила, кричала: это действительность! Плохая действительность. Или хорошая?

Появилось лицо — Сиантоли узнал — слуга Иктэ, Муравей-спаситель. Да, не сон. Вспомнилось.

Они добрались до большого скопления войск повстанцев. Это были вполне регулярные, дисциплинированные войска. И толпу оборванцев никак не желали принимать в строй. Тысячник, к которому обратился с просьбой Сиантоли, пошёл навстречу, согласился принять пополнение, но с условием, что разбросает «новобранцев» по разным сотням и десяткам, чтобы учились у опытных военных. На это Сиантоли не согласился под предлогом, что все друзья по несчастью и расставаться не желают. Так они и жили в общем лагере, несколько особняком, прямо на земле. Правда, им выдали кое-что из питания и немного фуража для истощённых лошадей. Ждали неизвестно чего. Говорили, что будет наступление на Срединную столицу, другие болтали, что вся армия войдёт в состав монгольских войск, третьи были уверены, что грядёт великое переселение всех киданей в малонаселённые северные земли.

За внешней бестолковостью в команде Сиантоли, продолжала действовать жёсткая дисциплина. Иктэ каждый вечер обходил все пятки и десятки и сообщал новости командиру. Ожидался выход командующего к войскам. Люди Сиантоли были готовы к решающим действиям.

Ночью Иктэ растолкал Сиантоли.

— Командир, в четвёртом десятке исчез человек.

— Может, по нужде?

— Вокруг нашего лагеря нехорошее движение. Лучше приготовиться.

— Люди знают?

— Да, все готовы, но делают вид, что спят.

Напали со всех сторон одновременно. Выручила особая подготовка. Бойцы сотни дрались как тигры. Каждый унёс с собой к верхним людям троих-четверых. Наверно, погибли все. Иктэ, умница, всегда держал лошадей прямо у ложа для сна, это и спасло. Они отбивались вдвоём. Сиантоли получил стрелу в колено, и если бы не сидел в седле, то уже и не взобрался бы. Но лучше в колено, чем в лошадь. Она и вынесла, когда Сиантоли получил страшный удар по голове.

Иктэ только посмеивался, рассказывая, какими путями он вывозил сотника из вражеской территории. Свою лошадь он сменял на телегу, лошадь сотника впряг в эту телегу и вёз больного командира, объезжая сёла, избегая встреч и с киданями, и со своими, пока не привёз к воротам Восточной столицы. В один из моментов просветления сотник сообщил ему контрольное слово «чикчиги». Труднее всего оказалось упросить начальника караула ворот передать это слово «самому!» военному советнику.

— Тогда я ему сказал, что у меня в телеге родственник высокородного Ши Дзэвэ и, если он умрёт, начальнику караула отрубят башку.

— Ты молодец, Иктэ. Кто-то ещё из наших спасся?

— Не знаю. Не видел. Окружили тогда плотно, мы чудом выскочили. Лошадь у вас хорошая, она одному руку с мечом откусила — только хрустнула!

— Жива лошадь?

— На ней и приехали.

Выкарабкивался Сиантоли долго. К нему приставили хороших лекарей, и они вправду облегчили боли в голове и починили глаз. А колено оказалось повреждено непоправимо. Стрела попала в сустав, без лечения произошло загноение, и даже говорили, что нужно отрезать ногу. Вступился друг Дзэвэ, объявил, если отрежут ногу, он прикажет отрезать лекарям головы кухонным ножом. Выправили. Только осенью Сиантоли смог самостоятельно выбраться на свежий воздух.

За гибель сотни и невыполненное задание его никто не ругал. Ши Дзэвэ, когда выдавалось время, приглашал друга к себе. Слуга Иктэ вызывал двух бойцов, которые лихо доставляли сотника на руках в покои военного советника. Оказалось, что Сиантоли по-прежнему числился сотником особой сотни, а новый состав самой сотни стали подбирать ещё до его возвращения. «Место в лесу пустым не остаётся — вместо упавших деревьев вырастают новые», — так ещё дед говорил, когда взрослые спорили, кто заменит умершего начальника Еланьской дороги.

С высокопоставленным другом было всегда нескучно. Он рассказывал Сиантоли военные и придворные новости, которые можно было рассказывать, и некоторые из тех, которые рассказывать нельзя. Монголы снова напали на западные территории, изрядно пограбили население, разорили несколько городов. Но Западная столица доблестно отбила все штурмы и, говорят, будто при штурме чуть не убили самого Чингисхана.

— Вот бы убили! Или сдох бы от раны! — воскликнул Сиантоли.

— Да, в этом мире всё так сильно зависит от прихоти одного человека, — усмехнулся Дзэвэ, — и это очень печально, если этот человек — не ты сам.

— Друг, ты стал столь рассудительным, я просто тебя не узнаю.

— Я всего лишь читаю. Если бы ты научился читать, ты тоже стал бы так выражаться. Поверь, тушью записана мудрость прошлого, и это очень интересно познавать.

— Нет, учиться таким премудростям не по мне. Хотя отец мой тоже взялся за это дело. Может быть, когда буду совсем старым… Скажи ещё что-нибудь умное, ты же уже много выучил.

Дзэвэ принёс из библиотеки несколько книг в кожаных обложках.

— Вот, смотри, мои любимые высказывания.

«Умный обычно отыщет возможность

Преодолеть все капканы судьбы.

Мудрый, предвидя коварные планы,

На этой тропе не оставит следы».

Или вот это:

«Тысячи жизней прожили предки,

Чтобы на свет появился ты.

Так проживи свою жизнь достойно,

Не опозорив предков мечты».

— Да, это здорово сказано! «Не опозорив предков мечты». Такое нужно на площадях читать и всей армии перед строем. Кто же такое мог выдумать, да ещё так складно?

— Это мудрец Уе. Я люблю его высказывания. Их можно прямо-таки, смаковать, как хорошее вино, вертеть и так, и эдак, словно красивую вещь.

— Ну, давай ещё что-нибудь. Мне тоже нравится.

— Вот ещё мудрое:

«Цели достигнуть — большая заслуга,

С этим не спорят, героя хваля.

Но путь к цели — жизнь,

А пути выбирают

Только лишь сердце и воля твоя».

— Хорошо бы поговорить с этим Уе за чашей хорошего вина, — сказал Сиантоли, — наверно от разговора с ним и сам поумнеешь.

— Ха! Об этом мечтал бы даже император! К сожаленью, мудрец Уе жил ещё при императоре Сицзуне[59]. Это ведь благодаря Уе мы знаем раннюю историю нашего народа. Не написал бы он, кто бы теперь это помнил? Так что, друг, в городах не только глупостями занимаются.

Ещё Дзэвэ сообщил, что гнусный предатель Елюй Люгэ до сих пор жив, и даже осмелился провозгласить собственное государство Ляо. Монголы прислали ему в помощь своё войско.

5

Зима в этих местах была почти столь же солнечная, как и на родине, но гораздо теплее. Не было тех обжигающих морозом северных ветров.

Сиантоли начал заниматься с новой сотней съездкой на лошадях, присутствовал при тренировках и стал брать индивидуальные уроки борьбы. Учитель специально для него придумал систему боя, в которой хромоту превратил из недостатка в преимущество. Было интересно осваивать новые приёмы. Молодое крепкое тело радовалось нагрузке и хотело борьбы и побед.

Молодое и крепкое тело желало и иных радостей. И Сиантоли после колебаний обратился с деликатным вопросом к оруженосцу.

— Я знаю особу, которая оказывает услуги людям секретного ранга. Бывали у неё с вашим предшественником. Он всегда оставался доволен. С тех пор её не видел. Можно поехать, узнать. И вам нужно бы по городу прогуляться, «раздвинуть стены глаз».

— Ты, что, тоже читаешь мудрые письмена?

— Нет, что вы, я не умею. В Запретном городе часто приходится слышать речи больших людей. Интересное само запоминается.

— Хорошо, давай раздвинем стены глаз. Только я не уверен, что сумею договориться с этой особой…

— Если осталось всё так же, то нет никакой сложности. Правда, у неё всегда были дорогие расценки, но если вы согласны…

Нет, Сиантоли к такому не был готов, у него пропали все желания. Он знал, что в городах есть целые улицы продажных женщин, но всё-таки никак не мог представить, как это может быть за деньги. Понятно было взять любую в завоёванном городе — это святое право победителя. Естественна связь с женой. Хороша и сладка с незамужней женщиной по обоюдному желанию. Нормальны отношения с рабыней — она обязана выполнять волю хозяина. Но за плату… нет. Пока нет.

Но что поделать с этим телом! Через несколько дней Сиантоли выпросил у военного советника разрешение «прогуляться», снарядил с собой пятёрку бойцов и знатока щекотливых дел Иктэ, и впервые после ранения выехал в город.

Он был на этих улицах, когда они были полностью разрушены, а сейчас город было не узнать! Многие дома были отремонтированы, в стенах укреплений видны были свежие заплаты, мусора на улицах не было и от этого они казались широкими, несмотря на то, что были заполнены народом. Люди шли в разных направлениях с кулями, корзинами и повозками, тут же в закутках торговали подозрительной снедью и питьём, зазывали в лавки, на раскрытых дверях которых висел всевозможный товар. Казалось невероятным, что такое количество людей может обитать внутри городских стен!

Слуга знал, как передвигаться по городу, он расставил бойцов так, что они клином раздвигали толпу, осаживая с боков и придерживая позади командира, в результате Сиантоли мог, не напрягаясь, вертеть головой по сторонам. Встречались очень красивые здания, которыми можно было любоваться. И чем дальше они продвигались, тем больше становилось таких богатых домов. — Квартал «посыпанных золотом», — пояснил Иктэ. — Особа, к которой мы едем, проживает в лучшем районе города. Вот мы и приехали. Давайте прежде я сам схожу и всё узнаю, а вы пока обождите в том садике.

Сиантоли повернул лошадь в крошечный сад, заросший свисающими ивами и вьющимися растениями, спешился, отдал поводья бойцу, пошёл прогуляться по мощёным красными дырчатыми камнями дорожкам. Тут была беседка и маленький пруд. Странное ощущение вызывала вся эта обстановка, будто вовсе не было в мире войны, никто не разрушал города, не угонял скот и не убивал тысячи людей…

Появился Иктэ, сообщил, что особа ожидает гостя в покоях.

— Если вам неуместно, доверьте деньги мне, я сам рассчитаюсь.

Сиантоли протянул связку монет.

— Хватит?

Иктэ показал жестом, что маловато.

— Тогда бери все, заплатишь, сколько потребует.

Денег Сиантоли не считал — жалование было очень солидным, а тратить было некуда.

Он подошёл к бумажным дверям, приосанился, вздохнул, будто приготовился к схватке, и вошёл. В полумраке его встретили две служанки, с улыбками попросили снять шапку, оружие и верхний тёплый халат. Проводили в следующее помещение, усадили на низкий тёплый кан, покрытый красным шёлковым покрывалом. Почти сразу вошла она. Сиантоли сразу понял, что это именно та особа. Её одежды, её походка, с которой она приближалась, её лицо с выражением именно таким, которого хотелось Сиантоли. Она села напротив, налила ему чай в маленькую чашку. Он удивился, считал, что тут более уместно крепкое вино, но сопротивляться не стал. Чай подействовал именно так, как хотелось телу. Хозяйка прикоснулась к его руке, попросила расстегнуть пояс.

— Как тебя зовут — спросил Сиантоли.

— Зови меня Лэптэ[60], — ответила она таким голосом, что от него у Сиантоли сами собой закрылись глаза.

Дальше было как во сне. Лэптэ — ей удивительно шло это имя — что-то шептала, напевала, и делала с его телом невероятно приятное, какого никогда никто не делал, и о каком он даже не слышал в рассказах самых бывалых любителей женских ласк. В конце он кажется, потерял сознание или заснул. А когда очнулся, она сидела напротив уже одетая, улыбалась самой замечательной на свете улыбкой и наливала ему в маленькую чашку свежий чай. Этот чай бодрил, после него хотелось идти воевать.

— Я хочу приходить к тебе часто, — сказал Сиантоли.

— Я буду рада тебе в третий день каждой четверти луны в это время. Хорошо?

— Я хочу каждый день.

— Каждый день нельзя.

— Почему?

— Это секрет. У тебя же есть секреты, которые ты мне не расскажешь? Приходи через четверть луны.

Отныне время пошло веселее. У Сиантоли появилось чёткое правило — каждый седьмой день после окончания боевых упражнений ехать к Лэптэ. В сопровождение он всегда брал разных бойцов и всегда давал им по нескольку денег, чтобы купили себе угощение. А для верного оруженосца попросил у Лэптэ на время свиданий служанку. Иктэ был доволен!

6

Весной военный советник командующего был озабочен организацией временного лагеря для остановки правительственной армии, идущей «наказать злодея». Подлый предатель Елюй Люгэ торжественно взошёл на престол нового киданьского «государства» и даже имел наглость объявить свою эру правления. Армия ожидалась в шестьдесят тысяч и забот в связи с этим было много. Особую сотню тоже задействовали — отправили в разведку с задачей выяснить расположение главных сил киданей.

На своих штатных лошадях сотня прошла по прошлогоднему пути в два раза быстрее. Легко сбивая заставы, совсем без потерь доскакали до самого Гирина, неплотно блокированного разрозненными отрядами киданей. В Гирине было спокойно, начальник обороны крепости был уверен в неприступности стен, запасов у них было достаточно, а попыток штурма пока не было. Он поделился с посланцем командующего своими разведданными, которые Сиантоли проверил марш-броском в направлении главных сил противника. В указанном месте они встретили скопление всадников и пехоты кадровых войск, у пленённых уточнили расположение и, не нарываясь на неприятности, на предельной скорости уехали восвояси.

За чёткие сведения и проведённую без потерь операцию командир особой сотни был «обласкан» десятью связками монет.

С этой разведкой Сиантоли пропустил целых три свидания со своей Пушистой. Он желал наверстать. Немедленно и в полном объёме!

— Не стоит нарушать заведённые не нами правила, — деликатно заметил Иктэ.

— Да брось, мой Пушистик мне всегда рад. Едем. Едем без разговоров!

Сиантоли спешил. Он был полон боевой энергии, не израсходованной в сражении. Она всегда внимательна, конечно заметит, что он с войны, он заработал женскую ласку! Сиантоли не позволил слуге войти первым.

— Сегодня Пушистику будет неожиданный подарок!

Он вошёл в первое помещение, отодвинул обеими руками милых служанок и распахнул двери…

Совершенно голая Пушистая сидела верхом на старом жирном ханьце, его безобразный живот раскачивался, он тоненько хрюкал. Рука Сиантоли непроизвольно легла на рукоять палаша. Пушистая спрыгнула с борова и отскочила в дальний угол, лицо её стало настолько белым, что у Сиантоли промелькнуло, что она никогда с ним так лицо не белила, но сразу понял, что это от испуга. Жирный хряк проворно скатился с кана, закрыл голову руками:

— Не убивайте, молю, не убивайте! Я заплачу, я очень богат, я заплачу!

Сзади мягко обняли за плечи.

— Пойдёмте, командир, я же вам говорил, не стоило…

Назад ехали рядом, стремя в стремя. Сиантоли периодически взмахивал руками, хлопал себя по ноге или по лбу.

— Какая дрянь! Нет, ты посмотри, какая гадость! Тьфу! И с такой жирной свиньёй, с ханьцем! Ну почему, Иктэ, почему она так?

— Командир, вы придумали себе её любовь. Вы же знали, что это её ремесло. Так она зарабатывает на жизнь.

— Не-ет! Это — низкое, грязное предательство! Я поеду и убью её!

Иктэ жёстко перехватил повод у командира.

— Поехали домой, господин командир особой сотни! Вам остыть надо.

И уже когда Сиантоли обмяк в седле и покорно ехал, куда везут, произнёс:

— У неё трудная и грязная работа, командир. Такое не многим под силу. Легче воевать.

Наутро сотника вызвал военный советник.

— Ты — человек секретный, обученный особым навыкам, а ведёшь себя на людях как пьяный простолюдин! Ты не умеешь владеть поведением? Тогда я переведу тебя в командиры пятка. Зачем ты напал на уважаемого и одного из самых богатых людей города? Не поделили Красную девушку?[61]

— Она нажаловалась? Вот дрянь! Но откуда она узнала кто я и где служу?

— Прошение подал господин. Вот, — Дзэвэ взял бумагу, окантованную изысканными узорами и прошитую поверху шёлковой лентой.

«…Прошу оградить меня от угроз и нападок человека из Второго Запретного города. Вчера днём он неожиданно напал на меня, размахивал мечом, ругал ужасно оскорбительными речами, обещал убить, и только чудо спасло меня от гибели. На почве сильного испуга у меня случилось расстройство печени и теперь требуется длительное лечение. Прошу отыскать злонамеренника и наказать примерно. Я со своей стороны готов поддержать расследование преступления материально». — Дзэвэ помахал прошением перед лицом Сиантоли. — Понял? Он мне даже денег даёт, чтобы я тебя в яму посадил до конца твоих дней или в рабы продал. Что выбираешь?

— Перестань, Дзэвэ, тут ни слова правды. Я их увидел и сразу вышел, слова не сказал. Она тварь, конечно. А его я бы удавил… нет, лучше привязал бы к лошадиному хвосту, как монголы поступают. Откуда он меня узнал?

— Проследили, куда тебя твоя свита доставила. Хорошо, что ничего больше. Теперь понимаешь, почему за стену сотню не выпускаем?

— Да понимаю… За столько времени раз с женщиной связался… Ты не забыл, мне ещё тридцати нет, я живой мужчина!

— Ах вот что! Ну, прости, друг, я действительно не думал о твоих потребностях в этом плане. Как в той старой чжурчжэньской поговорке: «Если раб сыт, он не покормит скотину; сытый хозяин не вспомнит, что его раб три дня не ел». Сказал бы сам, не видишь, у меня дел полно. Ещё с этой армией… В общем, пришлю я тебе служанку. Хорошенькую. Живёт здесь, за стену не выходит, так что надёжно. Будет приходить, когда скажешь. Не обижай только, она хорошая служанка.

— Только чтобы кроме меня у неё никого…

— Он ещё условия ставит! Да ладно, никого у неё нет и не будет, пока ты не позволишь. Но работать у меня будет. Всё, иди, некогда.

— А слуге моему можно девушку?

— Ну, ты заботливый командир! Может всей армии девок привести? Вот на днях шестьдесят тысяч под стены придут, как же они, бедные? Скажу сегодня командующему, чтобы озаботился. Иди!

— Погоди, — окликнул Дзэвэ сотника. — Я подумаю. Действительно, люди в сотне особые, можно иногда им устраивать отдых с девушками. И оруженосцу твоему подыщем, раз ты за него просишь.

7

Армия простояла под городом десять дней. После ухода на вытоптанном до земли пустыре остались кострища, мусор и залежи нечистот в поломанных кустарниках.

Через месяц на том же пустыре выстроили ряды палаток для раненых. Армия возвращалась разрозненными толпами, изорванная и голодная. Поражение было полным! Кидани (!) разбили огромную квалифицированную армию чжурчжэней! Позор, позор… «Каждому чжурчжэню должно быть стыдно», — обронил командующий в присутствии командира отдельной сотни.

Монголы вновь ворвались в наши пределы и было ужасно слышать, что их опять не могут остановить. После сообщений с войны Сиантоли шёл в казармы тренировать сотню. Чжурчжэни должны быть лучшими воинами! Сотня теперь, наконец, укомплектованная до полного состава, не возмущалась. В таких условиях можно трудиться, не щадя пота и крови. Где ещё солдата накормят досыта, оденут в лучшее, помоют четыре раза в месяц, да ещё и девушку дадут после бани!

Сиантоли тоже был удовлетворён бойцами. Люди, конечно, разные, с характерами, но без характера и воин — не воин. Главное, стараются и действительно показывают умения. Заместителя сотника подобрали с умом. Сиантоли всё жалел погибшего Палиги, но и этот оказался толковым, с людьми ладить умел, дело знал и старался. Статью он тоже вышел, крепкий, удар в его грудь кулаком вызывал звук, будто колотом в дуплистый кедр. Сам он при этом усмехался. Звали заместителя командира сотни Захи[62].

Летом гонец привёз сообщение о набеге тангутов. Подлое Си Ся забыло, кто выручал их в войне с монголами, теперь они рады стараться грабить Цзинь, пока её войска бьются с монголами и киданями.

Сиантоли вспомнились его злоключения в Урахае. Вспомнилась и мимолётная кухарка-тангутка. Жива ли? Если жива, наверно нянчит монголчонка. Эти никого на пропустили. Пусть ей помогут духи.

Теперь у Сиантоли такая же хорошенькая, безыскусная и бескорыстная простушка из прислуги начальника. Зовут Олохи[63]. Ей идёт это имя. Сиантоли с ней хорошо и спокойно. Иногда он ей дарит подарки или деньги, но не в оплату, а чтобы сделать ей приятное.

В конце лета монголы окружили Чжунду. В Дунцзине был переполох. Войска округа готовили к отправке на помощь срединной столице. Ждали команду.

Подняли по тревоге на рассвете. Сотне поставили задачу: охранять оружейные склады до особого распоряжения. Всем военным, в том числе командующим армиями доступ к оружию не разрешать. Приказано — сделано. Прибыли, блокировали, охрану разоружили, склады взяли под усиленную охрану. Все городские ворота также закрыли и заблокировали.

Безоружный гарнизон Восточной столицы построили на главной площади. Сиантоли это наблюдал с башни третьего Запретного города, в котором и были главные склады. Солнце уже было над головой, когда к войскам выехал на белом коне под знаками воли императора сам командующий войсками округа Пусянь Ваньну. Загремели барабаны, завизжали трубы. Громогласный чиновник, предназначенный объявлять, объявил о присяге новому императору.

Шокированная военная масса присягнула без эксцессов.

Через шесть дней сотню сняли с охраны и вернули в расположение. После бани и смены халатов сотня была выстроена к торжественной присяге. Здесь принимал присягу военный советник командующего.

Высокородный Ши Дзэвэ в парадных одеждах, при оружии, произнёс краткую речь, в которой сообщил, что к великой скорби всего чжурчжэньского народа император Ваньян Юнцзи скончался от неизвестной быстротекущей болезни. На трон империи взошёл Ваньянь Сюнь. В это трудное и скорбное время весь народ обязан сплотиться вокруг императора.

Сотня присягнула.

Вечером прибежал посыльный:

— Командира особой сотни срочно вызывает Советник командующего.

Дзэвэ был пьян.

— Садись, дружище, будем пить вино!

— Я думал, случилось что-то.

— Случилось! Пей!

Сиантоли выпил. Друг Дзэвэ был явно в расстроенных чувствах.

— За что пьём?

— За чжурчжэней! Чтобы новый император привёл нас к победе!

— Согласен. За победу над всеми врагами империи!

— Да надоело всё! Не хочу ничего! Поехали домой, друг Сиантоли. Поехали, а? Я женюсь, будем ходить друг к другу в гости, пить вино. На охоту пойдём. Помнишь, как на охоту ходили, в тот, наш распадок?

— Да, пойдём, друг, пойдём. Не нужно расстраиваться так из-за смерти императора. Может, действительно новый лучше будет.

— Да ты знаешь, как он на трон влез? Ты не зна-аешь! Он его убил! Тс-с-с! Понял?

— Кто? Кого?

— Хушаху. Знаменитый командующий Хушаху сам, лично убил. И привёл Ваньянь Сюня. Только ни-ко-му! Понял? Ни-ко-му! Слуги! Спать…

Ши Дзэвэ пил неделю. И каждый вечер, будучи уже сильно пьяным, звал Сиантоли. За эти дни Сиантоли узнал столько мерзости о власть предержащих, что жить уже не хотелось. Но больше всего его поразило, что любимый войсками, самый успешный командующий Ваньян Цзунхао умер не своей смертью, он был отравлен. Отравлен по приказу императора, теперь уже тоже убитого. Сиантоли не мог поверить.

— Он был опасен для придворных при императорском дворе и для самого императора именно своей известностью и любовью народа, — сказал пьяный Дзэвэ. — Ты слышишь, как звучит: «опасен любовью!» Надо записать. Ладно, запомни, завтра мне скажешь, я запишу. Будем писать с тобой книгу мудрых мыслей. Наших мудрых мыслей! Понял? Слу-уги! Спать!

В тот год больше хороших вестей не было. До самой зимы отовсюду приходили известия о захватах городов и разграблении территорий. Великое государство стонало под копытами монгольских конниц. Говорили о добровольной сдаче монголам целых воинских подразделений. Казалось, войска, состоящие из ханьцев и киданей только и ждали, чтобы монголы подошли близко. Предательство, всюду сплошное предательство! Восточная столица пока была вдалеке от главных битв войны. Правда и тут в войсках участились побеги. Дезертиров ловили и казнили на месте поимки.

Прибыл гонец из Чжунду, последний: Срединная столица осаждена тучей монгольских войск во главе с самим Чингисханом. Император в осаде. Было похоже, что теперь Чингисхан прикончит Чжунду. Посылать войска на выручку было уже поздно и даже гибельно.

Предчувствие всеобщей беды витало над городом. Вышел указ запретить выезд из города с вещами и семьями, таким образом пресекли бегство знати с богатствами. Правильно, пусть разделят судьбу со всеми.

Сиантоли старался поддерживать оптимистичный настрой в сотне. Занятия не прекращались. По примеру тысячника Добун-Мэргэна Сиантоли стал устраивать соревнования. Это добавило азарта и настроения.

Зима прошла в тревожном ожидании вестей о судьбе столицы и самой империи.

Городские садики благоухали цветами, когда на площади зачитали императорский указ о заключении почётного мира на все времена с братским народом моголов и его Великим Чингисханом. Народ ликовал: кончилась война. Окончились тревоги. Можно жить.

Ши Дзэвэ пил.

— Друг, ну хватит уже грустить. Да, страна многое потеряла. Но теперь мы снова будем жить, народ станет трудиться, отстроим города и снова будем великой и богатой страной.

— Не-ет! Ты знаешь условия мира?

— Слышал своими ушами.

— Ты не знаешь условия мира! Это у-ни-зи-тельные условия мира! Ты знаешь, что дочка императора теперь в постели у этого плосколицего? Ты не знаешь! А знаешь, сколько золота отдали монголам? Откуда тебе знать, сотник! Ничего ты не знаешь. А что полтысячи чжурчжэньских красавиц и парней отдали монгольской знати на развлечение ты знаешь? Это не почётный, это — позорный мир! И самый главный, самый большой позор в том, что наш император объявил монгольского хана равным себе! Равным императору великой Цзинь! Вот в чём позор!

А знаешь, почему на самом деле Чингисхан пошёл на мир с нашим императором? Да у него в армии моровая язва! Да, его плосколицые дохнут как мухи под стенами нашей столицы. Он бы и так унёс копыта в свои степи, а мы ему — золота, девок, коней, и ещё и царевну. Забирай, монгол, нам не жалко, мы — богатые!

Всё, не хочу… Выпьем! Слу-уги! Спать…

Историк

(Россия, Владивосток, 2014 год)

Монгольско-Цзиньская война. Колосс пошатнулся

— Доброе утро! Вижу, вижу, как вы рады меня видеть! Глазки блестят, каждый думает: вот бы подольше сегодня семинар продлился! Ну, что же, давайте вместе получать удовольствие. Итак, мы сегодня продолжаем разбирать Монгольско-Цзиньскую войну. И продолжаем мы её с 1212 года. Кто желает? Давайте, э… Васюта Дмитрий, что-то я вас не только давно не слышал, но также давно и не видел.

— Я, это… я справку в деканат сдал…

— Ну, вы же понимаете, Дима, «торг здесь не уместен», как говорил Киса Воробьянинов. Экзамен-то вам всё равно сдавать придётся, а, следовательно, ваша тяга к знаниям должна в связи с недугом лишь многократно усиливаться. Вперёд!

— В 1212 году ничего особенного не случилось. Ну, Чингисхан осадил Западную столицу Цзинь, да пограбил вокруг маленько. Если бы в него стрела не попала, тогда бы, может, он и натворил дел, а так испугался, наверно, и ушёл к себе в улус.

— Плохо стреляли эти хвалёные чжурчжэни! Убили бы его тогда, в 1212-м, и не было бы никакого «татаро-монгольского нашествия», — крикнули с места.

— Стоп, стоп! — срочно вмешался профессор. — Забыли? Мы — историки, и не имеем права произносить это коварное «если бы…». Ни в коем случае! Для нас имеют значение только исторические факты — события случившиеся, а не могущие случиться. Если Чингисхана не убили, значит так случилось, без всяких «если». Усвоили. Продолжаем.

Всё-таки, как-то слишком кратенько вы, Дмитрий, описали события полугодовой военной компании с участием десятков, если не сотен тысяч человек. Не может быть, чтобы так безболезненно всё прошло. Кто желает добавить? Кто бы сомневался, что одна Анечка Чирова желает расставить все точки в военном противоборстве 1212 года. Ну, давай, Анечка. Твоя «пятёрка» уже виртуально живёт в твоей зачётке, и я об этом помню.

— Спасибо, Николай Фёдорович! Да, компания 1212 года не была простой. Весной Чингисхан снова лично возглавил свою армию и повёл на Западную столицу Цзинь. И в то же время он послал несколько отрядов для разорения других районов. Монголы ворвались внутрь Великой Китайской стены и, как и в прошлом году, взяли крепость Сюаньдэфу. А город Дэсинфу чжурчжэни смогли удержать. Но это Чингисхана не остановило, часть войск он оставил разорять область вокруг Дэсинфу, а главные войска пошли к Западной столице, и в августе 1212 года осадили её. Чжурчжэни послали на выручку серьёзные силы — трёхсоттысячную армию, которую Чингисхан разгромил. Это было крупнейшее сражение всей Монгольско-Цзиньской войны. Но город не сдавался, а при втором штурме в Чингисхана попала стрела. После этого монголы осаду сняли и отошли на свои территории. А чжурчжэни вернулись в разорённые города и области.

— Да Чирова сказала то же самое, что и Васюта, — крикнули из аудитории.

— Я ещё не закончила! Самое главное было в том, что военное командование Цзинь реально оценило свои силы и стало их более эффективно использовать. Они постарались избегать полевых столкновений, в которых монголы всегда побеждали, и сделали упор на обороне городов. Таким образом они сдерживали противника системой своих крепостей. Чжурчжэни умели оборонять крепости с помощью самой совершенной на тот момент артиллерии, и смогли сохранить почти все важные города. Но зато территории вне городов сильно пострадали и тем самым была подорвана экономика аграрного государства. Таковы выводы по войне в 1212 году.

— Прекрасно, Анна, мне даже уже неудобно снова тебя хвалить. Как развивались события далее? Кто?.. Прошу, Максим.

— Э… следующий 1213 год был для чжурчжэней, как бы это сказать… короче, плохой это был для них год. Монголы ударили сразу по нескольким направлениям. Чжурчжэням пришлось воевать на несколько фронтов, они разорвали свои силы, которые были разбиты крупными соединениями монголов, а потом монголы пустили грабительские отряды во все провинции Цзинь. Положение усугубилось массовым переходом на сторону монголов подданных цзиньского императора.

Весной 1213 года Елюй Люгэ объявил себя ваном нового киданьского государства Ляо. Цзиньским военачальникам пришлось направить для подавления этого мятежа целую армию, но это наступление было отбито киданями совместно с монгольскими отрядами под управлением Алчи-нойона.

— Ну, что-то чжурчжэни совсем воевать разучились… — высказался студент.

— Конечно, «разучились», между прочим, у Елюй Люгэ было сто тысяч войска, да плюс монголы. Я же говорю, чжурчжэням на десяток фронтов пришлось распыляться.

В тот же год летом с запада ударили тангуты. Они взяли два города и атаковали ещё два крупных центра. Чжурчжэням пришлось отвлекать часть сил и на борьбу с тангутами.

В августе 1213 года Чингисхан направил основную группировку сил на столичную область через те же города Сюаньдэфу и Дэсинфу, которые монголы взять смогли. Затем около города Хуайлай произошло сражение с цзиньскими войсками, которые были жестоко разбиты монголами.

Далее, обманным манёвром и неожиданным ударом в тыл была взята сильно укреплённая крепость Цзюйюйгуань, и разбита на марше Цзиньская армия, подходящая на подмогу. Один из отрядов монголов отправлен для блокирования Чжунду.

В это самое время в Срединной столице произошёл государственный переворот. Полководец Хушаху убил цзиньского императора Ваньянь Юнцзи, а трон занял Ваньянь Сюнь. Это не добавило эффективности в управления войсками, как мне кажется.

— Я тоже так думаю, Максим. Разве можно менять коня на переправе, тем более императора во время войны. Вероятно, думали не о государстве, а о личной власти. Извини, продолжай, пожалуйста.

В сентябре Чингисхан направил свою армию тремя корпусами на запад, восток и юг для всеобщего разграбления цзиньских земель. До апреля 1214 года грабежами была охвачена гигантская территория — почти все земли севернее реки Хуанхэ. За это время монголами было взято около ста городов, многие из которых сдавались без боя. К монголам добровольно перешли со своими войсками два цзиньских полководца — ханец Ши Тяньэр и кидань Сяо Боди.

— Позвольте уточнение, друзья, — перебил профессор. — Уточнение фразы «земли севернее реки Хуанхэ». Знаете ли вы, что в интересующее нас время река Хуанхэ текла не там, где сейчас. Её нижнее течение протекало иным руслом, а в море она впадала южнее провинции Шаньдун. Посмотрите по карте. Это километров на триста южнее, чем теперь. А, следовательно, территории, охваченные грабежами монголов, были гораздо обширнее! Продолжай, Максим.

— Ну, короче, страну разорили, войска побили. В декабре 1213 года Чингисхан стянул все войска к Срединной столице. Император Цзинь униженно запросил у монголов мира на особо почетных для них условиях: он признавал юридическое равенство государств Йеке Монгол Улус и Цзинь; отдавал в жены Чингисхану свою дочь — цзиньскую царевну; обязался выплатить монголам огромную дань в виде золота, шёлка, пятисот юношей и девушек и трёх тысяч коней. Чингисхан после раздумий согласился и весной 1214 года был заключён мир. Армия монголов с огромной добычей вернулась на север в свои степи.

— Превосходное повествование! Заметили, насколько сложная война получилась в 1213 году? Обязательно разберите всё это по карте. О-бя-за-тель-но! Буду спрашивать. Все свободны. До встречи!

Часть 5. Страна небесного благоденствия

1

Сиантоли уже вполне бодро хромал на кривой ноге по Запретному городу. Колено болело только при больших нагрузках. Зато его движения в борьбе и кулачном бою оказывались настолько неожиданными и непредсказуемыми для противника, что он почти неизменно выходил победителем. Однажды услышал за спиной своё новое прозвище — Хромой Драчун. Пускай, это не обидно.

Милая Олохи придавала тусклому военному миру яркости. С ней забывались все тревоги. Сиантоли даже начинал мечтать о гражданской жизни в собственном доме с большим хозяйством, лошадьми и коровами, со слугами и рабами, и конечно, с доброй Олохи — о жизни спокойной и беспечной.

Но пока жизнь была беспокойной.

Прибыл гонец от канцелярии самого императора с сообщением, что Императорский двор переезжает в Южную столицу. Приказано всю информацию слать теперь в Бяньцзин[64].

Олохи в следующее посещение Сиантоли была грустна, а под конец расплакалась.

— Что случилось, кто тебя обидел? Скажи, я ему отрежу ухо.

— Мне императора жалко… Он теперь как без дома.

— Да что ты, глупенькая, у императора в Южной столице дворцы не хуже!

— Всё равно, он привык в Средней жить, а эти монголы…

В одну из ночей вызвал Ши Дзэвэ. Он снова был пьян. Налил две чаши, одну подал Сиантоли, расхаживая с другой, прочитал по развёрнутой книге:

— «На войне человек словно голый,

Заметны его все изъяны:

У одних высыпает трусость

Сыпью в паху на коже;

У другого перстнями алчность

Будто чирьями прорастает;

А ярче всего на теле —

Родовые пятна измены.

Но они проявляются после,

Когда уже слишком поздно…»

— Зачем вызвал? — спросил Сиантоли.

— Вот, стих интересный нашёл. Нравится?

— Шёл бы ты спать, Дзэвэ. И я спать хочу. У меня утром кулачный бой, учитель требует, чтобы был весёлым.

— А ты пей со мной и будешь утром весел! Я вот видишь, какой весёлый! И тебя развеселю. Знаешь новости? Не знаешь новостей. Чжунду осадили.

— Да откуда? Они же в степи свои ушли!

— А это не монголы. Это наши любимые, обласканные императором войска Дю[65].

— О-о-о! Какие подлые предатели! — Сиантоли разом осушил чашу. — Вот ты к чему такие стихи читаешь. Хорошо, император успел выехать.

— Там наследник остался.

— Надо готовить войско на выручку?

— Приказа пока нет. Но готовыми быть надо. У нас и своих «Дю» хватает. Этот Елюй Люгэ всё время на границах наседает. Вроде по мелкому пакостит, а беспокойно. То деревню разорили, то пшеницу подожгли, то лошадей у пограничной тысячи угнали.

— Ну, за лошадей надо тысячнику нагрузку на шею облегчить. Если плохо охраняют, тут не только кидани, любой ленивый угонит.

— Сейчас уже головы беречь приходится, особенно тысячников. Бегут, крысы! Давай выпьем! Нет, ты мне скажи, ну чего они бегут? Ну ладно, крестьяне, рабы — те понятно, работать не хотят, думают, на войне легче. Но армия! У нас ведь армию всегда лучше всех содержали, заботились, одевали, кормили, жалование платили. Преда-атели! Тьфу! Эй, слу-ги! Спать хочу.

Наследник всё-таки выбрался из столицы. Но остальные новости не радовали. Командовать обороной Срединной столицы остался известный полководец Ваньянь Фусин. Но выручить его было, кажется, уже нечем.

Год прошёл почти незаметно в постоянных стычках с киданями, в боях с отрядами разбойников, которых развелось так много, что они стали нападать на регулярные войска. А разорение ими сельских поселений привело к уменьшению притока продуктов в город и в армию. Резервы продовольствия в крепости уменьшались. Крестьяне либо бежали в город, либо вступали в эти же бандитские отряды. Армия с этим ничего не могла поделать. Да и сама армия стала таять как лёд на лужах — солдаты потихоньку разбегались.

С весной активность врагов на всех направлениях усилилась. Подлые тангуты ввели целую армию, взяли два города на западе и двигались вглубь территории. Кидани Елюй Люгэ стали, словно псы, выхватывать целые куски территории, подведомственной командующему Пусянь Ваньну. Просьбы к императору принять меры для исправления ситуации остались без ответа. Командующий стал нервным. Приближённые старались не попадаться ему на глаза.

Доходили слухи, что в блокированном Чжунду разрешили есть людей, потому что крыс уже всех съели. Потом пришло достоверное известие, что Ваньянь Фусин покончил с жизнью, а сброд Дю вошёл в столицу и творит там ужас.

2

Снова подняли ночью. Сиантоли в последнее время снимал кольчугу лишь для мытья и когда приходила Олохи. Постоянно было тревожно. Сейчас приказали немедленно разоружить все войска внутри города, взять под охрану ворота и ключевые посты. Точно как в тот раз, когда сменился император. Неужели снова?

Утром войско выстроили на главной площади. Городскую знать и свободный люд разместили по бокам от войсковых колонн. Сиантоли лично с десятком своих лучших бойцов взял в кольцо храм сунского божества Будды, поклонением которому грешили многие чжурчжэни знатных сословий. Из ворот Запретного города в окружении личной особой охраны вынесли носилки с самим командующим Пусянь Ваньну. Его сопровождало высшее военное руководство и гражданские чины из столичного управления.

Командующий легко взошёл по ступеням храма на самый верх, к подножию каменного божества. Сиантоли никогда ещё не видел командующего таким — он улыбался!

— Я, высокородный Пусянь Ваньну, в этот солнечный день, под взглядом бога Будды извещаю вас о радостном событии. В связи с особыми условиями, сложившимися в государстве Цзинь, я принял решение, которое спасёт всех нас от неминуемой гибели. Я провозглашаю независимое, самостоятельное государство Да Чжэнь[66]! Правителем нового светлого и благополучного государства объявляю себя.

Войска, по команде рявкнули «Слава!». Публика молчала, потом сразу в нескольких местах закричали «Слава, Слава!» и народ взорвался ликованием. Даже те, кто ничего не понял, а таких было большинство, поддались всеобщему настроению эйфории. Когда шум утих, старшие командиры привели к присяге войска потысячно. Правитель выстоял всю долгую церемонию с улыбкой на лице, и каждой тысяче говорил: «Я верю в вас! Вместе мы сделаем невозможное! Слава!» и Тысяча отвечала: «Слава! Слава! Слава!»

Мероприятие прошло без неприятностей. Но Сиантоли этот день дался тяжело. Он стоял сбоку и несколько позади от командующего, в полутьме колонны, чтобы зорко следить за толпой и войсками. При словах о провозглашении независимого государства кровь бросилась ему в лицо, капли пота выступили на лбу и потекли едкими струйками в глаза. «Независимое! Значит, и мы бросили императора? Предали! Как?! Неужели сам командующий? Кому же тогда верить? И что делать? Что делать?!» Сиантоли автоматически просматривал все лица впереди и столкнулся взглядом с Дзэвэ. Тот улыбался. Улыбался именно ему, Сиантоли, и лицом показывал, что всё прекрасно. И эти гримасы друга предотвратили какие-либо ненужные действия командира особой сотни.

Всю ночь в покоях нового государя праздновали. Особая сотня охраняла пирующих. В последующие дни к государю беспрерывно шли знатные посетители из столицы и других городов и уездов с подарками и выражением покорности и верности. Сотня устала от этих церемоний. Лучше бы в поход!

Наконец, мероприятия закончились. Сиантоли утомился. Наверно, больше устал от невозможности понять, а главное, принять сложившееся положение вещей.

Ши Дзэвэ пришёл к сотнику сам. И он был трезв.

— Послушай, что я тебе скажу.

— Снова будешь читать возвышенные стихи? Нашёл такие, которые оправдывают предательство?

— Нет таких стихов. И быть не может. Ты устал, друг, потому не можешь понять. Ты оцениваешь со своей высоты, а ты, сам знаешь, стоишь невысоко. Я подниму твои глаза. Смотри: империи Цзинь больше нет. Есть её клочки, не связанные между собой. Есть император, который является им, потому что никто не отнял у него имя. Но он не управляет страной, он не может. И, похоже, он не желает. Он думает сейчас о себе и только о себе. О тебе и обо мне он точно не думает. Он не желает думать и о Восточной столице империи. Как ты считаешь, мог бы он прислать хотя бы ободряющие слова? Ни-че-го!

Империи нет. Мы можем плакать, можем убить себя, но вернуть империю мы не способны. Сейчас никто этого не сделает. Так угодно духам.

Теперь представь, что ты сам — командующий войсками Ляодуна. Без разрешения императора ты не имеешь права действовать. А действовать нужно, действовать давно необходимо, иначе нас всех просто растопчут те же самые Дю, те же крестьяне с вилами и собственные солдаты, не желающие служить глупым бездарным командирам. И будут правы! Нужен сильный человек, который будет управлять, а не ждать указаний. Человек такой есть. Но чтобы управлять, ему нужна самостоятельность. Я полностью поддерживаю решение нового государя. Между прочим, ты согласишься, что легче выполнять то, что прикажут, чем брать на себя ответственность за решения. Так? Верь мне. Верь государю Пусянь Ваньну! А у нас с тобой и верить больше некому…

В словах друга был смысл. Но для Сиантоли ключевым было — предательство. Он — участник предательства, и с этим он не мог примириться. Но и делать было нечего. Бежать? Куда и зачем? Убить самозваного государя? Но тогда действительно разбегутся все войска. Пусть пока будет так как есть. «Разума ты отпусти поводья, вывезет к свету лошадка-судьба!»

Особой сотне добавилось работы. Государь часто выезжал из столицы. Он лично встречался с войсками в местах их расположения, он говорил речи, которые вдохновляли, и количество дезертиров резко сократилось. Он приказал выставить охрану вокруг пригородных полей, и грабежи крестьян прекратились. Он отдал земли бежавших крестьян тем, кто работал, и его полюбил сельский люд. Жизнь в новом государстве налаживалась.

Кидани пошли в наступление по всей ширине северной границы. За три месяца упорных боёв они продвинулись к столице на расстояние двух дней пути. Пленные говорили, что Елюй Люгэ поклялся своими руками порвать грудь Пусянь Ваньну и съесть сырым его сердце. Положение было тяжелейшим. Войска устали. Снова участились побеги. Город и пригородные санитарные лагеря были переполнены ранеными. Лекарей не хватало.

Государь послал гонцов к монгольскому хану. Сиантоли узнал об этом, потому что с гонцами поехали два десятка из его сотни. Они вернулись через месяц. Результат никому не говорили, кроме особо приближённых. Сиантоли узнал от Дзэвэ.

— Ты человек секретный, тебе можно. Государь просил защиты у хана и получил её. Теперь правитель Да Чжэнь «слушается» монгольского хана.

— Но это же невозможно! Мы же предали сами себя! Мы — чжурчжэни! Как можно?

— Это печально, но выхода действительно нет. Хан обещал отправить гонцов к Елюй Люгэ, чтобы он остановил свои войска. Сами мы их не удержим.

— Мы предали великую Золотую родину в год её столетия. Какая подлость!

— Надо же, ты помнишь даты! С этой войной никто и не вспоминает…

— Я родился в год семидесятилетия, отец этим гордился и всегда напоминал. Ладно, будем жить.

3

Лето заканчивалось. Тучи мух облепляли стены, столики для еды, пищу и лица. Слуги устали разгонять назойливых насекомых. Говорили, что такого не было много лет, со времён большого мора.

Сиантоли теперь всегда был в плохом настроении. Нежная Олохи не развеивала грусти. Казалось, что мир закончил своё существование и доживает в агонии последние дни.

Последние дни пришли. Киданьская тяжёлая конница клином пробила оборону и окружила Дунцзин. Следом подошла пехота со штурмовыми орудиями. Началась подготовка к штурму. Окружение произошло слишком быстро, чжурчжэньские войска не успели войти в город. Гарнизон был мал для длительной обороны. Запасов в складах всего на два месяца. Вот эти два месяца и остались до конца жизни. Олохи плакала. Надежда оставалась только на монгольского хана.

Вечером правитель созвал государственное совещание. Позвали также начальников складов, обозов, конюшен, командира особой охраны государя и командира особой сотни. Пусянь Ваньну был в военной форме командующего войсками. В последние месяцы он всегда был в этих одеждах. Сказал без предисловий:

— Положение критическое. Получены достоверные сведения, что штурм назначен на послезавтра. У противника хорошая артиллерия, отменные специалисты. Координируют осаду монгольские нойоны. Город они возьмут. У нас есть выход.

Последние слова были столь неожиданны, что присутствующие застыли с открытыми ртами. «Сдаться», — договорил про себя Сиантоли и принял решение умереть в бою.

— Мы сделаем то, чего от нас не ждут — мы уйдём из крепости, прорвёмся на простор и соединимся с войсками. А там ещё посмотрим, кто кому сердце вырвет! Какие вопросы?

— Государь, за два дня мы успеем провести…

— У нас нет двух дней. У нас нет никакого времени. Даже на споры. Если мы начнём подготовку к прорыву, об этом немедленно узнают враги. Такие вилы в сене не спрячешь. Мы пойдём на прорыв сейчас. Немедленно. На сборы даю один час. Запас пищи — на три дня. В обозы минимум, только самое ценное и необходимое. Деньги? Слишком тяжелы. Министр финансов, возьмите лишь драгоценности, медь оставьте, пусть подавятся. Повозки только лучшие, которые выдержат скачку на предельной скорости. Выходят только военные. Население оставляем.

Прорыв через двое ворот. В главные напором пойдёт основная часть войск — все на лучших конях и совсем без обоза. Они должны прорваться и увлечь за собой противника. Ворота не запирать. Кидани ворвутся, так и надо. Мы выйдем с малым отрядом западными воротами через короткое время после того, как враг войдёт в центральные. С нами идёт моя личная охрана, охрана финансов и особая сотня. Оба отряда должны соединиться в расположении наших войск в северо-восточном уезде. Всё. Готовиться! Духи нам помогут!

Суматоха была невообразимая! В короткое время обоз из двух десятков прочных крытых повозок на больших колёсах, позволяющих ехать по бездорожью, запряжённых каждая четырьмя лошадьми по две цугом, стоял у западных ворот. Сиантоли расставлял бойцов для прорыва, закреплял за отдельными десятками повозки, которые они обязаны охранять. Всё это в темноте, при коптящих факелах. Дзэвэ приехал чуть не последним, поставил свою повозку в хвост. За ним бежали слуги, умоляя взять.

— Марш во дворец! Никто не едет.

Олохи кинулась в ноги Сиантоли

— Не оставляй, господин, не бросай!

Сиантоли подошёл к Дзэвэ.

— Я её возьму.

— Ты не слышал приказ? Нет!

— Я имею право на вывоз самого ценного! Я её беру.

— Нет! Ты уверен, что останешься жив?

— А ты уверен, что кидани оставят её живой после того как изнасилуют?

Послышался далёкий шум.

— Наши пошли на прорыв через главные ворота! — известил посыльный.

— Некогда спорить, Сиантоли. Это моё имущество, — с этими словами благородный Ши Дзэвэ схватил девицу Олохи на руки и запихал в свою кибитку. — Сиди тихо и не высовывайся, пока не выпустят.

— Пошли-и! — раздалась команда. Ворота заскрипели, и бронированные всадники взбодрили плетьми коней. Дух перехватило от собственного крика, сердце металось, пытаясь найти безопасное место в груди, а мозг посылал тело на самое остриё смертельной опасности.

— А-а-а-а-а!

В кромешной темноте прорвались. Кидани не ожидали. Как мудр оказался государь Пусянь Ваньну!

На рассвете остановились, пересчитались. Не хватало четырёх повозок с охранными десятками личной охраны государя и одной повозки из канцелярии с охраной из сотни Сиантоли. Несколько бойцов были ранены. Канцелярская повозка догнала. У них убило лошадь, пришлось перепрягать.

Государь, не жалея коня, метался между повозками, сам опрашивал бойцов и командиров: «Кто видел? Что случилось?»

Случилось страшное. В государевых личных повозках, три из которых были пассажирскими, была его семья — жена государя с малым ребёнком и её служанки, другие родственники. Оставшиеся родственницы рыдали в голос. Сиантоли впервые увидел грозного полководца, нежно успокаивавшим женщину. «Каково ему сейчас? Наверно, пошлёт отбивать».

Не послал. Приказал двигаться дальше. Сам ехал в стороне, отворачиваясь и поминутно вытирая лицо.

Сиантоли заглянул в повозку Дзэвэ.

— Ну, как тебе быстрая езда, понравилось?

Олохи лежала на деревянных ящиках, скрючившись, зажав в кулачках древко стрелы.

— Мне уже не больно, — виновато прошептала она. — Ты меня бросишь?

— Лека-арь! Ко мне! Бегом!

Стрела попала в живот. Лекарь возился долго. Отозвал Сиантоли в сторону.

— Господин сотник, она жить не будет.

— Лечи!..

Никто не стал ругать Сиантоли за нарушение приказа не брать гражданских. Он сам себя ругал. Поминутно заглядывал в полог кибитки. Олохи тряслась на ящиках бледная и каждый раз силилась улыбнуться.

— Мне уже не больно…

На следующий день она уже не приходила в себя, сваливалась от постоянной тряски под борт кибитки. Сиантоли спешивался, поправлял больную, укладывал поудобнее, а она снова скатывалась. На привале он переставил тяжёлые ящики так, чтобы в средине было понижение. Один ящик открылся, и от увиденного открылся рот у Сиантоли — ящик был плотно набит… книжками и листами с письменами!

Уложив поудобнее Олохи, Сиантоли подошёл к Дзэвэ

— За это мы рисковали жизнями? — повертел книжкой.

— Вернись и положи на место. Неужели не понимаешь? Золото можно добыть боем, знания — нельзя. Это, — он взял у Сиантоли книгу — самое ценное, что мы вывезли, это мудрость нашего народа. Пока она есть, народ жив. Смотри, — он открыл книжку наугад, — разве такое можно оставить врагу:

«О чём пели песни птицы

Когда умирала осень?

Об этом уже не спросишь

До самой грядущей весны.

Если они вернутся…»

Мы спасём это, иначе нет смысла жить.

«У каждого свои смыслы», — подумал Сиантоли и оглянулся на кибитку. — «О чём пели песни птицы, когда умирала осень…»

4

Это был арбалет, Сиантоли видел. Лошадь во весь опор. Пятнадцать шагов. Палаш на взмахе…

Короткая стальная стрела вошла в грудь сквозь нагрудник и кольчугу, громко хрустнуло ребро под лопаткой.

Десять шагов. Доста-ать! Это не мысль, это уже животный зов плоти — дотянуться до глотки, успеть сомкнуть зубы, прежде чем умереть…

Пять шагов… арбалетчик приседает, зажмуривается, руками прикрывает голову…

И темнота.

Эти картины повторялись каждый раз, как Сиантоли приходил в себя в трясущейся повозке. Ах, как он хотел достать палашом того арбалетчика! Не дотянулся…

«Ох, как трясёт! Сколько же можно, они что там, вообще никогда не собираются останавливаться?»

— Э-э!

Кашель прошиб острой болью всю грудь. Во рту соль. Кровь… Ох, как больно…

— Эй, Хромой Драчун! Хватит притворяться! Вылезай на солнышко, оглянись, как красиво! Скоро, скоро увидим вершины Тачин-Чтана, — на фоне синего неба в откинутом пологе появилось смеющееся лицо Дзэвэ. — Ну ты дрыхнуть горазд! Половину луны проспал. Эй, лекарь, иди, твой дырявый проснулся. Я же говорил, что он бессмертный, а ты не верил. Давай, лечи его скорее, у меня вино скисает, которое с ним надо выпить.

Вечером лекарь сменил повязки, чем-то посыпал раны, дал пососать из маленького бурдюка жидкой похлёбки. Стало хорошо. Заснул.

Проснулся ночью от мысли: «Где Олохи?» Захрипел, закашлялся, снова пена изо рта… Пришёл сонный лекарь с лучиной, погладил по голове, как маленького.

— Спи.

— Где Олохи?

— В женской кибитке. Она придёт. Утром. Спи.

До утра уже не спалось. Включилась память.

Тогда, после прорыва они соединились со вторым отрядом, в котором потери, понятно, были значительнее. А после трёхдневного марша отыскали и основные войска. В течение нескольких недель государь Пусянь Ваньну подтянул все силы в одно место на северо-востоке дороги, приказал максимально пополнить запасы продовольствия из окрестных деревень, приготовиться к длительному переходу. Были посланы гонцы в окрестные сёла с объявлением, что желающие могут присоединиться к каравану, который перевезёт их на новое, спокойное и благополучное место жительства. Желающих оказалось немного. Да и кто поверит, что остались спокойные места на этой разорённой войной земле! Собрались безземельные и беженцы из разорённых территорий. Пришлось изыскивать для них лошадей, повозки и питание. Куда собрался вести государь своих подданных никому не было известно.

Сиантоли смотрел на энергичного государя и не мог представить, как он может думать обо всех этих крестьянах и солдатах, когда его семья в плену! «Я, наверное, не смог бы…»

Наконец, пошли. Обременённый гражданскими караван двигался медленно и неуклюже. Ревели волы и ослы, вокруг гражданских повозок бегали с криками дети, женщины переругивались из-за очереди за продовольствием…

Олохи не приходила в сознание. Сиантоли нашёл ей сиделку из гражданских женщин, которые шли пешком из-за недостатка телег и лошадей. Та была готова на любую работу, лишь бы не топать целыми днями по разбитой дороге. Они так и ехали в кибитке Дзэвэ с книжками.

Разведка обнаружила скопление противника у переправы через реку. Караван чжурчжэней хотели перехватить и добить. Расчёт киданей был прост и гарантировал успех.

Государь созвал военный совет. Все предложения сводились к яростной атаке или изменению маршрута. Пусянь Ваньну поставил задачу:

— Головорезы особой сотни с приданной сотней кавалерии изображают на пустых телегах караван, движутся к переправе. Затем бьются насмерть, втягивая в бой войска противника. Тысяча лёгкой конницы пробивается им на помощь, но вступив в бой, начинает отступать и якобы обращается в паническое бегство, выманивая врага в засаду основных войск. Мы обязаны победить, иначе нам не жить! Всё.

Освободили от груза полсотни повозок, впрягли лошадок похуже. Сиантоли заглянул в повозку на лежащую без сознания Олохи, подъехал к Дзэвэ.

— Если жива останется, позаботься…

— Эй, Хромой Драчун, забыл, как нас твой дед учил: «Не спеши умирать, даже если стрела уже в твоём сердце». До встречи на том берегу!

Умышленно растянувшийся «караван» атаковали у самой реки с двух сторон. Хоть и были готовы, но от града стрел мало что помогает. Сиантоли подал команду «В атаку!» Не зря столько времени тренировались бойцы выездке на лошадях, стрельбе, владению мечом и рукопашному бою. Не зря! Ах, если бы можно было постоять в сторонке и полюбоваться на эту битву! Каждый убил десяток киданей!

Позади послышались вопли — тысяча всадников шла «на выручку». «Всё по плану, — подумал Сиантоли, — всё, как задумал мудрый государь». Он срубил очередного киданя и поддал лошади, разгоняя, чтобы врезаться в самую гущу врагов. И тут увидел пред собой того арбалетчика… Лошадь во весь опор, расстояние пятнадцать шагов, палаш на взмахе… Нет, не дотянулся.

Утром, прознав о том, что сотник пришёл в себя, к его кибитке потянулась чуть не вся сотня. Кто просто заглядывал, приветствовал как положено по-армейски, другие улыбались, желали здоровья. Пришёл заместитель Захи, забрался внутрь кибитки, поднял кулак:

— Слава!

— Слава, Захи! Рад, что ты жив. Как сотня?

Тридцать семь полегли, сорок с лишним ранены. Мало в строю осталось.

— Иктэ мой тоже?..

— Жив оруженосец, но пока не встаёт. Досталось ему. Лекарь сказал, жить будет.

— Много погибло, жаль ребят.

— Приданная армейская сотня почти вся легла. У нас всё же три десятка полноценных в строю. Мы ещё повоюем!

Робко заглянула бледная Олохи. Захи сразу попрощался:

— Выздоравливай, командир!

Олохи было не узнать: глаза и щёки ввалились, пальцы холодные, дрожат.

— Как ты, милая? Плохо тебе?

— Лучше уже. Я поправлюсь. Теперь поправлюсь, раз ты очнулся. Будем вместе, правда?

Сиантоли было больно на неё смотреть.

— Будем вместе.

Он позвал лекаря, спросил о девушке.

— Не обижайтесь, господин сотник, на то, что я скажу. После такого ранения не живут. Не знаю, как она смогла, даже ходить немного стала. Наверно, у неё сильный дух. Давайте надеяться.

— Положи её ко мне. Тут, рядом положи.

— Вам тесно будет. Ехать ещё долго.

— Ничего. Положи, пусть со мной едет.

Сиантоли устал, закашлялся, его знобило.

Очнулся к вечеру. Рядом, положив голову ему на плечо, спала Олохи. Погладил её по голове. Она приоткрыла глаза.

— Спи, мы теперь всегда будем вместе.

Перекинулся словом с подъехавшим Дзэвэ.

— Куда едем?

— Всё, дружище, больше войны не будет. Ушли мы от войны. И в этом твоя и твоих бойцов большая заслуга. А едем домой! Да, в прямом смысле, в нашу любимую Елань. Там никаких киданей, монголов и прочих… — он покосился на Олохи, — нехороших людей нет. Будем жить счастливо!

Ехали очень долго. Устали и те, кто в сёдлах, и те, кто в кибитках. Начались заморозки. Люди мёрзли ночами, жгли костры. Тёплой одежды не было. Многие стали простывать, увеличилось количество умерших. Умер и верный Иктэ. «Что же мне так не везёт со слугами! Или им не везёт со мной?» Для сотника с подругой нашли в деревне овчинную шубу. Они лежали, прижавшись и молчали. Сил говорить не было у обоих. Сиантоли кашлял кровью. А Олохи не могла ничего толком есть. Её тошнило и знобило.

Частенько заглядывал в собственную кибитку благородный Ши Дзэвэ. Он уже был Министром по особым поручениям и кажется, немного гордился. Он всегда шутил, высмеивая лежащих без движения раненых мужчину и женщину, но не обидно. Когда была хорошая погода и настроение, он вытаскивал из ящика наугад связку исписанных листов или переплетённую в кожу книгу и принимался читать прямо в седле. Иногда зачитывал интересное вслух.

— Смотри, Сиантоли, какое интересное я нашёл! Вот: «За двести лет до славного Агуды его предки Братья Ханьпу и Баохоли из благородного и сильного семейства Ши со своими народами, обеспокоенные киданями, ушли с реки Ялу[67] на север. Ханьпу дошёл до реки Пухаль. Баохоли же ушёл ещё дальше до самой реки Елани[68]». Ты представляешь, как всё повторяется! Мои предки Ши жили неподалёку от Дунцзина. На них наседали кидани, и они ушли на Елань. Теперь мы с тобой оказались там же, недалеко от Ялу, на нас напали кидани, и мы уходим на Елань! Через триста лет после прадедов мы идём тем же путём и по тем же причинам. А помнишь, что случилось потом? Потом чжурчжэни поднялись и смели этих киданей, а вместе с ними и всех остальных. Так и теперь будет! Жизнь повторяется!

5

Дули жестокие северные ветра. Мороз сковал землю и реки, что значительно ускорило продвижение замёрзшего каравана. Прибыли в долину Суйфун. Конец пути! Но люди не могли радоваться, особенно больные. Они хотели согреться. Государь всё это видел и понимал. Он сам страдал в дороге от неудобств, но ещё больше — от потери самых близких…

Он приказал выстроить всех дошедших на льду реки Суйфун.

— Мои подданные! Мои соратники и друзья, мои дорогие чжурчжэни! Я не стану морозить вас долго. Скажу только, что благодарен за вашу выдержку и самоотверженность. Из всех чжурчжэней сейчас остались как настоящее организованное государство лишь мы с вами. И с нас начнётся новая эра подъёма чжурчжэньского народа! Сейчас, здесь, под этим синим небом и под этим ярким солнцем я провозглашаю новое, счастливое государство чжурчжэней Дун Ся[69]! Девизом нашего государства избираю Небесное Благоденствие!

— Слава! Слава! Слава! — прогремело над замёрзшей рекой и отразилось от сопок.

Начиналась новая жизнь.

Разместить сто тысяч военных, ещё несколько десятков тысяч гражданских в малонаселённой местности было трудной задачей. Солдаты развернули свои палатки, у кого таковые сохранились, другие принялись сооружать дома и землянки. Часть гражданских разместили в домах местных жителей. Местных военных распустили по домам. Сиантоли как раненому командиру дали повозку с казённой лошадью, его боевую лошадь, провиант в дорогу и возницу, с тем чтобы вернул повозку обратно. Ещё дали небольшое жалованье, скудное, можно сказать. Обещали вернуть всё сполна, когда новое государство обретёт силу и могущество.

Дзэвэ прощался сердечно. Обнял. Сунул в руку мешочек с монетами:

— Отказ не приму! И вот это моему отцу передай. И помни:

«Тот, с кем выпил море браги,

Пить с тобой и снова рад.

Тот, с кем выпил реку крови —

Он родней, чем кровный брат».

Прощание с сотней тронуло Сиантоли до слёз. Каждый нёс какую-нибудь вещь или деньги. Сиантоли отказался от денег и от многих нужных бойцам вещей — им самим тут обустраиваться на пустом месте, взял только тёплую одежду и шкуру чёрного медведя — «Откуда взяли?» И не смог отказаться от хорошего ножа с рукоятью из рога, который подарил Захи.

— Мы ещё встретимся! — крикнул Сиантоли из отъехавшей повозки. В седле сидеть он ещё не мог.

Дорога на Елань была настолько разбита, что пришлось впрягать в повозку и боевую лошадь. Говорили, что в конце лета прошли сильные дожди, было наводнение, а уж в горах дороги размыло до оврагов. Когда теперь рабов сюда пригонят для ремонта, сейчас на Суйфуне дел хватает… Несчастная терпеливая Олохи вымоталась на этих последних перевалах так, что уже и плакать не могла.

Наконец! Наконец завиднелись дымы родного села! Как там?..

В свой (бывший свой!) дом Сиантоли заезжать не стал, показал путь к усадьбе отца.

Подворье ещё разрослось и снова Сиантоли с трудом ориентировался среди построек. Но мастерские и дом были на том же месте. И первым его встретил… Гончар!

— Командир! Как я рад, командир! — весь перемазанный глиной, он прижимал к себе большой серый горшок с изящно отвёрнутым наружу горлом. — Гляди, командир, какие мы теперь лепим! Приходи, посмотришь. Отец твой на охоте, Синда с малышом дома.

— У отца сын?

Гончар засмущался, будто он был виноват.

— Да, Синда родила сына. Твой отец доволен, командир.

Будто в подтверждение, послышался детский плач. Из дома вышла Синда, увидела Сиантоли, поклонилась как высокому начальнику.

— Синда, как я тебе рад! Иди сюда. Посмотри, я не один приехал. Это… это моя… жена моя. Она болеет, помоги ей, ладно?

Синда с радостью помогла Олохи слезть с повозки, повела под руку в дом, приговаривая.

Сиантоли потянулся и тут же ойкнул — грудь болела сильно.

Отец со слугами привёз с охоты двух подсвинков. И тут же устроил пир. Сын вернулся!

Под утро уже вышли под звёзды.

— Как там моя? — спросил Сиантоли.

— Всё равно узнаешь… родила она. В конце лета. Сына. Забудь её.

— Я забыл. У меня теперь вон какая радость — Олохи! Поправилась бы…

— Ты сам поправляйся. Смотри, какое хозяйство — помощник нужен. Вместе мы такого наворотим! Первым делом, дом тебе построим…

Сиантоли болел ещё долго, до самой весны.

Ранней весной, когда скалы за рекой покрылись розовым цветом кустов хои кяфи[70], Олохи умерла.

Синтоли ощутил, что вместе с Олохи умер и он.

Историк

(Россия, Владивосток, 2014 год)

Монгольско-Цзиньская война. Агония империи

— Здравствуйте, милые моему сердцу будущие историки! Что-то нас мало сегодня. Что? Ах, грипп косит наши ряды! Уверяю вас, это не повод отменить увлекательный разбор событий в империи чжурчжэней. Им, чжурчжэням было гораздо хуже, у них была эпидемия монголов! Итак, что же дальше случилось после заключения мира с теперь уже несчастной Цзинь? Прошу, Алексей Голубев.

— Случилось парадоксальное. Мир был заключён, а война не окончилась.

— Да, да, вот обратите внимание, как ёмко выразил Алексей ту неразбериху, которая происходила в империи в 1214 году, ровно восемьсот лет назад. Продолжайте.

— После ухода монголов летом 1214 года император переехал из Чжунду в Южную столицу Бяньцзин. В Чжунду он оставил своего наследника. Во время переезда случился малозначительный инцидент. Для безопасности императора решили разоружить и удалить от столицы войска «Дю», состоящие из малонадёжных онгутов, киданей и людей других национальностей. Эти Дю были возмущены до такой степени, что восстали. И не просто выразили своё недовольство, а осадили Срединную столицу! Якобы для контроля за ситуацией Чингисхан прислал монгольский корпус под командованием Самухи. Наследник цзиньского престола сумел бежать из Чжунду. Оборона города осталась под командованием Ваньянь Фусина. Блокада продолжалась целый год, люди в столице массово умирали от голода. Летом следующего года оборона стала невозможна, и 26 июня 1215 года честный военачальник Ваньянь Фусин покончил жизнь самоубийством. Получалось, что формально столицу захватили граждане Цзинь. Но сокровища столицы были столь велики, что Чингисхану было уже не до политического этикета, он отправил своих представителей, которые грабёж упорядочили и изъяли из добычи ханскую долю.

После взятия главной столицы Цзинь Чингисхан теряет интерес к разбитому чжурчжэньскому государству и больше здесь не появляется. Теперь он занялся западным направлением, а контроль за ситуацией на чжурчжэньских территориях поручил своему военачальнику Мухали[71].

— Хорошо Голубев, ёмко. Кто желает продолжить о незаконченной после перемирия войне? Ну? Ай, неучи! Ждём. Смелее. Что же мне самому рассказывать? Кто меня выручит?

— Некому, Чирова болеет… — негромкий смешок из аудитории.

— Ага, я услышал, Ежов! — профессор Ильмаков приветливо помахал рукой в зал. — А знаешь ли ты, Ежов, чем отличается русский интеллигент от прочих интеллигентов? Не знаешь? Так вот, русский интеллигент способен не только понять тонкий намёк, но и дать за него в глаз! Андестэнд? Вот ты, Ежов, и продолжишь далее повествование о разорении империи Цзинь. Прошу.

— Я? Ладно… Ну, там такой бардак начался. Все друг друга лупили, короче, как в гражданскую.

— Нет, Ежов, тебе до интеллигента ещё расти и расти. Поточнее, пожалуйста и без вульгаризмов.

— Да я читал, читал, там не разобраться. Там же куча разных народов, каждый в своём районе своё царство объявил.

— Хорошо, дружище, Ежов. Я припомню тебе этот вопросик на экзамене в качестве дополнительного, имей в виду. Кто же выручит теперь не меня, несчастного интеллигента, а мачо Ежова? Вот видишь, Ежов, за тебя девушка вступилась. И за что они тебя любят? Прошу, Ирина Цаплина.

— А я не за него, я для вас, Николай Фёдорович…

— Ага, проглотил, Ежов! — снова помахал Ильмаков. — Рассказывай, Ира, а то мы так весь час прошутим.

— Мухали имел в своём распоряжении немного монгольских войск. Он в основном координировал действия всевозможных перебежчиков, как киданей и ханьцев, так и чжурчжэней по национальности, которые сдавались вместе с вверенными войсками и территориями.

— А чего они такие крысы? — голос из аудитории. — Чуть империя ослабела, все разбежались!

— А ты вспомни девяностые — такие же крысы, все из соцлагеря к врагам сбежали. А в Европе сейчас…

— Стоп, стоп! Марш назад в тринадцатый век и носа оттуда не высовывать до конца семинара!

— Вот, эти новые микрогосударства погрызлись, стали воевать друг с другом и даже пытались нападать на союзные им монгольские войска, — продолжила рассказ Ира Цаплина. — Конечно, Мухали тут был нужен, чтобы регулировать эти «разборки». Ещё в марте 1215 года, пока Срединная столица была в осаде, Мухали взял Северную столицу Цзинь город Дадин. Согласно «Юань-ши»[72], на сторону монголов за тот год перешло 862 цзиньских города — огромное число!

— Да ну, не могло быть столько городов в средневековом государстве, тут какой-то «косяк».

— Ты не забывай, Коробов, что население Цзинь по переписи 1207 года было больше 45 миллионов человек. Но и города-то не современные, не по миллиону. Не перебивай.

В 1215 году снова предприняли широкое наступление тангуты, которые разорили несколько округов на западе Цзинь.

В империи ширились восстания ханьского населения. Стихийные армии «Красных курток», «Красных повязок», «Черного знамени», «Восемь иероглифов» насчитывали до ста тысяч человек. В одном из сражений с повстанцами чжурчжэньская армия потеряла только убитыми 30 тысяч солдат.

Действительно, управлять такой страной было уже невозможно.

В том же 1215 году откололся от империи чжурчжэньский военачальник Пусянь Ваньну. У него было войско в 300 тысяч воинов. Он объявил себя правителем нового государства Да Чжэнь (Великое Чжэнь) на территории Ляодуна. Это событие сыграло важную роль в Монгольско-Цзиньской войне. А в августе 1216 года Пусянь Ваньну признал зависимость своего государства от монгольского хана. По-видимому, у него не было другого выхода…

— Стоп, Ирина! Мы подошли к важному моменту. Этот Пусянь Ваньну нам очень интересен… почему?

— Потому что Восточное Ся.

— Верно! Потому что, как ты, Ира, недавно выразилась, «они жили на нашей территории». Именно чжурчжэни, подданные этого правителя, оставили многочисленные городища на территории нашего Приморского края. И мы теперь просто обязаны внимательно следить за их судьбой. Продолжай, Цаплина.

— Сосед по территории и давний недруг Пусяня Ваньну правитель киданьского Ляо Елюй Люгэ попытался завоевать его владения. И преуспел в этом. Вассальная зависимость от монголов не спасла Восточную Чжэнь от разорения. Елюй Люгэ сумел взять столицу Восточной Чжэнь город Дунцзин, который ранее являлся Восточной столицей империи Цзинь.

Оказавшись в чрезвычайно невыгодном положении, без столицы и почти без территорий, в окружении враждебных армий, Пусянь Ваньну находит необычный выход из безвыходного положения. Он уводит остатки своих войск — сто тысяч воинов на северо-восток, в цзиньские провинции Елань, Сюйпинь и Хулигай.

— Уточни, пожалуйста, Ира, где это теперь?

— Если примерно, то это восточная часть Маньчжурии, северная часть КНДР и южная половина Приморского края России. Если более точно, то Восточное Ся раскинулось в долинах рек Муданьцзян, Тумэньцзян, Раздольная и Партизанская, на юге территория включала современную провинцию Хамген КНДР, на севере — территории вплоть до реки Сунгари, на западе до города Цзилинь КНР, на востоке — до берегов Японского моря.

Здесь Пусянь Ваньну провозгласил создание чжурчжэньского государства Восточное Ся или по-другому Восточное Чжэнь, то есть, «Восточные чжурчжэни». Столицей этого государства стал город Кайюань. Это недалеко от города Уссурийска.

— Отлично, Ирина! Ты сегодня в ударе. Всё, друзья, время вышло. Впереди у нас ещё почти двадцать лет агонии чжурчжэньской империи. На лекциях записывайте, пожалуйста. И не болейте.

Часть 6. Заноза из страны Утренней свежести

1

Что это было? Годы пролетали незаметно, словно дни, а дни тянулись столетиями…

Поначалу чтобы развеселить сына отец устраивал пиры, брал его на охоту, пытался втянуть в работу. Трижды подбирал для Сиантоли невесту, но тот даже смотреть на них отказывался. Отец даже тайно нанимал сыну красавиц, чтобы просто взбодрили мужскую кровь. Красавицы отрабатывали оплату, но Сиантоли не становился веселее. Ни работа, ни охота его не радовали.

Через год специальным посыльным прислали Сиантоли деньги за службу. Не забыл государь! Сиантоли принял мешок с монетами равнодушно. Часть денег отправил с попутными людьми дочери в Судуху — в молодой семье пригодятся. Половину оставшегося отдал отцу. А остальные тихо пропивал в гончарке, где поселился в тёплом углу за печами.

Жить в доме отца он отказался. Нечего мешать семье своим нытьём и бесконечным кашлем. А строить свой дом руки не поднимались.

Нечасто приходили сведения с фронтов и все были о поражениях. Этот хитрый и коварный Мухали с ничтожным войском побеждал чжурчжэней! Было обидно и неприемлемо для самолюбия чжурчжэня. Но ничего бы Мухали не завоевал, если бы не изменники, которые переходили к нему целыми армиями и потом воевали против своих. Сиантоли ненавидел предателей, но каждый раз, как начинал их ругать, в памяти всплывала картина, как под Баданчином он направляет свою сотню на идущих на прорыв чжурчжэней и расстреливает их бронебойными стрелами. Сиантоли пил.

Несколько раз он ходил к шаману, а возвратившись напивался снова.

— Сиантоли, что ты делаешь? — говорил отец. — Не жалеешь себя, так пожалей меня. Мне нужен наследник, кому я это всё оставлю?

— У тебя есть наследник. Не трать на меня силы, отец. Зачем я тебе такой… Ты знаешь, что шаман сказал? Духи варят кашу из чжурчжэньских мозгов — так он сказал. Верно сказал. У меня точно — каша в голове. Давай выпьем, отец…

Каждый раз после получения новостей Сиантоли напивался — и после плохих, и после хороших. Хороших было мало и все они были местными — новое государство строилось и развивалось. Переселенцы были активны, строили сёла и города, разводили скотину, мастера разворачивали производство железных и бронзовых вещей, деревянных поделок, каменных жерновов для мельниц и всего прочего, что нужно для нормальной жизни. Появлялись и гончарные мастерские, что тревожило отца. Он не хотел соперников. Но у него производство было отлажено, а мастера прекрасные, его горшки приезжали покупать даже из столицы.

Говорили, что государь указал ставить столицу на том же месте, где провозглашал новое государство — на берегах реки Суйфун. И теперь там идёт активное строительство. Отец чуть не каждый день возносил хвалу мудрому правителю Пусянь Ваньну. Государь повелел строить дворцы и храмы, а для них нужна была черепица.

Отец первым в округе наладил с помощью Гончара выпуск черепицы, купил ещё толковых рабов. Теперь в береговом обрыве ручья выстроились пять печей, и в каждую загружали по две тысячи черепиц! Сиантоли поначалу увлекался новым для него делом и сам вместе с рабами раскатывал глиняное тесто до толщины пальца, обрезал по трафарету и раскладывал на круглом толстом бревне, подстелив снизу мешковину. А после шли загружать очередную освободившуюся печь сухими черепицами. Тут надо было знать как! Во всём свои секреты. Жар от печи должен был проходить между всеми изделиями равномерно. Черепицы ставили вертикально с очень малыми промежутками — четыре ряда помещалось. Сверху на нижние выставляли следующий ряд, но поперёк нижнего, на него ещё, скрепляя черепицы маленькими кусочками сырой липкой глины, чтобы не падали. Потом нужно было суметь перекрыть свод печи необожжёнными глиняными кирпичами, но так, чтобы он не обрушился во время обжига. Наконец, всё готово.

— Зажигай!

Особенно интересно было заглядывать в смотровое отверстие, когда обжиг был в самом разгаре. Внутри печи, в полной темноте светились ряды черепиц — сначала тёмно-красным светом, потом всё светлее, малиновым, ещё ярче!

— Стоп топить! — командовал управляющий и главный мастер всего производства, седоголовый, но по-прежнему сухой и энергичный Гончар. Входное и выходное отверстия закрывали и оставляли остывать до завтра. А рядом остывшую печь уже выгружали, разобрав свод, другие работники. Третьи грузили готовую черепицу на телеги и отправляли в город, а нередко и в соседние поселения, которых стало много. В каждой деревне были люди зажиточные и они желали покрыть свой дом или хотя бы маленькую кумирню во дворе — но непременно черепицей, как у правителя!

Конечно, как в любом производстве, случался брак. Дорога к мастерским была засыпана битой или кривой черепицей. Дно ручья тоже. Хорошей всё равно оставалось намного больше. Производство посуды отец почти забросил, оставил по настоянию Гончара всего два круга, чтобы «не терялось мастерство в руках».

Когда сообщили, что сдох этот Мухали, Сиантоли споил всех рабов на гончарке. Прозевали печь, вся загрузка пошла в брак. Отец страшно ругался, рабы получили плетей. Сиантоли стало стыдно и он решил остепениться и даже взялся строить дом. О, как обрадовался отец! Дал двух работников, телегу с лошадью. Стали возить камни для кана. Отец предлагал обжечь кирпичей, но Сиантоли хотел настоящий кан, как положено, из дикого камня.

Через короткое время пришло траурное известие о смерти императора. Но люди не очень горевали в надежде, что новый изменит положение на фронтах. Так и вышло, чжурчжэни стали побеждать и столь успешно, что загнали сунские войска обратно и заставили просить мира! Ну уж такую победу Сиантоли никак не мог не отметить.

Праздник затянулся. Сиантоли уже не хотел новый дом и вообще ничего не хотел делать. Просто не хотел. Куча отборных плоских камней для большого трёхсекционного кана так и осталась лежать на берегу ручья под гигантской развесистой ивой. Сиантоли продолжал жить в мастерской, но рабов и мастеров больше не поил, пил в одиночестве. Иногда уезжал на несколько дней в новую соседнюю деревню ниже по течению. Там была вдова, которая привечала пожилого сотника. Теперь, с прибытием нового населения с запада, нравы стали свободнее, старые законы уже не были столь строги, и такую связь никто не осуждал. Но и это надоедало. Сиантоли ехал в горы по дороге на Судуху, или забирался в глухой распадок около речки Шайгани, где в детстве с другом Дзэвэ устраивали тайники и даже построили маленький секретный дом с очагом. От домика того уже не осталось и следов, как и от детства… Сиантоли ехал в село, покупал вина и забирался в свой угол в гончарке. Люди стали сторониться его. Даже добрый Гончар стал неразговорчив и старался уйти по делам. А может это только казалось?

По поводу смерти Чингисхана было всеобщее веселье. Правда, официально был объявлен траур, но люди радовались, поздравляли друг друга. Кончится теперь война, оправится великая Золотая империя, наше Восточное Ся вернётся в общее чжурчжэньское государство.

Но война не прекратилась. А через три года новый хан Угэдэй повёл войска на последнюю чжурчжэньскую столицу Бяньцзин. Люди не очень переживали от подобных вестей с бывшей родины, привыкли, что война бесконечна. А тут мир и счастье благодаря умному и заботливому государю Пусянь Ваньну. Но Сиантоли было понятно, что Угэдэй шёл не за богатствами, а чтобы окончательно уничтожить Цзинь. И Сиантоли пил.

2

— Вставай, Сиантоли! — тряс его отец. — Поднимайся! Приехал гонец за тобой из столицы.

— Скажи, пусть идёт вон!

— Ты с ума сошёл! Гонец — из министерства!

— Мне плевать, я своё отвоевал, никуда не поеду.

— Хватит хандрить, вставай. Ты понадобился государству, и это — счастье!

— Я хочу умереть, отец…

— Не надо горевать, сын, всё наладится. В следующей жизни мы с тобой будем богатыми, и у нас будет власть.

— Сомневаюсь, что я скоро захочу вернуться на землю.

— Ну, что ты, вернёшься сюда счастливым! Твоя душа-птичка влетит в лоно матери твоего правнука и снова будет жить в теле.

— Зачем? Чтобы делать других несчастными? — Сиантоли приподнялся на локте. — Ты оглянись вокруг, отец: люди всё время предают и убивают друг друга, чтобы самим стать счастливыми! Все народы во все времена так поступают. Я сам убил не меньше сотни врагов и людей ни в чём не повинных, что я стал счастливее? Надоело.

— Ты просто устал от невезения, сын. Ты вернёшься на землю тигром и станешь царём зверей. Буддисты говорят, что человек может стать в следующей жизни зверем.

— Чтобы попасть под облаву, и моей шкурой похвалялся какой-нибудь ван? Нет, если я и вернусь, то камнем на недоступной вершине горы. Буду веками лежать и наблюдать бесполезные войны наших потомков. Да и камнем скучно… Зачем всё это?

— Эй, ты, калека несчастный! — воскликнул вдруг отец, Сиантоли вздрогнул, —

Что ты завидуешь тем,

Которые весело пляшут,

Не ведая горя и бед?

Лучше взгляни обратно

На тех, кто был юным и верным,

На тех, о ком ты грустишь,

Кого сдуло ветром смертельным.

Разве они не хотели б

Сидеть на твоём месте

Смотреть и завидовать тем,

Которые весело пляшут?

А ты

ещё

жив!

Сиантоли молчал. У него навернулась слеза.

— Прости, отец. Я постараюсь… Скажи этому гонцу, я сейчас выйду.

Гонец был в чине сотника и с ним прибыл десяток воинов сопровождения. Ничего себе, когда это за сотником посылали такой эскорт! Сиантоли вызывал немедленно Министр по особым поручениям. Подали казённую лошадь, ухоженную, под дорогим седлом. «Ага, понятно, друг Дзэвэ что-то придумал. Что ж, поехали, проветримся».

Сколько же лет не выезжал Сиантоли из долины Елани? Ого — пятнадцать! У другого полжизни проходит за такой срок, а тут и не заметил — туман в голове, «духи варят кашу из чжурчжэньских мозгов»…

Дорога удивила и порадовала. Она была вычищена от упавших деревьев, отсыпана речной галькой, по бокам канавы вырыты, чтобы дождями не размывало, через речки мосты построены, чего при прежней власти в этой стороне точно никогда не было. А сколько повозок встречалось! Это когда такое было, чтобы на дорогах в сторону Елани везли столько грузов! На первом перевале застава: «Кто, куда, зачем? Предъяви пайцзу». Давно пора, а то бродят всякие, кому куда хочется. На следующем перевале — застава! На третьем тоже, да тут целая крепость! Навели порядок в государстве, наконец. Между прочим, на заставах и отдохнуть можно, и лошадей подковать и накормить, и самим едой сумы пополнить. Хорошо.

Гонец на политические и военные вопросы не отвечал, а в общем был неплохой человек, намного моложе Сиантоли, в меру разговорчивый. Рассказывал, какие теперь города в Восточной Ся, и Сиантоли казалось, что врёт парень, откуда такому взяться за столь короткий срок?

Приказано было доставить Сиантоли в «Старый город».

— Это Сюйпин[73], что ли? — уточнил Сиантоли.

— Да, он. Резиденция министра в новой столице ещё не готова. А вообще скоро все министерства в Кайюань[74] переберутся.

Сиантоли когда-то бывал в Сюйпине, ещё в юности с отцом. Тогда город надолго оставил сильное впечатление. Но после на пути Сиантоли были разные города гораздо крупнее далёкого от кипучих центров империи Сюйпина. И сейчас Сиантоли невольно ожидал увидеть те старые улочки, которые видел в далёкие годы.

Сюйпин поразил сразу, как только открылся глазу! Первое, что обращало на себя внимание — городской вал высотой в три человеческих роста, весь, словно муравьями, покрытый рабочими. Одни поднимали глину из глубокого рва к подножью вала, другие поднимали её наверх, третьи трамбовали слоями, поливая водой. Вал был настолько крут, что для рабочих были сделаны специальные лестницы и помосты для работы, иначе на склоне удержаться было невозможно. Множественные башни выступали наружу из стены, сопровождающий сказал, что их сорок четыре! Часть из них была уже готова, другие достраивались. Высокие ворота прятались за сложно загнутыми валами, специально выстроенными впереди ворот и имеющими башни. Над воротами крытый черепицей помост для лучников. Да, всё по последним военным правилам! Сиантоли чуть не свалился с лошади, разглядывая черепицу — очень уж похожа на ту, что делали у отца в гончарке.

И столпотворение повозок разного размера и вида, пеших людей и всадников — очередь перед воротами с обеих сторон! Ну, уж раньше такого точно не было! И на улицах нелегко проехать. Сопровождающие воины выстроились клином и просто расталкивали толпу — и людей, и всадников, и телеги. «Будто государственную персону везут», подумал Сиантоли.

Улицы тоже трудно было узнать: дома будто выросли, украсились непременными черепичными крышами. Многие строения были не из дерева, а из добротного кирпича или из камня. А мостовая — вот удивленье! В Сюйпине теперь главная улица выложена плоскими квадратными плитами — ну ничуть не хуже, чем в Чжунду! А вот и храм. Вот он остался почти таким же и теперь казался маленьким среди высоких зданий.

Прибыли во внутренний город, небольшой, но за надёжными стенами. Сопровождающий сотник доложил о выполнении задания и попрощался. Сиантоли пригласили в дом для прибывших, сразу дали умыться и поднесли чай. Теперь чай даже в далёкой Сюйпини — признак высокой культуры. А Сиантоли сто лет не пил чай, да он его и вообще не часто пробовал в своей беспутной жизни. Как только маленькая чашечка, которую и в руке не видно, опустела на две трети, сразу пригласили в приёмные покои министра.

3

— А-а, Драчун, засохший за печью отцовой гончарки, словно старый сверчок! А белый, белый какой! Прикажу, чтобы покрасили тебе волосы, а то скажут, что за командира прислали, старого и немощного! Ай, как я рад тебя видеть!

Конечно, это был дружище Дзэвэ. Разодетый в министерский халат со всеми положенными украшениями и знаками, постаревший, располневший, он всё равно был тем самым Дзэвэ!

— Здравствуй, здравствуй, Дзэвэ! Да, пожалуй, в последние годы никому не был я рад так, как тебе!

— Сегодня бросаю все дела и пьём!

— О, друг, это ты был занят, что и выпить некогда, а я только и делал, что пил. Лучше скажи, зачем вызвал, не ради попойки же в самом деле?

— Нет! Ни слова о делах! Сейчас седлаем коней и едем. Есть у меня укромное местечко, посидим, поговорим, там и твоё дело скажу.

Они выехали из внутреннего города, конечно в сопровождении уже трёх десятков всадников.

— Видел город? Ого! Строимся! Как тебе?

— Да, я удивлён. Столица!

— Нет, это уже не столица. В этот раз не удастся, а вернёшься, свожу тебя в Кайюань — вот где столица! Вот там красота! И мощь! Всё, что есть лучшего под Солнцем, всё применили, все знания. Мастера — высшего уровня! А вон, смотри, какой роскошный храм возводят!

— А я-то думаю, почему старый храм так и остался в прежнем виде. Да, увлеклись в столицах буддизмом!

— А знаешь, я тоже посещаю. Да, конечно, положение обязывает, вся знать в храмах теперь. Но и сам я вчитался, суть осознал — умные мысли, верные смыслы! Будда столь велик, что не уважать его просто невозможно.

— Куда же мы направляемся, Дзэвэ? — Спросил Сиантоли, когда выехали из города. Ему уже изрядно надоело трястись в седле.

— Да знаю, что ты уже много дней задницу мозолишь. Ничего, тренируй, скоро ещё дальше поедешь. Давай вот как сделаем. Пошлём слуг вперёд, пусть еду-питьё готовят, а мы заедем поклониться князю Эсыкую[75]. Тут рядом.

Сиантоли слышал об Эсыкуе. А кто о нём не слышал! Один из великих людей славного чжурчжэньского прошлого, любимец и советник первого императора Золотой империи! Это Эсыкуй настоял, чтобы начали войну с Ляо — и не стало киданьской империи! Это Эсыкуй, став вместо умершего брата вождём племени Ваньянь в Елани, вывел своих людей из солонцеватых еланьских земель в долину Суйфуна. Благодаря ему процветала долина тридцать лет при нём и процветает сто лет спустя! За то и возвели памятник великому человеку!

Сиантоли оказался здесь впервые. Они подъехали с юга к узкому проходу в высокой земляной стене, украшенной поверху изящной узкой черепичной крышей. Лошадей оставили у входа, вошли пешком по красивой ровной дорожке из гранитных плит. Прямо от ворот начиналась аллея, обставленная по бокам парными скульптурами. Прежде всего, стояли по сторонам два каменных льва, за ними попарно четыре гранитных круторогих барана, после, словно охрана, два воина с обнажёнными мечами, за ними фигуры чиновников, выставленные в пол-оборота так, что обращены были и к входящим, и друг к другу, и наконец, два многогранных высоких столба с письменами на них. Эта аллея подвела притихших посетителей к ухоженному, покрытому стриженной травой холму, на облицованной камнем вершине которого стоял храм — шесть деревянных красных колонн на круглых каменных фундаментах и крыша изящной черепицы, а под нею гигантских размеров гранитная черепаха, вызывающая трепет пред вечностью и мудростью. На спине черепахи установлен, будто выросший из панциря столб квадратного сечения с письменами и навершием в виде извивающихся, словно живых драконов.

Дзэвэ и Сиантоли поднялись по ступеням к черепахе. Поклонились. По очереди положили по монетке в каменную чашу у черепашьей морды. Сиантоли осмотрелся. Отсюда, с высоты кургана видна была вся ухоженная огороженная площадь памятного места. К северу находился под такой же крышей второй холм с каменной плитой и несколькими скульптурами. Это и была собственно могила великого князя Эсыкуя. Почему-то вид этого величественного захоронения в тишине и безлюдье вызвал трепет. Друзья переглянулись и не договариваясь, повернули к выходу.

За воротами вновь послышался далёкий шум города. Неподалёку, в старом дубовом редколесье на берегу тихой речки ждали сопровождающие воины и кони.

— Что ж, поехали теперь праздновать! Мои повара наверно уже всё приготовили.

Ужин у костра под раскидистой ивой был великолепен. Повар-ханец запёк в угольях двух фазанов, и друзья с удовольствием закусывали изысканное вино жирной птицей. Дзэвэ с интересом расспрашивал о родной деревне, о знакомых, о семье Сиантоли. О своих он знал подробно из писем отца, которые регулярно доставлял гонец. Конечно, министр мог себе позволить гонца.

— Скажи, Дзэвэ, слышал я, что ты женился?

— Да уж давно, четыре года! Проспал ты там, за своей печкой. У меня уже две дочки. А теперь жена сына обещает.

— О, за это надо выпить! — Сиантоли снова входил во вкус. — Друг, откуда ты берёшь такие вина?

— Это — из Корё. Хорошее. Вот о Корё нам с тобой и нужно поговорить.

— Ты как всегда, с неожиданностями! Чего нам говорить о Корё?

— Теперь, слушай, сотник и не перебивай. Веселье кончилось. Государь выразил тебе лично своё высочайшее доверие — назначил тебя командиром конной тысячи.

Сиантоли вскочил и вытянулся, как перед строем. Потом снова сел.

— Нет, это ты шутишь. Какой из меня тысячник? Это ты ему посоветовал, чтобы меня вытащить из деревни?

— Когда человек думает о себе, ему некогда думать о государстве. Ты меня слышишь, Драчун, дело государственной важности тебе доверяют! Поведёшь тысячу на войну с Корё.

— Но мы же с ними в мире и дружбе…

— Теперь нет. Угэдэй решил с Корё покончить. Мы уважаем решение «старшего брата». Обязаны помочь.

Сиантоли покачал головой.

— Нет, я не пойду воевать рука об руку с плосколицыми. Не хочу. И вообще, я уже по возрасту не гожусь. Сочини что-нибудь, скажи государю, что я болен и уже плётку в руках не удержу.

— Эх, какой же ты «драчун», ты плачешь как ребёнок! Ну-ка, встань!

Что разлёгся в подушках, чжурчжэнь?

Что ты жизнь бережёшь свою?

Покой для воина — смерть!

Место твоё — в седле,

А достойная гибель — в бою!

Ты — чжурчжэнь, Сиантоли, ты — обязан! Утром ко мне явишься, вручу пайцзу, дам сопровождение. Поедешь в расположение тысячи, примешь её. Неделю на подготовку, съездку. Через неделю выступаешь на юг в составе группы из трёх тысяч. Командующий группой пришлёт тебе приказ. Всё. Выпьем по последней чаше за твою и всего войска удачу!

Выпили.

— Послушай, что я тебе скажу, друг, — наклонился Дзэвэ к товарищу. — Наш государь очень мудрый руководитель. Очень! Нет ему равных в хитрости и ловкости при устройстве отношений как с друзьями, так и с врагами. Не зря же он потомок легендарного полководца Цзиньского Учжу, который служил при Агуде. Если он посылает свои войска в помощь монголам, значит это действительно нужно. Давай ему поможем. Не случайно государь именно тебя выбрал, ведь у него и готовых тысячников достаточно. Оправдай!

4

И снова с утра до ночи в седле. Оказывается, совсем иначе себя ощущаешь, если кому-то нужен. А если нужен самому государю и ради государства, тогда и гордость просыпается, выпрямляется спина, ноги чувствуют живую тёплую лошадь, и она через ноги её обнимающие чувствует силу и власть седока и слушается, кажется, его мысли, предугадывая команды. Радость бодрого тела — ценное ощущение для пожившего на свете человека. И Сиантоли радовался. Радовался окружающим горам и лесам, радовался полям и сельским жителям на них, радовался своей тысяче — целой тысяче крепких бойцов под его личным командованием! Ничего себе, дослужился!

Почти месячный переход показался Сиантоли даже в удовольствие. У границ с Корё стали лагерем в ожидании монгольского корпуса. И хорошо, было время отдохнуть и откормить лошадей. Но недолго, через неделю подошёл монгольский тумен во главе с высокомерным Саритаем[76]. Сразу стало «весело» — тысячи кибиток, выставленные кругами, костры, шум, гомон, столпотворение. Но столпотворение упорядоченное и дисциплинированное.

Монголы подъезжали к лагерю чжурчжэней, отпускали обидные шутки. Но наши бойцы были заранее строго предупреждены: мы с монголами друзья, они, хоть и невоспитанные, но драться с ними ни в коем случае нельзя, лучше мирно отшутиться. Нам ведь ещё воевать вместе бок о бок.

Сиантоли ехал к своему командующему, конечно, в сопровождении, как положено. На всём скаку подлетела к нему встречная группа монголов. В узком месте разъехаться было трудно. Монголы не уступали:

— Пропустить монгольского тысячника! Вон с дороги!

Командир охранного десятка Сиантоли заартачился:

— Пропустить чжурчжэньского тысячника! Кыш, плосколицые!

Плосколицые обнажили палаши.

— Стоп! — крикнул Сиантоли по-монгольски. — Стоп, друзья. Не затем мы сюда ехали, чтобы убить друг друга на пороге общего дела. Мы уступим, проезжайте, — с этими словами дал знак своим отъехать в сторону.

Монголы, скалясь и не снимая рук с оружия, не спеша проехали мимо.

— Эй! Драчун! Ты ли это? — монгольский тысячник приблизился вплотную. — Ты, Сиантоли! Ха-ха! Вот где встретились!

— Жаргал? Жаргал! Рад тебе, Жаргал! Высоко поднялся!

— Ты тоже! Смотри, как духи нас ведут одной дорогой! Я рад, что ты жив, Драчун! Монголы добро помнят! Снова вместе повоюем, ага? Скоро, скоро увидим твоё синее море! Покажешь море?

— Ладно, Жаргал, здесь отвоюем, приезжай в гости. Покажу море.

В самом конце лета пошли. По разным бродам несколькими колоннами переправились через пограничную реку Амноккан[77]. Хорошая река, широкая и чистая, течёт среди лесистых невысоких гор и обширных полей и лугов, похожа на Суйфун. Первый город на пути — Хамчинсон[78]. Как они это выговаривают — язык сломаешь! Командующий чжурчжэньскими войсками, вернувшись с совещания у Саритая, собрал тысячников.

— Нойон выразил неудовольствие, что нас мало. Сказал, если прислали всего три тысячи, тогда идите первыми, покажите чжурчжэньскую доблесть. Хочет нами проложить дорогу, — командующий помолчал. — Отказываться нельзя…

Да, отказываться было нельзя, это понимали все. Пошли на рассвете. Впереди погнали хашар — собранных в округе крестьян с плетёными из ивовых прутьев или деревянными щитами, с вилами или острыми кольями вместо оружия, с брёвнами и лестницами для перекрытия рва. Им всё равно не суждено войти в город, зачем им настоящее оружие. По их телам и брёвнам пошли войска.

Конечно, монголы послали «помощников» из Восточного Ся на самый трудный участок. Не впервой! Они вошли в этот город, потеряв треть бойцов убитыми и тяжело ранеными.

Сиантоли морщился, пока лекарь приматывал ему к руке дощечку — щиток на предплечье выдержал удар меча, но кость ниже локтя лопнула. Башка гудела от удара по голове. «Да, прыть уже не та, не увернулся». Но дрожь сражения ещё гоняла кровь по жилам. В такие минуты бывалые бойцы предпочитали молчать. Неосторожное слово могло вызывать вспышку ярости у любого вышедшего из боя.

Оруженосец доложил, что недалеко есть подходящий дворец для расположения командира и сопровождения.

— Ведите.

Во дворце тысячник прошёл в приготовленную для него, уже прибранную комнату. Служанки подали лохань с водой. Сиантоли, морщась от боли, отскоблил, смыл с рук засохшие потёки крови, плеснул в лицо. Вода воняла благовониями.

— Дайте чистой воды, — еле сдерживаясь, сказал он.

Корёска, согнувшись поклоне, не поднимая глаз, поднесла чашу с плавающими лепестками роз.

— Чистой! — взревел Герой и ударил по чаше.

Служанка вскрикнула и упала в обморок.

— Уберите!

Ему расхотелось пить и вообще пропали все желания. Обычное возбуждение воина перед боем, особенно перед штурмом города, когда специально копишь мужскую энергию для звериной ярости в бою, эта яростная энергия не заканчивается с окончанием боя, если ты остался жив и не сильно ранен. И тогда, чтобы прекратить убивать всех подряд, уже не сопротивляющихся и не представляющих опасности, чтобы не проламывать черепа умоляющим о пощаде, нужно эту мужскую ярость выплеснуть в извивающуюся, визжащую пленницу, и тогда вдруг становишься ленивым и довольным, уже не хочется никого убивать, и даже бывает, возникает жалость и некое подобие благодарности к этой подвернувшейся под руку девке. Это не имеющее выхода мужское возбуждение, уже перенаправленное сознанием с убийства на женскую плоть, — это вдруг пропало у Сиантоли тут, в этом приторно благоухающем дворце с извращённой искусственностью интерьера.

Сиантоли вышел во внутренний двор.

Молодые воины гоняли вокруг фонтана голых дворцовых девиц и веселились. Было отчего: лица, выкрашенные белилами, будто маски, чёрные волосы на фоне почти прозрачной голубоватой кожи, от рождения не видавшей солнца, худосочные груди висят, задницы худые как у некормленых ослиц, ноги кривые. Они падали, ползли на четвереньках. Воины несильными точными ударами плёток по самым интимным местам подгоняли верещащих «красавиц» и гоготали…

«А что с такими ещё делать? — подумал Сиантоли. — Пусть развлекаются. У этих хоть ступни нормальные, не то что у сунских «красавиц». Ему на всю жизнь запомнилась попытка воспользоваться услугами сунской девушки с изуродованными ступнями — ничего более отвратительного он и на войне не видел.

5

Вид некрасивых женских тел окончательно испортил настроение. Сиантоли потребовал коня и поехал по улицам. Бойцов охраны оставил отдыхать, взял одного. Охранник-оруженосец тащился следом, явно недовольный тем, что ему не дали повеселиться после боя.

Узкие мощёные булыжником улочки с тут и там торчащими жертвенниками-кумирнями, с покатыми черепичными крышами и драконами на них. Будто специально причудливо искривлённые деревья, большие каменные и керамические сосуды, снова драконы и львы из серого камня. Стены, окна и двери под массивными крышами непропорционально тонкие, из бамбука и бумаги. Смешно… любую дверь можно проткнуть пальцем. И ни души на этих совершенно искусственных, будто неземных улочках, ни единого звука кроме стука копыт и сопения лошадей.

Сиантоли свернул наугад в переулок и выехал на параллельную улочку, одной стороной примыкающую к ручью, запруженному частыми прудиками, в которых расцветали кувшинки и розовые лотосы. Но и цветы эти, столь прекрасные в диких озёрах на родине, тут показались Сиантоли вырезанными из бумаги.

В дверях довольно богатого дома стояла женщина. Она не пряталась, не отвела глаз, смотрела дерзко, с полуулыбкой. Верхняя часть расшитого птичками кимоно была распахнута и полушария грудей видны были почти до сосков. Красивая грудь.

— Не желает ли воин-победитель обрести для своего нефритового меча достойные ножны? — с достоинством и, вместе с тем, со скрытым вызовом произнесла незнакомка по-монгольски.

«Профессиональная любовница, — подумал Сиантоли. — Ну, что ж, пусть будет так. По крайней мере, не уродка с короткими лапками. Надо всё-таки расслабиться, иначе я прибью сегодня кого-нибудь невиновного, например, этого своего телохранителя с вечно недовольной рожей».

— Действительно, мой нефритовый меч чуть не заржавел в вашем негостеприимном городе. Я приму твоё предложение, если найдётся нечто подобное и для моего отважного помощника, и в помещении не будет слишком много изысканной вони.

— Конечно, мой господин. Пусть ваш помощник подождёт в прохладе, я прикажу подобрать достойную оправу для его оружия. А вас, господин, прошу в мои скромные покои, где воздух чист, как в бескрайней монгольской степи.

«Знала бы ты, что такое монгольская степь», — усмехнулся про себя Сиантоли и следом за шуршащей шёлком хозяйкой прошёл довольно длинным полутёмным коридором в обширное помещение. Тут вдоль двух стен углом было возвышение в форме кана, украшенное изразцами с голубыми драконами. На кане лежала превосходно выделанная верблюжья шкура и множество подушек.

«Эти корёсцы натащили к себе изобретения всего мира. Вот зачем тут, в этом вечном лете кан? Они, наверно, даже не знают, что им можно греться!»

Хозяйка сама убрала курильницу, раздвинула бумажное окошко.

— Господину хорошо? Оружие уже можно снять, — мило улыбнулась.

Сиантоли отложил в сторону пояс с палашом, плётку, распустил ремешки, снял нагрудник, халат, стянул через голову кольчугу. Ох, как надоело это железо! Тело преет под всей этой амуницией. Сейчас бы на травку на берегу Елани! Ладно, поваляемся на верблюжьей шкуре. Сейчас служанка принесёт чай.

Служанка внесла поднос с фруктами и вино в очень красивом сосуде. Сиантоли считал, что он достаточно разбирается в изготовлении сосудов, но как сделан этот, он не смог сразу понять.

— Откуда у тебя, красавица, такая посуда? Не пойму, как сделали такую поверхность.

— Сначала господин должен попробовать содержимое сосуда. Потом вкусить содержимого иного сосуда. А затем мы поговорим о способах изготовления этого и различных способах вкушения того… Господин не будет возражать? Но прежде мы отпустим служанку, чтобы она объяснила подобные вещи доблестному телохранителю господина, хорошо?

Сиантоли не возражал. Он понимал игру и не пытался воспринимать всерьёз женскую болтовню. Ему становилось хорошо от этого женского голоса, отнюдь не милого щебетанья, просто нормального женского голоса, слегка кокетливого, но не заискивающего как у рабыни. Пусть делает, что хочет. Сиантоли расслабился и отдался в умелые женские руки.

Хорошо-о…

Всё-таки, духи его хранили. Где-то грохнула о каменный пол ваза, вскрикнула женщина, Сиантоли открыл глаза… и успел! Успел перехватить нож у своей шеи. Вывернул, вырвал… С-сука-а! Если бы не поломанная рука, он убил бы её в одно мгновенье. И так убил бы, но она орала, ругаясь самыми грязными словами — по-чжурчжэньски! Услужливая память моментально выдала подобную картинку: Сиантоли орёт по-монгольски в урахайском дворце. Это её и спасло.

Завернул руку, прижал коленом, отдышался. В комнату ворвался совершенно голый оруженосец с палашом в руке. Из рассеченной пониже горла кожи сочилась кровь.

— Я в порядке. Проверь дом. И оденься, — улыбнулся Сиантоли, отметив, что и сам в таком же виде.

— Так, тварь, рассказывай, откуда знаешь чжурчжэньские нехорошие слова, и помедленнее. Как закончишь, сразу убью.

— Убей, монгольский осёл! Я вернусь в новое тело мужчиной и буду вырезать ваше отродье всю свою следующую жизнь! Всех, всех вас…

— Я просил рассказать, откуда знаешь по-чжурчжэньски! — Сиантоли сделал ей больно, он это умел.

Она задохнулась от боли, тихонько запищала. Он ослабил.

— Я сама чжурчжэнька…

— Я тоже, — Сиантоли отпустил женщину и стал одеваться. — Помоги, — он показал, чтобы просунула руку с повязкой в кольчугу. Она молча размазала слёзы и подчинилась.

Вошёл телохранитель, уже в полном обмундировании, втащил за волосы служанку.

— Убил? — спросил тысячник.

— Оглушил. Добить?

Сиантоли отрицательно покачал головой.

— Садись, выпьем за духов, которые нас оберегают. Налей нам, эй, как тебя зовут?

— Богди[79].

— Ну да, тебе подходит, — усмехнулся Сиантоли. — Садись с нами, тебе тоже нужно выпить за своих духов.

— Там мертвец на погребальном ложе, — сказал телохранитель.

— Это мой муж, — сказала Богди. — Можно я посмотрю, что с моей служанкой?

— Да, попробуй, может, вылечишь. А что с мужем?

— Ваши убили… ни за что, просто вошли и убили, — она снова размазала слёзы по опухшему лицу и присела над служанкой.

— Муж корёсец?

Она кивнула.

— И ты решила отомстить. Неужели моя рожа настолько похожа на монгола? Следующий раз спрашивай, откуда родом. Ладно, спасибо за угощение, хозяйка, можешь не провожать.

Сиантоли бросил на столик связку цзиньских монет.

— Это на лекаря.

6

Эта Богди не шла из головы весь день. Наутро первым делом подумалось о ней. Вот бывает же, не везёт человеку, и несчастье преследует его даже на далёкой чужбине. И что она теперь?..

Закончив дела в тысяче, позвал вчерашнего сопровождающего.

— Поехали, в гости съездим, может, как вчера, вином угостят.

— Ну и шутки у вас, господин командир тысячи!

В знакомом доме их встретила перепуганная служанка.

— Жива? Ну и хорошо. Доложи хозяйке.

Богди поклонилась, пригласила войти. Она была в белом кимоно из простой ткани, безо всяких украшений. В доме курились благовония, висели траурные белые ленточки.

— Мы просто зашли, — сказал, чтобы как-то начать, Сиантоли. — Мы соболезнуем.

Богди сама принесла вино.

— Господин, у нас траур. Если вы позволили мне жить, позвольте не нарушать правила для живых. Похороны назначены через семь дней после смерти мужа.

— Как ты, сама справляешься?

— Родственники. Женщине нельзя. Да я… я не настоящая жена, он меня купил.

— Ты у него рабыня, и хотела нас за него зарезать?!

— Он один хорошо ко мне относился. Его жена давно умерла, он меня у монголов выкупил.

— А к монголам как попала?

— Как все. Налетели, разорили. Кого убили, кого на работы, молодых женщин… сами знаете. Мой муж торговать ездил в те края, меня выкупил. Он хорошо относился… — она заплакала.

— А после похорон тебе наследство будет?

Богди пожала плечами, потом отрицательно мотнула головой. И снова заплакала.

— Мы пойдём. Вот, на похороны, — Сиантоли положил мешочек.

Неделя ушла на подсчёты потерь, похороны убитых, на делёж добычи. Монголы не желали делить поровну. Пришлось согласиться на то, что дают.

Нойон Саритай, похоже, остался доволен самопожертвованием чжурчжэньских тысяч. Он приказал отправить раненых на родину, чтобы не обременять мобильный корпус. Командующий войсками Восточного Ся вызвал Сиантоли.

— Поедешь домой. Поведёшь санитарный обоз и добычу. Как рука?

— Рубить могу и левой.

— Зачем? Если бы ты сражался за Кайюань… ты меня понимаешь. Иди к Саритаю, он сказал прислать командира конвоя.

Попробуй к нему зайди, к этому Саритаю — такая охрана! Крепкий, коренастый, плосколицый, глаза-щёлочки, бородка и усы «под Чингисхана», высокомерен.

— Ты поведёшь санитарный обоз? Собирай своих инвалидов, и чтобы через пять дней тут вами не воняло. Вот тебе пайцза, чтобы монголы тебя по пути не раздели.

— Благодарю, господин.

— То-то! Повезло тебе. Иди.

«Тварь плоскомордая! И то верно: повезло. Надо готовить обоз». У Сиантоли вдруг проснулось желание искупаться в прозрачных быстрых водах Елани, повозиться с глиной, вытянуть на круге горшок, посидеть с отцом за хорошим вином или съездить на охоту на кабанов. Эх, да пропади она, эта война. Домой! И как можно скорее.

Организовать перевозку раненых, их питание и лечение в течение всего длительного пути, охрану обоза с трофеями, и всё это только силами раненых — непростая задача, на это уходило всё время и даже ночи. И всё-таки, Сиантоли постоянно вспоминал эту Богди-Колючку. Выкроил немного времени, поехал.

Кажется, она не удивилась:

— Я знала, что ты придёшь. Ждала.

— Ждала?!

— Да. Заходи. Куен! 1* — позвала она служанку, — Подай нам вина и закуски и прими оруженосца красиво, хорошо?

— Как похороны?

— Вчера всё закончилось. Теперь траур.

— Долго?

Богди мотнула головой, убрала слезинку.

— Я уйду отсюда.

— Почему?

— Я им чужая.

— Куда пойдёшь?

Пожала плечами. Улыбнулась.

— Давай говорить о хорошем. Я виновата перед тобой и желаю загладить вину. Ведь нельзя же в самом деле из-за похорон допустить, чтобы ржавело такое достойное оружие как нефритовый меч!

— О, правда?

— Конечно! Теперь без всяких там ножей, по-настоящему!

Ах, как это было неожиданно и как волшебно!

Сиантоли отдыхал на верблюжьей шерсти, пил вино большими глотками.

— Как вкусно!

— Это о вине?

— Это о тебе! Поверь, я выпил много бочек вина — никакого сравнения! Я благодарен тебе, честное слово. Сейчас мне нужно ехать. Думаю, служанка управилась с моим провожатым? Ты тут ещё поживёшь некоторое время?

— Да, мне дали сроку целую луну.

— Я приеду ещё, если успею.

Сиантоли успел. Он теперь вообще не мог ни о чём думать, кроме Богди. Вот заноза! Поехал ночью. Устроил переполох спящим женщинам.

Она обрадовалась, это было заметно. Улыбнулась. И от этой улыбки Сиантоли потерял рассудок. Схватил, обнял, затискал, понёс на кан…

— Ты такой яростный… и такой нежный. Спасибо.

Это когда и где такое было? Это бывает вообще в жизни, чтобы женщина благодарила мужчину, тем более военного мужчину, привыкшего захватывать и побеждать? Сиантоли тихонько гладил её по волосам и разглядывал слабоосвещённый профиль.

— Ты красивая. Эй, Богди, — вскочил вдруг Сиантоли, поражённый собственной идеей, — поедем со мной! Поедем со мной ко мне, построим дом, будем жить вместе, всегда. Хочешь?

— Зачем я тебе? Это сейчас тебе хорошо, а потом я надоем, и ты меня кому-нибудь продашь…

— Дура! Если я говорю слово, я его не меняю. Послезавтра обоз уходит. Поедешь?

Богди смотрела на него снизу вверх, как испуганный ребёнок, не веря и не понимая, лишь чувствуя.

— Поеду.

Тогда собирайся. Бери только самое нужное. Служанку можешь взять тоже. У меня будет своя кибитка, поместитесь вдвоём. Завтра вечером заеду за вами.

1* Куен — корейское женское имя — Птица.

7

Скажи, Богди, где ты жила, ну, до того, где твой дом? — спросил Сиантоли, после порции сладостных ласк его законной женщины в палатке тысячника на очередной ночёвке.

— На севере. Какая разница, теперь там уже нет никого и ничего, что было моим.

— Когда-нибудь мы съездим на твою родину и отыщем твоих родителей. Я подарю им богатые подарки за такую замечательную невесту.

— Наступит ли такое время, и живы ли мои родители… — Богди всхлипнула.

— Проклятые плосколицые! — прорычал Сиантоли. — Столько жизней поломали!

— Ты же им служишь, — уколола Богди.

— С ними вынужден сотрудничать мудрый государь Пусянь Ваньну, чтобы чжурчжэни остались на Земле. Вытри слёзы, давай не будем грустить. Во всяком плохом можно отыскать хоть каплю хорошего. Если бы не монголы, разве мы с тобой могли бы встретиться?

Богди улыбнулась и сделала это так, что Сиантоли снова захотелось её ласк.

Обоз продвигался медленно. Приходилось много возиться с больными. На каждой остановке хоронили умерших. Богди со служанкой Куен помогали лекарям, и Сиантоли замечал огонёк похоти в глазах выздоравливающих. Но обе женщины в походе поводов не подавали, а Богди, кажется, в других людях мужчин и не замечала, она видела только Сиантоли. Она была столь деятельна, что даже на ходу соскакивала с одной повозки и забиралась в другую, чтобы напоить раненых или помочь как-то иначе. А глаза светились.

И Сиантоли светился и тоже мотался с конца каравана в начало, даже сам помогал выталкивать из грязи повозки. Эх, если бы не рука… Впрочем, рука не сильно болела. Было хорошо!

А вечерами в палатке было ещё лучше.

— Как мне хорошо, Богди!

— Хочешь я тебе скажу, я — не Богди, это для людей. Я скажу тебе то имя, которое знали только родители. Я — Гила[80] из рода Хагдига[81], — прошептала в ухо.

— Да? Какое красивое имя, как тебе подходит! Ты будешь моей женой, Гила. Ты уже моя жена!

Приехали в Сюйпин по первому снегу. Сиантоли доложил обстановку на корёском фронте, передал письмо от командующего группировкой, сдал раненых и трофеи — всего-то три повозки блестящего барахла. И поспешил домой. Он числился раненым, и ему не препятствовали.

С такой радостью он въезжал в село впервые после детства!

— Отец, я привёз жену! Смотри, какая красавица!

Отец не принял никаких уговоров отметить скромно — он закатил пир на всё село. Сын женился!

Дом построили за половину луны. Очаг зажгла Богди от нового огня, который выкрутил из огневой доски сам Сиантоли, несмотря на ещё больную руку. Таким счастливым Сиантоли никто никогда не видел.

Добрый Гончар подарил молодой семье сорок разных посудин от малых мисок до огромного чана, в котором впору варить целого барана.

Сиантоли хотел показать жене всё, что знал и любил в округе. Богди легко сидела в седле, как каждая чжурчжэньская женщина, тем более северянка. Они ездили вдвоём в горы, охотились вместе на коз в тростниках долины. Ездили до самого моря, любовались скалой, нависающей над синей бескрайней водой, гуляли по белому льду у подножья. Богди никогда раньше не видела моря и ей было удивительно и даже немного страшновато от такого количества воды. Ещё больше она была удивлена, узнав, что лёд солёный. В сильные морозные ветра просто сидели, обнявшись у очага. Им везде было хорошо вдвоём.

Сиантоли купил пять лошадей и дойную корову. Пришлось купить и раба с рабыней. Корёска Куен всю жизнь прожила в городе и в скотине совершенно ничего не понимала. Но дома быстро привыкла к чжурчжэньскому укладу, и на женской половине всегда был порядок, а в воздухе вкусно пахло едой.

Отец часто заходил к ним или звал к себе. Невестка ему явно нравилась. Да ещё он случайно выяснил, что она обучена чжурчжэньской грамоте и с тех пор всегда приносил с собой письмена или звал к себе, чтобы прочитать интересные тексты. Понятно, что отца волновало больше всего:

«Все вина, женщины, охоты,

Рыбалки, поле, сад и скот,

И дом, и песни, и работа

И книги умные, и бой —

Всё это тлен, не стоит мысли,

И не достойно новостей,

Коль не исполнишь главной цели:

Не нарожаешь сыновей».

— Всё теперь у нас будет, отец. И дети будут, верно, Богди?

— Прямо сейчас? — невинно спрашивала она и озорно улыбалась.

Богди моментально запоминала стихотворения и этим совершенно покорила свёкра. Она и дома декламировала нараспев. С Синдой она легко нашла общий язык и, кажется, они даже подружились.

Сиантоли всё в ней радовало. Это было то самое настоящее счастье, о котором сочиняют сказки и которого на самом деле в жизни не бывает.

Историк

(Россия, Владивосток, 2014 год)

Конец империи Цзинь

— Здравствуйте, здравствуйте! Так, о чём мы не договорили в прошлый раз? — профессор Ильмаков сегодня проводил уже третье занятие и немного запутался в веках, государствах и темах.

— Мы закончили на том, что Пусянь Ваньну провозгласил создание чжурчжэньского государства Восточное Ся, — сказала староста Цаплина. — Вы сказали: впереди двадцать лет агонии чжурчжэньской империи.

— Удивительно, Ира, как ты всё помнишь?

— А она записывает!

— Ага, Ежов! Ты становишься не только женским идолом, но вызываешь в последнее время сильные чувства и у меня. И необязательно так застенчиво улыбаться, я непременно полюблю тебя на экзамене. А сейчас попытайся не заработать второй дополнительный вопрос к твоему экзаменационному билету. Расскажи нам про эту самую агонию империи.

— Да, они воевали как-то вяло. Двадцать лет жевали такую небольшую территорию. Может зря Чингисхана называют великим? Если бы не сдавались сами, так ничего и не завоевал бы.

— Давай оставим «если бы» для кулуарных бесед. Углубись, пожалуйста, в процесс реальных политических и военных событий двадцатых годов тринадцатого века на территории Цзинь.

— Ну, в общем, Чингисхан уже нацелился на страны Средней Азии, а заканчивать разгром империи чжурчжэней теперь решил силами местных феодалов, которые рады были с ним сотрудничать. Эти местные князьки своими войсками укрепляли власть хана над своими же землями и помогали монголам покорять своих соседей.

В конце лета и осенью 1216 года монголы совершили два рейда в южные провинции Цзинь. Полководец Самуха прошёл через территорию государства Си Ся и вместе с союзными войсками тангутов захватил стратегическую заставу Тунгуань, прикрывавшую стык трёх провинций — Шэньси, Шаньси и Хэнань. После этого они подошли к Южной, теперь единственной столице чжурчжэней городу Бяньцзин. Сейчас на карте это город Кайфын на правом берегу Хуанхэ, примерно в пятистах километрах от устья.

— Я снимаю шляпу, Ежов! Сегодня ты в форме. Просто приятно слушать! Продолжай пожалуйста.

— Сразу по возвращении Самухи Чингисхан отправляет на юг корпус смешанных войск из монголов, киданей и ханьцев. Они тоже изрядно разорили и пограбили южные области Цзинь.

С 1217 года Чингисхан официально даёт право Мухали управлять всеми процессами на территории бывшей Цзинь и войной по захвату новых территорий. У Мухали было двадцать три тысячи регулярного монгольского войска, и несколько десятков тысяч чжурчжэней и киданей.

В 1217 году Мухали захватил значительную часть провинции Шаньдун. И вот тут, мне кажется, цзиньское командование допустило стратегический промах. В это время войска Южной Сун активизировали набеги на Цзинь с юга, борьбе с ними было отдано предпочтение и туда направлены главные чжурчжэньские силы. А оборону от монголов возложили на власти провинций. А что могли противопоставить монголам провинции? Многие регионы предпочли заключить с монголами мир. Соответственно, монголам от этого было только легче, заодно они пополняли свои армии из подданных новых вассалов. А на самом деле, чжурчжэням нужно было обороняться от монголов, а с сунцами после справились бы шутя.

— Ежов, увлекаешься «если бы». Нельзя. Как сказал классик, «Каждый мнит себя героем, видя бой издалека». Неизвестно, как действовали бы мы с тобой на месте цзиньского командования. Поехали дальше.

— Осенью 1218 года Мухали вышел с войском из Западной столицы в Хэдун, захватил Тайюань, и Синьчжоу в провинции Шанси и Пинлян в провинции Ганьсу.

В 1219 году Мухали принудил к сдаче ещё несколько цзиньских городов. Сильное сопротивление оказал только город Цзянчжоу, который монголы взяли штурмом и в наказание за сопротивление вырезали всё население. В это время Цзиньские армии вели тяжёлые бои на юге с южно-сунскими войсками, а на западе с тангутами.

В 1220—1224 годах монголы ежегодно отвоёвывали новые территории Цзинь. Цзиньские власти пытались заключить мир с монголами, но это им не удалось. Активность монголов несколько уменьшилась после смерти Мухали в 1223 году.

В том же 1223 году умер цзиньский император Сюай-цзун и на престоле оказался молодой Ай-цзун. Он сумел изменить ход войны с Южной Сун, нанёс врагам ряд поражений и сунцы запросили мира, который был заключён в 1224 году. Как много зависит от руководителя!

— Отлично, Ежов! Последней фразой ты размягчил моё слабое сердце, и я прощаю тебе все твои прегрешенья. Давайте, продолжит кто-нибудь другой. И этот кто-нибудь будет… нет, Анечка, сегодня отдохни, а мы послушаем Машу Баркину, которую слышим крайне редко.

— А она у нас скромница.

— Ежов! Верну долги! Прошу Маша.

— Там в это время сразу много чего случилось, что помешало монголам разгромить Цзинь окончательно. Например, с 1225 года взбунтовалась против монголов провинция Хэбэй и монголы усмиряли её до 1227 года, им было не до завоеваний. А в 1227 году умер Чингисхан, и война сама собой затихла. Но Чингисхан завещал непременно уничтожить Цзинь.

Тут ещё Ежов упустил один важный момент: в 1225 году река Хуанхэ вышла из берегов, изменила русло и уничтожила наводнением несколько городов и большие площади сельхозугодий. Это сильно подорвало экономику империи Цзинь, создало проблемы с продовольствием. Оправиться от этого стихийного бедствия воюющая на три фронта страна не могла много лет.

В 1229 году ханом всех монголов стал Угэдэй. Цзинь послало посольство с предложением мира и с траурными подношениями по поводу смерти Чингисхана. Но Угэдэй не принял подношений и на мир не пошёл. А на следующий год сам повёл войска для выполнения завещания отца. И с этого похода начался последний этап Монгольско-Цзиньской войны.

Монголы наступали двумя группировками. Группа войск под командованием Субэдэя пошла на провинцию Шэнси и затем в Сычуань. Оттуда она должна была пройти территорией Южной Сун на восток и подойти с юга к Южной столице чжурчжэней городу Бяньцзин. Но южносунцы не пропустили монгольские войска и им пришлось пробиваться с боями по цзиньской территории. Этой группе не удалось преодолеть горные заставы и поход застопорился.

Другая группа войск под началом самого Угэдэя пошла через провинцию Шанси на юг, они взяли несколько городов, переправились через Хуанхэ и в феврале 1231 года заняли город Лоян и несколько других городов на правом берегу реки. После этого Угэдэй, спасаясь от летней жары, уехал на север, а командование всеми войсками возложил на брата Толуя.

— Друзья, прошу заметить, что на действия, изложенные Машей за десять минут, монголам понадобился год непрерывных боёв и длительных переходов войск. Это была нелёгкая прогулка, чжурчжэни стойко сопротивлялись. Что же так нетерпеливо тянет руку Анечка Чирова?

— Маша неправильно назвала Южную столицу Цзинь. Она называется Кайфын.

— Это сейчас Кайфын, а тогда Бяньлян, — крикнул с места Ежов.

— Не Бяньлян, а Бяньцзин, — поправила Маша.

— Так, так, друзья, только без кулаков! А что завещал великий Чингисхан? Ну, кто?

— Чингисхан говорил пройти через сунские земли и взять Далян. Это что, тоже Южная столица?

— Да, братцы, такова действительность Китая — всё сложно. Иногда слишком сложно. Запишите себе, чтобы впредь не спорить: Бяньцзин был столицей империи Сун, затем Южной столицей Цзинь, сейчас это город Кайфын. Его ещё называют: Кайфэн, Бяньлян, Далян (не путать с Далянь), и просто Лян. А ещё я встречал название Бянь. Итого, семь названий одного и того же города. Признаюсь, когда готовил лекции, я сам сначала путался, так как в разных источниках даются разные названия, и русскому уху трудно соотнести их с одним городом. Давайте мы с вами примем себе для удобства одно название — Бяньцзин. Почему именно это? У меня в лекциях так записано, воспользуюсь правом сильного. Мария, продолжим трудное наступление монгольских войск.

— Пройти к Бяньцзину напрямую вдоль северных склонов хребта Циньлин не удалось. Толуй повёл войска в обход: на запад в провинцию Шэнси, затем горными проходами на юг провинции Хэнань. Им пришлось идти южносунскими землями, а поскольку договориться не удалось, монголы попросту разрушили несколько сунских городов и затем, в декабре 1231 года двинулась на Бяньцзин с юга. Чжурчжэни послали навстречу войско, но монгольские военачальники оказались умнее и в двух сражениях уничтожили армию, направленную цзиньским императором.

Тем временем вернулся в войска Угэдэй и со своей группой войск также пошёл на Южную столицу Цзинь. Обе группы войск соединились и через город Чжэнчжоу двинулись на Бяньцзин

Цзиньский император понял, что ситуация критическая и перебрался в город Гуйдэфу, это сейчас город Шанцю, примерно в 150 км восточнее Кайфына. Потом император переехал в Цайчжоу — это тоже в провинции Хэнань, к югу от Кайфына. И в этом Цайчжоу оказалось место последней столицы Цзинь. Тут же сосредоточились и последние верные императору войска.

А Бяньцзин был осаждён монголами под руководством Субэдэя. Штурм предстоял серьёзный и сулил окончательный разгром чжурчжэней. Поэтому помогать пришли и южносунские войска. В этом беспримерном сражении и монголы и чжурчжэни применяли артиллерию, чжурчжэни выстрелили несколько миллионов пороховых зарядов! Сражение под городом продолжалось шестнадцать суток! Летопись говорит, что с обеих сторон погибло по миллиону человек.

Монголы понесли слишком большие потери, войска устали от непрерывной битвы. Было заключено перемирие и монголы стали отводить войска от Южной столицы. Но тут чжурчжэньские солдаты убили монгольского посла. Монголы обиделись и с союзными войсками снова вернулись к городу, осада продолжилась. В Бяньцзине начались эпидемии, но тем не менее, город продержался ещё почти год. И только весной 1233 года монголы взяли эту крепость.

Но император был жив и свободен, а, следовательно, Цзинь существовала. У чжурчжэней ещё были десятки городов. Весь 1233 год монголы добивали сопротивляющиеся чжурчжэньские войска.

В августе к последней столице подошёл монгольский корпус под командованием Тацира. Чжурчжэни в двух сражениях разбили монголов. Монголы решили воспользоваться помощью Южной Сун, с которой был заключён договор о том, что сунская армия поможет во взятии Цайчжоу, а за это Южная Сун получит во владение провинцию Хэнань.

В конце 1233 года монголы вместе с южносунскими войсками приступили к штурму. Оборону Цайчжоу возглавлял полководец Хушаху. Оборона была упорной. На стенах оборонялось всё население, даже женщины. Но в городе не было продовольствия, начался сильный голод до такой степени, что ели людей. Монголы предложили осаждённым прекратить сопротивление, но они отказались. Перед последним монгольским штурмом император Ай-цзун отрёкся от престола в пользу своего племянника Ваньянь Чэнлиня. Монголы вместе с южносунскими войсками всё-таки взяли Цайчжоу, новый император был убит, а старый покончил жизнь самоубийством.

— Ну, что ж, отлично, Маша! Просто прекрасно рассказала, я будто кино посмотрел. Надеюсь, что твои одногруппники тоже всё усвоили. Что, Аня Чирова, ты снова хочешь что-то исправить?

— Я хочу добавить. Про сунцев. Можно?

— Добавляй, что с тобой поделаешь. Хотя, нас интересуют в данное время лишь отношения монголов и чжурчжэней.

— А это тоже в тему. Это о жадности и нечестности. После уничтожения последней чжурчжэньской столицы император Южной Сун Ли-цзун решил отхватить от бывшей территории Цзинь кусок пожирнее, чем договаривались с монголами. Летом 1234 года его войска заняли провинцию Хэнань и попытались занять другие неоговорённые территории, как бы возвращая отнятое у них чжурчжэнями. Монголы очень рассердились, открыли плотины на Хуанхэ и утопили всю армию Южной Сун. Таким образом Южной Сун вообще ничего не досталось от победы над Цзинь.

— Хорошее дополнение, Аня! Спасибо. Спасибо всем. Время истекло, занятие окончено. До встречи!

— Николай Фёдорович…

— Что, Ежов, переживаешь за «долги»?

— Да нет, я это, не врубаюсь про имена императоров. Такое впечатление, что их там было сто человек. Куда не сунешься почитать, везде разные имена, я запутался.

— А-а, понятно. Знакомая тема. И больная. С именами императоров ещё хуже, чем с названиями городов. Каждый император имел несколько имён. Было имя личное на китайском языке, у чжурчжэньских императоров ещё и на чжурчжэньском, то есть, два имени личных. Ещё было имя храмовое, ещё имя посмертное, которое зачастую было настолько сложным, что и выговорить трудно даже самим китайцам, поэтому оно не используется. Кроме того, были императоры с несколькими личными именами. А ещё одни и те же имена использовались императорами разных династий. Вообще, принято употреблять храмовое или посмертное имя. Но были императоры, у которых не было храмового имени. В частности, самый последний император Цзинь относится к таковым, его называют именем личным — Ваньянь Чэнлинь. Ты мне напомни, я дам тебе на следующем занятии табличку с именами всех императоров. Перепишешь, будет под рукой. А знать всех необязательно, только самых важных, например, Агуду — первого императора Цзинь. Ладно, побежали, Ежов, время не ждёт. Молодец, что интересуешься!

Часть 7. Восточный оплот государства

1

Из столицы прибыл специальный посланник от Министра по особым поручениям с сопровождением. Сиантоли вызывали в главный город страны. Причины не указывались.

— Ну что им от меня надо? — возмущался Сиантоли. — Так всё хорошо, нет, нужно человека выдернуть из семьи и снова куда-нибудь заслать.

Он так не хотел расставаться со своей Богди! Но делать нечего, рука давно зажила, а пайцзу тысячника у него никто не забирал. Сиантоли собрался и в тот же день выехал по назначению.

За семь дней он с гонцом и десятком охраны одолел три перевала и столько же крупных рек, на которых мостов и быть не могло из-за их мощи. Спасибо духам, перед этим были крепкие морозы, и лёд был прочным. И вот они спустились по ровной ухоженной дороге к берегу широкой реки Суйфун. На другом берегу высилась крутобокая сопка с обрывами на север и восток. На её плоской вершине искрились золочёные драконы на черепичных крышах дворцов — Кайюань!

Не спешиваясь, переехали широкую реку по обставленной вехами и даже посыпанной песком ледовой дороге. На берегу Сиантоли приказал привести в порядок себя и лошадей. Сам скинул шубу и халат, с удовольствием растёрся снегом. Взбодрившись, расчесал волосы, заплёл косу, оправил одежду и вскинувшись одним движением в седло, неспешным шагом пустил лошадь в гору к красивым городским воротам, где, завидев чужаков, уже зашевелилась стража.

Гора была довольно высока[82]. Дорога круто поднималась по распадку. Сиантоли озирался по сторонам. Далеко на юг видна была отсюда обширная долина Суйфуна, украшенная большими квадратами заснеженных государственных полей и частыми мелкими заплатками личных наделов. Ближе к реке копытили траву из-под снега внушительные табуны знаменитых суйфунских коней. В родной Елани тоже было много скота, но Суйфунские луга славились изобилием. Отсюда извечно поставлялись в армию тысячные табуны отборных скаковых лошадей, и теперь Сиантоли своими глазами обозревал эти славные, богатые места.

А впереди была стена высотою в три роста с прочными воротами — внушительно! Сиантоли в последнее время много раз слышал рассказы о том, как быстро, как прочно и красиво строят новую столицу, и теперь рад был посмотреть это своими глазами. Невольно он разглядывал город с точки зрения штурмующего и пришёл к выводу, что тут нападающим придётся трудно. Сами обрывы были защитой. Мастера-строители искусно использовали крутые склоны горы как естественное препятствие и дополнительно усилили их верхние края крутыми валами — неприступно!

После проверки в воротах строгой охраной они попали в обывательскую, ремесленную часть города. Был редкий в зимнюю пору безветренный день, дымы поднимались из каждой фанзы и придавали городу удивительную лёгкость, казалось, он парит как на облаке над жёлтой заснеженной долиной среди окружающих хребтов. По правую руку был квартал ткачей, определяемый издали по развешенным полотнам конопляных и крапивных тканей. Следом за ними маленькие дворики швей, эти были приметны штанами и халатами. В каждом дворике, несмотря на крепкий мороз, работали люди. На дороге тоже было значительное движение людей и повозок, многие из которых были нагружены дровами — зима!

Слева высились два примыкающих друг к другу внутренних города, по-видимому казначейский и гарнизонный. Отряд обогнул эти укрепления, повернул влево. Дорога пошла на подъём. Тут располагалась богатая, главная часть города с домами, крытыми красивыми «под Сун» крышами, с причудливо подстриженными деревьями, ограждающими дворы граждан высокого сословия. Дома тут были исключительно под черепицей, и Сиантоли возгордился своей причастностью, хоть и малой, к украшению столицы.

Запретный город выделялся красотой и величием. Даже земляные стены были с особой тщательностью залощены глиной, а сверху закрыты черепичной крышей с устрашающими личинами духов — защитников города. Бойся враг! Вход был устроен особым образом, в форме ловушки, попадая в которую нападающие оказываются «в мешке» и обстреливаются с трёх сторон. И снова Сиантоли примерял на себя штурм этого укрепления, и снова похвалил мастеров: много врагов ляжет под этими стенами! У ворот заставили подождать, но недолго. Впустили в промежуточный двор, тоже своего рода ловушку. Тут отряд оставили, а господина тысячника пригласили в покои для прибывших высоких персон и далее по законам высокого общества предложили воду для мытья (и тут с лепестками!), чай в малюсеньких тонкостенных чашечках из зеленоватой полупрозрачной глины, которой Сиантоли сразу залюбовался и заинтересовался. Но кто тут может знать, как это делают? Тут этим лишь пользуются.

Через некоторое время пригласили наружу, помогли сесть на коня, украшенного золочёными побрякушками, двое в роскошных халатах повели коня под уздцы по главной улице Запретного города между роскошных государственных зданий. Проехали мимо пышного буддистского храма. Конечно, Сиантоли видал храмы и больше и красивее, хотя бы в том же Бяньцзине или в корёском Хамчинсоне. Но этот был, казалось, изящнее и неуловимо «роднее» сердцу чжурчжэня, может быть от бескрайней перспективы суйфунской долины с горами вдали, или из-за растущих рядом с храмом дубов с огромными коричневыми листьями, а может быть из-за снега на черепице, которого не увидишь на храмах и дворцах южных городов.

Сиантоли давно говорили, что в буддизме существует пять заповедей: запрещено убивать, красть, прелюбодействовать, пить вино и есть мясо. Всё это, кроме «красть» было неприемлемо для сознания Сиантоли. Он часто размышлял об этих запретах. Как же можно жить, исповедуя такие законы? Как можно не убивать врагов? Тогда они убьют тебя и родителей, заберут твою жену, поработят детей, присвоят имущество. Пить вино приятно, плохо напиваться до потери рассудка, но совсем не пить — странно. Не есть мясо? Как же тогда жить, где брать силы для работы и войны? Прелюбодействовать конечно плохо, если живёшь в семье, но как быть в дальнем и продолжительном военном походе? Может быть у буддистов мимолётная связь не считается прелюбодеянием? В таком случае можно принять этот пункт заповедей, тогда Сиантоли согласен всего с двумя пунктами из пяти — мало, чтобы принять такую веру.

Между тем подошли к величественному дворцу, перед которым просто неприлично было находиться верхом, и Сиантоли торопливо спешился. Его отвели в покои, сказали, что это его личные комнаты. Слуги в его распоряжении, а о дальнейших его действиях ему сообщат.

2

Под сводами главного дворцового зала между толстых кедровых колонн, крашенных красным лаком, собрались министры, правительственные чиновники, знатные родственники правителя и самые высокие военачальники. Они степенно переговаривались в ожидании высочайшего приёма. Сиантоли никогда не бывал в столь значительном обществе и несколько робел. Он понимал, что политика сложна и сейчас предстоит церемония облечения его теми обязанностями и правами, о которых вчера так откровенно говорили в узких кругах.

— Его величество Небесный ван[83] Пусянь Ваньну! — объявил чиновник, предназначенный объявлять, чиновники, предназначенные открывать занавеси в дверном проёме, распахнули золотую парчу, и государь царственным шагом вошёл в зал. В парадных одеяниях он действительно был величествен и вызывал трепет. Присутствующие склонились в глубоком и долгом поклоне. Государь уселся на своём возвышении, хлопнул в ладони. Приглашённые разогнули спины.

— Мы глубоко уважаем и любим нашего соседа, достойного наследника величайшего из великих на земле Чингисхана, нашего покровителя хана Угэдэя. Мы оказывали, оказываем и впредь будем оказывать всяческое содействие и помощь нашему другу и его доблестной армии. Вы знаете, что совсем недавно наши тысячи вернулись из пределов нашего южного соседа, которого справедливой силой принуждали к покорности великому хану. Наши войска сражались успешно, чем выразил удовлетворение сам великий хан.

Но чтобы быть достойными помощниками великой Монгольской империи, мы сами должны быть процветающей и сильной державой. В недалёких пределах ещё достаточно коварных изменников, которые могут покуситься на нашу страну. Отсюда вытекает задача укрепления военной прочности государства. Мы начинаем строительство дополнительных укреплённых городов. Обязываю министров и ведомственных чиновников оказывать всемерное и первоочередное содействие начальствующим над строительством лицам. Министра тайн и печатей прошу выдать этим лицам соответствующие пайцзы. Представляю вам лично и поимённо новых начальников строительства крепостей.

Чиновник, предназначенный зачитывать указы, громким важным голосом стал выкрикивать имена. В центр зала вышли с поклонами двенадцать мужчин, последним из оглашённых оказался Сиантоли.

«Какая сложная штука, эта политика, — думал Сиантоли. — Вчера слова государя были совсем иными».

Да, накануне всё было иначе. Во-первых, было проще. Господин министр по специальным поручениям Ши Дзэвэ — старый друг Сиантоли, провёл его в небольшое дворцовое помещение. На возвышении сидел государь. Кроме него, Дзэвэ и Сиантоли никого не было. Государь прервал представительную речь Дзэвэ и сразу спросил Сиантоли:

— Говорят, ты служил в монгольской армии?

— Да, волею духов такое случилось, государь, — Сиантоли перехватило дыхание, такого вопроса он не ожидал. К чему это?

— Скажи мне, только честно, что ты думаешь о монголах, они наши друзья?

Сиантоли поднял голову и посмотрел прямо в глаза правителю. Сколько раз думалось «если бы я был императором…» и вот теперь представлялась возможность высказать свои мысли тому, кто может управлять государством будто лошадью.

— Монголы нас ненавидят, мой государь. Они ждут не дождутся, когда смогут всем нам перерезать глотки. Солдаты говорят об этом не скрывая.

— И ты думаешь, это действительно может случиться?

— Я очень не желаю такого. Но они не смогут простить «сокращения совершеннолетних», почти у каждого тогда пострадали семьи. Уверен, что скоро они повернут свои тумены в нашу сторону.

— Почему ты ушёл с монгольской службы? Говорят, ты от них сбежал?

— Я служил им, потому что попал в плен. Это было, когда Чингисхан ещё был подданным императора Цзинь. Я ушёл с сотней, потому что не желал воевать против своей страны.

— Ты воевал с ними в одном строю, скажи, какие они воины?

— Они хорошие воины, государь.

— Они лучше наших?

— Теперь да, государь. Теперь они сильнее.

— И они нас могут победить?

— Могут, государь.

— Почему же ты не уйдёшь на службу к ним? Тебя возьмут, ты хороший, опытный командир.

— Я люблю свою страну, государь. Я хочу быть здесь.

— Прекрасно! Это я и хотел услышать. Вижу, ты не врёшь. Желаю дать тебе важное поручение.

— Я готов выполнить любое Ваше поручение, государь.

— Назначаю тебя строителем крепости. Ты должен будешь построить укреплённый город, заселить его людьми, создать запасы и возглавить оборону в случае войны.

Сиантоли совершенно растерялся и не знал, что ответить. Он только что пообещал выполнить любой приказ, но такое…

— Государь, я никогда не строил. Я не знаю правил строительства. Есть много людей, умеющих строить крепости.

— Я предвидел, что ты так скажешь. Ты не строил крепостей, ты их разрушал, потому понимаешь уязвимые места. Да, ты прав, есть много людей, умеющих строить крепости, но среди них мало людей честных и преданных. Мне некому доверить, вот в чём загвоздка. Тебя я помню, ты взялся выполнить с особой сотней задание, которое выполнить было невозможно. И ты вернулся обратно. Я верю в тебя. Мы дадим тебе всех необходимых специалистов. Будешь ими управлять. Главное, чтобы никто не знал главных секретов. Даю тебе высочайшие полномочия — ты никому не подотчётен кроме меня. Город построишь в долине реки Елань. Говорят, — государь взглянул на Дзэвэ, — ты оттуда родом. Место выберешь сам. Задача крепости — перекрыть войскам путь вверх по долине реки к перевалу на север. Завтра представлю тебя министрам. Министр Ши подберёт тебе помощников. Всё.

Государь сделал отпускающий жест. Сиантоли поклонился и не поднимая головы попятился к выходу.

— Погоди, — окликнул государь. Сиантоли выпрямился. — Я надеюсь на тебя, Тохто Сиантоли. У тебя очень мало времени, крепость нужна через год.

— Сделаю всё, что в моих силах!

— Не бойся смерти, тысячник, смотри в будущее ясно. За тобой стоят твои предки, ты обязан отстоять всё то, что составляет гордое понятие «чжурчжэнь»! Человек умрёт обязательно, народ должен жить вечно!

— Я сделаю. Клянусь!

На следующее утро в приёмном покое дворца вновь назначенным начальникам будущих городов выдали пайцзы. Оказалось, не все города планировались одинаковыми. Лишь троим, и в их числе Сиантоли выдали серебряные бирки тысячников, остальные получили пайцзы меньшего достоинства. Это была не обычная пайцза командира тысячи воинов, какая уже имелась у Сиантоли. Эта бирка удостоверяла полномочия начальника города в пятьсот дворов! И в этом городе, кроме населения, ремесленного производства и всего необходимого для жизни, должны находиться войска, достаточные для его обороны! Но этот огромный город-крепость он, Сиантоли прежде должен построить на пустом месте, а после заселить в него полтысячи семей и гарнизон. Задача казалась неподъёмной. Сиантоли часто ощупывал и рассматривал внушительную пластину, которую отныне он обязан был всегда носить на поясе спереди, чтобы видели все. Три больших чжурчжэньских иероглифа, по словам министра Ши Дзэвэ, означали «Государственное свидетельство». Такое высочайшее доверие, оказанное ему как одному из немногих, придавало решительности.

3

Канцелярии в столице работали медленно, поэтому у Сиантоли оказалось довольно много свободного времени, которое он использовал для осмотра города. Кайюань был городом большим и необычным. Сиантоли приходилось бывать в крупных городах. Те, которые можно было назвать современными, все были либо бывшими сунскими, либо построены под влиянием лучших сунских градостроительных образцов. Все эти большие города с дворцами и храмами, парками и озёрами с лотосами и прожорливыми золотыми карпами, укрытые высокими каменными стенами, находились в землях вечного лета. Северные города были скудны по архитектуре, богатствами не блистали и являлись скорее вынужденными военными поселениями, чем местом жительства процветающего населения. Пожалуй, Кайюань был единственным северным городом столь большим, красивым, богатым и хорошо укреплённым, по крайней мере Сиантоли о других подобных не слышал.

Сиантоли припомнил, как оказался в Южной столице Бяньцзине. Да, это было ровно за четыре года до его дурацкого похождения в Урахай, в той самой войне с южносунскими войсками[84]. Война была длительна, а противник многочислен. Но чжурчжэни в конце концов победили! Лихая цзиньская конница разметала пешие колонны мобилизованных крестьян-ханьцев, оторванных от рисовых полей ради недальновидных амбиций сунского императора. А тогда, в конце первого года войны Ши Дзэвэ вызвали в ставку войск в Южную столицу, и с ним, как положено, поехал помощник Сиантоли. После аудиенции они вдвоём осматривали императорский дворец — ту часть, куда им дозволено было пройти. Они тогда крепко поспорили. Ах, как молоды они тогда были! Дзэвэ восхищался сунским искусством, культурой и техническими штучками, а Сиантоли это откровенно не нравилось и казалось предательством.

— Посмотри, какая вещь! — показывал Дзэвэ на старинные медные часы, в которых вода переливалась с одного уровня на другой и показывала время. — Всё-таки, сунцы — один из самых умных народов! Говорят, такими часами они пользуются уже две тысячи лет.

— Забавная игрушка. Только что с неё толку?

— Император по часам встаёт и ложится спать, по времени ему подают еду. Его слуги кормят павлинов и карпов в одно и то же время.

— Я и так знаю, когда мне есть, и понимаю, что если лошадь стала замедлять ход, значит, она проголодалась. По звёздам и солнцу точнее узнаешь, когда встать и когда лечь. Глупости всё это, баловство, а не признак ума.

— Ну, хорошо, другой пример изобретательности и потрясающего трудолюбия сунцев — их великая стена на северной границе. Такого нет ни у какого народа на земле! Тут уж ты спорить не станешь.

— Это плохой пример. Стена не защитила их, и доказательство тому — мы с тобой во дворце бывшего сунского императора, который уже больше шестидесяти лет принадлежит нашему императору. Это пустой труд. Сколько сотен тысяч здоровых мужчин загубил сунский император на строительстве этой стены? Если бы каждый из них выпустил в сторону севера по одной стреле, каждый цунь[85] нашей территории был бы утыкан стрелами!

— Ха-ха-ха! Ты возражаешь просто из духа противоречия. Но согласись, что изобретение пороха и метательных машин — это их заслуга! Никто до них не мог придумать столь действенного оружия!

— Эта их изобретательность от трусости и неспособности вести честный бой. Они всегда хотят победить хитростью. А чего хитрить — выйди и сразись лицо в лицо! Изобретатели! И что теперь? Их города у нас, их порох у нас, и сами изобретатели — тоже у нас! И, я слышал, что это у нас, а не в Сун изобрели «летающий огонь». Так что лучшее оружие сделано в Цзинь! А эти умники сунские правители шестьдесят с лишним лет выплачивают нашему императору ежегодную дань[86] и будут платить ещё больше после нашей победы в этой войне! Это умно, по-твоему? — Сиантоли помолчал. — Я соглашусь с тобой лишь в одном: их крепкое вино мне нравится больше, чем наше, оно вкуснее. Но от нашего я сильнее пьянею!

— Ты неутомимый спорщик, друг Сиантоли, и это мне в тебе нравится. Давай выпьем ещё этого вкусного напитка, чтобы хоть что-то хорошее тебе запомнилось в этом дворце.

Да тогда они с другом много выпили вина! А теперь, разглядывая строящийся на основе последних сунских достижений город, Сиантоли уже сомневался в верности своих прошлых высказываний. Ему и самому придётся в ближайшее время использовать все передовые достижения в подобном строительстве и пусть помогут нам духи!

Дзэвэ в эти дни был сильно занят. Даже вечерами не мог позволить себе вволю выпить, как бывало прежде.

— А помнишь, Дзэвэ, как мы с тобой напились тогда в императорском дворце в Бяньцзине?

— Да, помню. Спасибо духам, что мы теперь не там. По секрету скажу тебе, Южная столица сейчас в осаде, командует сам Субэдэй. Сведения недостоверны, но полагают, что сражение длится уже месяц. Погибшие исчисляются туменами. Император Цзинь лично руководит обороной, Бяньцзин не сдаётся.

— Если бы императора не предали подданные, в том числе мы с тобой, ему было бы сейчас намного легче.

— Перестань болтать! Император обречён, как и все, кто с ним остался. А мы имеем возможность пока жить мирно и под руководством мудрого правителя готовиться к войне.

Сиантоли не был столь ограничен делами, поэтому мог себе позволить выпить. Он налил себе ещё. В таком состоянии его неудержимо тянуло на разговоры о политике и войне.

— Но как могло случиться, что великая Цзинь проиграла плосколицым скотоводам? — не мог он успокоиться. — Ведь у нас в Цзинь невозможно много народу! Было много… У нас была огромная, хорошо обученная, армия, мы были самыми сильными под Солнцем!

— Всё меняется, друг Сиантоли. Нельзя быть вечно самым сильным. Видно у монгольского хана духи-помощники сильнее наших. А может быть чжурчжэньские духи обиделись, что многие стали поклоняться чужому богу? Кто знает… Когда-нибудь, через много лет мы наверно поймём это. Но только через много лет. И если будем живы. А пока мы должны готовиться к войне, делая вид, что желаем мира.

Сиантоли попросил у Дзэвэ толкового провожатого, чтобы изучить городские укрепления для будущего строительства. Наутро в сопровождении старшего государственного строителя он взбирался на стены, рассматривал устройство проходов, укрытий от стрел и ядер противника, оборудование подземных складов для оружия и продовольствия. Он просил разъяснить, для чего в некоторых местах устроено по нескольку валов параллельно, а в других лишь один, как именно должны располагаться башни по отношению к стене и друг к дружке. Он выяснял, насколько хватит запасов воды в искусственном водоёме и не портится ли вода при летней жаре. Осматривал пути сообщения внутри города и снаружи. Просил объяснить, почему именно в такой последовательности расположены кварталы литейщиков, оружейников, кожевенников, ювелиров и прочих ремесленников.

Они спустились по оврагу за южной стеной к озеру у подножья горы, и тут Сиантоли увидел вовсе необычное. В озере стояли вмёрзшими в лёд две большущие лодки с мачтами, каждая длиной шагов в тридцать, а на берегу на подставках выстроился целый ряд лодок поменьше. Провожатый чиновник, изрядно замученный неуёмным любопытством Сиантоли, объяснил, что это порт. Сюда летом приходят корабли с моря, аж от самой Корё и даже иногда из Южной Сун.

— Но мы же с ними воюем.

— Торговлю никто не отменял, — хитро усмехнулся чиновник. — Но главное, мы возим по реке и вдоль морского побережья грузы для наших поселений, а обратно везём налоги в виде зерна, продовольствия и изделий. Много мелких частных судов приходит летом для торговли. Порт — весьма полезное заведение!

Сиантоли внимательно осмотрел складские помещения, свайный причал, сложную технику для выгрузки грузов с судов — поворачивающиеся наклонные брёвна, оснащённые подъёмными механизмами из блоков и верёвок. Сиантоли попросил, чтобы показали в действии. Запомнил себе, чтобы дать указание сделать такое для будущего строительства. Осмотрел рукотворный канал и даже прошёл по нему до протоки, которая по словам чиновника, соединялась с рекой.

— Почему бы не сделать порт прямо на берегу большой реки, зачем такие сложности?

— Вы просто не учитываете страшные разливы реки. Она смывает любые постройки на берегу. Здесь гораздо безопаснее.

4

Прошла четверть луны, пока назначенные помощники по строительству собирались к переезду. Главных помощников-строителей было четверо. Все они в прошлом были сунскими фортификаторами, а по национальности ханьцами. Главный строитель, мастер планировки города господин Ли Юнксу[87] ехал с семьёй из семи человек, слугами, огромным количеством скарба и с двенадцатью помощниками-землемерами. Специалист по строительству земляных валов и каменных стен также непременно хотел везти с собой жену, двух детей и десяток слуг. Мастер строить ворота тоже ехал с женой, рабами и скарбом. Строитель дорог был без семьи, но тоже со слугами. Из одних этих строителей получился караван. Были ещё специалисты различных профилей рангом ниже: мастера кузнечного и плавильного дела, строительства домов, строительства храмов и дворцов, мастер камнемётных машин, мастер камнетёсного дела, мастер вооружения и даже мастер возведения дамб. Ещё ехал войсковой лекарь с тремя помощниками, личными слугами и специальными инструментами. Кроме того, у самого Сиантоли подобралась свита: казначей с деньгами и личной охраной, писарь, владеющий сунским и чжурчжэньским[88] письмом и личный телохранитель — свирепый и молчаливый, и как утверждал Дзэвэ — «преданный насмерть!» Конечно, охранная сотня. Ещё сотня лёгких всадников «для помощи в организации работ», попросту, для того, чтобы рабы работали и не разбежались. Для начала строительства Сиантоли выделили пять сотен рабов. Всех этих людей нужно сразу куда-то селить, так как до конца зимы ещё далеко. Поэтому пришлось везти большие палатки, шубы, и огромное количество нужных зимой вещей. Ещё везли запасы питания на первое время. И самое главное, несколько повозок инструментов — топоров, пил, лопат, мотыг, без которых немыслимо начинать работы.

При прощании Дзэвэ прочитал короткий стих:

— Глупо бояться ошибок —

Любой ошибается смертный.

Не бойся быть осуждённым,

Бойся не сделать дело!

Весь путь в долину Елани Сиантоли думал о предстоящем деле. Нет, он не сомневался в том, где будет строить город, это место возникло в голове в тот самый момент, когда государь объявил о его назначении. Лучшего расположения для крепости, запирающей проход в верхнее течение Елани нельзя и выдумать. Это место Сиантоли знал с детства — тот самый распадок в приустьевой части реки Шайгани, в котором был их с Дзэвэ секретный дом. Туда он и повёл караван.

Двигались крайне медленно. Пешие рабы сильно тормозили движение, да и семейные кибитки шли не быстрее. На первой заставе Сиантоли перестроил караван. Он освободил несколько телег, усадил в них сотню рабов, приказал взять минимальное количество инструментов. Упросил (иначе с такого ранга людьми нельзя) ехать верхом главного строителя и строителя домов. Господин Ли Юнксу капризничал, не желал расставаться с супругой, не желал ехать в седле. В конце концов уладилось. Сотня сопровождения пошла с Сиантоли, сотня охраны осталась с караваном.

Налегке передовая группа быстро добралась до Елани. Сиантоли сразу привёл к задуманному месту. Временный лагерь в палатках разбили на плоском берегу Шайгани. Здесь было обилие сухих дров в речных завалах, относительное укрытие от ветров и даже сухие травы для постели.

Наутро поехали со строителями смотреть распадок. Полный Ли Юнксу, капризничавший всю дорогу, тут преобразился. Он утомил лошадей и спутников, заставляя забираться на самые гребни хребтов, окружавших распадок, продираться сквозь заросли лиан вдоль ручья, лазить по склонам распадка. Он ковырял землю, щупал и чуть ли не пробовал её на вкус, осматривал долину и распадок с вершин, мерил шагами ширину распадка и ручья. Лишь к закату солнца вернулись в лагерь измученные, но с результатом: господин главный строитель утвердил предложенное место для постройки крепости.

Это следовало отметить. Сиантоли приказал достать из запасов крепкое вино, разжечь костёр. Прежде всего, он, наливая в ладонь, плеснул на каждую сторону света, духу Ночи и духу Дня, духам Восхода и Заката, затем Небу и Земле, после — Огню. Специально сходил к Реке, плеснул на лёд. В кусты — хозяину Места. Каждому духу сказал слова благодарности и просил помочь построить неприступный для врагов и счастливый для жителей город. Отдельно вознёс благодарность и просьбу духам Предков. И уже после этого угостил всех присутствующих.

Господин Ли Юнксу потребовал немедленно выпилить и убрать весь лес внутри распадка. Возражений не принимал: без этого невозможно правильно планировать город. Но таким количеством рабов сделать это было невозможно. Строитель домов просил людей на постройку лагеря для тех, кто на днях прибудет, в первую очередь, домов для семейных. Старшина рабов нижайше просил хоть пару дней для минимального устройства быта. Командир сотни просил рабов для помощи в устройстве казарм и заготовки дров. Ну, сотнику Сиантоли сразу отказал, ещё и поругал: сами справляйтесь! Началась организационная работа, в которой не было времени на исправления ошибок.

Сиантоли предложил строить сразу на месте, минуя стадию временного строительства. Пришлось уговаривать главного строителя строить город по частям и начать с ближнего участка распадка. Через два дня, отпущенные для обустройства, всех рабов и большую часть сотни отправил выбирать лес вдоль ручья. С остальными бойцами поехал в ближайшие сёла.

Пайцза, выданная государем, позволяла использовать для нужд строительства всё население долины Елани. Сиантоли так и поступил. Он обязал старшин ближайших сёл поставлять для строителей скотину под забой, чумизу, горох, ячмень, гречку, сою, а также сено и овёс для лошадей. Кроме того, от каждых пяти дворов один человек с лошадью и телегой должен отработать неделю на строительстве. Такой работник освобождался от уплаты продовольственного и фуражного налога. Предложил желающим работать на строительных работах за оплату деньгами, и таковые нашлись.

Дело завертелось и уже через неделю были расчищены значительные площади по берегам ручья и рабы приступили к выравниванию площадок под будущие строения. Ковырять на морозе мёрзлую землю — тяжёлое и непроизводительное дело. Но Главный строитель действительно знал своё дело. Он приказал на нужных местах жечь по ночам большие костры. И в самом деле помогло: утрами рабочие снимали растаявший грунт легко, да ещё и грелись у догоравших углей.

Пока не прибыл остальной караван, Сиантоли, взяв лишь телохранителя и специалиста по строительству домов, поехал домой.

Ах, какая была встреча! Сиантоли и Гила соскучились, и как соскучились! «У меня в жизни такого не было», — подумал Сиантоли.

— В моей жизни никогда такого не было! — прошептала Гила.

— Теперь будем видеться часто, буду приезжать раз в неделю.

— Так редко! Я поеду с тобой.

— Нет, там негде жить.

— Я буду жить хоть в шалаше, лишь бы с тобой.

— Я весь день на строительстве, тебе будет скучно. Потерпи, построю дом в новом городе, заберу тебя. Теперь мне положен дворец! Ты видела пайцзу — вот!

Гила-Богди гордилась, она восхищалась, она радовалась так искренне, что Сиантоли не верил своему счастью. Кто и когда им так гордился, кто его так любил?! Он не хотел с ней расставаться, они так и ходили всюду вместе, держась за руки.

Сиантоли познакомил строителя домов с отцом, объяснил взаимную пользу.

— Отец, мы будем строить большие государственные здания, нужна будет черепица. Оплата по государственным расценкам. Возьмёшься?

Ещё бы отец отказался от такого выгодного заказа! Он сразу увёл строителя в мастерские, и они пропали там до вечера.

А Сиантоли переговорил с Гончаром.

— Не желаешь ли собственную мастерскую в новом городе? Отстроим за казённый счёт, дадим рабов. Хочешь?

— Мне неудобно перед хозяином. Как же я его брошу — нехорошо…

— Ну, это я с отцом улажу, если ты согласен. Это предварительный разговор, там ещё тайга да пеньки, ничего больше. Думаю, к лету построим тебе гончарку.

5

Встречаться каждую неделю с Богди не удавалось. Сиантоли вообще перестал замечать недели.

Прибыл, наконец, караван. Забот добавилось. Подчинённые не всё могли решать сами, а многие просто привыкли ждать команды и выполняли только то, что им приказывали — думать было не в их правилах. Но где же брать других, приходилось работать с такими.

Пространство внутри распадка расчищалось на глазах и уже через две недели господин Ли Юнксу со своими помощниками принялся за измерения, а ещё через несколько дней показал командиру крепости объёмный чертёж распадка с окружающими его горами и окрестностями на три выстрела стрелы. Рисунок был впечатляющим. Тут можно было видеть все понижения и выпуклости рельефа и сразу планировать, где что будет построено и каким образом будет выстроена оборона.

— Превосходно! Вы специалист высокого уровня! — похвалил Сиантоли. — Что же будем делать дальше?

А дальше изготовили несколько копий этого чертежа и на них стали рисовать расположение оборонительных сооружений, расчертили прямоугольники домов, мастерских, дворцов, казарм, помещений для рабов и прочих необходимых для города построек. Сиантоли расспрашивал о назначении каждого квадратика и почему именно эта мастерская тут, а не в другом месте, и как она будет снабжаться сырьём, и где брать воду. Для воды предусмотрели пруд, образованный дамбой с открывающимся шлюзом. Кроме того, планировали отрыть колодцы и расширить родник.

— Господин командир крепости, я обязан отправить чертёж на утверждение в столицу. Его нужно озаглавить. Как называется наша крепость?

— Наша крепость будет называться… — Сиантоли давно думал об этом, и ничего лучшего, чем назвать по имени протекающей рядом любимой им с детства речки, не придумал. — Наш город будет называться Шайджоу! Если это название утвердят в столице. Посылайте под таким названием.

Гонец привёз ответ: название и план утверждены личной подписью Небесного вана. Отдельное послание командиру крепости требовало ускорить строительство и отчитываться каждые десять дней о произведённых работах.

Куда же ещё ускорять? Люди работали весь световой день. В конце зимы начались болезни, особенно среди рабов. Лекарь просил построить лазарет. Появились первые умершие. Ну, что же, это нормально. С первой травой Сиантоли приказал собирать черемшу, крапиву, другие добрые для здоровья травы. Как только сошёл лёд, стали ставить сети. Рыба шла в основном в котлы рабам, которым не хватало однообразного питания кашами. Регулярно отряжали умелых охотников из бойцов сотни на охоту, и те никогда не возвращались без добычи. Дичь шла вечно голодным солдатам.

Весной устроили большой свинарник, закупив молодняк у местных жителей. Завели стадо дойных коров. Жизнь потихоньку налаживалась.

В будущем внутреннем городе начали строить дома для специалистов. Бригады наёмных строителей строили каркасы стен жилищ для поселенцев на готовых террасах. Рабы сами себе построили большие дома с очагами без труб на полсотни человек каждый. Стали завозить камни для канов будущих домов. Требовалось до десяти телег плоских камней в каждое жилище. Их возили из русла реки и с осыпей у подножья скалы.

Главный строитель ежедневно требовал увеличения количества работающих. Сиантоли посылал гонцов в столицу с просьбой прислать ещё рабов. Посылал доверенных людей в дальние сёла приглашать наёмных работников. Люди, соблазнённые деньгами, приезжали, но через несколько дней понимали, что работать придётся трудно и на совесть, многие убегали. Сиантоли приказал выставить посты и конные патрули на дорогах, ловить беглецов, возвращать, публично наказывать и заставлять работать за половину заработка. Отчасти помогало, но бежали всё равно.

Иногда Сиантоли забирался на гребень горы и смотрел оттуда на будущий город. Большая часть площади лоскутами была уже расчищена от леса. Видны были террасы будущих улиц, строящаяся дамба в нижней части ещё замёрзшего ручья, дороги — пока ещё просеки от нижних, юго-западных ворот к главным северным и в сторону восточных будущих ворот. На пологих, наиболее уязвимых гребнях гор уже приступили к возведению валов из камней и другого доступного зимой грунта. Рабочие копошились словно муравьи, малюсенькие телеги с лошадками тянулись от реки к нижним воротам, обратно бежали пустые телеги рысцой. Милая картинка, если бы не знать, сколько пота проливают люди.

— Красиво? — спрашивал Сиантоли неотвязного «преданного насмерть» телохранителя.

— Угу, — кивал тот головой, и это была уже большая оценка.

— Ладно, пошли работать, говорил Сиантоли, и они спускались вниз.

Летом стали прибывать государственные переселенцы — разного рода ремесленники. Нужно было селить их в соответствующие плану кварталы, строить каждому дом, помогать обустроить производство.

Приехал и Гончар с помощником — Сиантоли удалось уговорить отца. Ну, для старого товарища командир крепости постарался заранее выстроить достойный дом с хорошим хозяйственным участком на южном, закрытом от ветра, солнечном склоне, недалеко от воды. Гончару даже приставили наёмного возницу с телегой, чтобы навозить подходящей глины. Теперь Сиантоли часто наведывался к мастеру глиняных дел узнать, чем помочь и просто поговорить.

Кузнецы, их прибыло сразу несколько, быстро наладили горны, установили наковальни и принялись ковать гвозди — тысячи гвоздей, которые были нужны строительству как кровь. А уж кузнецов обслуживали по первому их требованию в обязательном порядке.

Приступили к работе каменотёсы. Одна бригада вырубала круглые ядра нужного размера для будущих камнемётов. Другие занималась изготовлением жерновов и ступ. Ступы требовались в каждую семью.

А семей прибывало. И всех нужно было обеспечить всем необходимым для жизни и работы и самой работой тоже, поскольку создание города не сама цель, а цель — построить неприступную крепость, которая выстоит в предстоящей войне. И этой цели, о которой никто из поселенцев и не задумывался, этой цели и были подчинены все действия всех находящихся в городе людей. Теперь это уже можно было назвать городом.

6

Главный строитель господин Ли Юнксу пригласил господина командира крепости посмотреть новый дом. Дом командира крепости. Ого! Это был настоящий дворец! Колонны на возвышенном фундаменте держали черепичную крышу с драконами по углам. Внутри несколько больших комнат с канами, причём топки канов находились вне самих комнат, чтобы дым не беспокоил господина командира города. Широкие окна с тонкими рамами затянуты разноцветной сунской бумагой особой прочности. Стены обиты шёлковыми панелями разных оттенков.

— Уж шелка — это лишнее.

— Вам так положено по должности, иначе нельзя.

— Ну, если положено, пусть будет. Благодарю вас, господин главный строитель. Отмечу ваши старания в ближайшем докладе государю.

Для обслуживания дворца полагался целый штат слуг. Пришлось разрешить.

Теперь можно было везти сюда любимую женщину. Сиантоли никак не мог называть её женой, с этим словом у него связывались плохие воспоминания. А Гила — само женское совершенство, которое он не мог даже в мыслях обидеть, тем более назвать женой. Она — песня! Или нет, она — журчание весеннего ручья. Она — мягкий пушистый добрый зверёк. Сиантоли всё пытался оградить её от постороннего влияния, беспокоился, как она будет в этом скоплении грубых мужчин.

— Ты забыл моё прошлое? Я видела так много плохого, что хуже уже трудно придумать. Вези меня в свой новый дом. Хочу жить во дворце!

— Тогда собирайся, будешь командиршей города. Скажешь: эту улицу уберите, а здесь постройте!

— Нет, я не стану командовать твоими людьми. Я просто буду ждать тебя и радоваться, когда ты придёшь. А во дворец ты будешь приходить чаще, чем сюда.

И они переехали.

Внутренний город, где стоял дворец командира крепости и строились ещё четыре дворца, обнесли невысоким, в рост человека валом, поверху которого построили плотный высокий забор из брёвен. Сиантоли пытался оспорить необходимость этой ограды, когда нужно строить внешние оборонительные сооружения. Строитель объяснил просто: всё растащат. Без забора невозможно охранять дворцовое имущество. Ну да, конечно. Пришлось ещё и караул выделять для охраны.

Да, в скоплении неустроенных людей непременно заводятся воры. Жалобы поступали ежедневно. Пришлось временно отвлечь одну кузню на изготовление замков на хозяйственные ямы. В каждом доме был небольшой погреб с запасами пищи, там же хранили ценные вещи, и эти погреба нужно было запирать на время отсутствия хозяев. И теперь одна мастерская целыми днями делала хитроумные запоры.

Мелкие человеческие проблемы всё больше беспокоили город. Надо было наводить порядок. Одной дисциплиной это решить трудно. Давно пора было завести в городе шамана. Пусть успокоит духов местности и отрегулирует их отношения с людьми, а если сил хватит, то и защиты попросит от недобрых гостей.

Вообще шаманы были чуть не в каждом селе. Но то слабые шаманы. Сиантоли с расспросами отыскал Большого шамана, но это было полдела. А вот уговорить его на переезд было сложно: у него тут и место «чистое», и духи прикормлены, и привык он в своём доме за сорок лет, и дети в этой деревне живут с внуками.

— Ну хоть посмотри на новый город, послушай духов. Может, посоветуешь что.

Отказать человеку с такой пайцзой шаман не решился, поехал. Два дня с утра до ночи бродил Большой шаман по распадку и вне границ города. От угощений вечером отказывался, спал на кане без мягкой подстилки, пил только воду.

— Я, пожалуй, согласился бы жить у тебя в городе, если позволишь самому место выбрать, и чтобы рядом никого не селили.

— Выбирай. Посмотрим, если никаких важных объектов по плану в том месте нет, отдадим тебе, живи на благо городу.

Шаман указал вершину горы, самое высокое место в городе, в сотне метров от юго-восточного угла оборонительной стены. Там ничего, кроме башен на стене и не планировалось.

Расчистили лес, выровняли площадку, огородили забором участок. Строить дом шаман не позволил, сказал, самому нужно строить. К концу лета заселился. Привёз жену, трёх коз и полную телегу своих духов и шаманской амуниции. Попросил беспокоить нечасто. Ну и ладно. Пусть сам своими делами занимается. Все бы так, без понуканий и инструкций свои дела выполняли.

Шаман и знахарку хорошую насоветовал. Штатный лекарь-то военный, он и числится как «человек останавливающий кровь». А болезни и без ран бывают. Тут тем более женщины, и детишек вон сколько. Шаман сказал умную мысль: дети — признак жизни, живёт значит, город! А Сиантоли как-то не связывал, ну бегают, кричат, без них тише было и по-деловому. А ведь верно: без детей это военный лагерь, а с детьми — город.

Знахарке построили дом в самой гуще жилых кварталов, чтобы ближе к людям. Она оказалась одинока. Приставили служанку, чтобы обеспечивала всем необходимым за казённый счёт. Люди сразу к знахарке потянулись — скопились болячки. И это польза.

Вторая половина лета была ужасно жаркая. Мошку с гор принесло — не вздохнуть, не раздеться. Ручей истощился, чуть ниточкой сочится. А потребности велики. Только что запустили первую печь по выплавке чугуна. Ой, сколько мороки с нею! А воды сколько нужно! Но, вроде отладили, пошло дело. Мастер толковый.

Стали выделывать по специальным чертежам заготовки для камнемётов. На взгляд и не поймёшь, что за деревяшки да железяки. А собираются за полдня и — машина, страшное оружие!

Нужно было строить амбары на сваях для урожая. А урожай уже вот-вот поспеет. Снова спешка. А лето заканчивается, нужно стены строить как можно быстрее, пока морозы землю не сковали. А людей не хватает…

В самом конце лета нежданно налетели жестокие ливни. В два дня смыло огороды, взломало дамбу на ручье, в нижних воротах снесло весь караул вместе с будкой, в которой прятались, погибли все четверо. Свиньи в загоне утонули на берегу реки. Беда… Те, кто сам дома строил, заранее канавки отводные вокруг домов выкопали. А кто в казённое вселился да на начальство понадеялся, у тех дома и ямы с продуктами залило. Сиантоли вызвал специалиста по строительству домов, разругал. Тот ещё оправдываться пытался:

— Я слежу за казёнными зданиями, а частники сами пусть…

— Здесь, в городе, всё казённое и всё принадлежит Небесному вану и государству! Всё — вместе с домами, людьми, с тобой и мной! Чтобы больше не повторилось, ясно?! Иначе — ядра тесать пойдёшь.

Обиделся. Специалист!

7

Зима пришла как-то слишком быстро. Многие запланированные дела были недоделаны. Командир крепости устал лично подгонять, упрашивать и наказывать. А из канцелярии государя шли бумаги с требованием ускорить строительство.

С зимой пришли бытовые проблемы. Нужно было завозить дрова, которые на территории города уже выбрали, хоть это было хорошо. Выявились недостатки в строительстве канов и особенно труб, вспыхнуло несколько пожаров, в одном погибла семья с детьми. По-прежнему остро не хватало жилья для прибывающих людей, а морозы усугубляли проблему.

С очередным требованием ускорить работы пришло сообщение, что в Корё убит нойон Саритай. Сиантоли устроил дома праздник вдвоём со своей женщиной.

— Скажи, что произошло? Чему ты так радуешься?

— Земляки твоего покойного мужа убили Саритая. Твой муж отомщён!

Гила насупилась и опустила голову.

— Ну вот, была Гила, стала Богди! Радоваться надо — враг умер!

— Да, всё в прошлом. И враг тоже. Давай радоваться просто.

Сиантоли радовался. Ему теперь всегда было радостно дома, то есть во дворце. С этой женщиной и в какой-нибудь пещере было бы так же хорошо. Но слишком мало времени оставалось на радости, нужно было спешить, всё время спешить.

Давно не бывал в мастерских. Надо проведать. Расслабляются люди без начальственного ока. На такие обходы обычно брал с собой помощника казначея, писаря, представителей других ведомств.

Начали от южных ворот, с самого нижнего течения ручья. Тут район железоваров — тут живут, тут и плавят. Около мастерских кучи ломаных железок для переплавки, тут же под навесом дрова, уголь горный самородный и уголь древесный, который выжигают из древесины бригады углежогов. Мастер кланяется.

— Как дела, как плавка? Что-то мало уголька заготовил?

— Уголёк выжигают, да весь в печь уходит. Но они успевают.

— А если осада?

— А…

— Вот тебе и «а». Вперёд кто думать будет? Выжег угля увеличить! Добычу угольного камня увеличить. Склады построить! Казначей, выдай денег на наём рабочих и на постройку второго склада. Чтобы на полгода запас был! Ясно?

— Ясно. Будет сделано. Тут ещё…

— Что? Да говори ты, что мнёшься как девица.

— Огонь ленится, жертву просит.

— Так дай. Мне тебя учить? Или я сам должен твой огонь кормить?

— Он человека просит. Мальчик нужен. Разрешите взять у рабынь?

— Нет. В городе не нужно, ропот пойдёт. И так рабы на взводе от чрезмерной нагрузки, бунта нам только не хватает. Купи где-нибудь подальше в селе, и чтобы поменьше болтали тут. Казначей, выдай ему как на взрослого раба. Купите хорошего мальчишку, чтобы надолго твоей печи хватило. И давайте, трудитесь! Металл нужен. Шкуру сниму, если кузнецы скажут, что им железа не хватает! Кстати, где начальник скотского хозяйства?

— Я здесь, господин.

— Ты там выбери скотину похуже, постарше, сам знаешь, выдавай на кухню рабам. Зима, им мясо нужно, а то тощают на морозе. И что б не воровали у рабов! А то пошлю с ними рядом работать. Пошли дальше.

В остальных литейных было в норме. Конечно, все просят, но потерпят. Далее кузнецы. Ах, любо смотреть, как они, полуголые, потные машут молотами! У этих всегда, как ни зайдёшь, работа кипит.

— Ну, как у вас?

— Работаем, господин. Вот, смотрите: наконечники копий с крюком, наконечники копий без крюка, топоры боевые, топоры для плотников, струги по дереву, мотыги разные, лопаты. Вот бадьи с наконечниками стрел — тут срезни, а это бронебойные, эти обычные, эти охотничьи разные. Это, сами видите, стремена. А это мечи будущие. А вот он пластины для нагрудников плющит. Работаем.

— Молодцы. Что надо?

— Всё хорошо. Людей бы ещё, мы бы второй горн поставили и пару наковален. Место есть.

— Сам сходи к рабам, отбери подходящих. Да поговори с ними, чтобы добровольно. Если человек хочет, даже раб, он в пять раз лучше подневольного работает. Ладно, согрелись у вас. Пойдём далее. Казначей, запиши дать кузнецам по малой связке монет за честную работу. Что у нас дальше? Ага, медники.

— Привет, медники! Как работается, что просить будете?

— Здоровья, господин командир! Хорошо работается. Металла не хватает.

— Почему?

— Не везут. Давно обещали, а не везут.

— Почему я не знаю? А если я ещё месяц не зайду, так и будете без дела сидеть?

— Мы работаем, господин. Вот, смотрите, пряжки для сбруи, это — для ремней поясных, это — для нагрудников пряжки. Вот он режет формы для литья, смотрите, красивые какие.

— А там что прячете?

— Нет, господин, мы не прячем. Там отдельная тема — женские украшения, зеркала и прочие безделушки.

— Значит, металла на дело нет, а ты безделушки льёшь? Прекратить! Медь всю на дело! Писарь, запомни, сегодня письмо сочинить нужно, чтобы срочно выслали. Какой металл нужен?

— Медь конечно, олово ещё, а лучше бы готовую бронзу, с готовой быстрее дело пойдёт. Спасибо вам, господин. Вот, возьмите, это подарок.

— Ух ты! Красиво, Сиантоли вертел в руках бронзовое зеркало, отполированное так, что даже в этом полумраке можно было видеть собственное лицо. — Вон я какой. А ничего ещё, да?

— Да, господин.

— Ладно, подхалимы. Казначей, дай мой мешок. На вот, мастер, за хорошее зеркало.

— Это подарок, господин.

— Девке дарить будешь. А от меня деньги возьми. Я сам это зеркало подарю кому надо.

Гила обрадовалась. Конечно, у неё было зеркало, но оно было маленькое и старое. Его уже отдавали в шлифовку, но после этого оно стало искажать отражение. А новое давало чистое изображение и женщину это радовало.

— Ты видел, что на обратной стороне? Как здорово!

— Конечно видел, потому и взял. Специально для тебя.

— Спасибо. Теперь у нас точно будут дети, — Гила гладила пальчиками двух изгибающихся бронзовых карпов в озере с камышами. — Да, мальчик и девочка! Куен, иди, посмотри, какое зеркало подарил мне муж!

На другой день снова по мастерским. Жестянщики, ювелиры, кожевенники, шорники, пряхи, ткачихи, швеи, лучники, стрельники, которые стрелы делают… Ох, сколько профессий, сколько мастеров! И всем что-то надо, и каждому дай. Плотники, каменных дел мастера, камнемётчики. Мастера по изготовлению летающего огня — эти на отшибе, чтобы не спалить город в случае чего, опасная работа.

Гончара оставил как всегда напоследок. Сопровождающих отпустил. Телохранитель привязанный, его не отпустишь. Его из супружеской спальни трудно выгнать.

— Здравствуй, Гончар! Как живётся, как работается?

— Здоровья, господин командир крепости! Присаживайтесь.

— Да перестань ты меня величать, не на людях же. Я столько ни одного человека в городе не знаю, как тебя. Мы же с тобой, помнишь, от самого Урахая! Угости чем-нибудь. Что ты пьёшь?

— Отвар лимонника. Ой, вкусная вещь! Недавно узнал. В наших краях такое не растёт. Угощайся, командир. Смотри, что я тут в свободное время выделываю. Вот, загляни, это сосуд, а в нём ещё один, а в том ещё. А внутри рыбка. Эти два прорезаны, словно лианы с листьями, а третий цел. Вот, воды наливаешь, а рыбка плавает. А вытащить её нельзя.

— Ну, Гончар, ты найдёшь куда время тратить. Но интересно, как такое можно сотворить?

— Вот потому и занимаюсь, что интересно. Никто не может, а я могу. Иногда в голову приходят всякие загадки глиняные, я и делаю. Хочешь, возьми, Сиантоли. Для жены возьми. Она у тебя такая хорошая!

— Возьму, для Богди возьму. Она — прелесть! Представляешь, считай жизнь прожил, а хорошую женщину только теперь встретил. Детей хочу. Да, веришь, никогда детей не хотел, а теперь хочу. Чтобы Богди с детишками возилась — вот будет радость! У тебя покрепче нет ли чего?

Гончар принёс вина.

— Не знаю, будешь ли такое, это местное, наши делают из ячменя.

— Что, ячмень на вино переводят? Поймаю, накажу, передай им. Ни-че-го не понимают люди. Осадят плосколицые, человечину жрать будут, а сейчас ячмень на вино переводят! Ладно, наливай. Фу, какая гадость! Но крепкое. Добавь ещё.

— Трудно тебе, Сиантоли. Ты — сумба[89].

— Что это — сумба? Не знаю такого слова.

— А вот скажи, кто главный в моём гончарном круге? От кого больше всего зависит, хороший будет горшок или плохой?

— Конечно, ты, ведь ты же тянешь горшок из куска глины.

— Нет, я исполнитель, есть поважнее меня. Кто?

— А-а, знаю — твой мальчик, который ровно круг вертит!

— Не-ет! Думай!

— Тогда не знаю. Может, сам станок, площадка, на которой ты глину выкручиваешь? Или тот, кто глину замешивает?

— Конечно всё важно в гончарном деле, но самый главный — сумба! Нагнись, видишь, под станком камень, в углублении которого крутится ость станка? Вот он сумба! На нём всё стоит, на нём всё вращается, от него всё и зависит. Если сумба плох — станок крутится неровно, дёргается, горшок кривой получается — ни один мастер ровный не сделает. Тогда надо менять сумба. Ты и есть тот сумба, на котором всё вертится в этом городе, от тебя и жизнь наша зависит.

— Ох, умно говоришь, Гончар. Не знал бы тебя, подумал бы, что льстишь. Крепкое вино, однако, в голову шибануло. Пойду-ка домой, пока не свалился тут у тебя. Сумба — ишь ты!

Историк

(Россия, Владивосток, 2014 год)

Цзинь и Дун Ся. Наследие

Здравствуйте, здравствуйте! Поздравляю с наступлением замечательного времени года!

— До каникул ещё далеко!

— Ежов, ну причём тут каникулы? Весна на дворе. Уж кому как не тебе это замечать — девушки разделись, смотри, как похорошели! Так, шутки в сторону. Сегодня у нас последнее занятие. И что у нас осталось неохваченным в истории государства чжурчжэньского?

— Да вроде бы всё прошли до самого падения столицы и гибели императора.

— Экономика и устройство государства!

— Анечка, ты как всегда права. Зачётку принесла? Я обещания выполняю.

— Нет. Я как все, на экзамен пойду.

— Достойно уважения! Итак, устройство и экономика государства Цзинь — Золотой империи чжурчжэней. Кто начнёт? Прошу, Верунина.

— Золотая империя чжурчжэней в двенадцатом веке была одной из крупнейших и самой сильной державой Дальнего Востока.

Главой государства был император. Его родственники занимали высшие государственные посты, им принадлежали все основные богатства страны. На уровень ниже находилась чжурчжэньская аристократия. Ещё ниже были простые чжурчжэни, которые, однако, стояли гораздо выше людей других национальностей. Дело в том, что чжурчжэни, которых на начало тринадцатого века насчитывалось чуть более шести миллионов, составляли лишь 10% населения Цзинь, а 87% составляли ханьцы, и ещё 3% — другие народы, в том числе кидани.

На начальном периоде организации государства даже существовали отдельные структуры для управления чжурчжэньским и ханьским населением. Но позже система управления преобразовалась в единый государственный аппарат, состоящий из шести министерств: военных дел, юстиции, финансов, церемоний, чинов, общественных работ. Все высшие правительственные должности в обязательном порядке занимали чжурчжэни, но большинство чиновников были ханьцами.

Империя делилась на девятнадцать губерний, называемых «дорогами», среди них выделялись пять столичных областей, украшенных роскошными императорскими дворцами. Следуя старинным кочевым традициям, императоры периодически переносили свою резиденцию в другую столицу.

Области делились на правления, уезды и пограничные ведомства.

Главным административным органом империи являлся Высший государственный совет во главе с председателем, который направлял работы «левых» и «правых» советников. Совету подчинялись шесть министров по числу министерств. Отдельные казенные палаты регулировали сбор податей и создание запасов продовольствия.

Свод законов, регулирующих жизнь в государстве, содержал более тысячи статей. Сюда входила система различных наказаний за преступления, регламент одежды для разных сословий и должностей и многие иные правила жизни в империи. Кстати, чжурчжэни предпочитали некрашеную одежду белого цвета.

Армия империи Цзинь…

— Стоп, Верунина, достаточно. У тебя сегодня весьма складно получилось. Про армию мы уже много говорили, давайте очень коротко нам расскажет… нам расскажет товарищ Мирошников.

— Чжурчжэньская армия изначально состояла из конницы, которая славилась своими победами. Армия набиралась из населения в расчёте сто воинов от трёхсот семей. Позднее, когда были завоёваны другие народы, особенно после покорения северной территории Сун, в армии стали создавать пешие подразделения. Затем пешая армия, состоящая в основном из ханьцев, стала численно преобладать. Но основной ударной силой по-прежнему осталась конница.

Чжурчжэни переняли у покорённых народов все лучшие способы ведения войны, а также умение строить оборонительные сооружения и штурмовать города противника. Они освоили новейшую военную технику тех времён и сами изобрели кое-что, в частности, фугасные снаряды из чугуна, начинённые порохом.

Численность армии Цзинь доходила до миллиона человек. Но большая часть армии находилась в гарнизонах городов. А регулярные части полевой армии были всегда готовы к бою и именно они наносили врагам основные потери. Были ещё военные поселения чжурчжэней на завоёванных территориях. Были пограничные отряды, сформированные из нечжурчжэньских народов.

Все войска получали хорошее снабжение, состоявшее из денег, риса, ваты и других необходимых вещей.

Кажется, об армии всё, если коротко.

— Замечательно, Мирошников! Далее экономика. Довольно трудный материал. Кто? Аня, ну давай не ты. Давай, Дима Васюта, попытайся ёмко, не углубляясь в детали.

— Золотая империя была экономически высокоразвитым государством своего времени. Страна была преимущественно аграрной, отсюда основные поступления в казну. Налоги платили все, от ремесленников до князей. Налогами облагались жилища и люди, обрабатываемая земля, лошади, коровы, овцы, соль, вино, чай и прочие продукты производства. Налогами облагались воины после захватнических походов и даже послы. Все эти налоги были в виде денег. Но ещё был налог с обрабатываемой земли, который взимался натурой — хлебом. За год в закрома империи поступало до 9 миллионов мешков зерна. Из них расходовали 8 или 7 миллионов мешков, а остальные сохраняли как запас. Даже по современным меркам это кажется внушительным урожаем, правда?

Серьёзные поступления в казну шли в виде пошлин с торговли по Великому Шёлковому пути. Регулярно поступала огромная дань от Южной Сун — 250 тысяч связок монет и более девяти тонн серебра в год.

Основные расходы бюджета империи шли на армию и поддержание в рабочем состоянии системы дамб, плотин и шлюзов в долине Хуанхэ — главной житнице страны.

Об экономике это всё.

— Отлично, Дмитрий, ёмко и чётко. Кому поручим столь же ёмко рассказать о хозяйстве, производствах и промыслах чжурчжэней? Вижу, Маша Баркина, ты хочешь?

— Она стесняется!

— Ежов, вспомню все долги! Отстань от девушки. Говори, Маша.

— Ну, если говорить о хозяйстве именно чжурчжэней, то у них уклад различался в зависимости от мест проживания. Те, кто жил в степных районах, больше выращивали скот, кто в плодородных землях — занимались земледелием, а такие, как восточные чжурчжэни, жившие в таёжных местах, они больше охотились и занимались рыболовством, но и выращивали зерновые и огородные культуры, конечно.

— Маша, ты вот это очень хорошо отметила, именно территориальные различия. На столь огромной территории не может быть единого хозяйственного уклада. Продолжай, пожалуйста.

— Одним из основных источников рабочей силы были рабы, которые составляли шестую часть населения империи. Представляете, каждый шестой житель страны — раб! Ужас какой-то! Вот эти рабы и работали, в основном на всех тяжёлых работах.

Одним из ведущих хозяйственных занятий было земледелие. Выращивали просо, пшеницу, ячмень, гречиху, бобовые, в первую очередь сою, другие огородные и бахчевые культуры, а также технические — коноплю и лён.

Землю пахали плугом с железным лемехом, в качестве тягловой силы использовали быков. Конечно, применяли, как и теперь, лопаты и мотыги. Для размельчения зерна пользовались ступами и ручными мельницами, ну и конечно, жерновами на больших мельницах.

Скотоводство играло также немалую роль в хозяйстве. Традиционно разводили лошадей. Были даже крупные центры по их разведению. Например, в районе Датуна, с юга от Великой стены содержали огромные табуны коней для армии.

Разводили коров, свиней, овец и даже собак для пищи.

Чжурчжэни обладали развитыми технологиями в разных сферах производства.

Например, совершенным было металлургическое производство. Существовала стандартизация плавильных печей, домен и горнов, были разработаны схемы их размещения в городах. Среди ремесленников существовала узкая специализация. По многим показателям чжурчжэньские кузнецы превосходили своих западноевропейских коллег. То же касалось и литейного дела. Чугунолитейное производство у чжурчжэней появилось на несколько столетий раньше, чем в Европе.

Большого уровня в империи достигало производство и обработка цветных металлов. Кроме всевозможных потребительских изделий, мастера производили бронзовые зеркала, различные украшения из серебра и сплавов металлов.

На высоком уровне было и гончарное дело. Мастерами применялась совершенная для того времени технология изготовления сосудов, что позволило производить керамическую посуду не только для индивидуального потребления, но и для широкой продажи, в том числе за рубежами империи.

Конечно, развивались и все другие ремесленные производства: кожевенное, деревообрабатывающее, ткацкое и прочие. Это всё.

— Спасибо, Мария, очень качественно составила рассказ. Теперь так же нужно рассказать о культуре. Прошу, Алексей Голубев.

— Культура чжурчжэней базировалась на древних традициях. Не последнюю роль играли шаманизм и анимизм, то есть одухотворение различных объектов и явлений природы и возможность контакта с ними посредством специальных людей — шаманов. Одно из главных мест занимал культ предков. Чжурчжэни носили с собой фигурку духа предка, причём, при изготовлении её старались придать черты конкретного человека. Шаман обычно являлся второй фигурой в племени после вождя. Конечно, шаманы лечили и выполняли другие свойственные им функции в обществе.

Но чжурчжэньская знать переняла у соседей буддизм и повсеместно возводила храмы и кумирни.

С первых лет существования империи чжурчжэни создали свою слоговую письменность, что является одним из важнейших показателей высокого культурного уровня народа. Письменность не была привилегией высших сословий. Даже простые ремесленники ставили подписи на своих изделиях.

У чжурчжэней была своя литература и поэзия. Причём чжурчжэньские песни, танцы и музыка были популярны даже среди соседних народов.

Развитие получили различные отрасли науки. Значительных успехов достигли архитекторы и скульпторы.

Конечно, невозможно было избежать влияния культур завоёванных народов, особенно столь многочисленных и развитых, как подданные империи Сун.

Чжурчжэни, в первую очередь знать, переселялись в места с тёплым климатом, в уютные сунские дворцы и перенимали не только образ жизни ханьцев, но и культуру. Становилось модным быть похожим на ханьца и немодным выглядеть как чжурчжэнь. Такое и теперь случается.

Ну, вроде бы всё о культуре, если не вдаваться в подробности.

— Да, Алексей, этого вполне достаточно для общего представления о культуре великого народа. Кто захочет, найдёт подробности. Что ещё, Аня?

— Можно я ещё скажу? Ну, пожалуйста!

— Говори, только быстро. Время на исходе.

— Я о замечательном императоре Шицзуне! Он правил с 1160 по 1189 годы. Так вот, он был возмущён тем, что чжурчжэни перестали гордиться тем, что они чжурчжэни. Он повелел возродить традиции национальной чжурчжэньской культуры, заставил изучать древние обычаи, в храмах прославленных предков установить их памятники и портреты. Он повелел говорить только на чжурчжэньском языке, во дворцах петь чжурчжэньские песни и танцевать чжурчжэньские танцы. Заставил всех изучать родной язык и письменность. Среди придворных были искоренены ханьские обычаи, запрещены ханьские фамилии и имена, ханьские одежды. Причём, не подчиняющихся отдавали под суд.

Шицзун развернул гонения на буддизм и даосизм.

Этот удивительный император выступил против излишней роскоши, непроизводительных затрат. Призывал направлять средства на земледелие и скотоводство.

Шицзун беспощадно наказывал взяточников и казнокрадов. Но главное, что он боролся с иноземным влиянием на исконно чжурчжэньскую культуру. Если бы я жила в то время, я бы гордилась таким правителем!

— Прекрасно, Анечка! Как всегда, прекрасно! Что мы ещё не сказали о чжурчжэнях? А? Неужели никто не догадается? Скажи, Цаплина.

— Мы не узнали, что стало с Восточной Ся.

— Да она же вошла в состав монгольского Улуса, — подал голос Коробов.

— А вот и нет! Они были независимыми и жили своей жизнью.

— Так, друзья, давайте упорядочим наш спор. Ира Цаплина, я согласен с твоей точкой зрения. Расскажи, пожалуйста, если, конечно, успеешь.

— После переселения в новые места, в том числе на территорию современного Приморского края, чжурчжэни стали жить довольно неплохо. Благодаря умной политике государя Пусяня Ваньну, который заключил союз с монголами и даже посылал им в помощь войска, его новая страна оказалась вне боевых действий и стала быстро развиваться. Дальновидный Пусянь Ваньну предвидел войну и стремился подготовить государство. Он развернул строительство новых крепостей и укрепление старых городов. Всячески стимулировал развитие хозяйства и производств.

Но весной 1233 года хан Угэдэй во исполнение воли Чингисхана принял решение уничтожить последнее чжурчжэньское государство. В октябре 1233 года войска, возглавляемые сыном Угэдэя Гуюком, совершили внезапный вероломный бросок через территорию Корё на Южную столицу Восточного Ся город Чэнцзышань. В это время там был Пусянь Ваньну. Город сражался упорно, но монголы победили. Пусянь Ваньну был пленён.

После этого монголы двинулись на остальную территорию Восточного Ся, оставшуюся без правителя. Тем не менее, практически все города сражались до последнего, о чём свидетельствуют большие разрушения, заметные до сих пор. Археологи полагают, что последние крепости пали около января 1234 года.

Так завершилась короткая, всего девятнадцать лет, но славная история государства Восточное Ся.

— Восхитительно, Ирина! Пять с плюсом! Друзья, напоследок я припас вам вот что. Смотрите, это две пайцзы. Вот это пайцза чжурчжэньского тысячника, а эта — монгольского тысячника, и обе найдены на одном городище. Надеюсь, все помнят, что такое пайцза?

— Это как сейчас погоны в армии.

— Правильно, Ежов. Наверно ты мечтаешь служить?

— Да причём тут…

— Не обижайся. Ты молодец. Действительно замечательное сравнение. Представьте, что мы нашли на месте сражения погоны генералов воюющих стран. Это о чём-то говорит! О чём?

— Что они оба там погибли.

— Что сражались насмерть!

— Ого, если тысячники погибли, значит и войска их полегли?

— Да, верно, дорогие мои историки. Две таких находки позволяют нам полагать, что этот город был взят монголами в кровавой битве и что чжурчжэни сражались стойко. Сильные разрушения, обилие ядер и стрел почти во всех чжурчжэньских городищах говорят о том, что война была непримиримой и жестокой.

— А можно потрогать?

— Возьмите. Только не «затрите»! Это находки уникальнейшие!

Итак, занятие окончено. Жду вас на экзамене. А летом приглашаю желающих на раскопки. Да, в этом году планируются раскопки на двух городищах. Сможете своими руками прикоснуться, так сказать, к самой Истории!

Часть 8. Последняя крепость

1

Весна. Оказывается, люди ждали её. Расчистили от снега дворы и дороги, развесили по заборам циновки и шубы на просушку, иные женщины уже и на огородах ковыряются. А Сиантоли и не заметил, как зима пролетела.

Из-за ледохода долго не могли перейти реку вновь прибывшие поселенцы и работники. Их, измученных, обогнал срочный гонец. В депеше снова грустная весть, а когда они были радостные? Монголы взяли Бяньцзин, последнюю столицу Цзинь. Долго же продержались! Императора успели спасти, он перебрался на новое место. Пусть помогут ему духи!

Сиантоли долго не мог прийти в себя после этого извещения. Была в этом капля хорошего: император жив и свободен, а значит, Цзинь ещё существует и борется. И пока она борется, у Сиантоли есть время, чтобы готовиться к войне. Да, что-то подленькое кроется за этим — пока двое дерутся, третий спешит подкрепиться, чтобы после драться с победителем. По правильному было бы помочь дерущемуся другу одолеть врага. Но у нас и друг «не тот». Ай, как всё сложно в этой политике!

Ночью приснился сон.

На кане стояла отрубленная голова Чингисхана! Живая голова. Хан был сердит и говорил короткими фразами.

— Вы ответите за сокращение совершеннолетних!

Сиантоли робел даже перед отрубленной головой, пытался оправдываться:

— Но я не всех убивал…

— А я убью всех!

Это видение стояло перед глазами всё утро. Такие сны так просто не снятся. Сиантоли поехал к шаману. Тот обеспокоился:

— Дух самого монгольского хана в городе — это плохо. Это очень плохо! Сегодня соберу своих духов, будем его гонять.

Но через неделю, когда уж и сон забылся, Большой шаман сам отыскал командира крепости.

— Не могу его прогнать. Сильный! Надо других шаманов везти в город, вместе будем гонять.

Сиантоли снарядил десяток всадников с запасными сёдланными лошадьми, чтобы собрать по окрестным сёлам всех шаманов. Ещё через три дня, в течение которых с горы день и ночь доносился грохот бубнов, Большой шаман устало сказал:

— Спрятался! Не ушёл, а спрятался. Напугали его. А найти не можем. Пусть пока сидит, я караулить буду. А шаманов отвези по домам, устали они.

Главный строитель Ли Юнксу закончил строительство дворца для приезжих высоких чинов. Пригласил Сиантоли смотреть. Какая роскошь! И уже полно слуг.

— У нас не хватает людей на строительстве крепости, а вы тут развели бездельников! И к чему эти все побрякушки? Столько денег потратили, можно было оружия купить, — бурчал Сиантоли. Ему действительно не нравилось такое расточительство.

— Поверьте, господин командир крепости, это очень важно! Высокие люди из столиц не станут лазить по вершинам гор, чтобы смотреть ваши крепостные валы, они оценят в первую очередь мягкость подушек, вкус вина и прелесть девушек. И если это им не понравится, никакие военные достижения не размягчат их сердитые сердца.

— Ладно, — махнул рукой Сиантоли, — построили уже. Приступайте, наконец, к строительству казарм для гарнизонных войск.

— Уже огородили для них гарнизонный внутренний город. Но нужно ещё возвести храм…

— Да обойдёмся мы пока без храма! Стройте казармы!

Но дальновидный и хитрый Ли Юнксу параллельно со строительством гарнизонных помещений строил и храм.

Наконец, закончили устройство ворот. Северные, главные ворота обустроили сложным заходом с поворотом, в котором нападающие должны скапливаться и попадать под огонь с четырёх сторон — со стен и башен. Кроме того, по бокам от ворот на пятьдесят шагов с каждой стороны стена имела выступы наружу с башнями для стрелков. Высота крутых валов на этой стороне достигала трёх человеческих ростов, а по верху стоял частокол из острых брёвен с наклоном наружу. Как тут подняться?

На восточной стороне было двое ворот, снабжённых дополнительными наружными земляными стенами и башнями.

Самыми сложными были южные ворота. Тут специалист по строительству ворот проявил смекалку и нашёл нестандартное решение. Он придумал способ закрыть ручей так, чтобы вода протекала свободно даже во время паводка, а человек не мог проникнуть даже под водой. Толковый этот строитель ворот!

Ночью подрались бойцы двух сотен. Перепились и поссорились из-за женщин. Драка была массовая, покалечили друг друга. Командир крепости перед строем собственноручно отрубил головы обоим сотникам. Назначил замену из десятников, не замешанных в драке. Приказал запретить выход из казарм в город, кроме службы и работ. Вино из рациона исключить полностью. Замеченных в пьянстве — казнить!

Нагрянула высокая комиссия из Министерства военного строительства. Хорошо, что успели построить дворец. Сиантоли дал команду, главный строитель с помощниками устроили пир. Но то ли вино было кислым, то ли ласки девушек не слишком изысканными, а только комиссия осталась недовольной. Разругали за недостроенный храм, за плохие дороги и даже за отсутствие моста через Елань (будто его вообще можно построить!) Сиантоли настаивал, чтобы осмотрели укрепления, но сановники взглянули лишь на главные ворота, сказали, что там, между валами, в воротах темно и плохо будет видно врагов. Стены смотреть отказались. Было указано ускорить работы, в том числе закончить строительство храма божества Будды. Пообещали, что в течение месяца пришлют гарнизон. В очередной раз командир крепости и строители были предупреждены о строгой личной ответственности. На этом высокая комиссия, отягощённая подарками, отъехала в столицу.

Сиантоли не находил себе места. «Что не так? Я стараюсь, стараюсь, а получается, что завишу от того, как стараются девушки в постели сановника». Пошёл к Большому шаману.

— Поговори с моим духом, узнай, что я делаю не так, почему не получается сделать всё правильно? Раньше я был уверен в своём духе, в духах предков, в духе всех чжурчжэней, я знал, что меня наставят на нужный путь, что поправят, выручат в трудной ситуации. Сейчас ощущаю себя брошенным духами, как одинокий слепой в тёмном лесу…

— Я попробую поговорить с твоим духом, если смогу отыскать его в сутолоке миров, — шаман вздохнул. — Нынче и среди духов нет порядка.

— Как же у духов может быть непорядок? Тогда и на земле всё должно нарушиться…

— Ты и сам понял, так и есть — всё нарушилось. Раньше мы сами планировали, что делать, а духи нам помогали. Но ободрённые успехами и гонимые стремлением взять больше, мы стали воевать слишком много. И втянули в эту войну духов. Теперь уже не мы воюем с врагами, а духи воюют нашими руками между собой. В той верхней битве уже некому смотреть за каждым живым, некогда советовать, они разодрались не на шутку — гибнут целые народы. И похоже, сейчас духу всех чжурчжэней не слишком везёт в бою.

— Что же мне-то делать в этой битве стоящих над людьми? При моей должности нельзя устраниться…

— Я поговорю с духами и сообщу тебе о том, что узнаю. А пока скажу то, что ты и сам знаешь: раненого зверя хищники и падальщики чуют по запаху. Никогда ничем не выдавай своё смятение, не вздумай показать даже лучшему другу, что у тебя непорядок, что ты не уверен в своих решениях и действиях — съедят ещё живого! Ты — самый сильный богатырь и самый мудрый правитель — в этом должны быть уверены все подчинённые! Чтобы это выглядело правдиво, ты сам должен в этом быть уверен. Иди и победи! Я попрошу духов помочь тебе.

2

Летом с партией новых рабов завезли какую-то заразу. Вымерло полсотни крепких рабов, больных было в пять раз больше. Умный лекарь вовремя распознал и принял меры: рабов не выпускали, под страхом смерти запрещали приближаться даже к ограде. Еду перебрасывали в мешках через забор, воду лили в каменный жёлоб. Через месяц болезнь закончилась. Но месяц, целый месяц работ был потерян.

Прибыли, наконец, гарнизонные войска в количестве двух тысяч, из них половина пешие ратники исключительно для обороны стен, остальные по надобности могли воевать как в конном, так и в пешем строю. С собой имели по полсотни стрел на человека. О чём там, в столице думают? Сиантоли срочно написал просьбу прислать стрел, а две своих кузницы обязал ковать наконечники. Стрелоделам дал ещё людей в помощь, чтобы работали без продыху день и ночь.

Нужно было выделять людей в помощь на полях и огородах, чтобы вырастить продукты в запас на зиму. Лето кончалось.

И главное, работа на стенах. Пришлось сломить сопротивление командира гарнизонных войск, заставить работать воинов на своих участках стен — им же там воевать, пусть потрудятся на своё же благо.

Нет, не хотели люди работать. Шептались: «Звереет тысячник, выслуживается перед начальством, награды зарабатывает. Куда гонит? Рабов морит работой и вольных закабалил как рабов. В государстве мир и благополучие, а он людям жить не даёт. Хоть бы сменили его, что ли».

Зашёл к Большому шаману.

— Как наша голова без тела?

— Плохо, однако. Замучила меня. Выглянет, и снова нет его. Не могу достать! Теперь новый способ придумал. Пока не скажу, чтобы он не слышал. Ты не беспокойся, с этим духом воевать моя забота. Ты с живыми воюй.

— Ох, не знаю я… И чего всё время воевать надо? И войны нет, а постоянно в бою. Отчего так? Почему люди постоянно воюют, а?

— Ты на море бывал? Народы — как волны. Они рождаются из ничего, из полной глади, от ветра или иных сотрясений. И чем сильнее сотрясения, тем мощнее волны. После рождения волна живет. Она катится по бескрайней равнине океана, и ей кажется, что так будет вечно. Так они идут в бесконечное море, постепенно уменьшаются и умирают незаметно. Те же, которые сталкиваются с препятствием, погибают с грохотом и брызгами, а их остатки, откатившиеся обратно, еще долго будоражат их последователей, придавая им решимость в преодолении препятствия.

Когда сталкиваются волны от разных штормов, идет война. Ряд за рядом волны бьются с противником и погибают, и никак не могут понять, почему те, другие, идут в «неправильном» направлении. Их направление кажется им единственно верным, они забывают, что они произведены разными штормами, и никогда не смогут идти одним путем.

Поэтому, командир, мира на Земле не будет никогда. Если повезло жить в тихое время, радуйся. И готовься к войне!

Сиантоли иногда по нескольку дней не ночевал дома, столько было дел. Гила не обижалась, она понимала и всегда подбадривала.

— Вот уже немного тебе осталось. Достроишь и можно будет отдохнуть. Поедем с тобой в лес, или снова к морю Мне так понравилось море! Поедем?

— Поедем. Конечно поедем. А что ты такая грустная?

— Мне немножко плохо.

— Лекаря позвать или знахарку? Она умная, люди её славят.

Гила улыбнулась.

— Знахарку через шесть лун позовёшь.

— Неужели? Что же ты молчала?

— Не уверена была. А теперь точно. Будет у тебя сын! Ой, что ты делаешь! Поставь меня, мне же нельзя теперь так! Буйвол какой-то! Береги меня теперь, я твоя драгоценность.

— Точно: ты моя драгоценность, в которой заключена ещё большая драгоценность! Как в том хитром сосуде, который Гончар сотворил. Ты если что, посылай за лекарем, за знахаркой, за мной, да хоть весь гарнизон поднимай — даю право командовать. Только сына сохрани.

— Да что ты так взволновался. Хорошо у меня всё. Будет тебе сын.

Сиантоли был по-настоящему счастлив! Теперь действительно жизнь налаживается. Крепость почти готова. Можно будет лишь управлять текущими делами без напряжения и заниматься семьёй. Он вспоминал, как играл когда-то с маленькой Чикчиги и представлял, как будет также играть с маленьким сыном. И ещё будет рассказывать ему о подвигах предков и о своих походах. А рассказать много чего можно, где только не приходилось бывать. Эх, как хорошо!

Он снова ехал с проверкой по мастерским и по стройкам, проверял ход работ на внешней обороне. Теперь даже трудности казались не такими уж трудными. Он чаще шутил с подчинёнными, и они с притворным удовольствием вторили его смеху. Это когда было, чтобы командир крепости смеялся! Сиантоли конечно знал, что его боятся, многие ненавидят. За спиной зовут троесловием: «хмурый-злой-хромой». Иначе и не бывает — начальник враг подчинённых. Припомнилось, как сказал тогда, в далёкой юности старый солдат: «Командуй, Сиантоли, если духам так угодно. Главное, чтобы мы выполняли приказы императора, и тогда Великая Цзинь будет процветать! Не для того ли служим?» Великой Цзинь, можно сказать, уже нет, а мы служим, и будем выполнять приказы, чтобы защитить свою родину, и своих жён, и своих детей. Да, жён и детей защищать нужно, даже если уже нет ни империи, ни императора.

3

Среди ночи налетел свирепый северный ветер. Тайга взревела, словно водопад. Захрустели сучья, завалились оставшиеся не срубленными деревья, полетели плохо закреплённые травяные маты с крыш нерадивых хозяев. Холод пришёл с севера и заполонил ещё вчера благодатные распадки. Листва разом побурела. Вот и осень навалилась. Тревожно.

Прискакал срочный гонец на загнанной лошади. По глазам видно, знает, какую весть привёз. Сиантоли призвал писаря.

— Читай. Нет, пойдём в покои, здесь ушей много. Гонца не отпускать!

Писарь развернул бумагу и стал заикаться.

— Здесь… господин, здесь…

— Читай!

— Сообщаем, что Южная столица нашего государства Небесного благоденствия город Чэнцзышань подверглась неожиданному и коварному нападению и разорена. Небесный ван Пусянь Ваньну пленён. Монгольское войско под командованием принца Гуйю[90] движется на север, уничтожая чжурчжэньское население с особой жестокостью. Приказываем немедленно приготовить крепость к обороне. Дисциплину усилить до последней степени. За неприступность города Шайджоу отвечаете головой!

У писаря тряслись руки. Пришлось заставить его выпить чашку вина, чтобы он смог написать ответ.

Гонца отправили обратно немедля, чтобы не разболтал. Но это была бесполезная мера. Население государства уже непостижимым образом знало о надвигающейся беде. Люди из окрестных селений потянулись в крепость со своими детьми, стариками, скотиной и скарбом. Нужно было куда-то их размещать. Ночами уже ложился иней. Люди ночевали у костров. Но и для костров нужны были дрова…

Командир крепости перевёл город на военное положение. Вход и выход только по разрешению начальников. Входящих строго обыскивать. Поселять отдельно на правом берегу ручья в его истоках. Пусть строят времянки. Стройматериал выделять по минимуму. Пусть обмазывают глиной, кроют травой. Не до них.

Прекратить все работы, не связанные с обороной. Строго настрого! Усилить дисциплину. За непослушание — на земляные работы. Немедленно закончить строительство оборонительных укреплений. Всех рабов, всех свободных солдат, всех вновь прибывших поселенцев — на строительство обороны! Вырубить лес на склонах гор перед стенами на три полёта стрелы!

Амбары забить продовольствием! Приготовить загоны для скота и запасы питания для него, чтобы перевести скот в крепость в ближайшее время.

Заготовить рыбы, чтобы был запас по десять рыб на каждого жителя, включая войска и рабов.

Ох, сколько же дел! И теперь они действительно срочные. Сиантоли прикидывал, сколько времени понадобится плосколицым, чтобы добраться до Шайджоу. Он сам когда-то проехал это расстояние за месяц. Всё зависит от того, как долго будут сопротивляться в других городах. А будут ли, когда государь уже в руках врага? Надо спешить.

Слухи о неизбежной гибели всех, кто посмеет сопротивляться монголам, разрастались среди простого населения и парализовали активность людей. Количество выполненных работ ежедневно уменьшалось. Выявлять лазутчиков, распускающих слухи, было трудно. Наказывали плохо работающих, казнили паникёров, но это мало помогало. Ночами из города бежали.

В первую очередь бежали рабы. «Не понимают, что их первыми поставят в хашар». Пришлось провести разъяснение, которое, впрочем, помогло мало. Бежали и вольные. Сиантоли приказал усилить охрану и убивать без предупреждения каждого, кто приблизится к стенам на десять шагов. В следующую ночь убили пятнадцать человек, в том числе трёх женщин. А днём безмозглый башенный стрелок пустил стрелу в пятилетнего ребёнка, забежавшего в «запретную зону» за собачонкой. Голова шла кругом от забот, бессонницы и глупости подчинённых.

Вместе с тем население постоянно прибывало. Семьям выделяли участки для строительства домов, подвозили заготовленные рабами столбы, жерди, другие материалы для стен, камни для канов, назначали помощников для рытья котлованов и строительства домов. Подготовленные ещё летом террасы на южном берегу ручья быстро застраивались жилищами вновь прибывших. А всего количество домов подходило уже к пяти сотням.

Всем вновь прибывшим семьям нужны были ежедневно еда, дрова для приготовления пищи и ещё уйма вещей, которые необходимы только что поселившимся на новом месте людям. А кроме того были солдаты в своих больших казармах и рабы, которым тоже нужно было не только трудиться.

Вовсю работали литейные и кузнечные мастерские, день и ночь шли дымы и светилось зарево раздуваемых печей и горнов и слышался звон молотов. Из запруды в нижней части ручья рабы беспрерывно подавали воду прямо в мастерские.

К чиновникам и к самому командиру крепости вечно стояли просители, у многих были действительно серьёзные просьбы, и конца этим заботам не было.

Сиантоли вырвался на одну ночь, чтобы перевезти Гилу со служанкой к отцу. Не место ей тут во время осады. Вообще, война — не женское дело.

— Побереги её, отец… И сам берегись.

— Не беспокойся, сын, тут она в безопасности. А меня не тронут, монголам тоже нужна черепица и посуда. Старик для них не воин. Ты… Даже не знаю, что тебе сказать. Не могу просить, чтобы берёг себя, не могу просить, чтобы ждал милости от плосколицых. Выполни своё назначение, сын, если уж оказался на таком важном месте. Духи возложили на тебя это дело — духи Предков. Оправдай. Буду счастлив увидеться снова!

К утру Сиантоли вернулся в опустевшие покои дворца командира города. Присел на кан, погладил рукой медвежью шкуру, на которой любила сидеть Гила, и пошёл проверять работы. Требовать, указывать, иногда хвалить, некоторых просить, многих наказывать. «Хмурый-злой-хромой» теперь никогда не смеялся.

А сопки уже пожелтели, затем покраснели, небо стало глубоким и синим. «Вечное Синее Небо, — вспомнил Сиантоли главное божество монголов. — Оно уже пришло, Оно уже здесь и благоволит своему плосколицему народу, поскольку укрепления ещё не готовы, а зима со всеми её проблемами уже на пороге крепости».

4

Приехал сотник с двумя десятками измученных всадников. Попросил разрешения поговорить с командиром крепости.

— Вся долина Суйфуна занята монголами. Сюйпин, Кайюань в осаде.

— Ты откуда знаешь? Если в осаде, ты бы не вышел.

— Я вышел. Тысячу послали из Сюйпина на прорыв для помощи Кайюаню. Сюйпину всё равно не выстоять. Из Сюйпина вырвались, а в столицу не прорвались. Те, что со мной — это всё, что осталось от тысячи. Возьмите к себе, пригодимся.

— Возьму, если болтать не станете о блокаде столицы. Распоряжусь, чтобы накормили, выделили место. У нас тут тесновато. Как зовут, сотник?

— Узами[91], господин командир крепости.

— Служи, Узами.

После короткого снегопада задул сильный северный ветер. Небо стало тёмно-голубым.

И пришли монголы.

Сначала побежали в крепость почти бегом всякие люди, которые ещё оставались вне города. Гнали скот, волокли пожитки, завозили последние телеги сена и дров.

И вот появились передовые отряды лёгких всадников с луками и арканами. Они с разлёта доскакали почти до ворот, разгоняя последних беженцев. Ворота затворили, со стен полетели стрелы, но монголы точно выдержали дистанцию, поулюлюкали, помахали и развернулись обратно. Затем потянулись организованные колонны всадников, телеги, кибитки, мулы и верблюды — всё как положено в монгольской армии, всё размеренно, по-хозяйски, не торопясь.

За полдня туча плосколицых окружила город со всех сторон. Казалось, что такое расстояние невозможно перекрыть людьми, но монголов хватило с лихвой. Выставив охранение, они принялись за установку лагерей со всех четырёх сторон от города. Главный вымпел командующего осадой подняли над белоснежным гером около ивняков напротив южных ворот. Сиантоли подумал, что будь он нападающим, тоже так поступил бы. Монголы умны, это он знал по собственному опыту.

Прошло четыре дня. Монголы устраивались, перемещались, начали собирать камнемёты, но делали это так, будто в городе вообще нет людей. Будто и не интересует их этот город, а приехали они на отдых или, к примеру, на рыбалку на добрую речку Шайгань.

Город молчал. Удивительная тишина стояла, несмотря на тысячи людей, занимающихся своими делами. Только звон молотов в кузнях напоминал, что город живёт напряжённым ожиданием. Ночами никто не спал.

Несмотря на сплошную охрану по всему периметру стен и дополнительные посты, из города бежали. И уж это было открытым предательством, вызывало возмущение населения и солдат и требовало наказания. Командир крепости созвал всех командиров, приказал изловить хоть нескольких беглецов. Решили устроить якобы неохраняемые коридоры. В первую же ночь попались шестеро. Один — помощник кузнеца из третьей кузни, отец и сын из тех, что недавно прибежали в город из соседней деревни, муж с женой из прошлогодних переселенцев и солдат из нового гарнизона. Сиантоли пожелал лично посмотреть беглецам в глаза.

— Зачем? Зачем бежали? Ну, кто скажет, зачем?

— Страшно, господин командир.

— А предавать своих не страшно? А то, что тебя погонят на эту стену с другой стороны под наши стрелы — не страшно? А то, что казню вас сейчас, не страшно?

— Простите, господин командир крепости!

— Повесить в разных частях города за ноги, животы вспороть аккуратно, чтобы мучились долго. Помощника кузнеца — напротив мастерских. Солдата — в гарнизонном городе. Остальных — среди поселенских кварталов. И повыше, чтобы видно было! Выполнять!

Бежать не перестали. Но чувство мести честных людей было удовлетворено. И это хорошо.

Для обороны Сиантоли объявил набор добровольцев среди населения. Набралось немного, сто двадцать человек. Отдал их сотнику Узами. Приказал тренировать и держать в резерве.

Прибежал посыльный:

— Господина командира крепости просит на переговоры монгольский посланник. К южным воротам.

Сиантоли подтянулся: «Начинается!» Потребовал парадный халат, нацепил кроме двух своих пайцз ещё бирку, которую получил от Саритая — она на монгольском — пусть боятся. Поехал к южным воротам.

— Пропустите посланника.

Ворота отворили на ширину лошади. Въехал плосколицый в чине сотника, сразу подъехал к Сиантоли. Телохранитель и охранный десяток преградили ему путь.

— Я помню тебя, Сиантоли, — сказал посланник по-монгольски. — Ты был командиром седьмого десятка в сотне Жаргала, верно? Я в той же сотне во втором десятке служил. Урахай помнишь?

— И что?

— Я от Жаргала приехал, он тебя к себе зовёт. Говорит, вкусным кумысом угостит.

— Ты что, смеёшься? Хочешь, чтобы я отправил тебя назад по частям?

— Зачем злишься? Я честно говорю. Жаргал сам меня послал.

— Я тебе не верю. Иди. Откройте ему ворота!

Посланник выехал, завертелся на лошади.

— Эй, Сиантоли, зря не веришь, я правду сказал!

— Пока сам Жаргала не увижу, не поверю. Езжай, пока у солдат тетива не сорвалась.

Через полчаса закричали:

— Едут! Монголы едут к южным воротам.

Сиантоли поднялся на воротную башню. Его в таком одеянии сразу заметили остроглазые монголы.

— Эй, Драчун! Давай поговорим! Скажи, пусть луки опустят.

— Жаргал! А я не поверил твоему посланцу. Ну, езжай один, никто не посмеет стрелять. Слово!

— Твоему слову верю.

Жаргал сказал что-то своим и поскакал вперёд лишь с двумя охранниками. Ох, как роскошно смотрелся его наряд, особенно блестящий нагрудник и серебрёный шлем! Подъехал лихо к самым воротам.

— Привет, Драчун! Рад тебя видеть! Смотри, как духи нас ведут — стремя в стремя! Как это, а? Меня назначили взять город, которым командуешь ты! Так бывает?

— Выходит, бывает. Заходи, гостем будешь.

— Ай, слушай, что я буду у тебя в городе делать? Твои запасы переводить, а вдруг не хватит? Поехали ко мне. Видишь, там у моего гера уже барашка жарят. Как раз поспеем. Кумыс — как ты любишь. Поехали. Просто посидим, поболтаем о жизни, как раньше. К вечеру вернёшься живым и здоровым. Слово!

— Твоему слову верю, — сказал Сиантоли и двинулся к воротам.

— Господин командир, не надо! Пожалуйста, они обманут, — запричитал главный строитель.

Сиантоли оглянулся и увидел, что все присутствующие смотрят на него с недоумением и страхом. Ну уж теперь отступать было точно нельзя.

— Открыть ворота! Вернусь до захода солнца.

5

Барашек был восхитительный! Сиантоли и не помнил, когда последний раз такого ел. Умеют плосколицые! И кумыс!

— Помню, как плевался, когда первый раз кумыс попробовал. А с вами пристрастился, теперь лучшего вина и не знаю.

— Ай, Драчун, оставайся. До конца жизни буду поить!

— Ты, может, и будешь, да твой хан велит голову отделить. Вы же нас ненавидите.

— Не обижайся, Сиантоли, вы сами виноваты. Ну, может не вы, так ваш император. Но нашим отцам вы головы рубили. Теперь наоборот.

— Нет уж, такого жестокого народа как вы, монголы, ещё не было на свете. В вас нет никакой жалости, — Сиантоли завёлся от выпитого: «Будь что будет. Ещё неизвестно, выпустят они меня или придушат тут. Хоть выскажу, что думаю». — Ни один зверь не поступает как вы.

— Не вижу большой разницы между монголами и чжурчжэнями. Разве вы не выбивали каждые три года всех монгольских, татарских, кероитских мужчин только ради того, чтобы нас было мало? Ты-то это хорошо помнишь! Я тоже не забыл, монголы добро помнят!

— Мы лишь сокращали, но вы убиваете всех, даже стариков и младенцев, вы совсем лишаете чжурчжэней возможности быть на Земле?

— Да, это так, — Жаргал показал, чтобы налили в чаши. — Мы выполняем волю Великого хана, и большинство из нас считает, что это справедливо.

— Какая же справедливость в полном истреблении целого народа? Вы просто потеряли разум в своей бесконечной войне. Если вы истребите все иные, кроме монголов народы, вы думаете, сможете остановиться? Нет, вы будете убивать друг друга, пока не останется один последний монгол. Только он, наверно и поймёт, что вы наделали, но будет уже поздно.

— В твоих словах обида, но не разум. Великий хан всех монголов на самом деле мудр. Он не собирается убить все народы, он приказал истребить лишь вечных врагов. И если бы ты не был тем, кто должен быть истреблён, ты бы понял и оценил эту меру. Говорят, Великому хану подсказал эту мудрость простой сунский крестьянин. Давай выпьем, я расскажу, как это случилось. Говорят, правда, так и было. Ты о барашке не забывай. В городе такого не поешь!

Так вот. Во время одного похода на юг Великий хан поставил свой гер в тени высоких деревьев. Несколько дней он отдыхал на том месте и, управляя своим великим государством, между прочим наблюдал, как работают ханьцы. Когда ранним утром до восхода солнца, когда Великий хан изволил выйти из юрты, крестьяне уже трудились на поле. Днём во время невозможного для любого смертного зноя крестьяне продолжали работать на поле. Вечером они работали до тех пор, пока можно было видеть свои руки. Ранним утром Великий хан вышел из юрты и снова увидел крестьян на поле с мотыгами. Он приказал привести к нему самого пожилого крестьянина и спросил, что же такое они делают на поле с утра до ночи. «Мы пропалываем сорняки, которые не дают расти культурным растениям», — ответил старик. «Но вы работаете целыми днями без отдыха. Неужели так много этих сорняков?» «Да, их много, и мы должны выдёргивать взрослые сорные растения, чтобы не дали семян, и ещё мы обязаны уничтожать маленькие, только что взошедшие из семян сорняки, потому что через неделю они уже зацветут и дадут семена». «Но я вижу, вы работаете тяжёлыми мотыгами, не проще ли делать это лёгким инструментом или руками?» «Мы вынуждены выкапывать глубокие корни сорняков, потому что, если корни оборвутся и останется хоть малый кусочек, через короткое время всё поле снова будет покрыто сорными травами, и тогда не видать нам урожая».

После того разговора Великий хан долго думал и приказал истребить всех чжурчжэней включая стариков и детей, мальчиков и девочек — выполоть всю молодую поросль, семена и корешки. Мудрый хан учёл, что люди передают память о себе не только семенем и приказал уничтожить всё, что напоминает о чжурчжэнях: всё что построено и всё что посажено, все памятники государственным деятелям и все могилы простолюдинов, все книги, всё, что нарисовано и что выбито на камнях, все украшения и все инструменты, все деньги и печати чиновников, всю одежду и домашнюю утварь вместе с домами, вообще всё. Чтобы никто никогда не смог вспомнить, что был такой народ, ненавистный Великому хану и всем монголам. Великий хан поступает с вами, чжурчжэнями, как крестьяне с сорняками.

И ведь подумай, он прав: стоит оставить хоть немного детишек или взрослых, или пожалеть лишь стариков и малышей, и через два-три поколения монголы вдруг обнаружат на своих восточных рубежах несметные конницы непокорных чжурчжэней, желающих уничтожить всех монголов. Это ведь уже было с бохайцами, ты знаешь. Ведь вы от них и проросли как от семян сорняки, потому что кидани истребили их не всех, проявив милосердие или поленившись[92].

Так духи распорядились, друг, кто же виноват! Теперь уже всё решено, тут и спорить не о чем. Ну что, откроешь ворота, Драчун? Всем — жизнь. Слово!

— А ты бы сдал на моём месте?

— Э-э! Я — монгол!

— А я — чжурчжэнь!

— Жаль, жаль, Драчун. Жаль, что мы с разных сторон. Значит, будем бодаться?

Сиантоли кивнул и поднялся. Он ожидал стрелу в спину или иного подвоха. Но Жаргал со своей охраной сам проводил его и «прилипшего» к спине телохранителя до открывшихся ворот, ткнул кулаком в плечо и повернул лошадь.

— Монголы добро помнят.

Сиантоли показал кулак натянувшим луки ратникам на воротах:

— Не стрелять!

В следующую ночь Сиантоли не смог уснуть.

Подлость и предательство! Сбежал главный строитель города Ли Юнксу! Доложили, что он взял помощников и вышел за вал якобы проводить примерку стрельбы по монголам, а потом побежал прямо к противнику. С ним ушёл один помощник, остальные вернулись. Семья его осталась в городе.

Сиантоли допросил помощников. Выяснилось, что Ли Юнксу имел с собой генеральный план крепости. У Сиантоли от ярости чуть не остановилось сердце.

— Палача ко мне! Виселицы на южный вал! Всех родных Ли Юнксу вздёрнуть! Я сказал всех!!!

Через три часа доложили, что приказание исполнено. Все семь членов семьи бывшего главного строителя, а именно: отец, мать, жена, малолетние дети — два сына и две дочери повешены на южном валу.

— Не снимать. Пусть висят, пока сами не упадут. Всем в назидание! Твари!!!

Ночью случился штурм с северной стороны. Пустили хашар. Со стены их закидали огнём, отступавших перестреляли почти всех. Монголы сами не полезли. «Пробуют на прочность. Знают, где слабее. Конечно, этот подлый предатель — ценный перебежчик!»

6

Утром доложили: к южным воротам парламентёры.

— Не стрелять.

— Эй, господин командир! Выходи кумыс пить!

— У меня здесь вино вкусное, Жаргал. Заходи лучше ты.

— Я бы зашёл, да неудобно, будем вдвоём сидеть, а твоя жена с твоим отцом в моём лагере остались. Нехорошо. Иди лучше ты к нам. Поговорим, назад вернёшься. Слово!

У Сиантоли ноги стали ватными.

— Сейчас спущусь.

Пока подавали коней ему и телохранителю, немного взял себя в руки — главное, никому не показывать, что больно, «раненого зверя хищники чуют по запаху». Пайцзу командира крепости — на видное место, пайцзу монгольского нойона — тоже наружу, глубокий вдох, поехали!

— Открыть ворота! Не стрелять!

— Привет, Жаргал! Что ты там кричал насчёт жены?

— А-а, сейчас сам посмотришь. Да не волнуйся, им неплохо у нас.

Подъехали к геру главнокомандующего. Монголы подержали Сиантоли стремя, приняли коня как у почётного гостя.

— Проходи, будь как в родном доме, — пригласил Жаргал.

Сиантоли огляделся, в надежде увидеть отца и жену и увидел… Ли Юнксу. Тот стоял в сторонке и смотрел на бывшего начальника, втянув голову в плечи.

— Убей его! — вскрикнул Сиантоли, сам от себя не ожидая, аж слюна полетела. Рука сама схватилась за рукоять меча.

— Просьба гостя — закон, — Жаргал вытащил саблю, подошёл к бывшему главному строителю и снёс ему полчерепа. — Так хорошо?

— Спасибо, Жаргал! Ты действительно облегчил мне сердце.

— Для тебя не жалко. Тем более он мне уже не нужен. А предатели — самые плохие люди на свете, их надо убивать, ты прав. Пойдём в гер, дружище Драчун, надо уже расслабиться. А твоих сейчас приведут.

Сиантоли с Жаргалом выпили по две чашки крепкого кумыса, прежде чем доложили, что «гости прибыли».

— Приглашай!

В гер втолкнули отца и за ним…

— Богди! — Сиантоли кинулся к ней, обнял. — Как ты, Богди? — он ожидал встретить жену, ту, первую жену, и совсем не предполагал увидеть свою любимую Богди! Какой ужас! — Отец! Как ты, отец?

— Всё хорошо, сын. Не думай о нас. Делай своё дело.

— Жаргал, зачем ты так? Так не честно! Отпусти их.

— Ай, Драчун, неужели ты думаешь, что я хочу поступать плохо с родственниками друга? Я бы лучше дал вам всем по мешку золота и устроил пир, чем смотреть, как вы все страдаете. Но скажи, что мне делать, если ты не хочешь открыть город? Понимаешь какое дело, это последний город, война кончилась. Мне жалко губить десять тысяч монголов ради этого никому не нужного городишки среди далёких холодных гор. Давай разойдёмся по добру: ты открываешь ворота, я отпускаю вас всех троих с золотом на хороших конях.

Сиантоли посмотрел на Богди. Она прижала ладони к заплаканным щекам, отрицательно качала головой, её трясло дрожью. Живот заметно выпирал и тоже содрогался. Отец обнял одной рукой невестку, сам ссутулился и разом сильно постарел.

— Сын, не думай о нас, делай дело!

Сиантоли сглотнул комок, повернулся к Жаргалу.

— А ты бы сдал свой город?

— Опять ты за своё. Я — монгол!

— А я чжурчжэнь! Город дороже двух людей…

После этих слов Сиантоли уже не мог поднять глаз на отца и Богди.

— Жаль, друг Драчун. По-человечески жаль. Не двух, а уже трёх твоих родных людей. А тебя уважаю. Они пока поживут… не знаю сколько, но не обидим. Помни, предложение моё пока в силе. А тебя я провожу.

До самых ворот Сиантоли обречённо ждал спиной стрелу, хоть и видел, как преданный насмерть телохранитель пытается прикрывать его собой. Жаргал ехал рядом, стремя в стремя, молча. Охрана Жаргала — три десятка бронированных головорезов — вокруг и тоже молча. У ворот Жаргал спросил:

— Встретимся ещё, Драчун?

Сиантоли пожал плечами.

— Эй, не стрелять! Открыть ворота!

Жаргал махнул рукой и повернул коня.

7

Штурм был жестокий! В город летели ядра, зажигательные снаряды и горящие стрелы. Сразу вспыхнули многие дома. Тучи стрел посыпались на головы осаждённых. Но люди на стенах были готовы, тысячу раз прежде инструктированные и тренированные опытными командирами. Раненых среди военных был немного. И когда монголы с воплями попёрли на склоны, их встретили залпами из луков и арбалетов. Только у нижних, южных ворот монголы смогли приблизиться к воротам вплотную, но тут в распадке задних отсекли плотным огнём, а прорвавшихся всех перебили.

Сиантоли расхаживал по стене, смотрел повреждения, приказывал сразу устранить. Доложили: приближается посланник от монголов. Сиантоли приехал к воротам.

— Позвольте забрать раненых, — прокричал издалека посланник на ломаном чжурчжэньском.

— Забирайте и убитых, — ответил Сиантоли по-монгольски. — Только без оружия приходите и не все сразу.

Забрали без эксцессов, живых унесли, мёртвых утащили, привязав по нескольку к лошадям.

Хорошо. Первый серьёзный штурм отбили. Сиантоли гнал мысли о Гиле и об отце, не хотел думать, что теперь с ними. Не желал думать и о многочисленных проблемах внутри города. Он заставлял себя заниматься только внешней обороной и боеспособностью войск.

— Все стрелы собрать! Все кузни — на ковку наконечников и стрел для арбалетов. Ядра собрать — к камнемётам. Навесы от стрел под стеной укрепить. Войскам броню не снимать даже на сон. Количество дежурных отрядов на стенах удвоить!

Но мысли о родных просачивались под железный шлем. Сиантоли изводил себя и подчинённых, постоянным перемещением между стенами, башнями и воротами, бесконечными указаниями по улучшению обороны, наказаниями нерадивых и просто уговорами держаться стойко и до победы! Только на третью ночь под утро он заснул на западной угловой башне, прислонившись к плечу командира башенного отряда. И тот не смел шевельнуться, пока не закричал наблюдатель:

— Уходят! Плосколицые уходят!

Отсюда, с высоты, в рассветной дымке были хорошо видны колонны всадников, кибиток, верблюды с тюками. Всё это двигалось в сторону Елани и затем поворачивало к броду. Сиантоли вскочил на лошадь и помчался к другим башням. И отовсюду было видно, что монголы снимают осаду: камнемёты разбирали и укладывали в арбы, палатки, шатры, геры уже сложили, даже гер командующего уже не красовался на фоне ивняка в долине Шайгани. Уходят? Уходят!

Город уже ликовал. Вопли восторгов, радостные женские голоса доносились из населённых кварталов. Сиантоли даже отметил бойцов с кувшином в руках и погрозил кулаком. А самому страшно захотелось опрокинуть в себя большущую чашу крепкого кумыса!

— Монголы у нижних ворот, просят для переговоров господина командира крепости.

У Сиантоли ёкнуло в груди. Поскакал напрямик, через кварталы, чуть не растоптал кого-то конём.

— Эй, Драчун, выходи праздновать, война закончилась!

— Врёшь поди, Жаргал? Когда это монголы войну кончали, не доделав задуманное?

— Ай, Драчун, когда я тебе врал? Приказ пришёл: конец войне. Монголов — в Улус, чжурчжэни пусть живут, дань платят. Не нам с тобой решать. Я рад!

— Я тоже рад. Эй, Жаргал, где мои?

— Затем тебя и зову, иди, забирай. Заодно отметим. Нехорошо так расставаться, когда ещё придётся встретиться!

— Сейчас спущусь.

— Не стрелять! Открыть ворота!

Прямо напротив распадка на выстрел из лука от ворот монголы развели большой костёр. Сиантоли и Жаргалу разложили прямо на земле кучу подушек. Уже шипела над огнём баранина, в чаши налито вино.

— Да где же мои, Жаргал?

— Да вот они.

Гила бросилась на шею. Отец обнял сына и так стоял, вытирая слезу.

— Присаживайтесь, гости дорогие. Я рад, что так закончилось, — Жаргал сам подавал каждому налитые чаши. — Отец, у тебя достойный сын, им следует гордиться! Женщина, у тебя отважный муж и ты достойна его.

— Ей-то не надо бы пить, — сказал Сиантоли.

— Ай, Драчун, в такой день можно. Пусть это будет привет от меня твоему наследнику. Вырастет, будет помнить старого Жаргала. Давайте выпьем за окончание войны.

— А скажи, Сиантоли, у тебя ещё дети есть?

Сиантоли помотал головой, прожёвывая сочную баранину. Хмель ударил в голову, стало так хорошо!

— А у меня сын и дочка!

— Когда ты успел, Жаргал? Ты же воевал все годы.

— А-а, ваши ранили, спасибо духам. Отдыхал дома немножко, женился. Потом снова ранили, опять отдыхал. Мало ранили, а то бы уже десять детей было! А у моей сестры, ты же помнишь мою сестрёнку? Вот, у неё уже два внука! Да. А детей пятеро. Она тебя помнит, Драчун. Каждый раз, как видимся, говорит: «Спасибо тому парню!» Монголы добро помнят! — Жаргал вытер усы, вздохнул. — Пожалуй, прощаться пора. А то мои войска уедут, не догнать будет, останусь без войска, ха-ха-ха! Я вас провожу.

Сиантоли шёл пешком, обняв любимую — тут недалеко. Отец рядом, с другой стороны. Он будто помолодел, глаза блестят, голова высоко, как всегда — он гордится! Гордится сыном и собой. Верный насмерть телохранитель ехал позади. Жаргал вытанцовывал на своём вороном впереди, поминутно оборачиваясь и скалясь. По бокам и сзади почётным сопровождением выстроилась личная сотня Жаргала. Красиво.

— Не стрелять! Открыть ворота!

— До встречи, Драчун! — Жаргал повернул коня и махнул рукой.

Вслед за струёй крови над головой Сиантоли пролетело… он узнал — голова телохранителя! Ему в бок вонзилось!.. а-а-ах… в печень! Аркан стянул руки. И страшный вопль: А-а-а-а! Сотня Жаргала уже в воротах. А мимо грохочут копытами сотни, тысячи оскаленных плосколицых… Тьма!

— Ра-а-а-а!

«Обманули!!!»

Сиантоли держали под руки в бывшем лагере монголов напротив южных ворот крепости. Арканы со свистом опутали вершинки молодых ив, плосколицые по двое на аркан притянули деревья к земле. Накинули арканы на запястья Сиантоли. Жаргал махнул рукой:

— Отпускай.

Сиантоли как птица взлетел над землёй, и жестокая боль пронзила плечи и локти. Он раскачивался некоторое время, потом завис.

— Эй, Драчун! Так виднее, правда? Смотри на свой город! Ты хорошо его выстроил, надёжно. Трудно такой взять. Но ничто в мире не устоит перед предательством, дружище. Да, я знаю, что это плохо. Зато монгольские матери и жёны скажут мне спасибо — десять тысяч спасибо, представляешь?! И не мог же я не выполнить приказ своего хана.

Сиантоли не смотрел на Жаргала, он видел город. Отсюда действительно было видно лучше. Город горел. Дым поднимался большим широким столбом, местами он был чёрным, в других местах белым, синим. Оттуда, из-за стены доносились вопли страха и боли. Показалось, конечно показалось, что послышался голос Гончара. Жалко старика… Ох, как больно, как невыносимо больно!!!

— Эгей, Драчун, ты ещё жив? Не грусти так сильно, посмотри сюда.

Сиантоли опустил глаза, которые наверно из-за боли застило туманом. Под ним, казалось очень далеко внизу стоял отец и держал за узду лошадь, на которой сидела Гила. Он подумал, что бредит, но Гила помахала рукой и смахнула слезу.

— Я думаю, Драчун, так будет справедливо. Ты ведь открыл мне ворота. Но тебя отпустить не могу, прости. А твоих отпускаю. Слово! Идите уже.

Отец повёл лошадь и всё оглядывался на растянутого в небесах сына в роскошном халате командира тысячного города-крепости. Гила посмотрела только раз, долго и пронзительно, и больше не оборачивалась, она опустила голову и положила руки на живот. Ей не следовало много волноваться. Они шли на восток, в горы. Отец знал эти места на много дней вокруг.

— Эй, Драчун, хватит любоваться. Ты всё сделал в этом мире. Я делаю последнее для тебя. Монголы добро помнят! В верхнем мире приходи кумыс пить.

Бронебойная стрела вошла снизу под рёбра и вышла выше лопатки. Сиантоли напрягся и… взлетел над городом.

От автора

Мне грустно расставаться с героями. Особенно печально, что Сиантоли досталась такая жестокая смерть. Но что же делать, всё в соответствии с правилами её величества Истории. И по этим же правилам у наших героев, даже у погибших, есть будущее.

Умён и дальновиден был Великий хан всех монголов. В течение двадцати двух лет монгольские воины тщательнейшим образом вырезали всё население и уничтожали всё, что связано с чжурчжэньским этносом. Это была священная война, кровная месть монгольского народа за гибель тысяч соплеменников и за позорную смерть Амбагай-хана. По прошествии восьми веков археологам приходится довольствоваться крошками в прямом смысле — единичными находками обломков великой культуры.

Но всё-таки не все чжурчжэньские «сорняки» были выполоты старательными монголами, остались «корешки», проросли случайно сохранившиеся «семена». Потомки чжурчжэней вновь заполонили территорию, ранее им принадлежавшую, и даже её расширили. Их генетическая агрессивность, воинственность и неординарное мышление позволили маньчжурам, как их теперь стали называть, привести к власти в Поднебесной маньчжурскую династию Цин, которая правила почти три столетия — с 1644 до 1912 года. Очень возможно, что не последнее место в иерархии маньчжурских государственных деятелей занимали потомки чжурчжэньского полководца Сиантоли-Яэлэ из рода Тохто, командира последней крепости чжурчжэньской империи.

Примечания

1

Городищем в археологии называют остатки древнего укрепленного поселения.

2

Чжурчжэни — иначе чжуличжэнь, нюйчжэнь, нюйчжи, джорууджон — племена тунгусского происхождения, населявшие с древних времён восточную часть современного Северо-Восточного Китая (Маньчжурии), Приморье и Приамурье. Титульное население государства Цзинь (Айсинь Гурунь, Алтун (1115—1234 гг.).

3

Пайцза — верительная бирка, металлическая или деревянная пластина с надписью, выдававшаяся китайскими, чжурчжэньскими, монгольскими правителями разным лицам как символ делегирования власти, наделения особыми полномочиями.

4

Си Ся, Западное Ся, Тангутское царство — государство тангутов, существовавшее в 1038—1227 гг. к северо-западу от китайского государства Сун и чжурчжэньского Цзинь, на территории современных китайских провинций Шэньси и Ганьсу.

5

Урахай — крупный тангутский город. Осенью 1209 года монгольские войска, впервые применив осадные орудия, взяли Урахай, блокировали крепость Имэнь, дважды разбили тангутов в полевых сражениях и осадили тангутскую столицу Чжунсин.

6

Ханьцы — этнические китайцы, основное население северных провинций империи Сун. Ханьцы также составляли большинство населения чжурчжэньской империи.

7

Кидани — монголоязычные племена, населявшие территорию современной Внутренней Монголии КНР. С 916 по 1125 гг. существовала киданьская империя Ляо.

8

Агуда — один из чжурчжэньских племенных вождей, сумевший объединить племена под своим началом, разгромить войска вечных противников чжурчжэней — государств Корё и Ляо, и создать единое сильное государство. Агуда официально принял титул императора в 1115 г. Новую империю и династию он назвал Золотой (Айсинь Гурунь — по-чжурчжэньски, Алтун — по-тюркски, Цзинь — по-китайски).

9

Чикчиги — Овсянка, красиво поющая птичка.

10

Сун, Империя Сун — государство на территории современного Китая, существовавшее с 960 года. Характеризовалось бурным развитием торговли и ремёсел, значительным ростом населения. В 1127 году северная часть территории Сун до реки Хуанхэ была завоёвана чжурчжэнями и в 1141 году в соответствии с договором официально вошла в состав империи Цзинь. Южная Сун существовала по 1279 год.

11

Корё — государство на Корейском полуострове, появившееся после падения государства Силла в 935 году и существовавшее до 1392 года.

12

Ваньян Цзунхао — выдающийся чжурчжэньский полководец. В 1198 году армия под его командованием совершила поход в Восточную Монголию против хунгиратов и других татаро-монгольских племён. В результате были подчинены несколько племен к западу от Хингана.

13

Гер — круглый шатёр, крытый войлоками, то, что европейцы ошибочно называют «юрта».

14

Мукунь — Сотня. Регулярная чжурчжэньская армия состояла из сотен, тысяч и десятков тысяч. Каждые 300 семей составляли мукунь, они обязаны были поставить в армию 100 воинов.

15

Нойон — нойонами назывались крупные военачальники.

16

В монгольской армии оружие являлось собственностью государства, оно хранилось в особых складах и выдавалось воинам при выступлении в поход или пополнению, как в описанном случае.

17

Чингисхан действительно в то время считался данником и подчинённым чжурчжэньского императора. Ещё в 1196 году Тэмуджин помог чжурчжэньскому войску разгромить татар, за что ему был пожалован чин «чаутхури» — «пограничный военачальник», что соответствовало чину сотника.

18

Монгольская армия подразделялась на десятки, сотни, тысячи и десятки тысяч (тумены) воинов.

19

«Дорогами» в Цзинь назывались крупные территориальные подразделения — области. Империя разделялась на 19 «дорог». В их число входили пять столичных областей — Южная, Северная, Восточная, Западная и Центральная.

20

Тачин-Чтан — сейчас хребет Партизанский на юге Приморского края.

21

Монголы, как и чжурчжэни пользовались сунскими монетами, имеющими в центре квадратные отверстия. Но в Цзинь были и собственные деньги, тоже с квадратными отверстиями. Такие монеты для удобства нанизывали на шнуры.

22

Джунсин — столица царства тангутов.

23

Вместо умершего императора Мадагу в 1209 году новым государем Цзинь был провозглашён Ваньян Юнцзи.

24

В Цзинь все преступления карались определёнными видами наказаний: обрезанием ушей и носов, установленным числом ударов палками или кожаным мешком, ссылкой на каторгу. Каторжников заковывали в кандалы и направляли на тяжелые работы. Преступников сажали также в тюрьмы, которыми служили земляные ямы. За тяжкие преступления полагалась смертная казнь, а семьи таких преступников отдавали в рабство.

25

Война Южной Сун против Цзинь в 1204—1208 гг. Наступление сунских войск было остановлено, а затем чжурчжэни разгромили армию агрессора.

26

В армии Цзинь наименьшим подразделением была пятёрка воинов с командиром. Две пятёрки составляли десяток, следующая войсковая единица — сотня и затем тысяча.

27

У каждого чжурчжэньского воина был оруженосец — «алиши». Он не считался воином, но принимал участие в сражениях. Довольствие на него не полагалось, снабжение алиши было заботой воина.

28

Яса — свод законов Чингисхана. Главное место в Ясе занимали статьи о взаимопомощи в походе и запрещении обмана доверившегося. Нарушившего эти установления казнили. Напротив, врага монголов, оставшегося верным своему правителю, щадили и принимали в своё войско. Добром считались верность и храбрость, а злом — трусость и предательство.

29

Минган — тысяча воинов.

30

Добун-Мэргэн — по-монгольски Меткий Стрелок. У монголов в XIII веке кроме обычных личных имён часто встречались имена-прозвища.

31

Обох — монгольский род.

32

Чингисхан лично назначал командиров крупных подразделений, основываясь только на заслугах и талантах человека независимо от его происхождения.

33

Джагун — сотня по-монгольски.

34

Нормой для монголов было иметь в походе трёх лошадей — одну боевую и две сменных для перехода. Это давало возможность армии двигаться почти беспрерывно и покрывать в короткое время огромные расстояния, а в бой вступать на свежих лошадях.

35

Тумен — десять тысяч воинов.

36

Кешиктены — личная гвардия Чингисхана. Любой кешиктен был по рангу на одну ступень выше воина или командира того же чина из простых армейских частей.

37

В феврале 1211 года Чингисхан собрал стотысячное войско на реке Керулен. В марте 1211 года он лично возглавил поход на Цзинь.

38

Кумыс — слабоалкогольный напиток из кобыльего молока, обязательно имелся в походе у каждого монгольского воина.

39

Хурут — высушенный творог, который в таком виде мог храниться месяцами. Хурут входил в походный паёк монголов как основная пища. Иногда хурут по многу дней был единственной пищей монголов. Кроме хурута в походный запас входило сушёное мясо.

40

Кан — отопительная система жилищ, присущая почти исключительно чжурчжэньской традиции описываемого времени. Состоит из горизонтального возвышения над полом, под которым проходят дымовые каналы от очага. Эта тёплая площадка служит кроватью, на ней же едят, выполняют домашние работы и вообще проводят большую часть времени в холодный период года.

41

В 1211 Джэбэ-нойон первым открыл военные действия с чжурчжэньскими войсками. Он осадил цзиньскую крепость Ушапу, которая была построена совсем недавно, весной 1210 года как северный форпост империи на границе с монгольской степью. Осада затянулась до осени, когда крепость была взята и разрушена.

42

Баданчин — сейчас город Баочан на востоке Автономного района Внутренняя Монголия КНР, примерно в 200 км к северу от Великой Китайской стены. Взятием Баданчина в 1211 году командовал лично Чингисхан.

43

Сигин — Западная столица Цзинь, сейчас город Датун в КНР.

44

Чжунду — Средняя столица Цзинь, сейчас на этом месте Пекин.

45

Хашар — «осадная толпа», местное население, используемое при осаде на разных работах и при штурме в качестве прикрытия.

46

Накары — боевые барабаны.

47

Амбагай-хан — верховный вождь крупного объединения монгольских племён в 1148—1156 годах. Обманом захвачен в плен татарами, передан чжурчжэням и казнён позорной и мучительной смертью — был прибит гвоздями к деревянному ослу. Перед смертью смог послать монголам сообщение о своей судьбе и завещание отомстить за него.

48

У чжурчжэней женщину, изменившую мужу, убивали. Убивали и человека, сообщившего об измене.

49

Шицзун — император Цзинь в 1160—1189 годах. Шицзун активно возрождал в стране национальную чжурчжэньскую культуру и искоренял всё иностранное.

50

Аку — корюшка.

51

Елюй Люгэ — потомок киданьских императоров, тысячник чжурчжэньской армии. В 1212 году восстал против Цзинь и объявил себя правителем зависимого от монголов киданьского государства Ляо, которым успешно правил до своей смерти в 1220 году.

52

Клио — муза истории в Древнегреческой мифологии.

53

Моровая язва — старинное название чумы — острого инфекционного заболевания. Протекает с исключительно тяжёлым общим состоянием, характеризуется высокой летальностью и крайне высокой заразностью. Переносчиками являются грызуны и блохи.

54

Гирин — столица провинции, населённой киданями.

55

Палиги — Чёрный Утёс.

56

Иктэ — Муравей.

57

Сюаньфу — командующий.

58

Лян — древняя мера веса, приблизительно 37 грамм.

59

Император Сицзун занимал престол Цзинь в 1134—1149 годах.

60

Лэптэ — Пушистая.

61

«Красная девушка» — проститутка в публичном доме.

62

Захи — кабан-секач.

63

Олохи — белка.

64

Бяньцзин — Южная столица чжурчжэньской империи Цзинь. До этого в 960—1127 гг. Бяньцзин был столицей империи Сун. Сейчас это город Кайфын в провинции Хэнань КНР. Другие названия: Кайфэн, Бяньлян, Далян, также сокращённо Лян.

65

Дю — войска, набранные из «второстепенных» национальностей.

66

Да Чжэнь — государство «Восточные чжурчжэни».

67

Река Ялу — сейчас река Ялуцзян (Амноккан), впадает с северо-востока в Жёлтое море. По этой реке проходит граница между КНДР и КНР.

68

Елань — сейчас река Партизанская (до 1972 г. называлась Сучан). Еланью также называлась и цзиньская провинция, расположенная в долине этой реки.

69

Дун Ся — Восточное Ся (1215—1234 гг.) — чжурчжэньское государство, существовавшее на территории современного Северо-Восточного Китая, КНДР и юга Приморского края во время Монгольско-Цзиньской войны.

70

Хои кяфи — рододендрон амурский.

71

Мухали (1170—1223) — монгольский полководец, один из ближайших соратников Чингисхана. Мухали фактически возглавлял войну против империи Цзинь во время похода Чингисхана в Среднюю Азию, получив в 1217 году титул го-вана — князя, «замещающего» Чингисхана в его отсутствие.

72

«Юань-ши» — официальная история Юаньской династии Китая. Написана в 1370 году.

73

Сюйпин — административный центр провинции Сюйпинь империи Цзинь. Находился на территории города Уссурийска.

74

Кайюань — город недалеко от Сюйпина, северная, главная столица государства Восточное Ся.

75

Эсыкуй, другое имя Ваньянь Чжун — вождь племени Ваньянь, обитавшего в местности Елань, в 1124 году переселился со всем племенем в область Сюйпинь, где земли более подходили для занятий земледелием. В городе Сюйпин (Южно-Уссурийское городище) Ваньянь Чжун сделал свою ставку и успешно руководил племенем до смерти.

76

Саритай — монгольский полководец, руководил вторжением в Корё в 1231—32 годах. Убит при осаде крепости Чхонсон в 1232 году.

77

Река Амноккан, другие названия: Ялуцзян, Ялу — пограничная река между КНР и КНДР. Впадает в Западно-Корейский залив.

78

Хамчинсон — сейчас Ыйджу — город на северо-западе КНДР, на левом берегу реки Амноккан.

79

Богди — аралия (колючее растение Уссурийской тайги), колючка.

80

Гила — Лилия.

81

Хагдига — Росомаха.

82

Высота горы на которой стоял город Кайюань около 70 м над уровнем долины Суйфуна.

83

Небесный ван — официальный титул правителя Восточного Ся Пусянь Ваньну.

84

Война Южной Сун против Цзинь в 1204—1208 годах.

85

Цунь — древнекитайская мера длины — длина второй фаланги среднего пальца руки, примерно 3,5 см.

86

После успешных завоеваний чжурчжэней в 1141 году договором была зафиксирована граница между империями Южной Сун и Цзинь по реке Хуанхэ, тогда же была утверждена ежегодная дань чжурчжэням — 250 000 связок монет и 250 000 лян серебра (1 лян = 37 г.)

87

Юнксу — «Облачная пустота» — китайское мужское имя.

88

Собственная чжурчжэньская слоговая письменность была создана в первые годы существования Золотой империи. Она называлась «Большое письмо» и состояла из 3000 знаков.

89

Сумба — каменный опорный подшипник для вертикальной оси гончарного круга.

90

Гуйю или Гуюк — сын Угэдэя, отличился в войне с чжурчжэнями, взяв в плен чжурчжэньского князя. В 1235 году отправлен в западный поход во главе войска, но под командованием Бату, участвовал во взятии Рязани. В 1246—1248 годах — Великий хан Монгольской империи. Славился чрезмерной жестокостью.

91

Узами — Следопыт.

92

В 926 году киданьская империя Ляо завоевала соседнее царство Бохай, занимавшее юг современного Приморья, юго-восток Маньчжурии и северо-восток Кореи. Через двести лет в 1125 году империя Ляо пала под натиском чжурчжэней — потомков бохайцев.

Content

Последняя крепость империи
Легко сокрушить великана
Виктор Квашин

Историк (Россия, Приморский край, 2013 год)

Пайцза

Часть 1. Урахайская любовница (Царство тангутов Си Ся, город Урахай)

1

2

3

4

5

6

7

Историк (Россия, Владивосток, 2013 год)

Империи Дальнего Востока

Часть 2. Войско Вечного Неба

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Историк Место неведомой силы (Россия, Владивосток, 2013 год)

Часть 3. И золото ржавеет

1

2

3

4

5

6

7

Историк (Россия, Владивосток, 2014 год)

Священная монгольская война. Первый удар

Часть 4. Моровая язва империи

1

2

3

4

5

6

7

Историк (Россия, Владивосток, 2014 год)

Монгольско-Цзиньская война. Колосс пошатнулся

Часть 5. Страна небесного благоденствия

1

2

3

4

5

Историк (Россия, Владивосток, 2014 год)

Монгольско-Цзиньская война. Агония империи

Часть 6. Заноза из страны Утренней свежести

1

2

3

4

5

6

Историк (Россия, Владивосток, 2014 год)

Конец империи Цзинь

Часть 7. Восточный оплот государства

1

2

3

4

5

6

7

Историк (Россия, Владивосток, 2014 год)

Цзинь и Дун Ся. Наследие

Часть 8. Последняя крепость

1

2

3

4

5

6

7

От автора

Примечания