Пацан

Андрей Мерзляков

© Андрей Мерзляков, 2019

ISBN 978-5-4490-6562-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Посвящается моим друзьям, которых со мной нет.

Нет, они не умерли, не подумайте ничего плохого! Всё у них хорошо! Они в добром здравии, просто у каждого из них теперь своя жизнь и своя семья.

Даже в раннем детстве я сознавал, что бесконечность — колоссальная бездонная пропасть у нас в головах, сквозь которую мы проваливаемся всю жизнь, проваливаемся, безымянные, безликие и безвестные, и со временем в этой пропасти теряется даже любовь наших родителей. Теряется даже любовь наших матерей. И память. Начисто.

Джойс Кэрол Оутс

От автора

Наверное у каждого из нас бывают в жизни моменты, когда мы очень надеемся, что всё произойдёт, случится, именно так, как мы задумали — ни меньше. Вот и у меня данное произведение было тем самым, на которое я поставил, как говорят люди, всё. В том смысле, что я ждал от данного рассказа много, ждал от самого себя хорошей истории. Насколько это возможно, я старался избежать в «Пацане» временной привязки и не ограничивать себя какими — то подробностями того или иного времени. Я посчитал это правильным решением, что бы читатель сам додумал, когда происходят события книги. Я старался сделать так, что бы все происходящее было приближенно к реальности. Часто, у большинства писателей, бывает в библиографии то самое произведение, которое нам запоминается не прям уж что навсегда, но точно надолго. Я надеюсь, это как раз «то самое». При написании я хотел, что бы эта книга была, простите за выражение, проглочена за один присест. Оставила послевкусие. Что бы история не отпускала, пока она не закончится. Понимаете? Очень хочется знать, что в итоге из моих стараний получилось. Моя четвертая книга, сразу была заявлена по жанру, как «драма», но скорее всего это вышло не так. Это скорее трагедия одного человека. Возможно, даже, что читатель обнаружит в ней и нотки триллера, потому что саспенс в данной книге никто не отменял.

Хочу перед чтением пожелать, мой постоянный читатель, всего самого наилучшего. Сказать спасибо за то, что ты читаешь эту историю. Надеюсь данный рассказ понравится тебе так же, как и мне.

Хочу выразить мою благодарность, тем, кто помогал мне при работе с данными произведением:

— Дмитрию Мерзлякову за иллюстрации и художественный образ этой книги. За твои замечания, которые я и не заметил бы со своей стороны, как автор.

— Софии Мерзляковой за огромную работу над текстом, моим скопищем ошибок, которые ты с легкостью исправишь, так что я могу не переживать.

— Тамаре Цуровой, моя искренняя любовь и поклон, ты вдохновляешь меня всегда.

Спасибо всем, что нашли для меня место в своих жизнях.

Четвертая моя книга закончена, это очень значимо для меня.

О книге

Давайте я вам расскажу сперва, всё как есть, прежде чем вы начнете читать. Данное произведение — это плод моего воображения. Если вдруг вам покажется, что герои из книги взяты из моей жизни или жизни моих знакомых, друзей, я вас спешу разочаровать — не взяты. Все персонажи и события лишь выдуманные. Справедливости ради, хочу сказать, что мой отец никогда на меня и руку не поднимал, хотя и был строг, так как и положено настоящему мужчине. Это если вы вдруг решите провести параллель между отцом главного героя данного произведения и моей семьей.

В этот раз я решил написать, что — то более реалистичное. Жизнь обычного мальчишки. Мальчишки, который хотел увидеть мир вне его дома на ферме, увидеть то, что расстилается там, за полями и лесами. Там, где встает солнце и заканчивается горизонт. Я хотел, что бы читатель мог представить то, что события происходят во времена, когда о телефонах и автомобилях можно было только мечтать. В те времена, когда вместо электричества в старых домах стояли керосиновые лампы или в темноте отливались восковые свечи. Как говорят люди — в давние времена. Времена, когда наших родителей еще не было и в планах у их родителей.

Сразу после бога идет отец.

Вольфганг Моцарт

Глава первая

Отец

В тот вечер он избил меня, избил, конечно, не до полусмерти, но кровь была, потому что один из ударов в его рабочих перчатках угодил мне прямо по губе.

Все началось как обычно. Утром, спозаранку, когда все мои сверстники видят сны, я уже колол дрова. Отец вставал еще раньше, даже когда пил-спал он мало и алкоголь выветривался из его организма так быстро, что мне казалось, если полицейские по какой-то причине попросят подышать его в трубочку, она не покажет ничего, ни одной сотой промилле. Я так думал в свои пятнадцать, и возможно, спорить я не буду, это было очередное заблуждение, которое я занес себе в мозг, как какую-то заразу.

Дрова я перетаскивал в дом, там было специальное место, рядом чуланом. Что — то типа полки прибитой гвоздями и напоминающей навес. Мне нужно было сделать запасы на день. На топку ночью я занимался рубкой ближе к вечеру, но пока не становилось совсем темно. У нас было несколько коз в загоне, а в амбаре мы держали свиней. Приходилось приносить им еду ежедневно. А зимой отец подготавливал запасы корма заранее, что бы скот не подох с голоду.

Я учился дома, потому что школа была так далеко, что на повозке мне бы пришлось ехать почти целый день, что бы попасть на занятия. Поэтому отец, когда мотался в город, в основном за инструментами или выпивкой, привозил книги для меня сюда. По содержанию все они были разномастные, читать я любил и мне это было не в тягость. Отец же называл это моим отдыхом, ну и соответственно во время моего мнимого отдыха я должен был читать. Когда он напивался, начинал спрашивать, что да как, словно домашнюю работу. Если я отвечал с запинками, а случалось это очень редко, когда книга была какой-нибудь тягомотиной, вызывающей сон, отец бил меня плетью. Но чаще — заводил в чулан и запирал там до утра. Однажды, когда я не успел нарубить дров, из — за того, что коза сбежала и я носился по полям за ней почти до самого обеда, он запер меня на несколько дней. Несколько дней в кромешной темноте наедине с лопатами, граблями и еще кучей всякого садового инвентаря, благодаря которому нельзя было прилечь спокойно даже на пол.

Сидел на холодном дощатом покрытии, засыпал то сидя, то стоя, опиравшись всем телом на дверь чулана. И думал о том, что придет время и я сбегу с этой гребанной фермы так далеко, как только смогу, буду идти, пока будут идти ноги. Но это были лишь мечты. В чулане или в кровати я думал, как ухожу, прощаюсь с домом навсегда. Но это было только в мечтах, потому что осуществить задуманное я не мог, но иногда грезил этим до изнеможения. Иногда я даже представлял, что доберусь до железной дороги, запрыгну в состав и укачу очень далеко от этого места. Там я найду работу, возможно даже физически сложную, где придется впахивать за двоих, но это не страшно — лишь бы платили. Там я встречу любимую девушку, мы заведем собаку и будем жить все вместе в домике у воды. Но опять же, повторюсь, это были лишь мечты, которые растворялись в обыденной реальности, как только я видел отца.

— Вылазь, пацан, — открыл он дверь чулана, снимая засовы.

В темноте я терял счет времени. Выходил я оттуда в полуобморочном состоянии, сил чаще не было вовсе.

Отец отвечал всегда одинаково:

— Прости, пацан. Но ты сам виноват.

Отец никогда не звал меня по имени, сколько я себя помню. Даже когда мама была жива. Я ее почти не помнил, только смутные образы, как она заглядывает ко мне в кроватку или как держит на руках. Я не мог им верить, потому что они были такими не четкими, что сложно было назвать их взаправдашними, а может, все это мне как — то приснилось, что образы остались у меня в памяти, возможно, из сна, а не из детства. Она умерла от дизентерии, когда мне было пять. Так сказал отец, но я почему то ему не верил. Мне казалось, мама просто в один прекрасный день сбежала из этой дыры. Я бы все понял, будь она жива, и если бы она мне это поведала. Я бы даже не обиделся на нее, что она не забрала меня с собой. Возможно, так сложились обстоятельства, поэтому я её не винил ни капли. А возможно, все было как то иначе, знать я точно не мог. Просто придумал себе историю, что она сейчас в лучшем мире, живет в другом городе или даже в другой стране. Пару лет назад я верил, что она вдруг когда — нибудь за мной придет. И как только раздавался стук в дверь, я бежал, надеясь, что это она, моя мама. Но всегда это был кто — то другой: почтальон, знакомый отца или заблудший путник, но не мама.

Отец никогда не был дружелюбен с посторонними. Редко кого впускал дальше порога. Последний раз, кто зашел к нам в дом, был полицейский. Ему то он не стал грубить и не стал выпроваживать. Я подслушивал из своей комнаты тогда сверху, было очень любопытно, зачем к нам пожаловал служитель закона.

— Что — то случилось?

— Да, случилось. Мы опрашиваем всю округу, всех, кто живет в городе и за ним.

— Опрашиваете о чём? — черные, как ночь брови отца невольно встрепенулись.

— Может вы что — то видели или слышали, в лесу. Может нечто подозрительное. Тут неподалеку нашли труп девочки. Она совсем недавно пропала. Возможно, вы слышали крики, или может кого — то видели, бредущего в лес.

— А что я должен был слышать? — смутился отец, словно не слушал полицейского. — В продуктовой лавке мне ничего не рассказывали, был я там вчера. Газет не читаю, так что вы первый, кто мне поведал эту ужасную историю. А что с ней стало? Может с голоду померла, когда заблудилась. Здесь места суровые. Людей здесь живет — по пальцам посчитать.

— Тело девочки изуродовано до неузнаваемости. Её родственники едва ли опознали ее.

— Передайте им мои соболезнования.

— Хорошо, — отозвался полицейский. — Вы не против, если я осмотрю амбар?

— Конечно, конечно. Он открыт. Там мы свиней держим, можете убедиться. Можете и в сарай заглянуть.

— Спасибо. И если что — то вдруг вспомните, номер я вам сейчас оставлю. Звоните в любое время.

— Оставляйте. Но думаю мне и вспоминать то нечего. Мы с сыном редко выбираемся в город. Раз в месяц, не чаще. Работы на ферме по горло. Ну вы знаете. Мы даже людей здесь не видим, в такую глушь только волки загуливают, да и те редко.

— Удачного дня — и полицейский ушел, я понял это по захлопнувшейся двери внизу.

— Тоже мне, нашел убийцу, — пропел возмущенно отец, когда остался наедине с бутылкой. До меня донесся звук, как он ее откупорил.

Потом он удалился на улицу, поприсутствовать при осмотре наших имений служителем закона.

Я пытался вспомнить, что было вчера и позавчера. Это же недавно произошло? В голову, словно какой-то паук, заползла мысль. Вдруг отец что — то знает об этом убийстве? Или, возможно, что он к нему как — то причастен?

Видимо я не любил его так, что любой повод не любить его еще больше, пусть и надуманный, вызывал хоть и маленькую, но радость. И мне хотелось винить его во всем, поэтому я так тогда и думал.

В тот то вечер, помню, он разбил мне губу. Просто так. Поднялся наверх и ударил меня. Я помню лишь его стеклянные глаза, будто смотрящие мимо. Мимо меня. Пьяный урод.

Прошел месяц. Работы не убывало, я ежедневно то косил сено, то рубил дрова затупившимся колуном, то кормил скот, то возился на поле.

Отец латал крышу амбара, там, где она обветшала. Это он делал потому, что как то раз, доски прогнили, и, однажды ночью крыша рухнула вниз, прямо на свиней, несколько которых придавило насмерть.

Пару раз отец ездил в город и пил. А дома почти каждый день. Мне хотелось, что бы я однажды зашел утром, а он больше не проснулся. В Библии говорится, что бы мы любили ближних своих, даже если быть точным, возлюбили. У меня было к нему отторжение. Я иногда думал, что может я и не его сын вовсе, потому что таким, как он, я никогда не стану. Я буду другим, кто бы что в книгах не говорил, о том, что сын является отражением отца. У меня были мечты. Я хотел выбраться из этого захолустья во что бы то не стало. Была одна проблема — отца я боялся так сильно, поэтому не мог осуществить пока побег.

Пока не мог.

Отец делал записи, сидя за столом. Сколько собрали сена. Сколько сделали заготовок. Сколько примерно собрали помидор в это лето. Сколько денег необходимо на определенный инструмент и сопутствующие расходы на материалы. Я не лез в его дела и не смотрел в этот журнал, но заведомо знал, что он там пишет и высчитывает. За козье молоко, если таковое было, он в городе выручал неплохие деньги. В будущем думал разводить кур и как то об этом со мной поделился.

— Скоро мы заживем, пацан, — рассказывал он свои планы по поводу увеличения хозяйства.

Мне хотелось, что бы он звал меня по имени, но впечатление было таким, что он его не знал. Словно я был здесь чужой, временный, как скот в амбаре, соответственно, мне казалось, и отношение было аналогичным. Иногда я думал, что к свиньям он относился лучше. Они хотя бы не видели его пьяную небритую рожу по вечерам, когда запах алкоголя заполнял наш дом сверху донизу. Не видели его рожу и утром, когда он только и делал, что проклинал правительство, их дурацкие законы и войну. Он не любил никого.

* * * *

Отец был очень приметный на внешность. Прохожие, повстречавшись с ним, скорее всего запомнили бы его и даже смогли описать, если бы кто то спросил, видели ли вы такого человека и описали несколько выразительных черт. Широкий лоб, глубоко посаженные карие глаза, щетина от уха до уха, к подбородку превращающаяся в бороду. Волосы всегда зачесаны назад, а в карих, на первый взгляд слегка уставших глазах читалось, что этот мужчина себя в обиду не даст. Он чаще носил комбинезон, в духе работников мастерских в городе, а вернувшись с гаража тщательно тер руки в холодной воде, дабы смыть моторное масло. Поэтому кожа на руках стала у него шершавая, и когда я видел его ладони, мне казалось, что из них торчали занозы.

Что бы еще рассказали прохожие? Наверное, присутствующая у него широкополая шляпа, умастившаяся на голове. Она совершенно никак не сочеталась с одеждой, но отца это особо и не волновало. Трубка в зубах, либо самокрутка — присутствовала чаще чем у многих других местных обитателей.

Когда он мотался в город, одевал драповый пиджак с накладными темно — голубыми плечиками, вшитыми в толстую ткань. Обычные брюки того времени и сбитые от ношения туфли, потерявшие первозданный вид и едва ли хорошо выглядевшие после натирки их краской и воском.

Я был совсем не похож на него. Возможно кто — то из друзей — знакомых отца принял бы меня за далёкого родственника, племянника, или и вовсе за приемыша, но не за сына.

Я встал перед зеркалом и посмотрел на себя. Худые ноги, а руки наоборот, жилистые, от работы в поле. Под глазами веснушки, ярко выраженные скулы, рот, похожий на черту, нанесенную горизонтально карандашом. Глаза схожие с отцовскими, но более юношеские, не озлобленные от прожитого времени.

Я часто себе задавал вопросы и еще чаще придумывал всевозможное ответы.

Хотели ли мои родители меня?

Что бы я, этот некогда маленький карапуз, вырос?

Или мама оставила меня отцу, бросив нас обоих?

Я просто не верил, что ее нет.

У всех должна быть мама.

У меня её нет и я чувствую себя здесь ненужным, не только на ферме, а вообще, на этом свете.

Если меня не станет, отец, мне кажется, даже глазом не моргнет. Сперва он бесстрастно продаст мои вещи, игрушки. Потом, наводя порядок на чердаке, на растопку отправятся мои некогда любимые книжки, где я помечал красным карандашом предложения, которые запали в душу. Затем в огонь отправятся журналы и рисунки. Потом вещи.

А после ветер унесет оставшиеся скрученные куски пепла, раскидает их по полю и холмам, и от меня не останется ничего. Это, мне кажется, очень больно, когда ты не значим. Совсем.

* * * *

— Ну что пацан, может перекусим? Похлебку сделал. Даже мясом пахнет.

— Да, можно.

— Идём.

Я положил колун в сарай, построенный еще до моего рождения. Он стоял рядом с амбаром буквально вровень. В сарае были инструменты, стоял старый автомобиль, который отец из года в год ремонтировал, покупая нужные детали в городе, но каждый раз он все откладывал починку, объясняя это тем, что необходимы были ещё средства, что бы кое что заменить. Но сейчас нет возможности, поэтому может в следующем месяце, году, как появятся деньги, он вновь займется машиной.

Пока мы помылили руки и уселись за стол, посреди нашего двухэтажного домика, на улице стемнело. Отец зажёг свечи и поставил их в подсвечниках на стол.

— Дрова собрать не забудь, — сказал он трезвым голосом.

— Хорошо, пап.

— Не подлизывайся, пацан.

— И не собирался.

— То — то же.

— Можно спросить?

— Валяй, — отхлебнул похлёбки отец. Он сидел напротив меня за столом.

— Полицейский приходил как то.

— Откуда ты знаешь? Да и прошло уже времени, вспомнил тоже.

— В окно увидел его, как он уезжал. Все забывал спросить.

— Ты мне не врешь, пацан? Ты поди подслушивал, о чем мы там разговаривали. А? — отец негромко стукнул ручкой ложки по столу, а потом оскалил зубы, но не злобно.

— Я же говорю, видел в окно. Ты же не любишь гостей, как бы я услышал вас с улицы.

— Выкрутился, ага. Ладно. С трудом верится. Ешь давай.

— Что он хотел то?

— Да чего ты пристал, как пьяный до радио? Когда это было то, говорю? Месяц прошел. — Отец дохлебал суп и уже пил чай, было странно, что не виски. Хотя неудивительно, если алкоголь он плеснул и в чай. — Сказал, что труп нашли девчонки какой-то в лесу.

— Да ну! — попытался выдавить удивление я.

— Убита. Все что мне известно.

— Интересно, сколько ей было?

— Доел? Тогда марш спать. Я сам дрова скидаю. Сегодня я добрый, пацан. — проигнорировал он меня, так и не ответив.

— Спасибо, все вкусно было.

— Завтра тяжелый день, ложись иди.

— Хорошо.

И он задул свечи, кроме одной, поджег ей керосиновую лампу и ушел на улицу. Дверь скрипнула, а я уже поднимался наверх в сторону постели.

* * * *

Я проснулся среди ночи от того, что отец на кого — то кричал. Я потер глаза и в пижаме, не одеваясь, прокрался к лестнице. Отец разговаривал сам с собой, опять напился до чертиков.

— Я сказал тебе, что пора менять, — возмущался он глядя на входную дверь. Рядом с его креслом стояла пустая бутылка. В руке он держал еще одну, наполовину наполненную пойлом.

— Да черт тебя дери, мамаша! Вчерашний вечер был сказочный, — отец глянул на бутылку, будто собеседник находился в ней. Потом опять на дверь, где никого не было.

Я вернулся в постель. В таком состоянии лучше не привлекать его внимания, не дай бог оказаться опять в чулане.

Я всегда хотел дать ему отпор. Он уже не так молод, как раньше, и силы, потихоньку забирала у него выпивка и табак, который он смолил из трубки, когда тот имелся. В этом месяце в городе задержали какие — то там поставки, поэтому отец был без табака уже какое-то время.

Я боялся, что если его ударю, или хотя бы просто отмахнусь, то он меня убьёт. Изобьёт до смерти, пока кровь не хлынет у меня изо рта. Только не такую смерть я себе представлял, если умирать, то быстро, не терпя боль по всему телу. А бил отец больно, оставляя минимум синяков на теле, но достаточно ран в душе у меня, у единственного сына. Мне не верилось, что он был когда — то добрее. Он был всегда строг. Он был всегда зол. Я видел лишь пару раз, как он улыбался.

Исходя из всего этого, лучший способ избежать проблем, это было попытаться уснуть. Я положил голову на кровать и накрыл её подушкой, дабы не слышать его крики на воображаемые образы.

Утром я проснулся от его голоса, доносящегося со двора. Прислушался получше, что бы разобрать, что он выкрикивает. Я подумал сперва, что он там же, где сидел вчера: провел целую ночь и это всё еще продолжалось.

— Чертова собака, пошла прочь! — раздраженно кричал он. Голос был трезв.

Я встал, потёр глаза. Еще не разлипшиеся веки с трудом открылись. Выглянул в окно с видом на двор.

Отец гнал чёрную собаку от амбара размахивая руками.

— А ну пошла! — он направился к ней.

Мне почему то собака очень напомнила волка, только раскрас был совершенно другой. Она не была облезлой или бродячей, судя по виду. Заметив отца пёс отбежал на пару метров, поджав хвост. Как только отец остановился, собака тоже остановилась и присела. Судя по всему она и не собиралась уходить.

— Вали отсюда! — заорал отец так, что мне даже наверху стало не по себе от его голоса, звучащего будто из глубин преисподней.

Собака фыркнула, отбежала еще на пару метров. Отец взял с земли камень и бросил в неё. Но не попал. Пёс ретировался. Видимо думал, что его здесь накормят. Животных отец по видимому тоже ненавидел, как и людей. Или, возможно, сказывалось утреннее похмелье, что он был так раздражён. Так зол, что сам напоминал бешенную собаку.

Я спустился вниз, умыл лицо, зачерпнув ладонями воду из бочки. Воду мы брали из колодца, неподалёку, за сараем и амбаром, вырытым еще до моего рождения самим отцом. Потом натаскивали в дом, пока бочка не наполниться доверху.

— Проснулся, — услышал я с улицы отцовский голос, едва спустившись по лестнице.

— Да, — досадно отозвался я.

— Тебя дрова ждут. Потом сорняки. Потом поле. В этом порядке, как я сказал. Понял, пацан? — голос отца шёл так же, с улицы, но он по ходу уже возился с машиной в сарае.

Я ответил, что понял. Вышел на улицу, в солнечное утро. Дверь была подперта пеньком.

— Сейчас позавтракаем и я в город. Ты за главного. — Отец выглянул из приоткрытой двери сарая. На лбу его красовалась сажа. Точно ковырялся под капотом.

— Есть, — кивнул я.

— Помнишь правила?

Конечно я их помнил. После порки сложно было забыть. Я продиктовал ему их.

— Никого не впускать. Ни с кем не разговаривать. Если кто — то спросит старших, отвечать, что ты скоро придёшь.

— Всё правильно, пацан. Нам заморочки не нужны. Путники пускай идут нахер. Нас их проблемы не колышат. Запри дверь, как пойдешь работать в поле.

Я кивнул, смотря в ту сторону, куда убежал чёрный пес.

— Что там увидел, пацан?

— Ничего. Задумался, пап.

— Есть пошли. Задумался он. — Отец вышел из сарая и снял грязные рукавицы. В руках его было ведро с мутной водой, сверху, на нем же, раскачивалась чёрная тряпка. Рубашка вся на отце пропиталась пятнами пота. Он стянул её через голову.

Когда он умылся, мы сели за стол. На завтрак была картошка и кукуруза. Отец не сильно хотел есть, а просто ковырял вилкой в тарелке. Я же уплетал за обе щеки. Как может не быть аппетита на свежем летнем воздухе?

— Можно спросить, пап?

— Валяй, пацан.

— Мне показалось, или нет? Собака была у нашего амбара. Чёрная такая.

— Иж ты какой ты у нас любопытный. Это чёртова шавка меня достала. Увидишь её, бери ружье и застрели, я разрешаю. А то она повадилась сюда приходить, — отец одел картофелину на вилку и поднес ко рту, потом словно нехотя проглотил.

— Она не первый раз пришла? — удивился я.

— Не первый. Вот недавно за амбаром что — то вынюхивала, наглая псина. Да еще гоню её, а она уходить не хочет. А на той неделе вообще на крыльце у нас дрыхла. Я только дверь открыл, она смылась так быстро, что я нихрена и понять не успел.

— Ясно.

— Не вздумай давать ей еды.

— Хорошо, пап.

— Я не шучу, по поводу того, что бы ты её пристрелил, надеюсь, понял?

— Да.

— Ну всё, — отец встал из за стола. — Я поехал, пацан. Посуду помой, как доешь. И мою тарелку тоже.

— Хорошо.

Я услышал скрип колес. Это приближалась павозка, на которой можно было добраться до города. По такой дороге она не ездила только тогда, когда дождь размывал накатанные колеи. Или когда снег шел так сильно, что от нашего дома оставался только второй этаж, а первый утопал в сугробах.

Отец взял трубку со стола, сунул за пазуху свою книгу учета и удалился, отсалютовав мне напоследок. Скорее всего без бутылки он не вернется. А может приедет к вечеру, прихватив с собой побольше, чем одну единицу пойла. В итоге я не ошибся.

* * * *

Я вырвал все сорняки, помыл посуду, накосил сена и притащил его в амбар. Накормил нашу живность. Жара стояла дай боже. Лето все-таки. Отец вернется не раньше вечера, а сейчас только середина дня, так что я сегодня могу заниматься, чем хочу. Может это и есть счастье?

Сначала я забрался на чердак, пыльный и окутанный по углам паутиной. Там валялись старые газеты. Некоторые из них от времени потеряли первозданный вид, и соответственно текст на них был теперь не читаем, а в некоторых случаях отсутствовал вовсе, стершись.

Еще раз повторюсь, что читать я любил, всё, кроме отцовских книг. Просидев на чердаке без дела и надышавшись пылью, я решил побаловаться ружьем. Оно лежало в металлическом ящике в комнате отца. Дужка у замка всегда была не продета в паз. Замок просто был наброшен, что бы дверца не болталась. Я вынул замок и вытащил гладкоствольное ружье, тяжелое, словно гиря. В шкафчике лежала коробка красных патронов с серебряным основанием. Их я трогать не стал, они, я знал, были по счету.

Я вскинул ружье, целившись сперва просто в стену. Пальцы руки я держал на спусковом крючке. Сделал вид, что стреляю. Даже представил, как в стене появляется дыра от выстрела и улыбнулся. Потом я направился к окну, перебегая от стены к стене, как бы прячась за укрытиями, как это делают парни в вестернах, когда начинается заварушка с последующей пальбой куда не попадя.

Я выглянул вместе с ружьем на улицу из окна и целился сперва в амбар, затем в сарай. Сделал еще несколько выдуманных выстрелов, смешно их озвучив. Но вскоре опустил стальное ружье, покрытие которого ослепляюще блестело от лучей солнца. На улице возник пёс, тот самый, про которого рассказывал отец. Пес сидел между сараем и домом, так близко, что если бы я вышел из дома, скорее всего налетел бы на него. Тёмный окрас и маленькое белое пятно сбоку. Он навострил уши и смотрел на меня черными глазами — бусинами. Потом тихо гавкнул, как бы говоря» Все, ты поймал меня, сдаюсь».

— Кыш, — крикнул я сверху, хотя мне не хотелось того, что бы он ушел.

Мне было интересно. Было интересно, чего он постоянно сюда приходит. На мои слова он никак не отреагировал, только зевнул во всю пасть не сводя глаз с окна второго этажа.

— Отец если придёт, то застрелит тебя, так и знай, — сказал я собаке. Та словно поняв человеческую речь, заскулила. Или мне почудилось?

Я взял ружьё с собой и спустился вниз. Патроны трогать не стал. Я был уверен, что собака не представляет никакой опасности. Она просто раздражает отца, он ведь здесь хозяин, без его ведома соваться сюда запрещено даже животным.

Пёс сидел все там же. Вновь зевнул при виде выходящего из дома меня. Принюхался. Я аккуратно присел рядом, положил оружие. Животное не сводило с меня чёрных глаз, а хвост его отбивал чечётку по земле, поворачиваясь то направо, то налево.

— Не бойся, малыш, — протянул ему ладонь я. Тот слегка отпрянул, а потом подставил мордочку, что бы его погладили, что я в итоге и сделал. Шерсть была мягкой, словно перина.

— Хороший мальчик, — сказал я своему новому другу.

Пёс прижался к земле, не переставая вилять хвостом. Он казался голодным и когда я спросил, хочет ли он есть, пёс гавкнул в ответ с согласием. Ну или мне так показалось — по собачьи я мало что понимал.

Я взял ружьё и направился в дом, пёс последовал следом. На пороге я остановился, поднимаясь на дощатое крыльцо, которое всё планировал заново перекрыть отец, так как доски разбухли во время сезона дождей и потеряли первозданный вид.

— Тебе в дом нельзя, — изобразил руками собаке жест запрета я, удерживая ружье под мышкой. — Жди тут, сейчас я что нибудь принесу поесть, дружок.

Собака словно опять поняла и послушно вернулась туда, где сидела, когда я первый раз вышел из дома.

Умный питомец, не иначе. Если отец вернётся раньше и увидит меня с ним — запрёт вновь в этом гребанном чулане. И изобьет. А этого я не хотел больше всего на свете. Мне просто не хватало кого — то, с кем я могу побыть. Кого — то помимо отца. И встреча с этой собакой развеяла мою обыденную жизнь с работой на поле, бесконечной рубкой дров и придирками отца по поводу и без.

Может мне просто не хватало друга и я чувствовал себя одиноким и никому не нужным в свои пятнадцать?

Я думал тогда, что моя жизнь дерьмо. Пустая, беспросветная каторга. Тогда я и думать не мог, что вскоре все покатится в такую пропасть, которую я бы назвал не иначе, как ад.

Все началось, конечно, с этого пса, будь он проклят.

Судьба преподносит нам порой такие сюрпризы, что, словно какая — то черная тень, возможно тень дьявола или кого — то ещё, из мест забвения, нависает над тобой, будто грозовая туча. И ты осознаешь, понимаешь, что иного пути нет, как бы ты не старался — свернуть с этой тропы уже не получится. Время жить и одновременно время умирать. Может не телом, но душой точно.

Да, скоро случится что — то плохое.

Ты чувствуешь, как оно приближается по рельсам судьбы?

Я вернулся с булкой хлеба. Зря я взял её целиком, а не отломил часть, но об этом чуть позже.

— Держи, — бросил я хлеб псу, оторвав от булки кусок, который умещался примерно в ладонь.

Тот радостно подскочил и вцепился в еду зубами. Себе я тоже оторвал кусочек, который тут же частично последовал мне в рот. Отец ненавидел, когда я отдирал от булки части. — Хлеб, — говорил с упреком он, — святая еда, которая спасла нас и наших солдат на войне от голода, его нужно резать, вбей себе это в свою пустую голову. Ты должен уважительно относится к этой булке. Возможно, она и тебе спасет жизнь.

Я же не слушался. Не маленький уже. Ту часть, которая осталась отцу, я потом обрежу ровно ножом, на всякий, что бы не угодить в дальнейшем в чулан или не схлопотать затрещину.

Собака проглотила кусок и направилась ко мне, глядя на зажатую булку в руке. Тут я вспомнил, что забыл ружьё в доме. Мне ничего не угрожало, просто нужно не забыть убрать его на место, дабы избежать допроса — «что да почему».

Я глянул на пса. Тот в наглую тянулся за оставшимся куском у меня руке. Я убрал руку. Нужно оставить хлеба отцу, иначе «тюрьмы» мне не избежать.

Пёс вдруг зарычал и оскалился. Глаза его налились злобой и он, такое сложилось чувство, приготовился к прыжку. Я остолбенел.

Это потому что я не отдал ему всю булку?!

Пёс залаял, как безумный. Белые клыки засверкали в розовой пасти, оттуда же брызнула слюна.

— Тише, тише, — попятился я.

Хлеб выпал из рук и пёс вцепился в него, откусывая большие куски. Он, то и дело поднимал морду и злобно смотрел на меня. Я сделал шаг назад и споткнулся о ступеньку крыльца. Собака рванулась ко мне. Я едва успел закрыть лицо рукой. Челюсть пса сомкнулась на моей кисти, ниже локтя. Я заорал, боль пронзила руку и разлетелась болезненной вспышкой по всему телу. Пес драл мне руку, а я со страху превратился в безжизненный мешок. Что — то теплое потекло по ладони. Кровь. Наконец я пришел в себя и попытался скинуть бешенную псину. Шлепнул её по морде дважды. Бестолку.

Зубы попали на кость и я почувствовал ужасный скрежет где — то в голове, словно наживую мне вырывали зуб тисками для печи.

Тут вдруг что — то громыхнуло. Я оглох. Кто — то стрелял, стрелял так близко, что звук выстрела лишил меня на какое-то время слуха. Собака обмякла и свалилась на бок с открытым ртом, из которого сочилась кровь. Моя кровь. В туловище собаки я увидел огромное отверстие, там же, отсутствовала шерсть.

Я отдёрнул раненую руку и прижал к себе. Поднял глаза. Гул сердца отдавал в виски и мир начал плыть, отдаляться, будто я смотрел в подзорную трубу, только эффект был совершенно противоположный. Предо мной стоял отец, в руках он держал своё ружье, направленное в мою сторону. На лице его вырисовывалась злость, на шее пульсировала вена.

— Почему ты сука никогда меня не слушаешь?! Я тебе что сказал, пацан? Не корми этого грёбанного пса!

Отцовский запах перегара слегка опередил последующий его удар, добравшись до моего носа первым. Я упал лицом наземь и потерял сознание. Мне показалось, что я умер в тот день. И опять, оказалось, я ошибся.

Глава вторая

Дорога

Можно было и не гадать, где я очнусь. Темнота была осязаема. Я поднялся и почувствовал, как болит лицо, а если конкретно челюсть. Попробовал открыть рот и боль усилилась, отдавая в затылок.

— Козёл, — промямлил я отчаянно.

Оказывается все это были лишь «цветочки». Когда я попробовал двигать рукой, её пронзил словно град огненных стрел. И каждая из этих придуманных стрел несла боль. Пальцы едва сжимались. Я приложил целую руку в область раны. Хотел проверить, сильно ли мне навредила эта безумная псина. Оказалось, что рука накрепко замотана не то бинтом, не то тряпкой, которая опоясывала всю ладонь. Поэтому и пальцы едва двигались.

Хоть за повязку спасибо, подумал я. Отец по идее мог бросить меня сюда и истекающего кровью, я бы и не удивился. Задел спиной лопату и та стукнула по затылку. Я выругался, стараясь больше не делать резких движений. После них становилось и так, и так больно.

Ну и сколько он меня теперь тут продержит? День или два?

Скрипнула половица, где над головой. Значит отец у меня в комнате. Туда он редко захаживает. А на что там смотреть? На старую кровать или тумбу со сломанной дверцей? На стопки книг, которые лежат друг на дружке? Верхняя, в неровном столбике, всегда пыльная.

Еще один скрип, совсем рядом.

Можно мне уже быть умнее. Следующий раз возьму с собой свечу и спички: хотя бы не умирать от скуки в кромешной темноте.

Не знаю сколько я тут пробыл, время здесь будто останавливалось. Хотелось есть. До боли хотелось.

— Следующий раз нужно подготовится, — прошептал я себе под нос. Опять скрип сверху — сердце гулко застучало. Мне почудилось, что отец меня слышит, слышит даже здесь. Слышит мой шепот. Мои мысли.

Он выпустил меня к вечеру следующего дня. Получается, я провел в чулане больше суток.

Отец был трезв. Лицо было серьезным до невозможности. Ни одна морщинка не двигалась ни в уголках глаз, ни в уголках рта. Полная невозмутимость.

— Есть будешь?

Я виновато кивнул и вышел на свет керосиновой лампы. На улице были сумерки, а где — то в далеке, там, где заканчивалось поле, почти спряталось солнце.

Ели молча, при свечах. Маленький мотылек впорхнул в комнату, пролетел над столом, метнулся к свече. Вспыхнул секундным пламенем и упал с опаленными крыльями рядом у тарелки с салатом. Отец смахнул его рукой на пол и посмотрел из — под бровей на меня.

Я вопросительно в ответ.

— Больше ружье не бери, — сказал он, как отрезал.

— Хорошо, — ответил я, доедая картофелину.

— Хорошо, — повторил зачем то он.

— Как в город съездил?

— Хреново. Не доехал. Колесо сломалось у повозки. До поезда далеко. Поэтому домой и вернулся. И как получается — не зря. Я всегда знал, что тебе срать на мои слова. На то, что я тебе говорю, распинаюсь тут…

— Ну пап…

— Помолчи, когда старший говорит.

Я проглотил комок образовавшийся в горле.

— Если не будешь слушаться меня, мне придется сделать тебе больно. Усёк?

— Да.

— А теперь на поле, пока совсем не стемнело. Там все заросло, пока ты прохлаждался в чулане.

— Хорошо. Пап…

— Ну, говори.

— Можешь меня больше не запирать там, прошу…

— Да что ж ты сразу то не сказал, — развел руки отец, отчего напомнил мне весы. — Сказал бы сразу, что тебе это не нравится, и дело с концом.

Я чувствовал, что он лжёт. Играет со мной. Издевается.

— Значит больше никаких чуланов?

— Значит больше никаких чуланов, — хлопнул по плечу меня отец.

Я пытался увидеть на его лице фальшь и лицемерие, но не увидел ничего. Лицо его словно булыжник — не источало никаких эмоций.

* * * *

Все шло своим чередом. Жизнь медленно текла, возвращаясь в обычное русло. Колка дров, кормление скота, обед, работа на поле и в конце дня солнце, лениво опускающееся за горизонт. А потом всё по новой, будто на повторе.

Но вот однажды ночью мне приснился сон.

Кошмар был таким реальным, что я принял его за явь.

Я проснулся ночью от своего тяжелого дыхания. Оказалось, что это дышал не я. Это был пёс, тот самый, которого застрелил отец. Он забрался на мою кровать, его передние лапы уперлись мне в грудь. Пасть открыта, оттуда торчит наружу розовый язык. Вместо правого уха — болтающийся на красной жилке и покрытый волосами кусок мяса. Я посмотрел в глаза псу, отчего мое тело просто парализовало. В зияющих дырах, вместо зрачков, ползали белые безглазые черви. Пёс поднес морду к моему лицу так, что мы почти сомкнулись носами, а его тяжелое дыхание обдавало меня воздухом из ноздрей. Несколько червей выпали из глазниц мне на грудь и я закричал.

Проснулся мокрый, запутавшись в простыне.

Спустя пару дней, сон забылся как и все остальные сновидения. Мы же их постоянно забываем, ведь так?

Отец зачастил в город. У меня не было сомнений, что он мне что — то не договаривает. Это как минимум. То телега у него сломалась, то лавка закрыта, поэтому придется еще раз мотанутся в город, говорил он. Мне было хорошо одному, когда он уезжал, в эти моменты я переставал чувствовать себя мальчишкой попавшим на каторгу. Приезжал он, в основном, как сгущались сумерки, или и вовсе по темну. Раньше он такого никогда не делал. Возможно, там у него появилась женщина, потому что он приезжал не пьяный. Запах алкоголя был, но умеренный. Поддатый отец при этом стал мягче. Вряд ли виноват тот случай с собакой, потому что после него он сам превратился на время в бешено лающую собаку. Я пытался держаться как мог, старался не то что бы угодить ему, но хотя бы не создавать проблем. Не провоцировать.

Рука зажила и я снял повязку, наконец — то.

Как то утром отец ушел в гараж, как он иногда делал. Я уже решил, что в этот день в город он не уедет, потому что повозка давно проковыляла мимо и ехать ему было бы просто не на чем. Но с амбара, когда я высыпал остатки картофельной кожуры и еще не есть чего из ведра свиньям, услышал то, что сначала принял за слуховую галлюцинацию. Это был шум работающего двигателя. Тот урчал из сарая и, прислушавшись, я убедился, что органы слуха меня не обманывают.

Я высыпал корм и рванул к сараю, держа одной рукой пустое ведро, а другой размахивая, будто это добавило бы скорости. Я просунулся в небольшой проем среди приоткрытых дверей. Раздался сигнал клаксона и я в удивлении попятился. Отец сидел за рулём, а в зубах его дымилась самокрутка. Машина была такая, как я видел в фильмах. Большие фары, тонкие широченные колеса, отец её полностью доделал, потому что я помнил, как она выглядела раньше: каркас с пружинками и шурупами, какие-то металлические крепления и две пары колес, соединенных перекладиной. Вот и всё.

Отец заметил меня и ухмыльнулся.

— Открывай ворота, пацан!

Я потянул обе створки и, когда те были распахнуты, подпер их подручными камнями. Автомобиль предстал во всей красе. Осталось покрасить кузов и он стал бы таким, каким я видел машины у богачей в городе. Я не мог понять тот момент, откуда у отца взялись финансы на ремонт, на детали, ведь буквально недавно, отец разговаривал по телефону и я слышал внизу его строгий голос, говорящий кому то, что он в данный момент на мели.

— Слышал хоть раз, пацан, такие слова как «Американская мечта»? Ну, ты чего растерялся? Смелее!

— Слышал, конечно. В книге «Большие надежды» читал об этом.

Отец вновь нажал на клаксон и казалось на его лице появилась легкая улыбка. Возможно, это автомобильное стекло исказило реальность. А если всё — таки нет?

— Ну вот же! Вот же она, американская мечта, пацан!

Отец нажал на газ и двигатель набрал обороты, колёса тут же завращались и я отступил, когда автомобиль почти со мной поравнялся, выезжая из мнимого гаража, которым был наш сарай.

Отец смаковал самокрутку. Притормозив, он опустил стекло так, что оно пропало в двери, потом высунулся и на лице его читалось ребячество. Словно ребенку дали игрушку, которую он больше всего хотел. Именно так выглядел мой отец.

— Как тебе техника, пацан? Ну же, не скромничай, — перекинул он самокрутку из одного угла рта в другой, как конфету.

— Классная, пап.

— Тогда чего ты такой кислый?

— Где ты взял денег?

— Заработал, пацан. Разве мы не можем себе позволить хоть чего — то, что имеется у других?

— Наверное, можем, — промямлил я, не придумав подходящих слов.

— Почему жирные городские обитатели едят то, что нам не по карману, а мы давимся картошкой и погибаем в нищете?

Я пожал плечами.

— Потому что мы должны быть решительными, бесстрастными. Тогда и работа будет. А там и деньги. Много денег. Усёк?

— Да, пап.

— Повтори!

— Усёк!

— Молодец! А теперь забирайся в машину и поедем.

— Куда? — мои глаза засверкали как алмазы.

— Кататься! В город! Залазь, пацан, пока я не передумал. Ты и так взаперти сидишь и только!

Я аккуратно открыл дверцу и забрался в просторный салон. Отец внутри все оббил деревом, красиво, ничего не скажешь. Я почувствовал себя человеком, на которого свалилось несметное богатство.

Мотор громыхнул, словно выстрелом, и потом набрал обороты.

Я поглядел назад, сквозь стекло. Дом наш, амбар и сарай начали уменьшаться, вскоре и вовсе превратившись в крошечные точки за спиной. Когда мы выехали на более менее накатанную дорогу, позади виднелось лишь поле и больше ничего. На небе ни облачка, просто бесконечная синева, уходящая в вдаль.

Отец бросил остатки самодельной папиросы щелчком в окно и полностью сосредоточился на дороге, методично крутя руль.

Я глядел в окно, рассматривая мелькающие деревья, домики, жителей, копавшихся у себя на полях. Кто — то из них махал мне и я отвечал им взаимностью. Отец молчал и крутил баранку. Мы промчались мимо пастбищ, снопов сена, раскиданных хаотично по окрестностям, будто какие-то сказочные стражи застывшие в молчании.

Мелкий дождь заморосил в лицо, но это было не помехой для меня, я все так же высунув лицо внимал ветру, трепавшему мои волосы.

— Ну как тебе наша колымага? — спросил отец.

— Обалденно!

Поля сменились холмистой местностью и накатанная колея завиляла словно змея хвостом.

Потом мы въехали в хвойный лес, который возник так неожиданно, что мне показалось сперва, что это какая — то громадная волна, летящая нам навстречу.

Я даже на секунду зажмурился, ожидая смертельного столкновения. Когда открыл глаза, деревья тянулись справа и слева. Высокие, с пышными темно зелеными ветвями. А запах! Запах хвои проник в салон и я не мог им надышаться. Уж лучше, чем в амбаре со свиньями!

В голову, правда, закралась странная мысль. Если сейчас я счастлив, мне придется за это расплачиваться? Потому что я помню хорошие дни, когда после них вдруг наступала просто невероятная задница. Будто Господь сначала радовал какими-то событиями, а когда ты становился хоть на мгновение счастлив, отбирал это моментально. А ты как зачарованный пытался лишь понять — почему.

От запаха леса у меня что — то сжалось в груди. Так же, как начинает захватывать дух, когда все сильнее раскачиваешься на качелях.

Но ощущение было такое, будто я здесь бывал. Бывал совсем недавно. Странное чувство, если учесть, что я либо на поле, либо в амбаре, либо в чулане.

— Я не помню эту дорогу, — вдруг сказал вслух я.

Мой язык в данном случае опередил мозг так, что аж стало не по себе, что вместо того чтобы обдумать эти слова хорошенько, я ляпнул их вслух.

— Эта дорога гораздо короче, чем та, которой обычно везут извозчики, — спокойно ответил отец, не отрываясь от дороги, которая тем временем заиграла кочками, отчего нас внутри то и дело потрясывало.

— Почему же тогда здесь не провозят пассажиров? — не унимался я, — дорога здесь ничем не лучше той, старой, как мне кажется.

— Говорят, что, кто здесь остановится, в этом лесу, тот навсегда пропадает, — отец повернулся и глянул мне в глаза, и это, пожалуй, напугало меня больше чем им сказанное.

— Не пугай меня, пап. Это ж брехня, да?

— Люди много чего говорят. То черная кошка их пугает, то разбитая кружка.

— Это точно…

— Если всему верить, можно сразу лечь и сдохнуть, пацан.

— Пап, там кто — то на дороге! — я закричал так, что не узнал свой голос.

Отец нажал на тормоз и я стукнулся лбом по инерции, аж искры забегали перед глазами. Синяк точно я себе заработал. Как минимум.

Впереди и вправду стоял темный силуэт. Буквально в пяти — шести метрах от нашего автомобиля. Было не темно, но почему то этот силуэт стоял словно в тени, поэтому невозможно было понять девушка это или парень. Или вообще пугало, кем то оставленное на дороге.

Отец посигналил. Силуэт отреагировал и отошел с дороги. Это была женщина. Какая — то одежда, нацепленная поверх тела, лоскуты да и только; лицо старое, но не пожилая; в руках авоська не то с грибами, не то с чем еще.

— Что встала, старая? — крикнул ей отец, высунувшись из окна.

— Вы мне не поможете? — сделав пару шагов, женщина присела на землю, словно потеряв равновесие, и заплакала, правда лицо отвернула и слышны были лишь её всхлипы.

— Пап, мы должны ей помочь, — замолил я. — Видимо она заблудилась!

— Я бы свалил отсюда к чертям собачьим, — сказал мне отец. — Женщина, что с вами?

— Вам плохо? — пересел я за спину отца и приспустил стекло.

Незнакомка не ответила, сидела с зажатой в руках авоськой. Волосы с редкой сединой трепыхались на ветру, словно вылезшая из стога солома.

— Давай уедем? — спросил серьёзно отец, хотя он всегда принимал решения за нас двоих. Всегда.

— Ей плохо, пап, давай… давай поможем, а? Хотя бы спросим, что с ней, может беда какая…

— Хорошо.

Отец вылез из машины и направился к старухе у обочины. Подошел и положил руку ей на плечо. Я за всем этим наблюдал так внимательно, что не почувствовал, как двое неизвестных в платках, скрывающих всё на лице, кроме глаз, и в широкополых шляпах, подкрадывались к нашему автомобилю.

Я уловил какое — то движение в зеркале заднего вида.

В этот момент старуха скинула накидку и обернулась к отцу. Вместо бабки возникла женщина со шрамами на лице, волосы собраны в пучок, на вид лет сорок, но выглядит так, будто половину своего возраста она провела за решеткой. Седой парик она отбросила в сторону.

— Стой на месте! — лжестаруха направила револьвер возникший из — за пазухи в грудь отцу. Тот замер в оцепенении.

Двое оказались рядом с машиной, едва я успел крикнуть. У них не было револьверов, но у одного была бита, а у второго складной нож в состоянии боеготовности.

Я закрыл окна так быстро, что показалось, будто это сделал не я вовсе. Запер дверь изнутри. Посмотрел, что отец оставил ключи в зажигании. Потом глянул на отца: тот пятился назад от старухи, а та в свое время тыкала в него пистолетом и нервно махала в сторону нашей машины. Что — то спрашивала у отца.

Незнакомцы окружили машину.

Сердце гулко стучало, и мне показалось что мир замер. Отец посмотрел на меня и я всё понял.

Не знаю, его ли взгляд подсказал мне, что делать или это был инстинкт самосохранения, или, возможно это был я сам. Я прыгнул на переднее сидение, когда заднее стекло разлетелось вдребезги от удара биты. Не успел незнакомец со скрытым под платком лицом показаться, как я повернул ключ в зажигании и машина выпустила газы сгорания. Я вдавил ногой педаль, переведя рычаг скоростей на обратный ход.

Я водил лишь однажды, маленьким. Отец давал рулить в городе на маленькой игрушечной машине на моторчике, в которую сейчас я бы едва протиснулся. Это было чудесно — тогда.

Сейчас это было так страшно, очень. Но я словно знал, что делать. Это было подсознательно, никто мне не объяснял, как, и что нажимать. Я повторил лишь то, что делал за рулем отец во время езды.

Грабитель слева отлетел от машины, когда автомобиль рванул назад. Второй грабитель, справа, сдернул маску и оголил желтые зубы.

Я увидел, как отец ударил женщину по руке и револьвер, кувыркнувшись в воздухе, отлетел в сторону леса. Завязалась драка. Я вновь перевёл глаза на неизвестного, тот перекинул в зубы нож и бежал за машиной. Другой незнакомец растянулся на дороге, рядом лежала бита.

Я резко нажал тормоз и перевел рычаг передач на первую скорость, потом вдавил педаль газа до упора. Я сам был удивлен, как ловко у меня получается, но об этом думать и размышлять сейчас было точно не время. Машина начала набирать скорость, бегущий навстречу залетел на капот, вцепившись в выемки на металле. Платок его унесло ветром и предо мной предстало обезображенное лицо, точнее его часть. Ожог тянулся от щеки и выше — видимо огонь оставил свои отпечатки на лице грабителя.

— Тормози, щенок! — заорал человек с обожжённым лицом.

— Как скажешь, — сказал я себе под нос и резко надавил педаль тормоза так, что бандит, сделав кувырок, улетел вниз, под колеса. Я нажал газ, но на пути ничего не было.

Я мечтал сбить этого ублюдка.

Откуда у меня такие мысли…?

Грабитель возник справа от автомобиля и ударил кулаком по стеклу, не отставая. Когда он успел меня догнать?

Осколки с треском влетели в салон как конфети. Бандит бросился следом, пока я мчался на автомобиле в сторону, где был отец.

Тот бандит, что был с битой, теперь уже избивал отца, а лжестаруха стояла поодаль и смотрела.

Она увидела приближающуюся машину и указав рукой, что — то затараторила незнакомцу в платке. Отец лежал согнувшись на земле, среди леса и накатанной колеи. Похоже он был без сознания или…

Ты хотел сказать мертв? Ты был бы рад, если бы его в один миг не стало? Ты же этого хотел? Не так ли, пацан!?

— Нет! — заткнул я внутренний голос.

Резко повернул руль и почувствовал, как что — то острое почти дотянулось до моей кисти. Гнавшийся за мной грабитель почти протиснулся в салон, запрыгнув на ходу. Он тянулся к пассажирскому сидению, там, где был я, рукой с ножом. Лезвие сверкнуло совсем рядом, и тут я нажал тормоз, а потом вновь вдавил газ. Бандит вывалился в окно, но не выпал совсем, а повис, ухватившись за край окна, где совсем недавно находилось стекло.

— Тебе конец, — промямлил он и вновь начал втискиваться в дверной проем, не обращая внимания на осколки и скорость.

Старуха выставила револьвер прямо на меня и прицелилась, словно размышляя, в какую часть головы ей лучше шмальнуть. Десять метров до лежащего на земле отца. Я сжал кулак и стукнул по голове карабкающегося бандита в окне. Удар был не сильным, думаю, отец бы сказал, девчачьим, но этого хватило, что бы враг вылетел на ходу из автомобиля. А потом закрутился по земле как юла.

Раздался хлопок и переднее стекло превратилось в паутину с маленьким отверстием. Пуля ушла немного в бок, пробив стекло и застряв где — то позади, в металле корпуса.

Я повернул руль, машина охотно послушалась и женщина, обомлев, попыталась отскочить, но задней частью машины, ушедшей в занос, её снесло так, словно это был товарный поезд.

Грабитель снял маску и из его рук от неожиданности вывалилась бита. Он прекратил пинать отца, а просто встал как завороженный и смотрел мне в след. Я давил тормоз. Машину слегка подбросила на выходе из колеи, но все-таки мне удалось затормозить прямо перед лесом: от переднего бампера до ближайшего дерева было лишь пару сантиметров.

Я выскочил из автомобиля, даже сразу и не сообразив, что он сейчас являлся лишь одним моим укрытием от нападавших.

«Их же трое, понеслось в голове, а ты, черт побери, один, в лесу!»

Но тут вдруг я понял, что не все ещё потеряно, когда увидел, что отец в сознании. Отец вскочил, и, схватив вражеское оружие, сбил с ног растерянного грабителя, который не понимал, что произошло.

Бита в крепких руках отца мелькала то вверх, то вниз, прилетая по распластавшемуся на земле врагу.

— Пап!

Отец замер с битой в руках. На конце её блеснула кровь.

— Ты как?

— Жив, — я подбежал к нему. Грабитель жалостно стонал, покрытый ссадинами и ушибами.

— Прошу… — взмолился он.

Отец ударил его еще раз, по макушке и тот свалился без сознания.

— Пистолет! — завопил я, увидев, как лжестаруха ползет на животе в сторону лежащего на земле огнестрельного оружия. Ноги её неестественно выгнулись. Видимо ей хорошенько досталось от встречи с машиной.

Отец бросил в её сторону биту и та, сделав пару оборотов, угодила ей по лбу. Женщина замерла, будто поверженный враг.

Впереди на дороге поднялся грабитель, который догонял меня с ножом в зубах. Лицо в кровоподтёках. Он сделал шаг с трудом, нам навстречу, и я разглядел, что — то торчащее у него из груди. Это был его собственный нож. Видимо, вывалившись из мчащегося автомобиля, он каким-то чудом угодил на свое холодное оружие сам.

— Не смотри, — отец закрыл мне шершавой ладонью глаза и развернул меня на месте.

Грабитель на дороге обмяк, бессильно опираясь на колени, так и замер навсегда. Словно уснул во время молитвы.

— Что им от нас надо, пап?

— Машину, деньги, украшения. Идём, пацан. Надо уходить. А то вдруг ещё их дружки где — то поблизости, на выстрелы прибегут не дай бог.

Мы сели в машину и ретировались, оставив всё как есть.

Парень, налетевший на свой нож, как — то приснился мне. Он спросил:

«Зачем ты меня убил, пацан? У меня же дети».

Я не знал, что ему ответить — ни во сне, ни на яву.

На яву точно не о чем бы было разговаривать, он был бесповоротно мертв.

Хорошо, если их шайка закапала его, как положено, а не оставила одного в лесу гнить.

Я думаю лишь одно. Сколько людей они успели обобрать или убить, прежде чем мы дали им отпор?

И ещё, вот что. Когда мы миновали лес, за оврагом я разглядел несколько брошенных машин, которых почти не видно с дороги. Они слегка поросли травой, а у одной отсутствовало колесо и дверь. Видимо мы были не первые жертвы. И ещё я могу с уверенностью сказать то, что мы с отцом еще легко отделались. В тот раз.

* * * *

Небо заволокло так, что солнца не стало видно. Мы как раз подъехали к городу, когда разыгралась непогода и на горизонте, там, где расстилался бескрайний лес, блеснула ослепительная полоса молнии. Отец махнул мне рукой и мы, прикрывая головы от внезапно начавшегося дождя, добежали до местного бара, за забором которого мы припарковали свой автомобиль.

По идее, нужно было вернуться домой. Но отец решил так, как решил.

Над баром раскачивалась деревянная вывеска с надписью «Солод и хмель»

Мы юркнули внутрь. В заведении было просторно и трактирщик встретил нас приветствующим жестом, подняв руку. Он стоял за барной стойкой, где просиживали свои задницы вечерами и днями местные запивохи. Я знал, что отец захаживал и сюда, когда посещал «Юнион». Я верил и надеялся, что он приехал сюда не напиваться как обычно.

Мы расположились за столиком в углу, над которым из стены выглядывала голова оленя, чучело которого украшали рога, очень похожие на куст.

— День добрый, — подошел к нам трактирщик, едва мы сняли мокрые шляпы.

— Привет. Пинту пива и что нибудь для парня, — показал отец на меня.

— Клюквенный сок, если можно, — устало улыбнулся я хозяину заведения; день был тяжелым, и я еще не совсем отошел от стычки на дороге.

— Сейчас принесу, — безразлично осмотрел нас трактирщик и удалился.

Я смотрел на отца. Лицо в мелких ссадинах. Он задумчиво сидел и смотрел в сторону, где компашка среднего возраста играла в пул. В заведении звучала тихая музыка, что слов было не разобрать, хотя мелодия лилась знакомая.

— Зачем мы здесь, пап?

— Пока что расслабиться. Или ты уже домой захотел?

— Нет.

— Пап… я это, хотел извиниться. Машину помял… ещё стекло…

— Да нормально всё. Главное живы. Весёлая поездочка, ничего не скажешь. А стекло у меня в сарае есть, как домой приедем, поставлю, не переживай.

— Я думал, опять меня в чулане запрёшь, — выдавил я.

— Мы же договаривались, пацан.

— Хорошо, пап.

Пожаловал трактирщик, поставил напитки, спросил, голодны ли мы. Отец заказал два стейка и картофель. Хозяин «Солод и хмель» кивнул и удалился.

— Если бы мы взяли ружье с собой, все бы сложилось иначе, — отец припал к пиву, сдув сперва пенку.

— Это точно.

Я попробовал клюквенный сок, но он оказался кислющий и я отставил его в сторону.

Спустя пару минут мы уплетали стейки.

— Спасибо, — вдруг бросил отец.

Сердце у меня прыгнуло в груди. Я пытался вспомнить хоть один момент в жизни, когда он это говорил. В итоге не вспомнил.

— За что, пап?

— Что спас наши задницы пацан. Ты молодец. Ты водишь круто. Если учесть, что я тебя не учил, даже и не знаю, что здесь думать.

Мое лицо стало красным, как помидор, но этого я не видел, только чувствовал. Чувствовал, как жар прилил к лицу.

В бар зашел полицейский и стряхнул с шляпы воду. Потом направился уверенной походкой у трактирщику и заговорил с ним, правда отсюда разобрать что либо было сложно, а по губам, не я, ни отец, читать не умели.

— Там полицейский, — прошептал отцу я. Он в это время пытался разделить стейк. Услышав меня, поднял глаза.

Полицейский закончил беседу с трактирщиком и направился к нам. Мы с отцом переглянулись и замерли. Отец отхлебнул пива и сдавил отрыжку, подкатившую к горлу.

— Здравствуйте, — служитель закона стоял у нашего столика. Среднего возраста, маленькие усики и рыжее конопатое лицо. С такой внешностью ему бы быть почтальон или продавцом мороженого, но никак не копом.

Мы поздоровались, выдавив улыбки.

— Ваша машина стоит за забором? У нее еще стекло разбито. Лобовое. — Полицейский словно не говорил, а пел. Голос был как у мышонка в том самом мультике.

— Наша, — кивнул отец, запрокинув стакан. — Птица на дороге в лобовое со всей дури влетела. Домой приеду, сразу заменю.

— Вы уверены, что все было именно так? — замялся рыжий полицейский.

— Почему вы спрашиваете? — попытался выразить недовольство отец и у него это получилось.

— Похоже, что в вас стреляли. Пулевое отверстие на стекле. Ещё и зеркала нет.

— Это была птица! — влез в диалог я. — Я очень испугался, когда она ударилась об стекло.

— Нас немного занесло, потому что мы перепугались. Едва миновали столкновения с ближайшим деревом, — добавил сердито отец.

— Ясно, — ухмыльнулся полицейский.

— Что — то ещё, сэр? — спросил отец.

— Это всё, — сказал служитель закона. — Приятного отдыха.

Когда полицейский ретировался, вернув всё еще мокрую шляпу на голову, отец изменился в лице, нахмурился.

— Я что — то не так сказал?

— Да нет, — отец допил кружку с пивом, — Всё так, пацан.

— Что будем делать?

— Домой поедем. Она не пришла, так что похрен.

— Кто — она?

— Неважно. Теперь уже. — Отец встал из — за стола и, кивнув, попрощался с трактирщиком. Тот ответил ему взаимностью, протирая за стойкой стаканы.

— Идём?

— Да, пошли, пацан.

Когда мы вышли, дождь кончился.

Ноги увядали в грязи и пока мы добрались до машины, я едва не оставил ботинок в утопающем грунте.

Ехали молча. Вывернули на старую дорогу и по пути встретили извозчика, который завидев отца за рулём, выпучил глаза и снял шляпу, словно увидел самого президента за баранкой.

Я не выдержал и засмеялся. Больно смешно выглядел этот пожилой человек с выпученными от удивления глазами.

Приехали, когда спустились сумерки. Я несколько раз засыпал в машине, потом просыпался, видел в свете фар дорогу, потом вновь засыпал.

Мне не давала покоя мысль.

Кого мы ждали в «Солод и хмель»? Он сказал «она». Значит женщина.

Так кто она?

Я проснулся от хлопка. Вздрогнул спросонья.

Отец захлопнул дверь со стороны водителя и пошел отпирать ворота в сарае. Наконец — то мы дома.

Я вылез и автомобиля, потирая заспанные глаза. Помог придержать одну из ставен и отец, вернувшись за руль, припарковал машину, заехав внутрь.

— Завтра тяжелый день, — заявил отец, его лицо все еще было недовольным.

— Как обычно, — поник я.

— Как обычно, — повторил отец, умывая в бочке лицо.

Мы зажгли свечи, поставили на печь картофель в чугунной емкости.

Через полчаса сели ужинать. Отец что — то писал в своей книге учета во время еды.

А я вдруг подумал про чулан. Нет, я не стал по нему за это время скучать. Просто подумал.

Глава третья

Гостья

Я вспомнил кое — что.

Как я мог вообще забыть?

Вспомнил, как отец рассказывал, что убил когда — то давно, до моего рождения, своего отца.

Мой отец был пьян, и верить или нет его словам, я не знал. Может он нёс очередную околесицу?

Бывало по его пьяным бредням, можно бы вообразить картину, что он прошёл войну, что если бы не мать, он бы сейчас был чуть ли не при дворе у президента.

Но в тот вечер, он откупорил бутылку пойла еще и дома, хотя возник на пороге уже еле стоящим на ногах.

— Пап…

— Не теряй меня, я дома, — промямлил отец.

Он оттолкнул меня в сторону, отчего я свалился и засаднил руку об деревянный пол. Чуть позднее в эту же руку вцепиться зубами пёс.

— Тебя целый день не было, — заскулил я, как сейчас помню.

— По херу, — пропел отец, стягивая штаны, сперва откинув грязные потрескавшиеся ботинки в сторону. Он развалился на диване и в руке у него уже возникла бутылка, которую я до этого не видел вовсе.

— Я волновался, — поднялся я, держась за руку с глубокой царапиной.

— Мой отец тоже, когда умирал. Хотя, — отец вскинул бутылку и сделал несколько смачных глотков, закрыв глаза, — ему было плевать на меня. Поэтому я ему и не помог. Он кричал постоянно «дай таблетки»…

Отец поставил бутылку пойла на пол. Сейчас он сидел уже совершенно голый, будто абориген, выбравшийся из пещеры, в которой провёл всю жизнь. Одежда отца лежали на дощатом полу. Этакая куча дерьма. Грязные, вонючие вещи.

Тогда я решил для себя одно — таким ничтожеством я не стану никогда. Бессмысленное, бренное тело, проживающие свои дни, и на автомате приползающее домой, между запоями.

Да, раньше он пил много. Бывали моменты, когда с него сходило это хмельное проклятие и он становился на время трезв, как стеклышко. Ко мне он от этого лучше не относился. Так что, по сути, мне было без разницы, пьян он или нет.

Отец кричал «Пацан сделай это! Пацан сделай то!»

У меня видимо у одного было такое ужасное детство, что с ранних лет мне хотелось залезть в петлю. Со временем это желание пропало, но привкус былых лет остался и сейчас.

Хорошо, что я умом не тронулся.

— Какие таблетки? — спросил двенадцатилетний я, глядя в стеклянные глаза отца.

— От сердца, — промямлил он, волоча язык, а потом сплюнул прямо на пол. — Доктор сказал… э — э — э, чё он там, мать твою, сказал… А! Сказал, что если не принять лекарство, наступит смерть. Ну и ладно. Он все равно был ещё тот козёл.

— Твой отец? — был в шоке я.

— Гнида он, не отец. Вот я отец, — завалился он на спину. Рука потянулась к бутылке, но отпрянула, видимо передумав. — И ты вон, ишь какой… растешь у меня. Так что, ничего… никто по нему слёзы лить не стал, пацан.

Я молча смотрел на отца. Хотел у него что — то спросить, вылетело сперва из головы, но услышал уже храп. Отец уже отрубился.

* * * *

Я пытался вспомнить детство, но мне это как — то удалось с трудом. Я вырос на ферме и день проходил всегда почти одинаково. Летом я рвал сорняки и подыхал от жары, осенью таскал сухую траву и периодически пережидал дожди; зимой разгребал снег до амбара, до сарая, до туалета; весной с отцом садили картошку и кукурузу, выгуливали скот. А потом времена года начинались по новой, как и фронт работ.

Я помню, когда был совсем крошечный, как игрался с игрушечными солдатиками. У меня даже была своя армия, которая противостояла местным насекомым: жукам, гусеницам, муравьям. Потом я могу вспомнить, как рядом с домом были качели, отец их сделал саморучно. Я проводил на них много времени, пока однажды не свалился и не содрал себе колени. После этого отец вывернул качели из земли. Больше я ни качался ни разу. Уже позднее, когда я стал понимать буквы, начал пытаться читать журналы. Конечно, мне больше были интересны картинки. Это потом, позже, я увлекся различной литературой.

Раньше книжек было больше, или я был так мал, что так мне казалось.

Лежа в тишине ночи я пытался вспомнить, когда я первый раз почувствовал себя несчастным. Может когда понял, что материнской любви мне не хватало? Или когда отец долбанул мне по спине и впоследствии периодически мне по поводу и без от него доставалось?

Сна не было совсем.

Почему он не зовет меня по имени? Лукас. Лу — кас!

Простое имя. Наверное, мама придумала. Где ты сейчас, мама? Ты бы поговорила с отцом, почему он так ко мне относится, может образумила.

Пускай он будет ко мне помягче, мам?

Прошу.

Хотел тебе сказать, мам. Признаться. Я чувствую, как мое детство ускользает. Как и моя жизнь.

Сказав это в тишине комнаты, я провалился в сон.

Ночью я услышал крик, пронзительный, пробивающий до костей. Я поднялся рывком, пытаясь понять, приснилось ли мне это или слышалось взаправду. Где — то верещал сверчок, возможно около амбара, звук был приглушенным. Я прислушался, стараясь даже не дышать. Крик повторился и издавала его девушка или, возможно, даже девочка. Теперь мне стало действительно страшно. Черные образы лезли в голову. Я отогнал их рукой, как назойливую муху и ринулся к окну. Конечно, ничего там и не увидел. Темнота ночи и белый серп луны за грязными облаками.

— Что делать? — спросил я сам у себя, стоя в ночи, с взъерошенными волосами.

Кричали где — то за полем. Молящий крик о помощи, без слов. Просто женский крик.

Отец тоже слышал?

Я накинул ветровку, на ходу натянул штаны, выскочив из кровати. Спустился вниз по лестнице. Маленький тусклый квадрат света падал на кухню через окно. Стулья и стол выглядели абстрактными набросками в темноте комнаты.

Отец спал. Я слышал его тяжелое дыхание в тишине дома. Странно, что крик с улицы не смог его разбудить.

Тут два возможных варианта: либо он действительно так крепко спал, либо сделал вид, что дрыхнет. Хотя, после заварушки накануне, может он и действительно вымотался. Кто — то же кричит, значит кому — то нужна помощь, а отец, я знал, просто не хотел никому помогать, как я уже говорил раньше. Будь то путник или заблудившийся запивоха. Да будь это кто угодно, он все равно не впустил бы его на порог. А вот пальнуть из ружья для устрашения и крикнуть что — то вроде — «Это частная территория, убирайтесь!» он мог запросто.

Я вспомнил, как к нам на поле забрел старик, явно потерявшийся не только во времени, но и в пространстве. И что бы вы думали? Постучавшись в дверь, он получил лишь отказ и последующие угрозы от отца, высунувшегося из окна с ружьем. Ружье тогда при этом было направлено несчастному старику прямо в грудь.

Я прикинул, что ему было лет восемьдесят, не меньше. Хотя я могу ошибаться, ведь дело было, когда часы едва перевалили за полночь и в темноте сложно разобрать. Вот такой отец был человек, плевать он хотел на всех.

Поэтому я не увидел смысла, что бы тормошить отца, дабы тот проснулся. Я обыграл эту мысль сперва в голове, но она закончилась затрещиной от него, за то, что поднял его среди ночи.

Я отпёр дверь и выскочил на улицу. Какая — то туманная дымка повисла над полем. Ветра не было и было совсем не холодно.

Я обдумывал дальнейшие свои действия.

Бежать среди ночи в лес на источник звуков?

Или подождать у дома, хотя бы немного?

Я направился в амбар и взял керосиновую лампу. Чиркнул спичкой и поджег фитиль. Тот медленно затлел, а потом осветил меня пятном света.

За ограждением захрюкали свиньи и вяло направились в противоположный конец загона, словно я им помешал спать, заявившись в столь поздний час сюда. Самый жирный хряк подобрался к ограждению и сквозь него посмотрел на меня, открыв слегка розовую пасть под приплюснутым носом. Что — то по поросячьи заурчал. Мне этот звук напомнил отцовский храп.

— Спи, дурак, — зачем — то сказал ему я и выйдя из амбара, отправился в поле. Лампу я держал на вытянутой руке перед собой. Пятно света следовало за мной по пятам.

Не успел я дойти до поля, где даже в свете серпа луны виднелись стога, которые я сбил еще утром, с запада вновь раздался женский крик, больше похожий на предсмертный вопль. Потом все стихло. Где — то далеко опять верещал сверчок, которому не спалось в этот час.

Я направлялся на крик неизвестно кого, совсем не подумав.

А если это призрак той убитой девочки, которую нашли в лесу?

Полуразложившаяся, с впалыми ямами вместо глаз, сидит в невысокой траве, ждет меня. Что бы потом…

«Скажешь тоже» — подумал я, отгоняя безумные мысли.

Призраков не существует.

Разве?

Я поднялся на небольшой холмик, после спустился, пробираясь через траву. Лес был уже совсем близко, стволы деревьев походили на сплошную чёрную стену, стремящуюся в грязное небо.

Кто — то плакал, буквально в паре метров от меня. Трава хлестала по лицу и я уже начал жалеть, что побрел сюда. Лампу нёс, стараясь не споткнуться.

— Кто здесь?

Мне ответил лишь шелест травы. В свете от керосиновой лампы метались тени, среди них была и искаженная моя. То догонявшая меня, то отстающая.

— Вам нужна помощь? — вновь спросил я и лес ответил моим же голосом, только отдаляющим эхом.

Рядом что — то двинулось. Где — то в траве.

— Не убивайте меня, прошу! — взмолился голос из травы.

Я увидел примятую полянку и там сидела девушка, обняв свои колени. На вид лет шестнадцать, но я мог ошибаться. Я тяжело вдохнул. Это не призрак, и слава богу.

Я подошел ближе и поднес лампу, что бы разглядеть силуэт.

Лицо было милым, девственным. Но слезы сделали его взрослее, гораздо взрослее. Русые волосы были взъерошены. На девушке голубое платьице, заляпанное и разорванное, в месте, где находятся плечи.

— Я не причиню вам вреда, — затараторил я, — я вам помочь хочу.

— Я от него еле убежала, — всхлипнула она и добавила, — вы можете проверить кусты вон там? Прошу!

— А что там? — уставился я туда, куда показывала тонкая белая ручка девушки.

Показывала она на большой куст. Он стоял неподвижно, но казалось, что внутри что — то есть.

Прячется.

Черное пятно, чернее самой ночи.

— Там, смотрите! — дрожал голос незнакомки.

— С чего вы взяли? — я крикнул в сторону куста, — Эй, выходи!

Никто не ответил. Где — то вдалеке метнулась в воздух какая-то птица.

— Пойдемте отсюда. Тут мой с отцом дом неподалеку. Расскажите, кто за вами гнался?

— Я отсюда никуда не сдвинусь, пока вы не проверите что там! — девушка вытерла глаза кулачками, но все так же осталась сидеть на земле, словно статуя.

— Хорошо, успокойтесь только, я посмотрю сейчас.

Я держал лампу на вытянутой руке и шёл к черному пятну.

Прямо передо мной зашуршала листва. Сердце гулко застучало, а ноги потяжелели.

Я стоял в трех метрах от неясной черноты за кустом.

— Эй! — я вздрогнул от своего голоса, нарушившего ночь. — Кто здесь?

В ответ тишина. Где — то далеко вновь застрекотал сверчок.

Я сделал ещё шаг. Пятно света последовало за мной как и причудливая вытянутая тень.

Куст шелохнулся.

Или почудилось?

У страха всегда глаза велики.

— Эй…?

Темное пятно сперва отдалилось, словно стоящий за кустом незнакомец отошел назад, а потом раздались шаги и кто — то побежал.

Я последовал следом, пытаясь хотя бы уловить очертания убегающего, но увидел лишь отдаляющуюся черную тень. Она моментально пропала в ночи.

Если это был человек, то помимо шагов я должен был услышать дыхание. Ведь так?

Меня это не на шутку напугало, потому что его я не услышал. Только шелест. Я глянул в темноту, светя лампой перед собой.

Ничего. И за кустом тоже никого не было. На секунду мне показалось, что я почувствовал запах отцовской самокрутки.

Я вернулся к девушке.

— Он ушел? — сразу спросила она дрожащим голосом.

— Кажется, да… Кто это был?

— Темный человек.

— Вы его видели? В смысле лицо?

— Нет. Я видела его глаза, — она проглотила ком в горле, — они были как у змеи.

* * * *

Я подумал о том, что пускать девчонку в дом будет очень плохой идеей. Что скажет отец?

Очевидно — выставит нас обоих. Или меня запрёт в чулан. Или ударит по лицу. Возможно и то, и то.

— Ай — ай- заскулила девчонка и упала, ноги ее подкосились и она плюхнулась на белые колени. Я едва успел её подхватить, схватившись за вскинувшиеся вверх руки. Это и смягчило падение.

Девчонка жалобно застонала, прижимая к себе сумочку, которую я сперва даже не увидел.

Я присел рядом.

Мы уже почти добрались до дома, я видел темные окна и черный прямоугольник, который был сараем.

— Я не могу идти, — заплакала незнакомка.

— Почему? Вам плохо?

— Да… — выдавила она и её русые волосы встрепенулись. — Моя нога…

Я навел лампу на ногу и по спине пробежали мурашки, при чём бешеной стаей.

Из белой кожи в области икры торчал стебель дерева толщиной с палец. Он глубоко вонзился в кожу. Кровь медленно стекала по ноге девчонки.

Девчонка сама увидела эту картину и её глаза побелели от ужаса. Она свалилась на траву и я не успел её схватить, потому, что просто не ожидал такого исхода.

Неизвестно, где ей так «посчастливилось» напороться на кусок дерева, но видимо это был сейчас шок. Она все время, что мы шли, не жаловалась на ногу.

Я прикоснулся к её щеке рукой.

— Девушка!

Та отреагировала, открыла чуть — чуть глаза. Зрачки закатились.

— Я дома… мама.

Потом веки её опустились и она потеряла сознание.

Я поднял её на руки.

Волосы щекотали мне лицо и пахли сиренью. Лампу я потушил и положил ей на грудь, потому что у меня всего была пара рук.

Где — то аукнула сова. Я нес девушку домой, да только понимал, что придётся ей остаться не внутри дома, а в амбаре.

Иначе отец…

Да я и сам не знал, как он отреагирует.

Вот и амбар, его дощатая дверь.

Я занес её внутрь, положил на пол, затем вновь зажег лампу и взяв девчонку на руки, аккуратно перенес в конец сооружения, уложив на сено. Старался не тревожить ногу из которой торчал стебель. Рана очень медленно сочилась, напоминая растекающуюся краску на одежде. Этакое красное пятно.

Животные в загоне завозились. Свинья проводила меня черными глазами, выглядывая из — под заграждения, потом молча ушла по своим делам.

— Сейчас, сейчас, — говорил я сам себе.

Покласть немного сена под голову девчонки.

Положил.

Она размеренно дышала. Я поднёс лампу и осмотрел рану. Нужно обеззаразить и перемотать.

Я вот подумал, что бы сделал в таком случае отец?

Да ничего! Бросил бы её где — нибудь на поле истекать кровью.

Я лучше него. Возможно, это я от мамы добрый в душе, что мне не хочется обидеть собаку, кошку и любое другое животное.

Ты же сбил женщину, там в лесу, потом ударил человека в лицо, когда вы с отцом ехали в город. Или ты забыл?

Да, бывало я думал о том, что жизнь моя стала бы лучше, если бы отца не было.

Помню, когда он учил меня стрелять с ружья по уткам, я мысленно представлял, что целюсь в него.

Так стреляй, чего ты тянешь!

Ещё, в детстве, мне приходилось убивать свиней. Отец заставлял. Сам он делал это так: брал слабое или заболевшее животное и разбивал его голову об пол сарая. Иногда использовал вилы, иногда лопату. Нужно было делать хороший замах и резко опускать руки. Тогда животное затихало, не издав и визга.

Давай, теперь ты, пацан, — говорил отец.

Я брал и делал. Следовав примеру, показанному старшим. Приходилось, с этим я ничего не мог поделать. Отлынивать никак бы не получилось. Сам страх того, что я лишаю кого — то жизни приходил тогда, когда раздавался этот отвратительный звук подолгу стоящий в ушах: звук треснувшей кости.

Будто лопнувший от падения арбуз — вот на что это звук был похож.

Ты слышишь его сейчас?

Мне казалось не гуманным так поступать. Но есть хотелось. И я спустя время делал вид, что забывал. Сам обманывал себя. Особенно когда ел мясо.

Хватит об отце. Сейчас мне есть о ком подумать. И ей, черт возьми, действительно нужна моя помощь.

— Я сейчас, побудь здесь, — сказал я девчонке без сознания и схватив с собой керосиновую лампу, рванул в дом.

Свиньи проводили меня глазами, при этом тихо похрюкивая в загоне.

Оказавшись дома, я начал поиски аптечки. Нужно быть по тише.

Нашел её в шкафу у отца, при этом старался максимально не шуметь, дабы не разбудить его. Отец напоминал чёрное пятно на диване, когда я прошмыгнул мимо него.

Вдруг меня обуздал страх.

Чёрное пятно.

Как там, у леса. За кустом. Что — то пряталось там… и сейчас, что — то лежащее на диване навеяло ужас.

Это же отец!

А вдруг…

Вдруг нет?!

Внутренний голос хотел заставить меня проверить, убедиться. Я не поддался, и схватив маленькую прямоугольную коробку с изображенным крестом в одну руку, а лампу за кольцо в другую, выскочил из дома на цыпочках и помчался в амбар без оглядки.

В аптечке первой помощи обнаружились булавки, рулон бинта и пачка обезболивающих таблеток. Еще выцветший бутылёк йода, выпачканный самим содержимым емкости.

Я разложил всё это перед собой и поставил лампу у белоснежных ног спящей незнакомки.

В тусклом свете она казалась принцессой из сказки. Принцессой, оказавшийся у меня амбаре.

Господи, отец меня грохнет.

Я прикоснулся к лицу девчонки. Та не отреагировала.

— Я хочу обработать вашу рану, — сказал я ей.

Девчонка приоткрыла голубые глаза.

— Где я…

— Вы у меня в амбаре, мисс. Я Лукас. Вы поранились, когда мы с вами шли, выпалил я. — Шли к моему дому.

— Помню, — сказала она и убрала от лица копну русых волос. — Нога болит…

— Не смотрите на неё, пожалуйста, — тихо продолжил я.

— Почему же?

— Там рана и мне нужно её обработать.

Она едва не опустила глаза на ногу, где была рана и торчал инородный предмет, вонзившийся в икру.

— Почему не смотреть то? Там всё так страшно? — девочка не сводила с меня глаз.

— Не так плохо, как кажется. Но прошлый раз вы потеряли сознание, едва глянув туда. Так что прошу, не стоит.

— Хорошо, Лукас, — рассеянно сказала она.

Жар прилил к лицу и я спрятал от неё свои глаза. Давно я не слышал своего имени из чьих — то уст. Возможно, никогда.

— Вам нужно что — то зажать в зубах.

— Я не…

— Что бы боль терпеть! И, что бы не кричать. У меня с отцом сложно. Точнее сказать, он очень строгий человек. Он не любит гостей.

— Я поняла, Лукас. Что будет если он меня встретит здесь? Тебе попадёт?

— Ох, ещё как, — я опять подумал о чулане и по спине проскочил холодок.

— Я сделаю вот так, — девчонка прикусила подол, зажав ткань в зубах и зажмурилась. — Я готова!

— Терпите. Будет…, будет больно.

Я аккуратно извлек стебель из — под кожи. Кровь последовала следом, но не так быстро, как я ожидал. Я обработал рану, а девчонка то и дело сквозь зубы скулила, как новорождённый котенок. Нанёс поверх бинт, обмотал несколько раз вокруг ноги и чуть выше, потом надорвав края, зафиксировал узлом.

— Всё.

Девчонка открыла глаза и убрала подол изо рта.

— Спасибо, доктор.

Мы тихо засмеялись.

— Можешь рассказать, от кого ты убегала?

Девчонка посмотрела на меня испуганными глазами, словно кошмар этой ночи вернулся к ней сейчас, возник, после моего вопроса. Вновь.

Мне захотелось обнять её. Но этого, конечно, я не сделал.

Трус.

Она поведала мне очень странную и жуткую историю. Несколько раз я проглатывал ком, появляющийся невзначай в горле.

Девчонка рассказала, как убежала из дома от родителей, когда они поругались и говорили о их скорейшем разводе. Потом рассказала, как они стали делить её, их дочь, с кем она останется и будет в дальнейшем жить. Девочка, конечно, всё слышала, она добавила, что подслушивать это подло, но так вышло и она просто услышала их перепалки. А потом, не взяв ничего кроме сумочки с мелочью и легкой жилетки, рванула подальше от такой семьи. Семьи, где её делят, будто какой-то калач на празднике. Несколько дней жила она в городе. Потом как — то она спряталась под брезент, накинутый на повозку с впряженной лошадью. Кучер отсутствовал, а у неё в мыслях был лишь побег, подальше от ее мамы и папы, которым она не особо то была и нужна.

Я её перебил во время рассказа, спросил, как ее зовут.

— Виктория, — ответила она и потом добавила, — все зовут меня Вик.

Потом она продолжила историю, а я слушал, внимая; сидя в пятне света, излучаемого керосиновой лампой в глубине амбара.

Вик уснула в повозке, вернулся извозчик. Потом была дорога, но Вик всё спала, распластавшись на мешках с зерном. Она рассказала, что она так переживала, так плакала по поводу случившегося с ней дома, что выбилась из сил, поэтому просто отключилась.

Рассказывала, как проснулась от того, что извозчик кричал на неё, просил заплатить за дорогу, а когда она отказалась, пытался схватить за косу, но она выпрыгнула из повозки и ускользнула куда глаза глядят. Вик говорила, что не понимала, куда бежит, потому что они были на какой-то проселочной дороге без единого указателя. Ни одной живой души, колея и плантации кукурузы, выше головы.

И она одна — одинешенька.

— Что здесь происходит?!

Нервный голос привел нас в чувство. Мы испуганно посмотрели на вход в амбар, откуда он прозвучал.

На пороге стоял отец. Волосы взъерошены. В свете керосиновой лампы его лицо выглядело, как оскалившийся в плотоядной улыбке череп, нанизанный на худое тело.

И ещё — было кое — что было пострашнее, чем его гробовой вопросительный голос, разверзший тишину. В руках его было ружье и два зияющих отверстия были направлены в нашу сторону.

Я же знал, знал, Господи, что всё так кончится.

* * * *

Сейчас он, отец, пристрелит нас, как того бродячего пса.

Я ещё не успел подумать об этом, как раздался оглушительный выстрел. Такой громкий, что заложило уши.

— Кто эта шлюшка, пацан? — заорал отец. — Кто, черт побери, она?!

Стрелял он в воздух и больше всего перепугал Вик. Перепугал так, что она вцепилась до боли в мою ладонь своей, теплой и мягкой.

— Пап, я всё объясню…

Я приподнялся, а девчонка юркнула мне за спину.

— Нечего мне тут объяснять, щенок! — отец нервно зашагал нам навстречу вглубь сарая.

— Она была ранена, пап! — пытался объяснится я, разведя руки.

Он почти подошел к нам. Я почувствовал, что Вик дрожит и жмётся ко мне так сильно, что казалось я сейчас упаду от её напора прямо на отца.

— Да послушай ты! — закричал я, что аж сам испугался своего голоса.

Отец отбросил ружьё и двумя руками схватил меня за шиворот. Глаза его в паутинке морщинок по бокам пылали ненавистью, будто адским пламенем.

— Ты никогда меня не слушаешь, пацан! Никогда!

Он орал мне в лицо, а я хотел выбраться из его железной хватки.

— Не трогайте его! — услышал я сбоку голос Вик.

Она каким — то чудом из — за моей спины переместилась и возникла теперь уже по левую руку отца.

— Что ты сказала, соплячка?!

В отца словно вселился бес. Он отпустил меня и повернулся туда, откуда донесся голос девчонки.

Я посмотрел на Вик и потерял дар речи. Мне казалось, что это все неправда. Что это какой — то кошмарный сон и сейчас, еще чуть — чуть, и я проснусь. Проснусь весь мокрый от пота.

Но нет, это была явь.

Меня напугало то, что Вик ухитрилась схватить отцовское ружьё и направить два дула на его же хозяина.

В тусклом свете её силуэт казался нечетким наброском.

— Не трогайте его! — повторила Вик моему отцу, а тот, выпучив глаза, просто остолбенел. Смотрел на девчонку испепеляющим взглядом.

В голове промелькнули мысли, что я опять сам виноват в том, что сейчас происходит.

— Пап, не трогай её!

На старом худом лице отца застыло бесстрастное выражение. Он бросил взгляд на меня, а потом, словно это был какой-то отвлекающий маневр, яростно бросился на Вик, метнулся в сторону, от дула ружья. И вот он уже возник сбоку растерянной девчонки, с алой повязкой на ноге.

Он толкнул Вик, перенял ружье, дернув за ствол на себя.

Вик распласталась на сене, едва не стукнувшись об ограждение, за которым копошились проснувшиеся от шума свиньи.

Отец повернулся ко мне, что бы что — то сказать, даже скорее всего заорать на меня ещё пуще.

Мол, гляди, к чему твои выходки привели, пацан…

В этот момент я ударил его по лицу так, что казалось костяшки под кожей потрескались. По крайней мере, звук был именно такой.

И отец упал. Упал навзничь.

На мгновение я потерял ориентацию в пространстве в приступе сильного головокружения, когда посмотрел на лежащее тело — неподвижное и похожее на тряпичную куклу. Сквозь это внезапное помутнение я едва слышал плач Вик, похожий на звук доносящийся со дна колодца.

Я подумал, что сейчас себя чувствую так, как человек у которого трескается под ногами пропитанный влагой лёд.

Так же, как чувствует себя человек в самый последний миг перед тем, как уйти под воду навечно.

Глава четвертая

Яма

Я копал мягкую, податливую землю, там, где сказал отец. Пласт за пластом, перекидывая через плечо.

Спустя час, когда я совсем выбился из сил, а яма почти скрыла меня по шею, я решил передохнуть. Всё это время отец расхаживал, наблюдая за процессом работы как тюремный надсмотрщик. Под глазом у него сияла припухлость багряного оттенка: результат моего удара.

— Я попить хочу, — сказал я опустив черенок лопаты.

Он отрицательно покачал головой. Когда я попытался выбраться, он столкнул меня в пока ещё неглубокую яму.

Я растерянно сел на зад и в недоумении смотрел вверх.

— Шире копай, и глубже. Еще столько же. А там посмотрим, — сказал сверху он.

Я чувствовал, как болят скулы. Голова гудела как чайник, а мне лишь хотелось прилечь.

— Что ты с ней сделал?

Отец посмотрел в сторону и сплюнул.

— Не твоё собачье дело, пацан.

— Моё! — вырвалось у меня. — Скажи, пап…

Отец не отреагировал, просто ушёл. Вместо него теперь с неба на меня глядело яркое светило, а изнуряющие лучи уже заставили меня изрядно попотеть.

Я хотел пить. Я попытался выбраться из ямы, и почти уже вылез, как увидел отца, стоящего неподалеку со сплетением рук в районе груди.

— Ты тупой или не понимаешь? — бросил он в мою сторону.

— Можно воды. Пожалуйста, — взмолился я. — Потом я всё выкопаю, как ты хочешь!

Он раздраженно кивнул и вскоре принёс мне кружку, поставил на кучу рыхлой земли, которую я набросал.

Я махом осушил емкость. Потом продолжил копать.

На несколько мгновений меня вдруг перестало волновать, что будет впереди. Что придется сделать сегодня или завтра. Вдруг потеряло значение и то, что осталось позади, — долгие дни, проведённые на ферме с отцом.

Я понимал, что копание ямы было лишь маленькой расплатой за то, что я ему вмазал. Скоро он запрёт меня в чулане на так долго, что следующий раз, распахнув дощатую дверь, он найдёт лишь дурно попахивающий труп.

Он же может посадить меня и вдруг невзначай забыть?

Заработаться, уехать в город и сделать вид, что меня, его сына, никогда и не было.

Не существовало.

Отец бы так не поступил, сказал мне внутренний голос.

— Я же тогда помог ему, когда нас пытались ограбить люди в лесу.

Это было так давно. Он уже и забыл. Зачем ты привел эту девчонку? А?

Я прекратил разговор сам с собой.

А смысл? Вымышленный собеседник говорит то, что я и так сам понимаю. Знаю, что сам виноват.

Солнце пекло так, что казалось я начал жарится в собственном соку. Руки уже работали на автомате, на автомате кидали землю через плечо, а я словно не участвовал в процессе, а был сторонним наблюдателем.

Глаза заливал пот и я постоянно стряхивал его тыльной стороной руки со лба.

Какое-то время прошло, когда силы меня покинули и я шлепнулся на дно ямы, будто пойманный кем — то пленник.

Отец появился совсем скоро и сбросил мне самодельную лестницу, которая едва ли дотягивалась до дна ямы, такой она получилась глубокой.

— Вылазь, пацан.

Я подтянулся на руках, но они меня не послушались и я несколько секунд просто стоял и набирался сил. Не особо помогло, но с горем пополам я выбрался.

Солнечный круг на горизонте превратился в полукруг и умерил свой пыл. Дело шло к вечеру.

Я весь был мокрый. Потный и грязный. Уставший, обессиленный подросток.

Я умылся в железной бочке, зачерпывая воду совком. Потом начал пить прохладную жидкость, пока желудок не проурчал, говоря стоп.

Отец вытащил деревянный стол из гаража на улицу. Инструменты остались внутри, там, где скучала машина — это было видно в проеме приоткрытой створки двери. На столе отец разделывал свинью, пока не стемнело.

Белая пупырчатая кожа свисала с края стола. Мякоть он подрезал, как сорняки и укладывал чуть дальше от тушки, аккуратно ложа куски в ряд.

— Ужин на столе, — сказал отец не выражая никаких эмоций, а полностью сконцентрировавшись на разделке.

Я глянул на кровавую мясорубку на столе. Раньше мне приходилось видеть такую картину и не раз, я бывало по просьбе отца делал тоже самое.

— Нет, мне что — то не хорошо…, — промямлил я и прикрыв ладонью рот бросился к амбару и изверг на землю всё, что я ел за последние сутки: почти ничего, вода и желудочный сок.

— Видать переутомился, — подметил отец, орудуя тесаком, блестевшим в остатках солнца, едва торчащего на горизонте.

Я выпил ещё воды и меня отпустило. Я подошел к отцу, посмотрел на него. Собрался духом, чтобы спросить у него о том, что не давало мне покоя.

— Где Вик?

— Кто это, пацан?

— Девочка, пап.

— А… домой отправил, когда повозка проезжала.

— Ты ей ничего не сделал? Скажи только честно, прошу.

— Нет. Она и так напугана была до смерти. Собирался бы в город, поехал бы с ней.

— Зачем? — выпалил я.

— Отцу ее передать лично в руки. И прочитать ему лекцию по поводу правильного воспитания детей. Не делай вид, что я забыл, как она мне ружьём в морду тыкала.

— Не буду, пап. Я лучше… пойду полежу немного, если можно.

— Иди. Поешь только, а то смотреть страшно. Косточки, да кожа. — Отец обрушил тесак на податливое мясо, смачно разрубив большой кусище на два средних. А средние на четыре маленьких.

Я поднялся наверх и прилёг сверху, на одеяло, не расправляя кровать.

Интересно, он мне врёт?

Нужно разыскать Вик и убедиться, что она в порядке.

Как мне это сделать? Пока не придумал. Я эту идею пока вынашивал в мозгу. Вновь сталкиваться с отцом из — за своих необдуманных поступков, я не хотел, поэтому решил повременить с поездкой в город.

Проснувшись утром, я не обнаружил отца дома. Печка ещё была теплой, значит от встал в самую рань, ничего необычного. И действительно, мои мысли подтвердились. На кухне лежала записка, нацарапанная небрежным почерком на листе, позаимствованном из его книги учёта:

«Уехал в город. Стереги дом. Покорми скот. Суп тебе оставил. Никого не впускай».

— Хорошо, — обрадовался я, вновь почувствовав себя свободным.

Главное не забывать, что это ненадолго. И скорее всего, вечером он вернётся обратно.

Я вышел на улицу, где под окном щебетали птицы. Небо было светлое — светлое, будто все облака умчались куда то в другое место. Скулы болели, но не так, как вчера.

Я услышал чьи — то разговоры, а потом до меня донесся со стороны поля шум. Шум приближающейся повозки.

Я побежал к дороге.

Извозчик, завидев меня, взволнованно уставился сверху вниз. Подъехав, остановил лошадь. В повозке сидели двое мужчин в клетчатых рубахах и женщина со спящим ребеночком — грудничком, укатанным в белое одеяло.

— Что то случилось, малыш? — спросил усатый извозчик.

Лошадь топтались на месте. Мужики бросили на меня свой взор ровно на мгновение, а потом вновь продолжили обсуждать какие — то свои дела и проблемы. Женщина исподлобья смотрела на меня. Светлое лицо, каштановые волосы, спрятанные под косынкой. Не такая красивая, как Вик, подумал я.

— Нет, сэр. Всё хорошо. Я лишь хотел узнать, не вы ли вчера следовали в город этим вот рейсом?

— Я, а что? Вчера воскресенье было, так что я один здесь проезжал. Тише, тише, — обратился извозчик к встрепенувшейся лошади и та его покорно послушалась, угомонившись.

— Один говорите?

— Да, сынок. Два раза. Утром рано и вечером.

— Вы вчера девочку отсюда не увозили? Примерно моего возраста?

— Девочку? Не припомню.

— Подумайте хорошо, пожалуйста! Это очень важно.

— Подумал, подумал. Вчера точно никакой девочки я не вёз.

— А мог кто-нибудь другой, ну из этих, как сказать, из ваших напарников довести её до «Юниона»?

— Я был один вчера, сынок. Из наших у всех был выходной, они пьянствовали, я уверен, так как сам с ними не пошёл.

Я проглотил ком в горле. Повозка поехала своей дорогой. Извозчик попрощался со мной жестом, а женщина проводила меня странным взглядом.

Значит…

Значит отец мне наврал, что он отправил Вик домой, в город.

Так где же она, если не в городе?

Я растерянно стоял у мнимой дороги и смотрел на наш дом. Повозка отдалялась и вскоре превратилась в едва различимую точку.

Теперь мысли мои были лишь об одном. Как мне найти Вик в городе и как добраться до города. Допустим, я позаимствую машину у отца, надо только дождаться момента, когда он как следует напьётся, чтобы, когда элементарно я заводил машину — шум мотора не привлёк его внимания.

Пускай это будет пока так, в моих мыслях. Я уже считал, что это не особо важно. Доберусь в город я в любом случае — хоть на повозке, хоть на автомобиле, надо только подумать о бензине.

О том, что мне за это придётся провести в чулане какой-то промежуток времени, я уже не боялся. Ради того, что бы успокоить мою душу и совесть, я был готов получать тумаки. И не важно от жизни они или от отца.

Так вот, на повестке дня один вопрос без ответа.

Как мне найти девчонку?

Я пытался вспомнить и проанализировать всё то, о чем мы разговаривали.

Вик убежала от родителей, это всё, что я знал. Они вроде как почти в разводе. И… и всё.

Это как искать иголку в стоге сена. Слишком мало информации.

Думай, Лукас.

«Думай, пацан» — сказал бы отец.

Может она что — то потеряла, что мне поможет?

Ну что, например?

Ты будешь просматривать всё поле, в поисках, возможно, клочка волос или сережки?

Это глупо. Сам подумай.

И то верно, согласился я.

Но вот амбар проверить стоит, тем более я, после потасовки с отцом там особо и не был.

Я вышел на солнце, вытащил ведерко из колодца. Хлебнул прохладной воды зачерпнув ладонями сверху. Потом ополоснул лицо и шею.

Теперь в амбар.

Я отпёр одну створку ворот, протиснулся через образовавшуюся брешь и оказался внутри. Заодно и свиней покормлю. Они будто услышали мои мысли и захрюкали из загона. Самый крупный хряк просунул свой пятак между досками и, как и прежде, проводил меня глазами до конца амбара.

Вот здесь буквально недавно сидела Вик. Сено еще сохранило вид того, что его примяли. Я увидел кусочки бинта рядом. Присел, оглядываясь. Блин, ни черта не видно.

Вернулся к входу в амбар и открыл обе створки двустворчатой двери настежь, подперев их камнями у основания, дабы не захлопнулись.

Ярко — оранжевый свет проник внутрь постройки, озарив лучами всё, кроме далеких закутков.

Приближаясь к месту прошлого пребывания Вик, подметил, что нечто черное торчит из сена. Неужели повезло?

Оказалось, ещё как! Это были ручки сумочки, а сама сумочка была прикрыта сеном. Я потянул за них и выудил то, что было у Виктории с собой в день нашего знакомства. Помимо испуганных глаз и растрепыхавшихся волос. Помимо раны на ноге.

Если сумочка девчонки здесь, значило ли то, что отец не отправлял её на повозке домой?

Скорее да, чем нет.

Мои познания в мире женщин говорили лишь то, что сумочка и всё, что хранится внутри — это просто жизненно необходимые вещи. И забыть её где — то, было равносильно тому, как выйти, например, на публику в нижнем белье.

Может я утрирую, но именно эти мысли прыгнули мне в голову в тот момент, когда я распахнул этот предмет интерьера.

— Надеюсь, ты мне поможешь отыскать твою хозяйку, — промолвил я сумочке, расстёгивая клёпки.

Внутри я обнаружил блокнот, расчёску, с несколькими отсутствующими «зубцами», зеркальце, с обратной стороны которого была ракушка. Пудра, ручка; во внутреннем кармане мелочь. Вытряхнул всю сумку на ровную поверхность. Со дна выпало несколько сосательных конфеток и циркуль с сломанным грифелем. Мне это никак не пригодится.

Я убрал всё обратно, кроме блокнота. Одну конфету правда сунул в рот, не удержался. Она оказалась мятная, я сморщился, но выплевывать не стал, переместил её во рту за щеку.

— Посмотрим…

Я распахнул блокнот, но это оказалась школьная тетрадь, просто обложка сверху была надета иная.

Заметки по физике, как я понял. Какие-то формулы, задачки и их решения, исписана почти до середины. Я ожидал увидеть нечто другое, нечто, что поможет мне хотя бы узнать фамилию Вик. Может Виктория её и не настоящее имя, а?

Я пролистнул тетрадь до конца. На последней странице был ручкой изображен черный силуэт в шляпе. Позади него был лес. Ни лица, ни одежды он не имел. Только глаза, разделённые, как у змеи, красовались на черном образе. Остальное все было заштриховано ручкой. Снизу была подпись:

«Темный ч.».

Это тот, кто преследовал её? Как она тогда сказала, когда я нашел ее в поле… Тёмный человек! Точно!

Не связан ли этот силуэт в тетрадке с телом девушки, которую не так давно обнаружили полицейские в лесу?

Может он как — то преследовал Вик?

Чёрный силуэт в тетрадке шелохнулся. Я попятившись, отпрянул.

Присмотрелся, тяжело дыша, в открытую тетрадку. Это прополз черный маленький паук по листам. Я смахнул его и ещё раз глянул на рисунок. Странный силуэт. Ещё и лес на заднем плане…

Если это школьная тетрадка, она ведь должна быть подписана, правильно?

Я стянул верхнюю обложку, придававшую тетради вид записной книжки или блокнота.

«Виктория Смит». Чуть ниже «10 класс»

Вместо поля, где были указаны школа и город, стояли длинные прочерки, словно хозяйка тетрадки стыдилась места обучения.

Ну вот, теперь я знаю фамилию. Сколько школ, интересно, в городе?

Думаю не так много. Так что шанс найти Вик становится всё больше и больше, тем более теперь мне известна её фамилия.

Я убрал тетрадь в сумку и спрятал там же, прикрыв сеном полностью. Осталось теперь решить, когда выдвигаться в город. Но нужно дождаться отца, дабы не дай бог там с ним не столкнуться.

Я решил проверить, на машине он уехал или нет. Запер амбар и направился к гаражу. Машины внутри не оказалось. Значит он приедет раньше, чем могла бы добраться до сюда повозка.

Я вышел на улицу из сарая. Что — то холодное и влажное упало с неба на голову. Начался дождь и я ретировался в дом. С дождем пришёл порывистый ветер и начал постукивать ставнями снаружи. Ведро у колодца свалилось от порывов вниз, благо оно было на верёвке и достать его потом оттуда не составит труда.

Тут я замер у окна, не увидев ямы. Я вчера её копал, но сейчас на её месте красовалась ровная земля, словно отец за ночь зарыл яму.

Видимо, он таким образом хотел меня проучить.

— Ты прав, пацан, — ответил мне голос отца в голове.

Дождь барабанил по крыше, по окрестностям. Над полем нависла огромная грозовая туча и мне ничего не оставалось, как налить себе чаю и пойти перекусить.

В моих мыслях почему то, почему, я сам не мог объяснить самому себе, была лишь одна Вик. А вот, об странным образом исчезнувшей яме, я забыл начисто.

Раздалась телефонная трель. Я взял трубку. Звонил отец.

— Скот покормил, пацан?

— Да.

— Смотри мне. Дома всё нормально?

— Да. Крыша подтекает в моей комнате, как обычно.

— Ничего нового. Деньги будут, займусь ей.

— Ты когда приедешь? — решил поинтересоваться я. Надеюсь это прозвучало не подозрительно.

— Как приеду, так приеду. Ну всё, пацан, идти надо. Дома поговорим.

— Хорошо, — но с той стороны трубки уже раздались методично повторяющиеся гудки.

Значит отец пока в городе, думал я смотря в окно. Оставалось только ждать, а как говорилось в книгах, это было самое тяжелое. В моменты ожиданий время тянулось со скоростью черепахи. Я прав?

Туча переместилась прямо над дом, нависла, поливая без умолку. Пока я ждал, прилёг на кушетку в холле. Громыхнул гром, озарив округу и комнату, в которой я не стал зажигать свечу. Темно, как ночью. Дождь барабанит по крыше. Еще одна вспышка молнии, возможно, где — то в поле, но свет от неё озаряет весь наш с отцом дом, все углы. В одном углу, где расположена печь, стоит чёрный силуэт в шляпе. Он, точно образ с тетради Вик, выбрался в этот мир. Стоит, притаившись в темноте комнаты.

Наблюдает. Изучает.

Я слышу пение птиц. Темный человек не двигается. Тут я открываю глаза, понимая, что уснул, где прилёг, когда начался ливень. Прислушиваюсь. Тихо. В углу никого, лишь старое пальто отца. Выглядываю в окно, потирая глаза. Дождь закончился.

* * * *

Отец вернулся домой пьяный. Как он доехал без происшествий — одному богу известно. Шатаясь, он ввалился в дом и плюхнулся на диван. Потом долго возился, стаскивая штаны с ног. Стащив рубаху, я смог разглядеть на его спине маленькие борозды от царапин. Видимо снял в городе проститутку, либо, как вариант, у него была там женщина. Это бы и объяснило его частые поездки в город.

Отец уснул. Храп подтвердил, что глубоким сном и надолго. Ходики почти показывали шесть, а я, выйдя на улицу, стоял и думал, как мне поступить дальше: рвануть на отцовской машине или на повозке, которая возможно и не приедет сегодня, после такого ливня.

Машину отец бросил у гаража. Даже двери не закрыл. Все бока её разукрасили брызги грязи. Хоть окна починил, вот что удивительно.

Как он не убился в таком состоянии?

Я забрался в машину. Ключа в зажигании не было. Чёрт!

Я вернулся в дом. Бесшумно подобрался к дивану, где в неудобной позе спал мой отец. Нырнул рукой в нагрудный карман.

Ничего, пусто. Во второй. Вот они, ключи. Убедившись, что отец прибывает в глубокой спячке, вернулся к автомобилю и завёл двигатель. Тот бодро зарычал. На спидометре стрелка показывала почти что полный бак бензина.

Отлично.

Я вывернул руль, колеса немного помесили грязь, выплевывая её назад. Я выехал на колею, словно опытный водила.

Что будет, если я вдруг встречу полицейских по дороге в город?

Но чутье мне подсказывало, что сегодня всё пойдёт как по маслу. Должно же мне хоть когда — нибудь повезти?

Так что я на средней скорости уже держал свой путь по дороге в город.

Выглядел я точно не подростком, сидя за рулём. Гораздо старше своих лет.

Мелькали поля и равнины. Дорога то уходила вверх, то поднималась словно волна, то становилась покатой. Тёплый воздух дул мне в лицо из открытого окна, и, я чувствовал себя таким свободным, выбравшимся из тисков обыденности, из до смерти скучной жизни с отцом — алкоголиком на ферме.

Оставались вопросы по поводу Вик. Точнее, всё произошедшее за последнее время было неким ребусом, который я всё не мог сложить воедино.

Автомобиль переехал железные пути.

Я на память помнил, как мы ехали с отцом. Вот злосчастная развилка, одна из дорог которой привела нас в прошлый раз в лапы грабителей, притаившихся в лесу.

Я поехал по обычной дороге, по которой следовали время от времени повозки с людьми и продуктами.

Город за мутной дымкой нарисовался вдалеке. Дорога петляла, и несколько раз машина буксовала в выбоинах, наполненных дождевой водой, которая ещё не успела впитать почва. Но всё обошлось, я не застрял. Миновал все неровности и вскоре был без пяти минут в городе. Увидел базар, где шныряли местные продавцы, предлагали прохожим свои товары. Людей было в десять раз больше, чем при первой поездке сюда с отцом. Тогда мы не застали вообще, можно сказать, никого.

— У тебя стальные яйца, пацан, раз ты набрался наглости увести мой автомобиль прямо из под носа. Видимо, придётся отдохнуть тебе в чулане, что скажешь, парень? — прозвучал голос отца и на секунду в зеркале над передним сидением я увидел его, сидящего позади.

Отогнал мысли. Отец дома и спит. В таком состоянии он продрыхнет до завтрашнего дня. И это как минимум. Вспомнить только, каким он вернулся, и как еле держался на ногах, станет ясно, что так оно и будет.

Припарковал автомобиль с парой таких же моделей, только иного цвета. В одной из машин сидел мужчина во фраке и курил трубку, слегка опустив окно; закинув сверху дверного стекла руку. Я заглушил мотор и мужчина вопросительно глянул на меня. В его взгляде я прочитал что — то близкое к этому:

«Как такой салага как ты смог заработать на такую тачку? Ты же ещё зеленый».

Что — то в этом роде. Но я уже ретировался и пробирался через базар. Люди очень странно смотрели на меня и мне показалось, что все они стояли и провожали меня взглядом, пока я не пропал из виду.

Будто во сне. Это очень… странно.

Издалека заметил бар, где мы с отцом прошлый раз сидели. «Хмель и солод»

Мне кажется, или забегаловка называлась как — то иначе…?

Может бармен что — то знает?

Возможно.

Это разве не рискованно, появляться там? Вдруг потом отцу передадут, что я тут ошивался?

Терзаясь сомнениями, я всё — таки вошел внутрь бара. В нос мне ударил запах перегара, спёртого, едкого, застоявшегося.

Глава пятая

В пути

За барной стойкой сидело двое, в рабочих комбинезонах. Они попивали пиво из больших кружек и о чём то беседовали, и даже, когда я обратился к бармену, не отреагировали на меня вообще никак. Бармен был тот же, но не похоже было, что он меня узнал. Мало ли, сколько тут народу бывает, всех и не упомнишь.

— Здравствуйте.

Бармен кивнул. Потом поднял руку в ответ кому — то из зала. Я глянул в сторону столиков: народу было хоть отбавляй.

— Что желаешь, малой?

— Хотел кое — что у вас спросить… я ищу одну…

— Молодец. Любая информация не бесплатна. Сперва купи пива. Себе. Это будет аванс. А там посмотрим, — поставил свои условия бармен, перебив меня.

— Хорошо, пива кружку пожалуйста.

— Другое дело.

Бармен выудил стеклянный стакан с латунной рукоятью из — за стойки и наполнил его до краев хмельным напитком. Пена поверх стакана напомнила мне мыльную ванну из мультфильма.

— Теперь можно спросить? — подвинул кружку к себе поближе я. Запах солода проник мне в нос.

— Валяй, малой.

— Я девчонку ищу. Викторию Смит. Знаете такую?

— Как же не знаю, знаю! Вон отец её сидит, — бармен ткнул пальцем в дальний угол забегаловки, где четверо играли в карты и пили пиво.

Если у неё такой же отец, как у меня, то стоит скорее всего, держаться подальше от такого человека.

— Я сейчас его позову, — кивнул мне бармен, но я задумавшись на секунду, даже не сообразил его остановить. — Эй, Чак! Тут про твою дочку спрашивают, — крикнул он так громко в сторону парней, расположившихся в дальнем углу, что я едва не оглох.

Мужик за столиком поднял глаза. Они были безумны. Он вскочил, отодвинув свой стакан на середину стола. Его друзья бросили на него прощальный взгляд, будто он уходил от них навсегда.

Мужик был крепкий, густая борода от самого носа, карие, уставшие глаза. Рабочий комбинезон явно был ему не по размеру.

Он шёл прямо к стойке. Его глаза разглядели меня и в них вспыхнул огонёк — не то надежды, не то ярости.

Он провёл ладонью по волосам, оказавшись у стойки. Я на секунду утратил дар речи.

— Что ты сказал? — злобно уставился он на бармена. — Или это какая — то дурацкая шутка?

— Вот этот парень интересуется Викторией, — бармен указал на меня.

Я подумал, что сейчас отец Вик вцепиться в меня и оторвет руками голову, потому что он был огромен. Я бы, наверное, не удивился, если бы кто — то из его друзей кличил его «Бык» или «Бизон». Вот такие мысли мне пришли в тот момент в голову.

Может пора было сматывать удочки? Обстановка просто начала накаляться и, мне казалось, что на ней и я, сидя на раскаленной сковороде.

Отец Вик повернулся и засверлил меня взглядом. Я растерявшись, не зная зачем, поднёс стакан пива ко рту и отхлебнул. Может надеялся, что мне это добавит смелости?

— Пойдём, прошвырнемся, дорогой. — Я почувствовал, как он меня уже волочил на улицу. И я даже не сопротивлялся, а шёл покорно.

Может поэтому Вик убежала из дома, что её отец просто безумный монстр, готовый бросится на любого, кто ему не по нраву?

Мы вышли на улицу, точнее отец Вик, а следом, спотыкаясь, я.

Он прижал меня к стене, схватив за шиворот.

— Ты что — то знаешь о моей дочери? Говори! — голос его дрожал, как на холоде.

И ещё в нём было отчаяние. Безнадёжность.

— Нет, сэр!

— Врёшь пацан!

Черт, подумал я.

Слово «пацан» являлось для меня тем самым болезненным местом, при упоминании которого щемило сердце и перед лицом мгновенно возникал отец со словами:

«Готов ли ты отправиться в чулан, пацан?».

— Я её друг.

— А говоришь, что не знаешь ничего. — Отец Вик ослабил хватку. — Друг, значит.

— Да.

— И когда ты видел её последний раз? А?

Что блин мне ответить? Соврать или сказать правду?

Не знаю, почему, но я выбрал второе, наверное потому, что за ложью следует ещё большая ложь. Из книжек я знал: можно завраться так, что выпутаться потом будет невозможно. Это как муха попавшая в паутину. Чем больше она пытается выбраться из этой липкой сетки, тем больше запутывается и предается скорейшему забвению, угодив в лапы паука.

Я рассказал отцу Вик всё, как духу. Упустил только момент со своим отцом. Просто сказал, что утром, придя в амбар её не обнаружил. Если бы я упомянул обстоятельства отцовского присутствия в тот момент, когда я видел Вик с ружьём в руках, то скорее всего её отчаявшийся отец уже бы мчался к моему. А добром бы это явно не кончилось, так как случившееся вызвало бы причастие моего отца к этой ситуации, соответственно это бы выглядело как подстава с моей стороны.

Я пока не мог считать его виновным, не выяснив, что произошло. Я ненавидел временами своего отца и его рожу, особенно когда он напивался, но я бы не хотел, что бы он умер.

Или все-таки хотел?

Если только иногда. Да простит меня Господь.

Чак выслушал меня, не перебивая. Отошел немного. Помолчав, выпалил:

— Она пропала, а никому нет до неё здесь дела, понимаешь? — я увидел, как лицо его стало багряным, запылало.

В глазах стояли слезы, но он держался, не расплакался. Мужчины не плачут, читал где то я. Мужчины держат боль в себе, там, где — то в руинах своего сердца.

— Я думал она вернулась сюда, к вам.

— Нет…, — отец Вик подтащил бочку, стоящую неподалеку и уселся сверху. На нём не было лица. Казалось, что он в замешательстве и не знает, что делать. — Мы повздорили и она ушла. Я здесь, в баре ночую. Жена сказала, пока не найду дочь, она меня не впустит на порог. Сказала, что это моя вина. Не смею с ней не согласится, парень. Я хреновый отец. Сижу и бухаю здесь… У меня просто нет сил что — то делать. Когда она потерялась, мы с мужиками облазили весь лес и ничего. Мы опросили всех, кто мог её видеть, но она словно в воду канула. Понимаешь?

Я кивнул. Тяжело не знать, что с твоим чадом; находится в неведении. Даже мне, по поводу исчезновения Вик, в голову закрадывались не радостные картины, а какого было сейчас её отцу, я даже и представить не мог. Хотя и не нужно было: всё читалось по его лицу. Он был убит горем.

— Вы слышали, что полицейские где — то месяц назад нашли тело девочки. Убитой.

Чак прикусил кулак и ответил, что слышал.

— Я поэтому и боюсь, не дай бог, парень… Я этого не переживу. Мать её тоже. Она у нас одна в семье. Одна. Пойми.

Отец Вик встал и подошёл ко мне. Я всё также стоял у стены бара, не сдвинувшись с места, будто меня прибили гвоздями.

— Она оставила свою сумочку в амбаре.

Отец Вик ожил и в его глазах проскользнул лучик надежды. Он всмотрелся в сумочку, изучая. Заглянул внутрь. Я был совершенно не против.

— Ничего такого, что помогло бы мне её найти, — заключил он дрожащим голосом и вновь присел на бочку. — Как ты добрался в город? На попутке?

— Нет, на машине.

— Не похоже, что у тебя есть права.

— Я позаимствовал машину у отца, пока он дрыхнет.

— Ты отчаянный парнишка. Смотри, копам не попадайся.

Я кивнул. Чак оставил мне номер телефона и просил с ним связаться, если вдруг Вик заявится или я что —то новое узнаю о её странном исчезновении.

Я сел в машину, а он всё так же сидел на бочке. Потом медленно, будто только спросонья, побрёл в сторону меня, миновав толпу, разгуливающую по базару.

— Может вы со мной поедите? Поищем Вик там вместе?

— Я так устал, что сейчас усну, малыш. Еле на ногах стою. Я допью пиво и домой. Если жена пустит. Я завтра приеду, ты мне рассказал, где вы живете, надеюсь, найду. Утром.

Я завёл машину.

— Думаешь, где может быть моя дочь? — спросил Чак, перед тем, как я начал сдавать назад.

— Не знаю, сэр. Но думаю, что все с ней в порядке.

Тут я вспомнил про сумку, что не отдал ему. Протянул её отцу через окно автомобиля.

— Я отнесу её в полицию, — сказал отец Вик. — Может они хоть каплю пошевелятся, может подключат собак…

— Будем наедятся.

Я махнул на прощание отцу Вик, потом отъехал от города, минуя большие лужи, которые могли скрывать ямы. Въехал на колею, которая состояла практически из одних рытвин. Ехал со скоростью улитки, пока дорога не стала более менее ровной. В какой — то момент глянул на сиденье. Там лежала сумка Виктории.

Странно.

Отец же её забрал…?

Приехал уже по темну. Несколько раз машину на дороге заносило так, что мне казалось, что я вот — вот разобьюсь, или, как минимум, врежусь из — за слякоти после непогоды. Но всё обошлось.

Когда я приехал, света в доме не было. Значит отец так и спал. Меня тоже разморило от долгой дороги. Я был горд собой, что сделал сегодня. Одно было плохо — это ни на дюйм не приблизило меня к нахождению Виктории. Но кое — что я все таки узнал: девчонка не вернулась домой, как рассказывал отец.

Осталось разузнать, куда она пропала.

Ведь мой отец последний, кто видел её живой.

Узнать, чего бы это мне не стоило.

Глава шестая

Искупление

Проснувшись утром, я застал отца на кухне, заваривающего чай. Он, по — видимому, давно встал, потому что выглядел свежо. Хотя, если учесть, что после пьянки он чаще бывал бодрым, то тут ничего удивительного.

— Привет, — сказал сухо я. Мне предстояло его допросить и я пока не придумал, как начать.

— Привет, пацан.

Отец разлил чай по кружкам и пододвинул одну в мою сторону, а я уже умостился у стола, напротив.

— Пап, мне нужно знать…

— Я знаю, что вернулся пьяным. Не нужно лекций.

— Я совсем не об этом.

— Да? — брови отца удивленно встрепенулись и он уселся всем своим весом на самодельный стул, который заскрипел от навалившейся ноши.

Я действительно стал таким уверенным в себе за последнее время, что тот, кого я боялся, сейчас будет допрошен. И никем, а мной!

Пацан, ты совсем охренел? Ничего не боишься? — заговорил голос отца в голове.

— Ну так? — отхлебнул он чая.

— В общем, — выдержал секунду я и вдохнул полную грудь воздуха, — мне нужно знать, где сейчас Виктория. Куда ты её дел.

— Погоди, погоди, пацан, — лицо его вмиг изменилось, став гримасой наполненной лавой, которая, казалось, сейчас начнет расплескиваться по округе. — Ты думаешь, что я что — то сделал с этой, твоей бабой, которая мне в морду тыкала моим же ружьем? Я же тебе говорил, что отправил её домой.

— Я звонил её отцу, он сказал, что домой она не вернулась до сих пор. Её ищет полиция в городе.

— И?

— Ты говоришь, что отправил её. Ты мне врёшь, отец? — я старался говорить холодно, не выражая эмоций.

— Вот это невидаль! Пацан решил меня допросить! Совсем страх потерял?! — отец встрепенулся, подскочил, стул из — за его резкого движения опрокинулся на спину.

— Пап, скажи где девочка.

— Я щас скажу тебе, где сарай, щенок! И заодно покажу! Смотрю вообще от рук отбился!

Отец метнулся ко мне и попытался ухватить за ухо, как он делал в детстве. Я увернулся и юркнул под стол. Пополз, но вдруг понял, что совсем не сдвинулся с места. А потом понял, что отец вцепился в мою ногу.

— Ну — ка иди сюда! — закричал он.

Я попытался выбраться из его крепкой руки, но он всё не отпускал. Наклонившись под стол, он крепко вцепился в мою лодыжку. Мне ничего не оставалось, как ударить свободной ногой его по руке. Это я и сделал.

Ты же всегда мечтал!

Отец завопил и этот звук был похож на предсмертный визг поросенка, которого он однажды убивал.

— Ты за это поплатишься! — орал отец, а я уже, вынырнув из — под стола, миновал холл.

Отец преследовал меня. Я слышал нарастающий топот его босых ног со спины. Я выскочил в летний солнечный день из дому. Воздух вне дома был теплый и влажный, как дыхание.

— Стой, пацан! — слышался изнутри его нарастающий крик.

Я побежал к гаражу, распахнул одну створку двери, потом вторую. Отец направлялся ко мне.

— Ты проведешь в чулане всю оставшуюся жизнь! — в руках у него уже было ружье, то самое, которое держала Вик, в тот день, когда я её видел в последний раз. Живой.

Тут мой взгляд упал на место, где я рыл яму. И вдруг я всё понял, до меня дошло! Мозайка в голове вдруг сложилась сама собой.

Он зарыл её тело под землей!

Я замер. Машину завести я бы никак не успел. Времени хватило лишь открыть ворота сарая.

Я рванул в сарай и схватил грабли, на зубьях которых засохли комки земли.

Отец остановился в двух шагах от меня. Я видел его злые, бегающие как часики глаза, взъерошенные волосы, плотоядный оскал.

— Что ты будешь с этим делать? — бросил он мне тяжело дыша.

Я почувствовал, как по спине стекает пот, а рубашка прилипла к коже.

— Ты её убил! — крикнул ему я.

Кажется, комок, подступивший к горлу, перешёл в следующую стадию: болезненно защемило в груди и слезы сами побежали из глаз, хотя я всеми силами старался не разревется как девчонка.

— Ты совсем умом тронулся, пацан?! — отец вскинул ружьё, но целился не в меня, а рядом.

— Ты убил её! Убил! Вик! Ты убил её, чёртов псих… — не унимался я, вцепившись в грабли и держа их перед собой, как единственное средство обороны.

— Никого я не убивал! — ярость отца сменилась какой — то что ли, отрешённостью. Будто он вдруг понял свою вину, осознал, и сейчас вдруг в душе раскаивается.

— Как я сразу не догадался! Как я сразу не догадался, что это ты! — ревел я.

Мне казалось, что это какой — то дурной сон, что всё происходящее сейчас вовсе нереально, выдумано моим воображением.

Может я сейчас проснусь и всё закончится?

— Пацан, уймись!

— Н — е — е — е — т! — кричал в истерике я.

— Нам надо поговорить, — опустил ружьё отец. — Слышишь?

— Ты и маму убил! — кричал мой голос, а я словно стоял рядом, отстранённый и внимал ему. Я в один момент был источником звука и одновременно им не был.

— Что с тобой происходит? Пацан, тише, тише. Успокойся, прошу.

Я бросился с граблями в его сторону, но целью был не он. Я ненавидел его, но мне хотелось увидеть тело. Я сам копал тогда яму, а он лишь наблюдал, он лишь заставил меня это сделать. Я был причастен к её смерти, я сам вырыл ей могилу.

Откуда я мог знать, что он принуждает меня, дабы скрыть убийство?

Он и собаку убил!

Мой отец чёртов псих!

Отец отпрянул, глядя на то, как я начал грести землю граблями. Вскоре я отбросил грабли и, как безумный, раскидывал землю руками.

— Они там, да? Отвечай! — кричал я то и дело поднимая глаза на отца.

Отец опёрся на ружьё, а потом и вовсе присел на землю.

— Я тебе говорю, — уже скулил я.

Я вновь схватился за грабли, потом понял, что так я буду здесь пытаться вырыть яму до утра. Лопатой получалось лучше.

Я побежал в сарай, отец проводил меня тяжелым взглядом.

Отец мог выстрелить тебе в спину, пацан.

Вернувшись с лопатой, я принялся вновь за землю, откидывая пласт за пластом в сторону. Спустя какое-то время, выбившись из сил, я завалился на бок, пытаясь отдышаться. Отец все так же сидел, держась за ружьё, которое было направлено дулом вверх.

— Скажи мне… — взмолился я. — Это ты их убил? Ты? Отец…

В ответ мёртвое молчание.

Где — то защебетали птицы. Вдалеке я видел снопы сена, которые вскоре пойдут на подкормку скота.

— Они здесь? — не унимался я, а слезы капали в яму, которая была ещё далека до той, которую он меня заставил выкопать.

— Да, — наконец выдавил он и расплакался.

— Ты сволочь! — заорал я и кинулся на него с кулаками. — Я знал, что это ты! Знал! Я тебя просто ненавижу!

От моих тумаков отец даже не отмахивался, а просто сидел как мумия и получал заслуженное.

— Грёбанный убийца!

— Лукас, уймись, прошу.

— Зачем?

Но отец не ответил. Он пошёл в дом, вернулся через пару минут с бутылкой, открыл её, и сидя на земле, рядом с местом, где я орудовал лопатой, начал пить. Бутылка поднималась к его рту и опускалась.

Яма становилась всё глубже. Я тяжело дышал. Я ненавидел его, за то, что он просто сидел и смотрел, даже сейчас.

Спустя какое-то время, лопата встретилась с чем — то твёрдым.

«Кость» — подумал я.

Посмотрел на отца, но тот словно был парализован. Бутылка, почти выпитая, стояла рядом. Ружьё он обнимал, как пьяный обнимает придорожный столб.

Я отбросил лопату и начал вновь грести руками. Показались зубы. Они были светлыми, не испорченными, будто тот, кому они принадлежали, оказался зарыт под землю совсем недавно.

— Нет… папа… я не верю…

Я провел руками по земле, откидывая чёрные комки в стороны, будто играл в песочнице, пытался найти спрятанную игрушку.

Пальцами ощутил, что — то ворсистое… Волосы! Это были волосы!

Копнув чуть глубже, я понял, что это была шерсть.

— Это собака? — в замешательстве я глянул на отца. — Ты и собаку сюда закопал, больной ублюдок?!

Отец, которого я знал раньше, до череды смертей, ударил бы меня по лицу и запер в чулане. Сейчас же отец напоминал манекена, сидящего здесь лишь для декораций.

Я налетел на него и схватил за шиворот, так же, как отец Вик меня вчера.

Тебе это приснилось, пацан.

Почему он не приехал? Может быть отец его тоже убил, что бы замести следы?

— Где тело? Где? — закричал я ему в лицо.

Отец медленно перевёл взгляд на раскопанную яму. Тогда я понял. Тело Вик ещё ниже. Если вдруг полицейские увидели бы перекопанную землю, скорее всего он бы им сказал, что закопал там собаку. Они, есть вероятность, что не поверили ему и решили посмотреть, что там в действительности зарыто. Подозрения сразу отпали бы. Труп собаки вряд ли бы стали убирать и копать ещё ниже, в поисках человеческих тел. Ведь так?

Я вытащил труп собаки используя лопату и грабли. Подцепил мягкое тело с первыми признаками разложения и оттащил в сторону. Старался по меньше смотреть, что бы не стошнило.

Дальше, земля была рыхлой, податливой. Ничего удивительного, я ведь совсем недавно всё здесь переворошил.

Первое, что попалось мне на глаза, когда яма стала ещё глубже, была белая рука. Кожа на ней напомнила мне о снеге.

Это была рука Вик. Ноготки ровные, даже земля до них словно не добралась.

— Господи… Как ты мог?!

Я чувствовал к Вик что — то теплое, нежное. Не мог объяснить тогда, да и сейчас тоже. Вспомнил, какое у неё было миловидное лицо, она называла меня по имени. А теперь она лежит мёртвая, здесь, никому ненужная кукла, выброшенная на произвол судьбы.

Я шмякнулся на землю, держась за черенок, и не сводя глаз с белой как мел ладони. Отец тоже смотрел в эту могилу, возле нашего жилища.

Что теперь мне делать? Позвонить в полицию?

Позвонить Чаку?

Кто такой Чак, пацан?

А смог бы я сам покончить с этим?

Нет. Я не убийца, не мой отец. Я так не смогу.

— Зачем ты это сделал? Пап… За что ты их? За что? Ведь Вик тебе ничего не сделала! — я смотрел то на отца, пребывающего в состоянии кататонии, то на безжизненную руку, выглядывающую из земли, как какой-то необычный сорняк.

— Ты должен пойти в гараж, — очень тихо сказал отец, его голос дрожал. — Сам всё поймешь.

Я выдернул у него из рук ружьё, он не особо был против. Сидел, как сидел, смотря куда — то вдаль.

Я набросил оружие на плечо и пошёл в гараж, как сказал отец. Только смысла я не понимал ещё.

Я же накануне там был, что могло измениться?

Я протиснулся в приоткрытую дверь и открыл её больше, изнутри, подтолкнув, что бы солнечный свет проник в помещение.

— Что я должен тут увидеть? — крикнул я отцу, находясь в недоумении.

А потом ответ сам попался мне на глаза. Машина была в том же состоянии, в котором мы приехали на ней после стычки с грабителями по пути в город. В лобовом стекле зияла дыра от столкновения с пулей. Боковое стекло отсутствовало вовсе.

Я что — то не понимаю… Я приехал по темну и ничего подобного не было. Машина была как новая, мне казалось, что отец её починил.

Я растеряно подошел к отцу, всё еще находясь в шоке от трупа, рядом с местом, где прошло моё детство.

— Объясни мне, отец, что ты сделал с машиной? Я ничего не пойму.

— Ты вчера её брал кататься, как ты думаешь, — выдавил отец. Слова ему давались с большим трудом и он всё так же смотрел куда — то в сторону горизонта.

— Да. Мне плевать, что ты будешь ругаться. Я должен был убедиться, что Вик жива, что с ней все хорошо… А ты соврал мне! — закричал на него я.

— Как ты мог ездить, если машина не на ходу. Я снял двигатель. Он стоит с того дня, как мы с тобой попали в заварушку в лесу.

— Ты меня разыгрываешь. Я не знаю зачем ты это делаешь, но…

— Это не шутка, пацан. Я не шучу. — Наконец то глаза отца посмотрели на меня и я понял, что он не блефует.

— Я не понимаю…

— Ты никуда не ездил, сынок. Ты болен. Мы с матерью когда тебя брали, не подозревали, что все так серьёзно.

— Что ты несёшь? — я сел на землю, ногой нечаянно коснулся руки из земли и внутри меня что — то дернулось.

— Ты болен, повторяю тебе. Очень, Лукас.

— Чем?

— У тебя странные видения, пацан. Ты мне постоянно говоришь, что ты видишь. Разные вещи. Порой безумные. Иногда ты мне рассказываешь, что ездил в город и участвовал в скачках. Иногда — что гулял с девочкой в городе. Бывало ты рассказывал, как купался в море, а потом загорал на солнце на каком — то выдуманном пляже.

— Я не понимаю… отец…

— Всего этого просто не было. Ты выдумываешь вещи, которых нет. События, людей. Сперва это выглядело, как…, — отец вытер слезу, катившуюся по щеке, — как игра. Но иногда ты становился буйным. Вел себя как безумный зверь, и я…я просто не мог работать, терпеть это, я запирал тебя.

— Ты врешь! Ты меня запирал, за то, что я делал что — то неугодное тебе!

— Нет, пацан. Я просто не мог с тобой справится. Я хотел уберечь их от тебя. Это ужасно…

— Если ты говоришь, что я выдумываю всякие — привсякие вещи, то труп в земле я тоже выдумал? Отвечай!

Отец вытер тыльной стороной ладони ещё одну слезу, катившуюся непроизвольно.

— Нет. Виктория мертва. Возьми оружие в руки. Может тогда ты вспомнишь.

Я послушался отца. И вспомнил. Вспомнил его слова.

«Наш дом, это наш дом. Ты понимаешь, Лукас? Попробуй прицелиться. Да, правильно, молодец. Руку держи крепко. Ружьё не подводи близко к лицу, когда целишься, отдача у него дай боже».

Следующая картинка, уже без слов. Девочка заходит в сарай, а я следую за ней. Она хочет у нас что — то украсть! Я беру ружье. Отец учил меня, что нельзя посторонним ступать на нашу землю. Здесь наш дом. Я вижу лицо Вик. Потом слышу глухой выстрел и понимаю, что я выстрелил в неё. Девочка падает на землю.

Господи. Я убил её?

— Я убил её?

Отец скорбно кивает.

— Это я виноват, Лукас. Я. Я в ответе за тебя, когда мать от нас ушла.

— А как же… как же твои поездки в город…

— Я пытался убрать за тобой, скрыть улики. Я тебя люблю. Я не мог допустить того, что тебя заберут. А мать, увидев тебя, какой — ты… ушла. Я хотел с ней встретиться, но она не пришла. И…в яме не одно тело, сын.

— Кто же там ещё… о, нет, нет…

— Прости… тут нет твоей вины. Ты болен, Лукас.

— Ту девочку в лесу тоже убил я?

— Да, но тело я убрать не успел. Полицейские его обнаружили раньше.

— Папа, я… я не помню.

— Все хорошо, сынок, иди сюда. — Отец потянулся ко мне, старый уставший человек. Вымотанный и обессиленный. Обнял меня.

Я сглотнул комок в горле.

— Давай закидаем землей яму и пойдем в дом. Хорошо? — сказал отец.

— Да, папа, — слёзы заливали мне лицо так, что казалось я стою под проливным дождём.

Мы забросали яму землей, сперва стащив в неё дохлую собаку.

— Вы меня усыновили? — спросил я, унося инструмент в сарай и всё ещё всхлипывая.

Отец кивнул.

— Твоя мама не могла сама иметь детей. Идём в дом. Ужасно хочу чаю, — тяжело вздохнул отец.

— И я. Я тоже бы не отказался, пап. Ты расскажешь про маму? Какой она была. Пожалуйста.

— Конечно, Лукас, идём. Расскажу.

* * * *

Когда начали сгущаться сумерки, и кошачий глаз луны стал вырисовываться на чернильном небе, в темноте, в сторону дома двигались чёрные тени. Три человеческих фигуры. В свете окна дома можно было разглядеть, что одной тенью была женщина, второй — мужчина в широкополой ковбойской шляпе, а третьей фигурой был бородатый мужчина в рабочем комбинезоне. Свет луны показывал очертания того, что незнакомцы вооружены и направляются к входной двери. Женщина, прихрамывая, зашла первой, потом мужчина, лицо которого скрывала шляпа. У главного входа дома остался бородатый мужчина в комбинезоне.

В доме прозвучало несколько выстрелов.

Женщина спокойно вышла на улицу, кивнула, будто отчиталась и удалилась в сторону амбара, откуда пришла. Человек в шляпе приоткрыл дверь изнутри. Бородатый мужчина бросил на него взгляд и спросил:

— Он?

— Он. — Ответил человек в шляпе и скрылся вновь в доме, где горел тусклый свет. Снаружи было видно, как его тень разгуливает по комнате. Он выворачивал ящики, что — то складывал в мешок. Послышался звук разбитого стекла где — то в глубине дома.

Человек в комбинезоне закурил, выпуская в ночь причудливые клубы дыма. Кончик сигареты пылал в темноте, делая тени на лице незнакомца причудливыми кляксами, скрывая уродливый ожог.

Если бы я не лежал на кухонном полу в ужасной позе, то при встрече с этим бородатым мужчиной, подумал бы, что это был отец Вик, по имени Чак.

Нет.

Где — то я его уже встречал. Встречал их всех.

Когда незнакомец в шляпе вышел из дома на улицу, в руках у него был тряпичный мешок награбленного, закинутый на плечо.

Мужчина в комбинезоне вытащил из — за пазухи бутылку с жидкостью, из — под крышки которой торчал лоскут тряпки. Он потряс бутылку и поднёс сигарету к ткани, которая тут же быстро вспыхнула, повинуясь огню.

Незнакомец в шляпе слегка приоткрыл дверь, а бородатый кинул бутылку в холл дома.

Тишину ночи нарушил хлопок. Языки пламени расползлись по деревянному полу, перекинулись на стол, на шторы, зазмеились к лестнице.

Незваные гости закрыли дверь и удалились.

Женщина вышла из амбара, навстречу им. В руке было два тряпичных мешка, со дна которых капала кровь. Мужчина в комбинезоне перенял их у неё.

На них дохнуло жаром как из печи, хотя тёмные фигуры стояли на приличном расстоянии от строения. Они на прощание глянули на ярко — красное пламя, достающее чуть ли уже не до самых звезд. Луна безмолвно наблюдала за бушующим пожаром.

Три темные фигуры растворились в ночи, будто их там и не было вовсе.

Где —то, во всеобъемлющей мгле было слышно звук гудящего мотора, который удалялся от эпицентра кострища, перебросившегося теперь уже на сарай и амбар. Огонь напоминал бушующее море, выплеснувшееся с небес.

Когда шум мотора отдалился и совсем стих, слышно было лишь, как потрескивают сучья в неутихающем пожаре.

Эпилог

Девочка потеряла пса. Он рванул вперёд на прогулке, перемахнул холм с железнодорожными путями и был таков.

Зря она его отцепила от поводка.

Она последовала за ним, поднявшись на возвышенность и тут же увидела вдалеке белое пятно на его чёрной шерстке. Пёс вытащил язык и стоял у массива леса.

— Иди ко мне, малыш, — позвала девочка.

Она была одета по летнему, волосы трепыхались на лёгком ветерке. Она несла с собой ветку, отгоняя надоедливых комаров.

Пёс не послушался. Фыркнул и пропал среди деревьев.

Родители меня убьют, если узнают, что я так далеко забрела от города, думала хозяйка собаки.

— Иди ко мне малыш, — окрикнула опять собаку она, но той и след простыл.

Девочка пробралась через траву, растущую по щиколотку и зашла в глубь леса. Деревья казались ей гигантами из сказки.

Она вновь позвала собаку, но ей ответила лишь кукушка, откуда — то из чащи, и то, кажется, эхом.

Какая — то ягода привлекательно краснела меж деревьев, так и маня, что бы она её отведала. Но девочка обошла её стороной, все дальше удаляясь в лес.

Вскоре она услышала фырканье её пса, он словно вел хозяйку куда — то, зазывал.

— Эй! — окрикнула она его, сжав ладони вымышленным рупором. — Малыш! Вернись! Пора домой!

Собака гавкнула, где — то совсем близко.

Тут вдруг, впереди, среди деревьев, мелькнула фигура. Девочка остановилась и насторожилась. Кто — то стоял за крепкими стволами, кто — то будто прятался от её глаз.

— Кто здесь?

Тишина. Деревья отбрасывали чёрные тени, поэтому все окружение сливалось.

Она сделала шаг вперёд.

— Вы не видели мою собаку, мистер? — спросила она у непонятного силуэта. Кажется она видит очертания лица в тени.

Никто не ответил.

Пёс залаял уже где — то со спины и девочка обернулась, пытаясь понять нахождение источника звука. Казалось он в шаге от её местоположения.

В этот момент фигура из — за деревьев рванула к ней.

Она услышала характерный треск со спины. Треск веток под ногами. Она повернулась.

Это был мальчик. Она разглядела безумные глаза навыпучку.

Он бежал к ней и держал над собой палку, в том положении, как индеец в фильме несёт копьё, или, как солдат держит флаг. Что — то сверкнуло у неё над головой.

«Так это же грабли, обычные садовые грабли, мы такими землю на пашне рыхлим» — успела подумать девочка, прежде, чем острые металлические лезвия срезали ей часть лица.

Девочка упала на спину и свет потух в её глазах навсегда, будто кто — то задул свечу и погрузил её яркий мир во мрак. Будто её сознание провалилось в бесконечную, бездонную червоточину. Навечно.

Content

Пацан
Андрей Мерзляков

От автора

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Эпилог