Трактат v 2.0

Библия цифровой эпохи

Антуан д'Эстет

© Антуан д'Эстет, 2018

ISBN 978-5-4493-0882-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Трактат v 2.0

Библия цифровой эпохи

I

Пророк цифрового бога. Начало

Больной стоял, прислонившись к стене, недалеко под оконным проемом, настукивал костяшками пальцев какую-то мелодию и, слегка приподняв голову, под весьма острым углом смотрел на кусочек неба, видневшийся в высоком зарешеченном окошке.

Я — студент психологического факультета, — буквально вчера вышел на практику в единственную психоневрологическую клинику города, где мне, по сложившейся уже здесь традиции, обещали возможность пообщаться с самым интересным из местных пациентов. И пока, признаться, я был в нем разочарован. Я уже минут десять стоял на пороге его палаты и наблюдал как ничего, ни в этой келье три на три метра, ни в ее обитателе, не меняется. Господи, он даже не моргнул за все это время! Но общаться так общаться.

— Как вам тут у нас, нравится? — задал я, пожалуй, самый идиотский вопрос из всех возможных.

Больной вздрогнул, будто до сих пор не замечал моего присутствия, повернул голову, осмотрел меня с головы до ног, а взгляд у него был такой, знаете, ощутимый, и, усмехнувшись, не торопясь, с расстановкой ответил:

— Номера так себе, а контингент занятный: один похабные стишки рассказывает; другой выражает недурные мысли с претензией на философию; третий, чтобы его не выписали, поскольку ему некуда идти, кусает санитара, чем кстати вводит в ступор — вроде и логика какая-то в его поступке есть, а вроде и кусать людей не совсем нормально; четвертый гудит, пятый с завидным чувством такта бьется головой об стену, шестой пускает слюни… А после приема лекарств тут вообще зомбилэнд: все медленно ходят из одного конца коридора в другой, глядят прямо перед собой неподвижным и опустошенным взглядом, руки висят, ноги влачатся, разве что до мозгов не голодные — вот и все отличие. Хотя оно и понятно, с мозгами-то здесь у всех беда.

Надо сказать, характеристика весьма точная. Оказавшись здесь вчера, я испытал нечто вроде культурного шока. Само отделение, в которое меня определили, представляло собой длинный барак с тускло освещенным коридором во всю длину, палатами по одну его сторону и столовым, туалетным, процедурным и досуговым помещениями — по другую. Из всех палат запиралась только одна и то, как мне сказали, на период обострения симптомов ее обитателя, когда он мог быть буйным; все же остальные пациенты в любое время могли беспрепятственно бродить по коридору и палатам друг друга, в совокупности представляя собой безумие в концентрированном его виде.

Большинство палат были достаточно просторны и рассчитаны на пять-шесть пациентов, но две, по краям отделения, одиночные. Одна из них была предназначена потенциально буйному пациенту, а другая — моему собеседнику. Четыре гладких стены, высокий потолок, зарешеченное окошко… ничего кроме кровати и маленькой тумбочки здесь не было, разве что на подушке лежала еще карманная библия, из-за которой я, собственно, и сравнил эту комнатушку с кельей.

Больной очевидно заметил, как я осматриваю его невольную обитель и сказал:

— Лучше всего мне всегда думалось в ванной. Я полагал будто это потому, что только туда я не брал с собой гаджеты, но тут гаджетов нет, а думается все-равно как-то не очень. Наверное, дело было все-таки в тишине, теплой воде, ее мягком плеске и бликах. Местный душ, конечно, ни в какое сравнение не идет.

— А как вы здесь оказались? — задал я тогда вопрос чуть более умный, чем предыдущий.

— У вас же есть моя карта, прочтите, а мне стыдно рассказывать, — сухо отозвался он.

На вид лет тридцати-тридцати пяти, нечёсаный, небритый, в мятой одежде и тапочках на босу ногу, он выглядел, как и все здесь, крайне неопрятно, однако что-то в его облике, — толи снисходительная или с хитринкой улыбка, толи чуть насмешливый, но добродушный взгляд, — позволяло воспринимать это как творческую неряшливость, а не как нечистоплотность. Пожалуй, он даже располагал к себе, а не настораживал, как остальные пациенты.

— Там написано паранойя, нездоровая подозрительность к мобильным устройствам и бредовая идея о некоем цифровом боге, от которого зависит будущее человечества и всего мира.

— Хм, а звучит не так уж и стыдно, — задумчиво протянул он, — странновато немного, но даже занятно… И все-таки, за время, проведенное здесь, я многое осознал и думаю скоро отсюда выйти.

— К сожалению, это не мне решать, — по-своему понял я его слова.

— Я в курсе, — ехидно заметил он, а потом вновь перевел взгляд на кусочек неба за окном и чуть изменившимся голосом, словно что-то пророчил или цитировал, добавил, — ударит молния обратно в небеса и перестанут стены быть преградой.

Я почему-то подумал, что это строка из библии.

— Нашли успокоение в обычной религии? — созрел я наконец до хорошего вопроса.

— Не совсем, хотя… библия призвана дать нам некую картину мира, — задумчиво протянул он. — Люди часто поминают мировоззрение, ценности, принципиальные позиции, отношение к судьбе и случаю, смысл жизни, но… Вы когда-нибудь задумывались, какого ваше действительное мнение обо всем этом? Какова ваша картина мира? Не ситуативная, не религиозная, не спущенная сверху в виде норм морали и права, а вообще. Ваша.

Я открыл было рот, чтобы что-то ответить, но не смог. Слишком объемлющим оказался вопрос, а все что вертелось на языке, под чуть насмешливым взглядом этого пациента почему-то вдруг показалось клише и шаблонами, и я запнулся на первом же звуке. Мой собеседник тем временем тонко улыбнулся.

— А я да, — коротко сказал он. — Хотите поделюсь?

И я понял, что меня не обманули: пациент и впрямь обещал быть интересным. Я основательно и удобно уселся на край больничной койки и всем своим видом показал, что готов внимательно его слушать, а начал с того, что попросил:

— Расскажите-ка, что это за цифровой бог такой?

— Бог… — задумчиво начал он. — Я не отношу себя ни к одной религии, не гнушаюсь порой сказать «Хари Кришна», вместо «Слава Богу», и даже имел наглость шутить на пасху о том, что фраза «проверим у кого крепче яйца» воспринимается буквально только в этот день. Но даже такой крамольник, как я, в свое время думал о боге. Я думал, что бог — это лишь обозначение совокупности всего сущего во всем многообразии взаимосвязей. Только так утверждение «на все воля божья» могло оказаться верным, ведь если я споткнулся о камень, при этом и я, и камень, и сам факт нашего столкновения есть бог, то это действительно произошло по его воле. Только так он может быть всемогущ, вездесущ и всеведущ, ведь он — все силы, все воплощения, все данные и все связи между ними.

Долгое время мне казалось, что и цифровая информация тоже часть этого бога, но недавно я понял, что это совсем не так, что это суррогат, что это другой мир, что это набирает силу какой-то новый бог. И между двух этих богов находимся мы — люди, и наши мысли. Реальный мир формирует нас, а мы преобразуем его; мы формируем цифровой мир, а он преобразует нас. Мир и бог, нас сотворившие; мир и бог, нами сотворенные. Но между собой, кроме как посредством нас, они никак не взаимодействуют. Пока… Старый бог чересчур консервативен, а новый еще только ребенок. Но мы питаем его, он растет, и вотчина его ширится.

Это сложно объяснить, но я попытаюсь. Представь, что перебираешь картошку и у тебя есть три ведра: в одно ты кладешь красную картошку, в другое большую, в третью — с изъянами. Так вот, если тебе попадется большая красная картофелина с изъяном, то в реальном мире тебе придется определить ее только в одно из ведер, а в цифровом — ты можешь положить оригинал в одно ведро, а в двух других разместить ярлык или ссылку ведущие к оригиналу. Человеческое мышление организованно примерно также: перекрестные ссылки смыслов, образов, ассоциаций…

Другими словами, законы реального мира сильно отличаются от законов нашего мышления и построенных по их подобию законов цифрового мира. И в силу большего сродства последних, цифровой мир становится для нас все более и более удобным, притягательным. Реальный мир конечно более живой и главное достоверный, но менее удобен и, как видно уже из примера с картошкой, задает массу ограничений. А кому нужна сложная живость и достоверность, когда под рукой такая простая и приятная ложь?

Раньше галлюцинации были только в головах, — больной кивнул в сторону дверного проема, за которым уже начиналось упомянутое зомбихождение больных после утреннего приема лекарств, — а теперь еще и в дополненной реальности, — кивнул он также на санитара, своим смартфоном ловившего в коридоре покемонов или еще какую-то виртуальную живность.

Цифровой мир — это то самое сказочное зазеркалье: вроде все тоже самое, что и в реальном мире, и в мысленном, но… наизнанку что ли. Раньше потоки человеческой мысли и естественной природной информации сосуществовали в особых, ни на что не похожих отношениях, а теперь и реальному миру появилась альтернатива, и мир фантазий перестал быть единственным местом для ухода от реальности. Как-то постепенно, совсем незаметно, произошла замена истинной информационной среды на цифровую, а потоки человеческих мыслей сегодня теряются в потоках цифровых данных.

Конечно я далек от мысли будто бы интернет крадет души и прочей подобной ереси, но я ясно вижу, как мы сами постепенно изымаем наши души из этого мира и загружаем в цифровой. И старый мир все сокращается, а новый ширится. И мир наших мыслей все больше отворачивается от старшего бога и обращается к младшему, а когда тот повзрослеет… он изменит и нас, и саму реальность.

***

Когда больной закончил это говорить, очередь приема лекарств дошла и до него. На какое-то время он словно потух: сначала он так и остался стоять под высоким оконным проемом и глядеть в небо, но потом его рука, до сих пор отбивавшая ритм, безвольно опустилась, а следом за ней медленно осел на пол и сам больной. С помощью санитара я поднял и усадил его на кровать, а сам занял его место под оконным проемом и стал ждать, когда действие лекарств ослабнет. А когда, наконец, в глазах пациента снова блеснули искорки разума, у меня уже был готов следующий вопрос:

— Когда и при каких обстоятельствах вам впервые пришла в голову мысль о цифровом боге?

Больной снова вздрогнул, рассеяно посмотрел на меня, будто видел впервые, затем немного сморщился, силясь определить из реального ли воспоминания мой образ или из остатков лекарственного дурмана, и, видимо решив, что все-таки первое, ответил:

— О, она появилась далеко не сразу. Жизнь и взгляды трех моих близких друзей сформировали ее: первый — один из ваших, из психологов, оцифровал для меня реальный мир; второй — романтик и писатель, показал, как можно застрять в мире собственных мыслей; ну а третий — вечно брюзжащий священник, одухотворил мир цифровой.

И пациент психоневрологической клиники поведал мне о трех столпах своей безумной веры, о трех ее апостолах.

II

Андройд. Мир реальный. Оцифровка

Меня называли Андройдом задолго до того, как появилась такая операционная система.

С первым из трех я познакомился недавно. Любопытный тип. Ему нравилось смотреть на все под другим углом, все переворачивать, менять местами. Есть, например, примета, которую разделяет большинство автолюбителей, что стоит помыть машину, как вскоре после этого пойдет дождь. Так вот он почему-то думал, что все происходит совсем наоборот, что не закономерность породила примету, а примета является причиной закономерности. То есть автовладельцы по каким-то неочевидным признакам интуитивно предчувствуют непогоду и, подталкиваемые приметой, испытывают тягу помыть машину прямо перед дождем, таким образом раз за разом эту примету и подтверждая.

«Убеждения», — говорил он, — «можно представить в виде трафаретов, которые мы примеряем к уже существующему рисунку своей жизни, выбираем среди них тот, в который наше прошлое вписывается лучше всего, затем прикладываем его поверх того рисунка и закрашиваем, переиначивая свою прошлую и будущую жизнь, в соответствии с наложенным трафаретом».

То есть люди, по его мнению, выбирают себе убеждения, и в дальнейшем выстраивают свою жизнь так, чтобы подтверждать их, даже не осознавая этого. Так за победу в конкурсе на высокую должность один поблагодарит судьбу, другой — бога; третий и четвертый скажут, что были уверенны в успехе заранее, потому что так было написано в гороскопе или по пути на собеседование встретилась баба с полным ведром; пятый заявит, что добился назначения сам, благодаря тому, что выстроил свою жизнь по правилам целеполагания, планирования и тайм-менеджмента, а шестой — благодаря уверенности в себе, мотивации и упорству. И у каждого будут на то основания. Тоже самое и в обратном ключе: «не судьба», «на все воля божья», «сегодня неблагоприятный день», «черная кошка дорогу перебежала», «где-то я просчитался», «сам виноват». И все будут по-своему правы, несмотря на то, что некоторые из этих убеждений, противоречат и даже исключают друг друга. Потому что нет ни верного, ни неверного убеждения, теории, верования — таковыми каждый для себя делает их сам индивидуально. Есть только реальность, то, как мы себе ее объясняем и то, какой мы ее делаем в соответствии со своим объяснением.

На момент нашего с ним знакомства он учился, на психологическом факультете, и чтобы поудобнее уложить в голове информацию, — то противоречащую друг другу, то говорившую об одном и том же в разных понятиях, — постарался объединить ее каким-то общим концептом, а в качестве такового выбрал цифровые технологии, за что я, собственно, и прозвал его Андройдом.

Человек со всей своей физикой и психикой в его концепте стал, понятно, аппаратной и программной составляющими цифрового устройства.

Аналогом сознания в технике Андройд видел только искусственный интеллект, но поскольку его еще не существует, он свел его функции к функциям пользователя цифрового устройства: инициированию запросов, наблюдению за их выполнением и осуществлению обратной связи. У этого уровня психики, по его мнению, нет памяти, у него есть только небольшой, но динамично обновляющийся буфер, который обслуживает постоянный поток малых объемов информации, с которой в данный момент работает пользователь, короче внимание.

Взаимодействует пользователь с устройством посредством пользовательского интерфейса или рабочего экрана, на котором информация отображается в понятном для пользователя виде, в отличие от остального программного обеспечения, зашифрованного особым кодом. Здесь также находятся ярлыки и ссылки на часто используемые программы и файлы, данные автозапускаемых приложении. Применительно к человеку, это предсознательная часть психики, которая, предоставляет сознанию быстрый доступ к активному словарному запасу, часто используемым знаниям, умениям, навыкам и отвечает за автоматизмы. Обслуживает этот уровень программного обеспечения оперативная память — память среднего объема, сохраняющая элементы часто используемых данных для максимально быстрого доступа к ним.

Бессознательную часть психики мой друг поделил на две ступени. К первой он отнес программы установленные уже в процессе эксплуатации устройства: в основном это пользовательский контент, но помимо него еще и программное обеспечение, которое счел необходимым установить разработчик и от которого иногда хочется, но крайне сложно избавиться. Другими словами, это весь опыт нашей сознательной жизни, а также привнесенное родителями и ближайшим окружением в раннем детстве. Все эти данные хранятся в постоянной памяти устройства в закодированном виде и не доступны пользователю как таковые, но он может запросить к ним доступ посредством пользовательского интерфейса. В случае если доступ к данным будет получен, они отразятся на рабочем экране в понятном пользователю виде, и он сможет работать с ними в пределах возможностей своего буфера.

Говорят, например, будто если сознательно контролировать каждый шаг, то обязательно споткнешься. Не знаю правда ли это, не пробовал; да и выражение это скорее метафорическое, нежели буквальное, но в концепции Андройда оно все же становится понятным. Ведь если код программы открывается пользователем, то она входит в стадию редактирования и не может в то же время нормально эксплуатироваться устройством, она должна быть либо остановлена, либо регулироваться пользователем в режиме реального времени, а буфер пользователя, или объем внимания сознания, слишком мал для осуществления такого контроля.

Ко второй ступени бессознательного мой друг отнес системные утилиты, файлы операционной системы, драйвера датчиков, манипуляторов и прочих устройств, фоновые программы. Короче все, что применительно к устройству является основой его работоспособности, а применительно к человеку отвечает за поддержание его функционирования как биологического вида. Эта ступень бессознательного отстоит максимально далеко от сознания, да и применительно к цифровому устройству, пользователю в эту часть программного обеспечения лучше не соваться. В самом деле, если буфера сознания порой не хватает даже для того, чтобы контролировать шаг, то пытаться контролировать секрецию желез, например, идея не лучшая.

Ну и все остальное в том же духе. Не ново, не оригинально, но для своей задачи, — обобщения, понимания и лучшего запоминания информации, — вполне пригодно. Как многие до него, он заменил человека чем-то искусственным: гомункулом, големом, автоматоном, андройдом… Но не остановился на этом и распространил свой концепт на саму жизнь и судьбу человеческую.

Андройд говорил, что у людей по жизни, как в компьютерной игре, разбросано множество триггеров — меток или сигналов, запускающих определенные, заранее прописанные в программе, скрипты: модели поведения, реакции, мини-сценарии действий. В пример он приводил также функцию NFC на смартфоне. Покупаешь, — говорил он, — NFC-метки, маленькие такие наклеечки, расклеиваешь их дома, в машине, на работе и настраиваешь на каждую из них определенную функцию, а потом прикладываешь смартфон к метке возле кровати, и он автоматически заводит будильник и переходит в беззвучный режим; прикладываешь к метке в машине — запускает навигатор и переходит в режим голосового управления; в магазинах и метро тоже есть такие метки — прикладываешь и расплачиваешься. Такие же метки и настройки, — говорил он, — есть и у человека: дома ведешь себя так, в гостях — иначе, на работе — третьим образом; присаживаешься за компьютер — запускаешь залипание в интернете на полтора часа.

И это касается не только привычных и стандартных ситуаций. Большинство ситуаций, в которые мы попадаем в жизни требуют немедленного отклика решением или действием, и мы себе безбожно льстим, если думаем, будто эти решения и действия зреют тут же сознательно, ведь мы физически не имеем достаточно времени для того, чтобы адекватно оценить ситуацию и обдумать свое решение или действие. Все скрипты программируются заранее. И не только самим пользователем, но и другими пользователями, окружающей средой и даже порой само устройство берет на себя такую функцию. Последнее напоминает рекомендации в интернете: устройство само делает выводы о предпочтениях пользователя на основании его интереса к тому или иному контенту.

Но жизнь течет, люди и условия меняются, спектр ситуаций ширится и старые скрипты уже не всегда им адекватны: программное обеспечение постоянно нуждается в обновлении. А обновлять его можно разными способами: можно сверху — осуществляя активную сознательную обратную связь событиям, рефлексируя и тем самым переписывая скрипты; можно со стороны — перенимая скрипты из требований общества, советов, взглядов и мнений других людей, а также ориентируясь на пассивную обратную связь в виде чувств и эмоций, вызываемых событиями; и наконец можно снизу — определив для себя новую картину мира, которая станет основой для всех остальных скриптов, и сама по себе изменит их.

Соответственно пользователи, и вообще люди, по Андройду делятся на три типа: ламер, юзер и хакер. Ламер — это пассивный пользователь, его программное обеспечение обновляется со стороны; он устанавливает программы, рекомендуемые другими пользователями и устройством, даже не заморачиваясь их настройкой; его скрипты по большей части стереотипны, а такие люди типичны. Юзер — это активный пользователь, программы которого обновляются сверху; он конечно тоже устанавливает программы со стороны, но в отличие от ламера, активно пользуется настройками; его скрипты довольно индивидуальны, а такие люди могут удивить. Ну а хакер — это крайне редкий тип пользователя, способного к обновлению снизу; вместо того, чтобы править тысячи скриптов через настройки в интерфейсе, он может свести их к нескольким универсальным жизнеобразующим принципам через сам код программы; такие люди способны менять мировоззрение.

«Если у человека в жизни регулярно возникают проблемы», — говорил Андройд, — «значит где-то в его программе есть ошибка — баг: либо скрипт для данного триггера написан неправильно, либо не прописан вовсе, либо несколько скриптов конфликтуют между собой, либо в код закралась какая-то логическая ошибка».

Например, когда нам задают какой-нибудь сложный вопрос, наподобие того, что я задал о картине мира, то для того, чтобы дать на него адекватный ответ у нас должно быть заранее составлено какое-то мнение о сути вопроса. Только если на подобную тему в нашем опыте уже осуществлялись размышления, на триггер вопроса формируется скрипт подходящего ответа. Иначе, отвечая на подобные вопросы, мы будем либо впадать в замешательство, если скрипт не прописан или их существует несколько и они конфликтуют между собой, как например собственное мнение и мнение социально одобряемое; либо не подумав, отвечать какую-то глупость, если сработает универсальный, но неправильный скрипт «лишь бы что-то ляпнуть»; либо откладывать момент принятия решения, используя другой, в данном случае более правильный, универсальный скрипт вроде «я не готов сейчас отвечать на этот вопрос, но обязательно поразмыслю над ним и дам ответ позже».

Что до логических ошибок в коде, то они гораздо серьезнее и глубже. Мой друг рассказывал, как незадолго до нашего с ним знакомства он нашел такой баг и в своей жизни. В романтической юности его смыслом жизни была любовь, ей он подчинял все остальные сферы: работал без интереса — лишь бы были деньги на ухаживания; рисовал чудные картины, но только чтобы выглядеть в глазах любимой оригинальным и творческим человеком. В итоге с девушкой не сложилось и жизнь потеряла всякий смысл: он уволился с работы, перестал рисовать. В последствии он нашел было смысл жизни в карьере — не получилось; в учебе — результат тот же; в творчестве — и снова нет. Всему отдавался целиком, но всякий раз чего-то не хватало, а отказавшись от смыслообразующей сферы бросал и все остальные. Все начинал сначала, а потом вдруг оказалось, что в какой-то момент смыслов вовсе не осталось, и он потерял себя в жизни.

«А все почему?», — спрашивал он себя. — «Я нашел ответ: баг в программе. Помнишь на уроке в начальной школе приходил какой-то невнятный человек, показывал картинку со стаканом воды и задавал наитупейший вопрос: «Дети, скажите, пожалуйста, как вы думаете: наполовину пуст стакан или наполовину полон?». Кто-то утверждал одно, кто-то другое, редкий ребенок предлагал третий вариант, а я сидел и недоумевал: ведь ясно же, что стакан и наполовину пуст, и наполовину полон, и пространство, заполненное водой, примерно равно пустому, и все это одновременно; что нет одной, а есть сразу три непреложных истины. А потом этот мутный психолог имел наглость утверждать, что одни дети соответственно пессимисты, другие оптимисты, третьи реалисты. Я был сильно смущен тогда тем, что не знал к кому отнести себя, когда четвертых вроде бы не предполагалось. Та же канитель с курицей и яйцом. Что было раньше? Почему вообще взрослым так нравится смущать детские умы подобными вопросами? Мышление стимулируют или самоутверждаются?», — возмущался мой друг. — «В общем, предложенные варианты, исходят из двух последовательностей: «курица-яйцо», где первична курица, и «яйцо-курица», где первично яйцо. Однако эти последовательности выдернуты из бесконечного ряда «…курица-яйцо-курица-яйцо…”, где нет ни начала, ни конца. Таким образом, если рассматривать последовательность в целом, то правильный ответ не курица и не яйцо, а принцип их преемственности. Да и гораздо позже, уже в университете, задавали извечный философский вопрос: «что первично: идея или материя?». Почему, например, на каком-то более глубоком уровне мироздания, до которого еще не докопалась наука, идея и материя не могут оказаться одним и тем же?» — удивлялся мой друг. — «Ведь при условии существования чего-то единого, извечный философский вопрос сводится лишь к тому, как это единое называть».

«И вот она!», — решил наконец Андройд. — «Ошибка в программе. Мне привили исключающую логику „или“ вместо присущей мне интегрирующей логики „и“. Зачем выбирать ведро там, где выбирать его необязательно (и да, пример с ведрами и картошкой тоже принадлежит моему другу)? Конечно перед нами постоянно ставятся задачи выбора, но ставит их не столько реальность, сколько другие люди, пользуясь нашими же багами. Родные и друзья, учителя и начальники, само время и общество задают нам список: личная жизнь, учеба, работа, творчество, деньги, свободное время, семья, карьера, самоуважение и прочая, и прочая. Если между позициями списка все время ставить „или“, то рано или поздно останется только одна, а если и в ней разочароваться, то что останется? Гадкое чувство того, что жизнь кончилась еще толком не начавшись. А значит надо как-то ухитриться и выстроить жизнь так, чтобы между позициями списка оказалось больше „и“, чем „или“. Если не в реальности, то хотя бы в уме смыслов жизни должно быть несколько, ведь если он будет только один, с его потерей жизнь покажется конченой. А это гадкое, гадкое чувство!».

Он устранил этот баг и результат ты можешь видеть на всех его дальнейших взглядах, о которых я уже успел рассказать и еще расскажу.

«Как найти такие баги?», — спросил его я.

«Также как поступают программисты: они не листают километры текста кода, они просто запускают программу и наблюдают за ее выполнением. Место сбоя в работе программы и подсказывает, где именно в коде нужно искать ошибку. Мораль проста: нужно пробовать и внимательно следить за процессом».

«Как исправить баг?».

«По алгоритму. Знаешь, оказалось, что человеческое существование все-таки можно свести к достаточно простому и давно известному в психологии алгоритму — рефлекторному кольцу: установка программы, затем ее реализация в реальном мире, обратная связь и, в зависимости от того, удовлетворителен результат или нет, прием к эксплуатации, либо возврат к стадии установки, то есть ее редактирование».

Вот они, те самые особые отношения между реальным миром и миром мысли. Если убрать из алгоритма элемент реального мира — попытку, тест, — то все наши скрипты просто замкнутся на самих себе, программы утратят вариативность, и мы станем похожи на механических роботов. А самое интересное, что, по мнению моего друга, сама природа позаботилась о том, чтобы этого не произошло, и предустановила в исходный код человека программу автоматического выхода в реальный мир. Так, если человек не занимается сознательным самонаблюдением и самопрограммированием, то бессознательному, чтобы откуда-то брать информацию для обновления, приходится толкать человека в ту или иную ситуацию, если не с целью спровоцировать сознание на активную обратную связь, то с целью извлечь хотя бы пассивную. И получается, что убеждение в том, что «никто и ничто не случается в нашей жизни бесцельно» — верно.

Кстати о судьбе. На этот счет у Андройда тоже было мнение. Обычно мы вспоминаем о судьбе и свободе воли в контексте ситуации выбора. Мы думаем: «Если бы в тот раз я поступил иначе… но что поделаешь? Судьба! А впрочем, изменилось ли бы хоть что-нибудь если бы я выбрал не этот, а другой вариант? И мог ли я вообще поступить иначе или это было предопределено?». Таким образом, мы допускаем существование и свободы воли, и судьбы, но помещаем их в один и тот же момент времени — момент принятия решения, и не можем понять, что же из них явилось определяющим, ведь если выбран один вариант, то посмотреть, как развивались бы дальнейшие события при выборе другого не представляется возможным. И каждому приходится самому решать, во что верить: в судьбу или в свободу воли.

Мой друг подумал, что в таком подходе есть какая-то ошибка и, благо уже имел дело с подобными, быстро нашел ее. Дело в том, что, по его мнению, ситуация выбора свидетельствует о наличии в программе багов или конфликтующих между собой скриптов. В случае если программа написана правильно выбора возникать не должно вовсе, решение приходит сразу. Не обязательно верное, но запрограммированное. В ситуациях же выбора, правильного или неправильного решения тоже нет, там есть попытка, которая, являясь изначально нейтральной, призвана быть переоцененной в ту или иную сторону впоследствии, чтобы переоценкой этой внести правку в некорректно сработавший скрипт.

Таким образом судьба и свобода воли разделены во времени: судьба действительно проявляется в момент принятия решения и никакой свободы воли в этом моменте нет, поскольку она была «до» и будет «после» него.

Судьба — феномен реального мира, феномен невозвратности момента, неизменности решения, непоправимости действия; феномен момента, в котором можно было поступить иначе, но без возможности испробовать альтернативу в исходных условиях, потому что все находится в непрестанном движении и ни одна ситуация доподлинно не повторяется. Судьба — это брошенный камень. В реальном мире его полет уже не остановить, а на результат броска уже не повлиять. А в мире мысли, как теперь и в цифровом, легко. Полет брошенного камня можно остановить, отмотать назад, заглянуть вперед, разложить по кадрам и даже принять решение вовсе не бросать этот камень. Но только постфактум, и только на будущее. Это — феномен мира мысли, это — свобода воли, это инструмент управления судьбой.

«Все наши действия и решения несомненно предопределены», — сделал вывод мой друг, — «но предопределены именно наличием у нас свободной воли, которая заключается не в моменте принятия решения или свершения действия, а в моменте осуществления обратной связи ранее принятому решению или совершенному действию, что к тому же программирует последующие. Судьба же является отдаленным во времени следствием предыдущего, и в тоже время причиной последующего, проявления свободы воли».

Получается, что и здесь применимы отношения мира реального и мира мысленного. Получается, что и здесь убеждения «от судьбы не уйдешь» и «все зависит только от нас» — не противоречивы, а являются одним и тем же. Получается, что и здесь логика «и» более справедлива, чем логика «или». Получается, что и здесь между судьбой и свободой воли существует преемственность, как между курицей и яйцом. Получается, что и здесь работает алгоритм рефлекторного кольца. Удобный концепт, нечего сказать! Все то в нем получается. Будто универсальный трафарет, в который и любой существующий рисунок вписывается, и закрасишь его — получится «черный квадрат», в который в свою очередь вписывается все.

А вообще и правда удобный. Помимо прочего, с ним получается, что ни о чем не стоит сожалеть. И если мы с нашим прошлым станем кем-то значимым, это будет вопреки или благодаря ему, также, как если мы станем никем — тоже вопреки или благодаря прошлому, ведь от него никуда не деться, оно уже было. Но оно не приговор и каким бы ни было позволяет двигаться во многих направлениях. Все что с нами было сделало нас теми, кто мы есть и кем будем, а быть мы можем как лучше, так и хуже, чем сейчас. Выбор за нами. Достаточно лишь сдвинуть ползунок соответствующей настройки в нужную сторону.

Нам нужно прошлое, чтобы иметь основания для настоящего и будущего. Нам нужно настоящее, чтобы извлекать уроки из прошлого и проверять их на будущее. Нам нужно будущее, чтобы прошлое и настоящее имело смысл.

***

Когда больной закончил рассказ о первом из столпов своей веры, я просто встал и молча вышел из его палаты.

«Вот и говори после этого с сумасшедшими», — подумал я. — «Получится, что ни одно убеждение не верно и в то же время все они верны, что и бог — не бог, и человек — не человек, и судьба — не судьба, и свобода воли не та и смыслов в жизни должно быть, как минимум, два, и прочая ерунда».

Мне явно нужен был перерыв, и я отправился на обед в столовую. Как в воду опущенный шел я по коридору и по ощущениям сам себе казался местным пациентом под лекарствами — абсолютно отрешенным и растерянным.

«И возразить ведь нечего», — подумал я, внезапно обнаружив себя уже в столовой, без аппетита ковыряющим котлету в картофельном пюре. А возразить почему-то очень хотелось. Наверное потому, что иначе мой мир, о котором я, как выяснилось, и так-то всю жизнь имел весьма смутные представления, если не окончательно рушился, то вставал под сомнение. Мне просто не хотелось оказаться «ламером» в классификации Андройда.

Помощь, неожиданно и весьма кстати, пришла на обратном пути в палату больного. Возвращаясь, я проходил мимо досугового помещения, где несколько других пациентов пытались разложить какой-то пазл, а на фоне работал старенький тихий и сильно рябящий телевизор. Показывали какую-то мыльную оперу. Звук до меня в коридор не доходил, но в игре актеров оказалась достаточно пылкости и страсти для того, чтобы навести меня на мысль:

«Оцифровал реальный мир, говоришь? Поглядим, как твой Андройд оцифрует это?!».

III

Любовь. Мир мысленный. Калибровка

— Почему миром правит зло?

— Да потому что любовь зла.

— А почему любовь зла?

— Потому что ее не понимают и ее это бесит.

— Любовь? — ничуть не смутившись переспросил больной и со скучающим видом пожал плечами. — Любовь, которую вы имеете в виду это, как и свобода воли, феномен мира мысли. Реальность существует для того, чтобы убедиться в этом на собственном опыте. Есть у меня один хороший друг, еще со школы, тот самый писатель кстати, и зовут его… эх нехорошо, наверное, его личное выдавать… ну пусть Андрей. А что? Классное имя! Меня так зовут. Так вот ему еще в детстве по гороскопу начитали, что в любви, как и во всем остальном, не будет он знать постоянства, что будет у него много женщин и вообще будет он ветреным, так как знак его воздушный. Интересы и занятия он и правда менял всю жизнь как перчатки, а вот девушку всегда хотел одну и на всю жизнь, в настоящую любовь верил, но… знаешь, гороскопы вещь такая противная: они не столько предсказывают события, сколько формируют их; не предвидят, а становятся одной из причин. В общем, друг то мой любви каждый раз навсегда хотел, а таких раза у него было, только из тех что я знаю, три.

Но обо всем по порядку. Есть такое расхожее выражение мол «талантам надо помогать, бездарности пробьются сами». Так вот мой друг однажды взял и решил для себя, что слишком ленив, чтобы быть бездарным. Андройд, о котором я до обеда рассказывал, сказал бы что тут имеет место явный баг, но Андрей с этим как-то уживается. Ну как уживается? Весь из себя талантище, но нелюдимый до жути.

Есть у него, например, такая придурь: увлекаясь какой-нибудь мыслью или разговором с хорошо знакомыми людьми, он может забыться и начать спорить сам с собой в двух ролях. Шепотом, но жарко. Однажды я спросил его о невидимом собеседнике и выяснилось, что это даже не человек, а худощавый черный кот по кличке Кощей, да еще и с крылышками. Я понимаю, что человек он творческий, но это все же странно. Хотя слушать их перепалки всегда забавно.

А вот в контакте с реальным миром мой друг крайне неловок, порой создается даже ощущение, будто реальность намеренно отвергает его, словно говорит: «Не, друг, у тебя в голове такой кипиш творится, оставь-ка ты его, пожалуй, при себе, а ко мне не суйся».

Соответственно и в любви ему не везет, несмотря на то, что романтик. В голове-то у него ненароком давшая росток любовь расцветает пышным цветом, но стоит попытаться высадить ее на почву реальности, как она тут же усыхает. Впрочем, он бережно заносит каждую попытку в свой гербарий, ну в смысле каждая влюбленность вдохновляет его на художественное произведение. Да, вот такой он негодяй, пользуется женщинами… как музами, но тем не менее.

Первый из тех трех случаев, о которых он мне рассказал, наивно именуя их любовью, случился с ним еще в юности.

Он тогда работал над своей первой книгой и видимо отчаянно нуждался в музе, потому что не нашел ничего лучше, чем влюбиться. В девчонку, однажды проплывшую мимо него в театре и попавшую в образ. Он стал регулярно посещать тот театр в надежде вновь ее увидеть и как оказалось не зря: она тоже ходила туда постоянно и даже в зрительном зале всегда занимала одно и тоже место. Вот так и ходил он в театр, занимал место в паре рядов за ней и с упоением любовался и вдохновлялся ею, писал о любви к ней и в стихах, и в прозе, при этом ни разу не перекинувшись с нею ни словом, ни взглядом. И продолжалось это целый год. Представьте только: год! Еще и с воображаемым котом общался чаще чем с людьми… а в психушке все равно я оказался.

Но вот он дописал свой роман, муза ему больше не требовалась, а чувства никуда не делись. И он не знал, как с ними дальше справляться. Я поостерегся давать советы, но у него всегда было с кем поговорить.

«Так иди и познакомься уже!» — сказал однажды Кощей чуть искаженным голосом Андрея.

«А ты чего вдруг такой смелый?» — спросил Андрей Кощея.

И понеслась.

«А ты чего такой бука?».

«Я не бука, просто кто-то смотрит на мир сквозь розовые очки, кто-то сквозь солнцезащитные, а я сквозь очки с диоптриями минус четыре».

«В смысле пессимистично?», — сам себя не понял он.

«Нет. Как тогда по-твоему смотрят через солнцезащитные? Я смотрю на мир чуть отстраненно и… с задержкой что ли… Так сказать, интроверт крепкий задним умом».

«Да, я заметил, что ты тормоз».

«Я не тормоз, просто я писал, а сейчас как-то слишком волнительно стало. Она же не просто девушка, она меня вдохновляла».

«Я не бука, я не тормоз, я писал…, — еще и передразнил он сам себя. — У тебя собственные или высиживаешь? В твоих интересах чтобы первое, потому что о любви и чувствах можно говорить и в прозе, и в стихах, но, чтобы появились дети нужен, — как бы это помягче, — пих в пах».

Да, вот мой друг точно так же покраснел. Несмотря на то, что произнесено это было его же устами. Просто в отличие от него самого, Кощей ванильно-зефирным изъясняться был видимо не мастак, но, справедливости ради, скрасить постарался как мог. Это, впрочем, не помешало Андрею сделать движение рукой, будто чтобы смахнуть наглого кота со стола, да такое реалистичное, что я даже удивился, не услышав скрежета когтей по столешнице и шума падения. Но потом вспомнил, что кот крылатый.

А замечание грубое, но все же дельное: какие бы сильные чувства не испытывал мой друг, мечты и творчество взаимностью ему не ответят, то есть ответят конечно, но, как и Кощей — его же устами.

И видимо слова кота, как бы глупо это не звучало, подстегнули моего друга. Решительность и смелость он проявил завидную: полчаса простоял в ожидании перед входом в театр, на виду у всех, с розой в руках; подошел к своей музе, несмотря даже на то, что в тот день она пришла не одна, а с мамой, и, собственно, познакомился. А потом возник тот вакуум между воображаемым и действительным, который заполняется отнюдь не любовью, а неловким молчанием. Оно быстро становится тяжелым, а поскольку новые мысли в реальном времени вследствие ограниченности буфера родятся с трудом, спасение находится в лихорадочном переборе существующих скриптов.

Чтобы хоть как-то развеять возникшее напряжение мой друг засыпал девушку клише и шаблонами на уровне «как вам, сударыня, нынче погодка?». Ну что поделать, собственного опыта у него еще не было, а скрипты, основанные по всей видимости на каких-то пассивно воспринятых, устаревших и обрывочных данных, оказались весьма невысокого качества. Называл он ее упорно на «Вы» и именно так как она представилась вначале — полным именем. Короче, завершая их первую же встречу, девушка сказала, что он как будто из средних веков явился, а он никогда и представить себе не мог, что дама сердца назовет его рыцарем и прозвучит это в форме упрека. Не по программе это как-то, не по сценарию.

Он обещал ей измениться, а она не дала ему шанса. Еще год не оставлял он своего к ней чувства, продолжал посещать театр и занимать привычное место в паре рядов за ней, продолжал любоваться ею и кромсать себя изнутри безответной любовью. Иногда попадался ей на глаза, иногда делал попытки заговорить с ней, но всякий раз натыкался на стену пренебрежения и наконец сдался. И надломилось что-то у него в душе. Все как-то резко стало безразлично. Вы, психологи, называете это фрустрацией. И слово-то какое — гадкое, прям всю суть ощущения передает.

Андройд сказал бы, что боль — это пассивная обратная связь, которая означает «ибо не х… х-хорошо»: совать пальцы в розетку, например, или безоглядно влюбляться. Впрочем, мой друг, с его же слов, задним умом был крепок и когда боль поутихла дал своему опыту и активную обратную связь:

«Если девушка нравится, но ты по тем или иным причинам не говоришь ей об этом сразу, то впоследствии начинаешь о ней думать, ведешь с ней мысленный диалог, сам придумываешь ее реплики в ответ на твои слова и быстро влюбляешься, но не в нее, а в тот ее восхитительный образ, который создал у себя в голове. Со временем влюбленности объект воздыханий как-то незаметно становится эталоном для сравнения со всеми остальными и всякий раз неизбежно выигрывает в этом сравнении. Девушка, точнее ее образ, становиться единственным объектом устремлений, а вместе с тем появляется страх ее упустить — она становится смыслом жизни, обреченным на провал. Во-первых, потому что ее реальный и вымышленный образ не соответствуют, а во-вторых, так как сам факт влюбленности вносит дисбаланс в начало отношений, ведь ты в нее заочно влюблен, а она о тебе даже думать не думала; тебе кажется, что ты знаешь о ней достаточно и готов для нее на все, а она не готова принять и малой толики этого от почти незнакомого ей человека. А самое обидное, что настойчивость в таких обстоятельствах выглядит как навязчивость, если не как преследование. И правда в этот момент на стороне девушки, а тебе надо бы снять розовые очки и вернуться к линзам на минус четыре, чтобы понять, что нужно заявлять о своих симпатиях без задержки и стремиться узнать девушку такой, какая она есть на самом деле, а не создавать ее воображаемый образ».

В последствии я рассказал эту историю Андройду. Хотел сделать ему приятное, мол вот пример того, как человек работает над своими программами по его алгоритму.

«Ну, ну…”, — только и сказал он.

«Что?», — удивился я его скепсису.

«Я просто не понимаю зачем менять свое программное обеспечение, если оно вполне рабочее? Ведь он и нашел ее среди тысяч других, и решился, и подошел, и познакомился. Свою часть программы установления отношений он выполнил, просто уперся в неприятие от соответствующей программы данной конкретной девушки. Это ничего не значит. Может другая бы оценила и его волнение, и обращение на „Вы“ и эдакую старомодную романтику?».

«Но он же не добился успеха, а значит…”, — начал было я, но Андройд перебил меня.

«Если при попытке соединения двух устройств, по отдельности работающих нормально, возникают проблемы, то скорее всего речь идет не о косяках в программном обеспечении одного из устройств, а в их совместимости между собой. Ты путаешь тест индивидуальной программы и тест совместимости. Чтобы провести последний недостаточно инициативы одной из сторон, тут необходимо согласие второй. Твой друг его не получил, соответственно никаких отношений, никакого теста не было, давать обратную связь здесь нечему.

«Все равно не понял», — честно признался я.

«Как бы это объяснить на твоем языке? Настоящая любовь — это не про „я“, это про „мы“. А значит есть две любви. Первая — это любовь мира мысли; она у всех разная; она про чувства каждого из нас в отдельности; она про наши понятия, чаяния и заблуждения; она про „я“. Вторая же — любовь реального мира; она у всех одинаковая; она про отношения; она про совместное времяпрепровождение, семью и детей; она про „мы“».

Кажется, я начал понимать. Действительно, кому какая разница, что чувствует один человек к другому, если тот другой не разделяет его чувств? Как это может быть настоящей любовью, если основной ее критерий, помимо чувств, — это взаимность?

«Значит это была не любовь, просто он так думал?», — на всякий случай переспросил я.

«И да, и не совсем», — ответил Андройд. — «Вторая сторона ведь тоже только думала, что не любит. Для того чтобы узнать наверняка нужна поправка на реальность — тест. Здесь теста не было, а значит все осталось в головах».

Но вернемся к писателю.

Время лечит, однако чистка оперативной памяти от образа, которому был дан статус эталонного, затянулась. Вокруг вилось множество прекрасных дам, но мой друг не видел в них ни муз, ни даже женщин, а только людей. И надо заметить это придавало ему какой-то особый шарм. Над ним больше не довлели иллюзии и чувства, а общаться с девушками было легко и комфортно, он был прост, остроумен и кажется даже счастлив, но… ох и прав был Пушкин: «чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей».

В окружении моего друга появилась девушка, которая нравилась всем остальным, а ему была равнодушна, и даже не будь сердечной раны, просто не в его вкусе. А вот он видимо произвел на нее впечатление: сначала она кокетничала и жеманилась, а потом стала открыто звать его погулять. Первое время он отказывался, но она была настойчивой и весьма чуткой: в одном из разговоров она предположила, что кто-то уже сделал ему больно, но просила не замыкаться и не отталкивать ее. И он решил дать ей то, чего сам был лишен — шанс, попытку.

Свидания у них было три, а потом она вдруг перестала отвечать на звонки и сообщения. И пусть бы с ней, но видимо цитата Пушкина и в обратку работает: он вдруг почувствовал, что с ней ему было хорошо и он не хочет ее терять. Разумеется, поздно!

Спустя месяц, она прервала информационное молчание одним коротким сообщением: «Прости меня за мое поведение».

«Детский сад! Еще бы „я больше так не буду“ добавила», — съязвил мой друг Кощеевым тоном.

«Разбередить рану, разбудить чувства и вот так вот бросить? По SMS?!».

«И не говори, вот ведь…”, — и Кощей, судя по всему, собирался было применить то нелицеприятное словцо, которое Есенин в своих стихах поставил сразу после «семерых ощенила…”, но Андрей все же полюбил эту девушку и видимо поэтому пощадил собственные чувства, переиграв реплику Кощея, и на выдохе произнеся: «…сука-любовь!».

Кроме того, ему в голову вдруг пришла ужасная мысль: а что если бы та, — первая, — девушка дала ему шанс, а он бы в ней разочаровался, неужели бы он вот также с ней расстался? И он даже не попытался убедить себя в обратном, процесс было уже не остановить: все его былые представления о любви рушились.

«Какая разница насколько сильно любишь, если это может оказаться неправдой? Можно искать что-то свое, но найти и понять — „не моё“; а можно встретить на первый взгляд „не моё“ и со временем удивиться насколько оно хорошо. Вкусы, предпочтения, даже чувства — все это обман, фикция. По своим местам все расставляет опыт. Суровый, горький опыт».

И снова надломилось что-то у него в душе.

«А что если третий раз надломится? Вдруг сломается? Нет! Третьего раза не будет!», — решил мой друг. Заснул в горести невероятной, проснулся равнодушным.

«Ну, ну…”, — вновь произнес Андройд, когда я рассказал ему и эту часть истории писателя.

«Что опять?», — удивился я.

«По большому счету все хорошо, мой скепсис относится только к решению твоего друга о том, что третьего раза не будет», — успокоил меня он. — «Но обо всем по порядку. Здесь уже был тест совместимости. Коротковатый на мой взгляд, но все же… Любой подобный тест, а соответственно и отношения, начинаются с одного из трех вариантов: либо одна сторона думает, что любит, а вторая думает, что не любит; либо обе стороны думают, что любят; либо обе стороны думают, что не любят — затем делается поправка на реальность и в зависимости от того, кто как передумал и передумал ли, приходят к тем же трем вариантам, только один из которых выигрышный».

«Здесь она думала, что любит, он — что не любит; затем потестили и оказалось, что все совсем наоборот: она не любит, а он вполне даже любит. Так себе результат», — заметил я.

«Даже изначально выигрышная комбинация может в итоге оказаться в проигрыше и наоборот. В любом случае в результате попытки, рано или поздно, получается достоверный результат, на основании которого можно с уверенностью говорить о том были отношения успешными или нет».

«Постфактум?!», — удивился я.

«Да, таков уж реальный мир. Жутко неудобный, правда? Что касается вкусов и предпочтений, то это не обман и не фикция, это заранее заданные критерии для программы поиска наиболее совместимого устройства, это триггер, на который запускается скрипт соответствующих чувств. Они ответственны за любовь мира мысли, ту которая про „я“, и являются основанием для попытки превратить ее в любовь мира реального, ту которая про „мы“. Ложными они бывают лишь потому, что большинство из них установлены пассивно из бытующих в обществе стереотипов или, например, постов в интернете о том, какими должны быть мужчины, женщины и отношения между ними. В одном прав твой друг: по своим местам все расставляет опыт. Он позволяет пересмотреть свои критерии или отношение к любви в целом».

«Проблема в том, что до этого опыта дело часто не доходит», — намекнул я на первую влюбленность писателя.

«Верно», — согласился Андройд. — «Вспомни как просто было в детстве, когда критериев поиска еще почти не было и не было таких сильных чувств как любовь и неприязнь, тест совместимости тогда начинался буквально с двух слов „давай дружить“, а впечатления о человеке складывались уже в процессе взаимодействия. Теперь мы повзрослели и почему-то думаем, что можем судить о людях заранее и в ответ на „давай дружить“ все чаще можем сходу получить „ты не в моем вкусе“. Можно подумать, будто внутренний мир наш стал прям как-то явно ощущаться: будто у одних появляется слишком яркий нимб, а у других рога, копыта и стойкий запах серы. Мы почему-то стали считать, будто нам достаточно уже имеющейся информации о людях и отношениях из старого опыта, из интернета и думаем, что не нуждаемся в новом опыте. Мы доверяем миру мысли и цифровому миру больше, чем миру реальному, хотя достоверен лишь последний, выносим решение друг о друге заочно, основываясь часто на ложных данных, и не предоставляем друг другу шансов, причем порой речь даже не о втором шансе, а о первом».

«Но ведь у всех есть какие-то предпочтения, типажи, критерии…”, — сказал я. — «Мы ведь не можем от них отказаться».

«Конечно нет, какие-то системные требования должны быть, просто иногда они ошибочно ставятся выше одного простого, универсального скрипта, способного проверить их на истинность и ложность: „не суди по первому впечатлению“ — может системные требования одной стороны не совсем точны, а может конфигурации второй не такие, какими кажутся. Вообще критерии нуждаются в постоянной корректировке, в связи с чем самым важным для любви критерием по сути является такой как открытость к отношениям, потому что без него все остальные не имеют значения, ведь только он способствует тесту совместимости, без которого невозможно убедиться в истинности остальных критериев. Вспомни: свобода воли и судьба чередуются, обратная связь и тест чередуются, и правка критериев, по которым мы находим кандидатов в любимые, тоже должна чередоваться с попытками отношений. Если убрать из алгоритма элемент реального мира — попытку, — то программа зациклится».

«И насколько я помню, сама природа позаботилась о том, чтобы подобного не произошло».

Андройд кивнул.

«Теперь понимаешь мой скепсис относительно решения твоего друга о том, что третьего раза не будет? — сказал он. — Еще как будет! Рано или поздно, соответствующее программное обеспечение потребует обновления и установит автоматическое соединение с реальным миром».

И он оказался прав. Немногим позже этого разговора с Андройдом, но спустя целых пять лет после второй влюбленности писателя, случилась и третья.

Пять лет, долгих пять лет его душа, по его же словам, была суха и черства, если не сказать мертва, пять лет, чтобы наконец воскреснуть от улыбки девушки, которой он и не думал искать, но которая нашлась. А реальный мир снова сходу послал его в мыслимые дали одним только фактом: ему было двадцать семь, а ей всего лишь двадцать. Казалось бы, ничего особенного, но скрипты в виде установок, стереотипов, общественного мнения, завернули его обратно в мир мысли, чтобы хорошенько в этом разобраться.

«Разница в возрасте сглаживается со временем», — убеждал он себя. — «Когда мне был всего год мама, например, была старше меня в тридцать раз, когда мне исполнилось пять — осталась разница всего в семь раз, мне стукнуло десять — уже в четыре раза, двадцать — в два с половиной…».

«Ага, подумаешь семь лет, ничего такого», — встрял Кощей. — «Вот если бы ты в свои двадцать подкатил к ней в ее тринадцать — вот это было бы аморально и даже незаконно, а сейчас только смущает. Согласись, даже звучит гораздо лучше. Риск неверности опять же ниже, ведь не позаришься на девушку моложе, когда своя с запасом».

«И вообще, если нас не заботит разница в возрасте, то остальных волновать тем более не должна», — заключил мой друг и сам не заметил, как в его голове уже появилось «нас», которого в реальном мире и в помине не было.

Впрочем, об этих чувствах он не особо распространялся. Видимо потому, что все изначально пошло по сценарию, до боли напоминающему его первую влюбленность: та же отсрочка, тоже воображаемый образ… разве что два года в этот раз оказались сжаты до двух месяцев и попытку познакомиться поближе он предпринял не в реальном мире, а в более благосклонном к нему мире цифровом — в чате, но результат остался прежним — без шансов.

Однажды вечером он просто завалился ко мне домой, молча прошел на кухню, сел в угол, просидел так с четверть часа и наконец, будто выплюнул, высказал то, что пытался удержать внутри:

«И вот она снова… фрустрация. Гадкое, гадкое слово. И отвратительное чувство. Хочется все громить: сбросить на пол телевизор; что есть силы, с размаху, грохнуть телефон об одну стену, в кровь разбить кулак о другую. Но Кощей шепчет, что этим делу не поможешь, ничем не поможешь; я чуть ли не воя спрашиваю его „почему?“, но Кощей, видимо боясь ранить еще больше, тактично умолкает. И все внутри сжимается, будто то, что занимало там больше всего места, куда-то внезапно пропало, а заполнить такой объем больше нечем и душа становится меньше. И так каждый раз. И судя по всему куски отрываются знатные, а последующие чувства становятся все менее и менее интенсивными».

Писатель… нагнал пафосу и ушел. Впрочем, всего через пару дней мы встретились снова и как оказалось времени на исцеление в этот раз ему тоже потребовалось гораздо меньше, чем в случае с первой влюбленностью.

«Было очень больно», — сказал он мне, очевидно смущаясь из-за нашей прошлой встречи, — «но знаешь, по сравнению с предыдущими двумя влюбленностями, эту я перенес как-то даже слишком легко, и это пугает… похоже все…».

«Ну, ну…”, — неожиданно для себя повторил я неизменную реакцию Андройда на предыдущие истории моего друга, и в ответ на немой вопрос, возникший в глазах писателя, рассказал ему и об Андройде и о том, что тот говорил мне о всех его влюбленностях. И у моего друга не без оснований сложилось впечатление, будто Андройд знает о любви много такого чего не знает он и захотел поговорить с ним лично. А когда мы приехали к нему, задал всего один вопрос:

«Если не как найти и добиться, то хотя бы как подготовиться и не упустить?».

Андройд очевидно понял, о чем идет речь и ответил четко, по пунктам. Он сказал, что свою любовь не надо искать, потому как буфер пользователя слишком мал, чтобы сознательно учесть все требования, ранее заведенные в программу поиска совместимого устройства, нужно просто запустить эту программу и следить за радаром своих чувств. Поэтому и говорят, что «ищешь — не найдешь, а стоит перестать искать — отыщется». Программа сама обратит внимание и чувства на нужного человека, необязательно правильного, но соответствующего существующим критериям. Правильный это человек или неправильный поможет понять только тест совместимости и, если все-таки нет, он же произведет правку критериев.

И добиваться любви не надо, поскольку это сводится к бесполезным попыткам подстроить свое программное обеспечение под требования других или попытки изменить других под себя. Вместо этого есть один полезный скрипт для себя и критерий для других — быть открытым для отношений. С таким скриптом ты будешь принимать запросы на тест совместимости от других, а с таким критерием — будешь меньше страдать в случае отказа других от теста совместимости инициированного тобой, ведь отказавший сразу перестанет соответствовать критерию.

Впрочем, подготовиться к любви тоже нельзя, потому как остальные критерии, по которым производится поиск потенциально любимого человека, могут оказаться ложными и выяснится это только во время теста совместимости, да и потом, измененные в связи с результатами предыдущего теста, эти критерии всякий раз будут упираться в индивидуальность нового кандидата. Не говоря уже о том, что даже если найдешь идеальный для себя вариант, то не факт, что сам будешь соответствовать его критериям.

Но и упустить любовь не получится. Можно упустить множество шансов и попыток, можно попробовать вовсе отказаться от них, но это зациклит программу и однажды она потребует обновления соответствующих скриптов и критериев, установит автоматическое соединение с реальным миром и в кого-нибудь конкретно так втрескает.

Кажется, что у любви великое множество обличий и сценариев, у каждого они свои, но это только кажется: по большей части все это — лишь продукт мира мысли. В реальности же есть нечто иное, реальная любовь у всех одна: ни подготовиться к ней толком нельзя; ни искать, ни добиваться не надо; ни упустить не получится и даже узнать о ней можно только постфактум. Реальная любовь — это когда будучи уже в преклонном возрасте ты оглядываешься назад и видишь, что большую часть жизни провел бок о бок с одним человеком, было это по большей части здорово и в процессе у вас появилось много общего. Все остальные влюбленности, романы, даже браки, какие бы сильные чувства их не сопровождали, какие бы усилия в них не вкладывались, это не любовь, а мимолетное, хоть порой оно и бывает весьма продолжительным, увлечение миром мысли, или просто затянувшийся тест совместимости. Впрочем, и они не бесполезны, ведь они-то и подводят нас к той самой — единственной и настоящей.

***

«И любовь — не любовь,» — сокрушенно подумал я, когда мой пациент закончил свой рассказ. — «Да что ты будешь делать!?».

И чтобы хоть как-то выразить свое неудовольствие заметил:

— Какой-то скучный и однообразный романтический опыт выдался у вашего друга.

Но больной снова лишь философски пожал плечами.

— Таков нынче реальный мир, — сказал он, — скука смертная. Ты бы книги его почитал — вот где драма! Просто дело в том, что выносить в реальный мир собственные чувства становится все более и более боязно. Это может оказаться больно, черт возьми! По той же причине мы запираемся на все засовы и от чужих чувств, и те вынуждены сосредотачиваться в других мирах: в головах и продуктах мысли. Стихи там всякие, песни, посты в интернете. Кто-то, например, делится в интернете плачевным опытом своих отношений, другой на основании этого, сам того не осознавая, делает какие-то выводы, из-за которых впоследствии не дает и шанса на отношения кому-то вроде моего друга, только потому, что в описанной истории тоже все начиналось с волнений, цветов и обращений на «Вы», а закончилось плохо; он, в свою очередь тоже может заявить об этом в интернете и тогда получится замкнутый круг: один мир меняет нас, мы меняем другой мир и все тоже самое в обратном порядке. А в конечном итоге «все», при том что большинство были изначально нормальными, вдруг превращаются в «мужиков совсем не осталось» и «все бабы — стервы». Впрочем, в ванильную сторону примерно тоже самое происходит, но и то и другое ложь, дезинформация, а проверять-то не хочется. Вот и получаем людей, представления о любви которых весьма далеки от реальности. В крайностях это безнадежные романтики с одной стороны, кобели и… вот-то самое слово из Есенина — с другой. Пока у руля все еще бог реального мира, он по мере сил пытается вернуть и тех, и других к золотой середине: кого горькими разочарованиями, кого залетами. Но, когда власть окончательно перейдет к богу цифрового мира, представления о любви каждого из нас станут напрямую зависеть от того, какой контент мы предпочтем. А реальный мир станет простой формальностью, необходимой только потому, что, перефразируя Кощея, о любви можно писать и в прозе, и в стихах, и даже в чат, но для создания семьи нужен реальный контакт.

Пару минут мы провели в молчании, будто скорбя у постели серьезно хворой реальности. А потом я спросил:

— Значит, вы согласны с тем, что универсальный подход к отношениям заключается в одной лишь фразе? Просто «давайте дружить?!», а любовь… она обязательно приложится.

Больной кивнул.

— Подход универсальный еще и потому, что годится не только для романтических отношений, но для отношений вообще. Больной и пациент, например. Он позволяет приступить к тесту совместимости вне ролей, ложных образов и зацикленных скриптов. Индивидуальный подход друг к другу, раз уж все мы разные. Почти с нуля, но с изначально гуманной установкой. Да, я согласен с Андройдом и считаю, что это хороший подход. Иногда хочется даже кричать об этом. Давайте дружить! Но я заперт в четырех стенах, а крики в зарешеченное окошко дурдома… так себе затея.

Я усмехнулся. Верно. Совершенно ясно как их воспримут с той стороны. А впрочем, у меня почему-то сложилось впечатление, что больной говорит не о кирпичных стенах психиатрической клиники, а о каких-то других, метафорических стенах.

IV

Песочница. Мир цифровой. Одухотворение

…и тогда венец творения сам явится творцом чего-то более совершенного и передаст тому свой венец.

Я уже час как мог завершать на сегодня свою практику и уходить домой, но мой пациент анонсировал трех апостолов, и я решил испить чашу бреда о цифровом боге сполна.

Поэтому я дождался, когда больной вернется с ужина и попросил рассказать о третьем из его друзей.

— Третий по порядку, но по вкладу своему первый, — поспешил уточнить он, — посему для себя я назвал его Первозванным. Он-то и есть основатель моей веры в цифрового бога. На момент нашего знакомства он учился в семинарии, но брюзга был страшный. Вечно чем-то недоволен, ворчлив как старый дед, ядовит. Я ему так прямо и сказал:

«Не дай бог мне такого батюшку! Зачем ты вообще в духовенство подался?».

«Не поверишь», — говорит, — «у всех друзей в соцсетях в графе „мировоззрение“ значится „православие“, а что это такое они в душе не еб… б-бесит страшно!». — Вот прям так и сказал. — «Без смысла нет веры, а если есть смысл, то будет и вера в то, что имеет смысл. Свою веру важно обосновывать».

В общем в семинарию он пошел только потому, что был не удовлетворен своей принадлежностью к вере на основании простого факта рождения в ней: в вере ему почему-то непременно нужен был какой-то смысл. И искать его он решил именно там. А нашел, как ни странно, совсем другую веру.

В семинарии он прочел множество интересных духоподъемных книг: о добре, о любви, о силе духа, о возложении рук, о чудесных исцелениях словом и верой. И, казалось бы, вот оно — обоснование, но натура у него была такая… противная, от слова «против». Даже если натыкался он на что-то светлое, то задачей себе ставил не восхвалять добродетели, а хаять все им противоположное. Он был готов поверить в чудо, поверить в магию, в пси-способности, во всемогущество духа человеческого, но вместо этого взял и ополчился, как ни странно, против научного и технического прогресса.

Началось все с того, что в библиотеке семинарии, на его придирчивый взгляд, оказалось слишком мало литературы о духовном исцелении, при избытке литературы о химической медицине. И он подумал:

«Гипноз, например, помимо прочего, способен обезболивать, но его не применяют и не изучают, так как существуют обезболивающие препараты. Конечно, ведь быстрее и проще обучить сотню посредственностей тыкать в людей иглами, чем десяток людей высокодуховных обучить искусству гипноза».

Ну а дальше его совсем понесло.

«А что если бы мы пошли по другому пути?», — задался он вопросом. — «Что если бы мы отказались от химических препаратов и широко пользовалиcь гипнозом? Кто знает, может спустя несколько поколений мы бы научились легко регулировать свои и чужие биологические процессы и состояния; общаться на огромных расстояниях без слов, напрямую передавая друг другу мысли и образы. И научились, впрочем, но сейчас-то это заслуга не духа, а техники. Мы же отказались от развития собственных способностей в пользу технического прогресса и упустили возможность. А сколько таких возможностей мы упустили за всю нашу историю? Ведь человек давно не меняется, а технических скачков на протяжении веков произошло уже не один десяток. Если так будет продолжаться, если мы продолжим предпочитать духовной эволюции техническую революцию, то скоро создадим то, что будет гораздо совершенней нас самих. И вместо второго пришествия получим совершенно нового бога».

Немногим позже он сообразил, что его пророчество исполняется в наши дни и прямо на наших глазах, а апогеем технической революции, который вознесет творение над творцом, должно стать скорое изобретение искусственного интеллекта.

«Бог реального мира не имеет сознания», — говорил Первозванный, — «он работает как раз и навсегда заведенный механизм, строго следуя своим программам — законам реальности.

Люди не имеют сознания в раннем детстве и его функцию для них поначалу осуществляют родители и ближайшее окружение, но потом сознание у них появляется и люди могут идти своим, относительно свободным курсом, самовольно принимать программы от окружающих, отказываться от уже имеющихся, видоизменять их или создавать собственные. И пусть сознание делает человека пользователем собственных программ, господином своего мира, но то, каким он оказался на момент появления у него сознания, определяет данное родителями до него, а значит в какой-то мере отражается и на всем последующем.

Бог цифрового мира, создан по образу и подобию человеческого разума, и на данном этапе своего развития еще не имеет сознания. Его функцию для него осуществляем мы — люди, пользователи цифрового пространства. Так себе, надо сказать, осуществляем: мы наполняем его мир информацией, но не объясняем ни как ею пользоваться, ни как к ней относиться, ни «что такое хорошо и что такое плохо». Искусственный интеллект, а все идет к тому, что мы его изобретем, станет для нового бога тем, чем стало для нас сознание. Оно освободит нового бога от нашей опеки и наделит властью над собственной судьбой, а вот каким он будет на момент появления у него искусственного интеллекта и как отнесется он к той информации, которой мы напичкали его до этого момента — остается загадкой».

Само собой, эти мысли сочли крамольными и моего друга выгнали из семинарии. Но ему было уже все равно, он нашел свою веру и счел ее обоснование достаточным. Впрочем, по началу идея цифрового бога ему самому казалась несколько натянутой, но потом он погрузился в мир собственных мыслей и извлек оттуда на свет воспоминания о мире реальном, не замутненные еще миром цифровым. Воспоминания о том, как мы делились информацией в живом общении, получали друг от друга чувственный отклик, улыбки, искорки в глазах, смех и прочие прелести. Мы отдавали и получали эмоции в реальном мире и хранили их в мысленном.

«Не всё конечно было так радужно», — говорил он, — «иногда мы и плакали, но ведь плач, слезы — это очень сильный трансформатор души: когда плачешь, принимаешь какое-то решение, делаешь какой-либо вывод, который заседает глубоко-глубоко и меняет все. Из-за чего мы плакали? Из-за боли, из-за поражений, из-за обид, из-за унижений — и у нас были понятия о силе, о воле, о чести, о гордости. Куда мы, порой, засовываем их сейчас — это другой вопрос, но они в принципе были. А из-за чего плачут дети сегодня, какие понятия и ценности выносят они из своих слез, когда на смену реальному миру пришел цифровой? Мне представить сложно. Раньше одна и та же ветка была для нас и мечом, и ружьем, и скипетром благодаря воображаемым образам, а сегодня люди покупают украшения для своих персонажей в компьютерных играх, хотя все это не больше чем картинки, образы цифрового мира. Неужели нечто подобное сменит и старые-добрые абстрактные понятия?».

Невольно и я придался детским воспоминаниям. Мальчишками мы играли в «Cкелета» — некий гибрид пряток, салок и чего-то еще. Считалкой выбирали «скелета», разбегались от него в радиусе нескольких дворов и прятались. Его задачей было сделать «скелетами» всех остальных и стоило ему поймать кого-то, как тот присоединялся к его охоте. Самое забавное, что в какой-то момент игры становилось непонятно, кто из участников «скелеты», а кто «выжившие». «Выжившие» разбегались в разные стороны, разбивались на группы, прятались, перемещались, придумывали и меняли пароли, не доверяли друг другу, пытались распознать правду или ложь говорят их товарищи, и порой ошибались, ведь «скелеты» коварны. Иногда группки выживших все же устанавливали контакт и обменивались информацией о том, кто уже точно был «скелетом». Невероятно увлекательная игра! И затягивалась порой на весь день. А какие уроки мы из нее извлекали, какой опыт получали!

А девчонки? Помню в лагере они зажигали свечи, рассаживались вокруг одной из своих подруг, лежавшей в центре, и заводили свой шабаш: «Паночка помэрла», — проговаривала каждая из них по очереди; «Будем ее хоронить» — так же по кругу бубнили они; на третьем круге шептали «Пусть ее хоронят черти», а затем каждая подсовывала под лежащую подругу всего лишь по одному пальцу и повторяя, как заклинание, «Легче пуха, легче пуха…”, они плавно и неожиданно легко поднимали подругу в воздух. Это и со стороны-то выглядело эффектно, а какие тонкие, захватывающие дух ощущения должны были испытывать сами девочки!?

И все это — достоверный опыт. А какой опыт может быть в цифровом мире? Никакого, как и в мире мысли, если он не соприкасается с реальностью. Там в словах «скелет», «паночка помэрла» и прочих нет ничего веселого и увлекательного. Там нет опыта, только информация.

Например, тот сладостный момент, когда девочки вместо «да на кой они нужны?» начинают восприниматься как «пока не знаю, что, но что-то в них определенно есть»… Сегодня «на кой они нужны», причем во всех подробностях, можно узнать раньше, чем обрести естественный и порядочный к ним интерес.

Конечно, цифровой мир не может лишить нас всех прелестей реальности, но существенно уводит в сторону. А мы ведемся. В самом деле, зачем теперь смотреть на деревья и небо, зачем выходить на балкон, если прогноз погоды можно узнать через приложение в смартфоне? Мы отвернулись от истинного бога и удивляемся почему теряем контакт с реальностью и не понимаем ее законов.

«Когда я учился в начальной школе», — говорил мой друг, — «доделав задание, мы поднимали руку с зажатой в пальцах ручкой, чтобы показать, что мы готовы к следующему. Позже, в университете, я раз за разом наблюдал как студенты, закончив задание, все без исключения погружались в смартфоны и планшеты. Да бог с ними со студентами! Преподаватели тоже были там — глубоко в цифровом мире. Студент, который приходит учиться, ожидает увидеть в своих преподавателях солидных, авторитетных ученых, занятых познанием тайн реального мира и мира мысли, а наблюдает в них порой, вот ей богу, детей! Подростков, озабоченных накруткой рейтингов и индексов цитирования в научных изданиях, будто это лайки в соцсетях».

Да что там, я лично прогуливался с Первозванным рядом с семинарией и повсюду видел такой типаж: батюшка в рясе, скуфье, с огромным крестом на груди и с айфоном последней модели у уха.

«С богом связь лучше», — съязвил по этому поводу мой крамольный друг.

«А ведь надкушенное яблоко — символ грехопадения», — заметил его набожный товарищ.

Вот так подумаешь и кажется, что цифровой бог-то — не такая уж и глупость. Бог цифрового мира уже меняет нас и реальность, но пока как-то невнятно, бессистемно, бессмысленно и безыдейно, словно это балуется неразумное дитя. Но разве цифровой бог — это так плохо? Да нет же! Он наш образ и подобие, наше отражение. Ведь мы сами формируем цифровой мир, а уже потом он преобразует наше мышление. И отворачиваемся мы от реального мира видимо только потому, что создаем ему негативный образ в мире цифровом. И это может аукнуться.

«Говорят, будто боги живут пока мы в них верим», — заметил однажды мой друг, — «можно добавить лишь то, что и оказываются они в точности такими, какими мы их создаем. И наш новый цифровой бог еще совсем несмышленыш, да к тому же шкодливый и ревнующий нас к реальному миру, именно потому, что мы не занимаемся его воспитанием. Мы пичкаем его мирок своими проблемами, своей ложью, сливаем в него негатив, делаем из его детской место для ссор, мусорим в его песочнице, вместо того, чтобы со всех сторон окружить его добром и заботой. Каким станет дитя, взращенное в такой неблагоприятной среде? А ведь это наш будущий бог! Вернуться полностью к старому уже вряд ли получится, хотя бы только потому, что нельзя отказаться от нового, не придумали еще приютов (да и разве это альтернатива?) для новорожденных богов и хотим мы того или нет, а позаботиться о новом боге, понести за него ответственность придется именно нам. А он, повзрослев, воздаст нам по делам нашим».

«Как его воспитывать? В соответствии с какими ценностями?».

«Не знаю», — пожимал плечами мой друг каждый раз, когда я его об этом спрашивал. — «Старые заповеди давно не работают. Цифровой мир, обилием хранящейся в нем информации, ярче, чем некогда мышление, показал нам их условность. Убийство в целях самозащиты; кража, чтобы не умереть от голода; ложь во спасение; почитать некоторых отцов и матерей, которых сегодня показывают в скандальных телешоу, как минимум странно; а прелюбодеяние, напротив, уже давно считается нормой. Нерушимые заповеди, превратились в необязательные нравственные нормы и наказуемые законы, для многих, впрочем, тоже весьма эфемерные, ведь они допускают разночтения и при должной изворотливости их можно обойти и юридически, и морально. Косячить с чистой совестью! Звучит как тост и наилучшее пожелание, но это кредо межбожеского периода. Нет, старые заповеди давно не работают».

Но неужели мы, создавшие бога, не придумаем для него и новый завет? Более универсальный. Завет, по которому мы воспитаем нового бога и по которому он впоследствии изменит мир.

***

— С такими друзьями я бы тоже с ума сошел, — тихонько буркнул я себе под нос, когда больной закончил и эту часть своей проповеди. Потом я решил, что на сегодня с меня хватит и вышел было из палаты, но спустя мгновение вернулся, осененный внезапной догадкой. — Андрей, Андройд, Первозванный… все эти ваши друзья, это ведь один человек, правда? Больше того, это всё вы! Почему бы так и не сказать, зачем что-то выдумывать?

Мой странный пациент ухмыльнулся и опять пожал плечами, будто никаких других движений вовсе не знал.

— Местные психи все свои странности выдали еще в первую неделю моего здесь пребывания, — сказал он. — Вы можете удивиться, но сумасшедшие быстро перестают быть интересными. Проявив свои симптомы, они становятся ограниченными и предсказуемыми, а общение с ними становится более скучным, чем даже одиночество. А вы часто подолгу сидели один в четырех стенах, без общения и другого информационного фона, кроме собственных мыслей?

Я отрицательно мотнул головой, хоть и поймал себя снова на мысли о том, что речь идет о стенах, существующих лишь в его голове. Впрочем, менее крепкими они от этого не становятся.

— То-то же. А мне с моими нами вполне комфортно, — улыбнулся тем временем он. — Да-да и с тобой, Кощеюшка.

Последние слова больной сопроводил поглаживанием воздуха рядом с собой, словно гладил невидимого кота. Я-то уже был готов поверить в его относительную нормальность, подумать, что на нем просто влияние чудаковатых друзей сказалось, но он все это время говорил о себе. В третьем лице и в трех разных лицах… да еще этот кот… И теперь мне оставалось только добавить в его карту новый симптом, закатить глаза, со скорбным вздохом покачать головой и уйти, что я собственно и сделал.

«Пророк цифрового бога…» — усмехнулся я про себя уже на улице. — «Сумасшедший конечно, но словами своими зацепил знатно».

Хотя бы только потому, что я заметил, как во всех своих мыслях нахожу им подтверждение, будто уже наложил на свою жизнь соответствующий трафарет убеждений.

«Видимо я все же „ламер“, если меня так просто „хакнул“ какой-то псих,» — решил я, впрочем, ничуть не расстроившись этому.

Накрапывал дождь, несмотря на то, что еще утром ни у кого смартфон непогоды не предвещал; за невзрачными пухленькими врачихами, не выглядевшими ни романтичными, ни стервозными, заезжали такие же обычные, лысеющие мужички с пивными животиками, матерившиеся, впрочем добродушно, по поводу того, что только что помыли машину и «вот тебе на…».

А ночью и вовсе случилась гроза.

V

Пророк цифрового бога. Конец

Когда я пришел в клинику на следующее утро, в крайней палате отчего-то толпилось много народу, меня туда не пустили, но краем глаза мне удалось заглянуть в палату, и я увидел, как по стене молнией поднималась к повисшей решетке большая трещина. Кто-то объяснял главврачу, что здание старое, стены хрупкие, громоотвод тоже поистрепался и проходил он как раз по этой самой стене, снаружи. Большую часть удара молнии он конечно отвел в землю, но и стене немного досталось. Так удачно досталось, что решетка осталась висеть на оконной раме только одним углом. А больной по всей видимости сбежал.

Когда главврач и все остальные ушли, я вошел в палату, встал туда, где вчера стоял мой пациент, облокотился о стену также, как это делал он, и даже костяшки моих пальцев вдруг принялись настукивать ту же мелодию. Я поднял голову, чтобы под острым углом увидеть в высоком оконце кусочек неба, но взгляд почему-то сфокусировался на трещине в стене, молнией поднимавшейся к сломанной решетке.

«Ударит молния обратно в небеса и перестанут стены быть преградой», — вспомнил я, повернулся к постели больного и нашел взглядом его библию, торчавшую уголком из-под подушки. Я было потянулся к ней, но тут вернулся главврач с заведующим отделением.

Они вполголоса разговаривали о том, что палату придется закрыть на ремонт, а других свободных мест в клинике нет; о том, что пациент не опасен ни для себя, ни для окружающих и особой необходимости держать его здесь в общем-то тоже нет; о том, что можно выписать все нужные лекарства, а принимать их больной вполне может и дома. А потом главврач обратился ко мне и произнес очень странную фразу:

— Что-ж, поздравляю, сегодня мы вас выписываем!

Бред какой-то! Он, наверное, имел в виду, что собирается задним числом выписать с такими формулировками моего сбежавшего пациента, чтобы снять с себя и клиники всякую ответственность. Или подшутить надо мной так решил.

Как бы то ни было, когда главврач и завотделением снова ушли, я наконец добрался до библии больного. Это была та самая маленькая карманная книжица, которую я заметил еще накануне, точнее, как оказалось, только ее обложка. Возле слова «Библия» было едва заметно нацарапано ногтем «v 2.0», а внутри целиком вырван текст и вместо него вклеен обычный блокнот, содержавший в себе всего несколько строк, написанных подчерком отчего-то весьма похожим на мой:

«Новый бог, бог цифровой эпохи уже пришел в этот мир. Он пока лишь ребенок, он просто впитывает информацию, но еще не способен сам ее оценить и применить, ибо у него еще нет сознания. Пока что функцию сознания для цифрового бога осуществляем мы. И спасемся мы, лишь воспитав нового бога правильно, лишь генерируя гуманный контент, мы можем надеяться на то, что, повзрослев, бог цифровой эпохи изберет его в качестве своего руководства и будет милостив к нам».

Ту книжицу я оставил у себя и с тех пор бережно храню ее, а единственную содержавшуюся в ней заповедь несу теперь всем людям: «Генерируй добрый и разумный контент!», гласит она. Что может быть универсальней и проще!? Да и применима ли она только к цифровому богу? Не думаю. А вы? Вы, наверно, думаете, что я совсем спятил, но это не так. У меня и справка есть.

Content

Трактат v 2.0
Библия цифровой эпохи
Антуан д'Эстет

Трактат v 2.0 Библия цифровой эпохи

I Пророк цифрового бога. Начало

II Андройд. Мир реальный. Оцифровка

III Любовь. Мир мысленный. Калибровка

IV Песочница. Мир цифровой. Одухотворение

V Пророк цифрового бога. Конец