Трактат

Бонус: притча «О праздности и забвении»; мини-поэма «Мятежный дух»

Антуан д'Эстет

© Антуан д'Эстет, 2018

ISBN 978-5-4474-2783-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Трактат

I

Одним октябрьским утром в квартире журналиста известного под псевдонимом Рыжий Макс раздался телефонный звонок. Некто, спросонья мало походивший на человека, зашевелился в изрядно измятой постели, неловко протянул руку в направлении прикроватной тумбы и, уронив лежавшую там пустую бутылку из под чего-то спиртного, нащупал среди сигаретных пачек свой мобильник.

— Алло, — раздался из-под копны растрепанных бледно-рыжих волос вялый голос еще не до конца проснувшегося журналиста.

— Какого черта, Макс? — спросил явно недовольный женский голос из динамика телефона. — Уже два часа как ты должен быть в редакции. Ты уже три месяца здесь не появлялся, но сегодня… мы ведь договаривались! Где опять тебя носит?

— Дома, — лаконично ответил Макс, выбираясь из под одеяла и взъероша без того похожие на кривой парик волосы. — А ты чего хотела? Чтобы я встал спозаранку, покинул уютную, теплую постель тихой, спокойной квартиры и в холодное осеннее утро поплелся в метро, спускаться на гудящем эскалаторе и смотреть на встречный конвеер таких же не выспавшихся, равнодушных и будничных зомби, которые потом, оказавшись в вагоне, заткнут себе уши наушниками mp3-плеера, непонимающим взглядом уставятся в одну и ту же строчку книги или будут на полуавтомате жать кнопки своих смартфонов, играя в какую-то монотонную игрушку? И только ради того, чтобы приехать в редакцию?

Говоря все это Макс все же поднялся с кровати и закурил, а его собеседница, никто иная как главный редактор журнала «Гермес» Елена, тем временем иронично усмехнулась:

— Какой бы садистской жестокостью тебе это ни показалось, но… да! — сказала она. — И, наверное, это как-то связано с тем, что ты здесь работаешь.

— И что я пропустил? Ежедневное общее собрание всей редакции в тесном конференц-зале и всем надоевшую презентацию компании? — уточнил Макс и принялся передразнивать каждый день повторяемую кем-нибудь на собраниях презентацию журнала. — Добрый день! Меня зовут Такой-то Такович и я представляю журнал «Гермес». Вы должно быть слышали о нас. Журнал «Гермес» является ежемесячным федеральным изданием объемом более 200 страниц с высочайшим в нашем городе тиражом, освещающим жизнь и мысли жителей страны в целом и региона местного издательства в частности. Наш журнал гордится оригинальными авторскими статьями, актуальными интервью и освещением самых примечательных событий, а также предлагает вам разместить рекламу любого формата и вида, обещая ее расположение рядом со статьей наиболее близкой тематики, что увеличивает общий психологический эффект от ее подачи и прочая бла-бла-бла. — Макс, с зажатым между плечом и ухом телефоном, уже поставил на кухне чайник и отправился в ванную, дабы придать себе нормальный человеческий вид. — У тебя есть отдел по продажам рекламы и отдел реализации журнала… для них это действительно имеет практическую значимость, вот и поставь в этих отделах зеркала — пусть ребята перед ними тренируются. Нам то — журналистам, — это зачем? Мы и так знаем в каком потрясающем месте работаем.

Главред Елена фыркнула в трубку.

— Насчет тебя я не уверена. Ты хоть номинальный адрес редакции то знаешь? Тебя ведь спроси и ты ответишь, что наша редакция находится по левую сторону от станции метро Центр, между каким-то магазином и зданием, напоминающим школу, хотя, да будет тебе известно, это интернат. А не нравится наша корпоративная культура — пиши письмо в столицу, в дирекцию, но пока они не ответят, будь добр приходить на работу вовремя, хотя бы когда мы договариваемся о встрече.

— Работать я и дома могу, — заметил Макс, безуспешно пытаясь причесать непослушные волосы. — А отсылать подчиненных к вышестоящему начальству — признак слабости руководителя. Может поэтому и не прихожу — пользуюсь.

— Хорошо, что напомнил, — посерьезнела и перешла к делу Лена. — Видишь ли, Макс, обычно ты пишешь весьма неплохие и популярные статьи, но у тебя есть огромный для периодического издания недостаток — твои статьи не просто нерегулярны, они редки. И с прошлого раза я решила установить тебе, так сказать, лимит бездействия, который в конце этого месяца заканчивается. Так что слушай! На следующие два номера планировалась печать книги одного местного политика, которую наша цензура посчитала чересчур оппозиционной и даже провокационной. Таким образом, в журнале высвободился довольно большой объем, который мне нечем заполнить. Понимаешь к чему я веду, Макс?

Почувствовав, что разговор принял серьезный оборот и главред больше не станет выслушивать его отговорки, Макс оставил бесполезную расческу, уселся на край ванной и сосредоточено спросил:

— Какая-то определенная тема?

— Нет, можешь проявить фантазию и творческий потенциал, — сказала Елена, — но я рада, что мы друг друга поняли. Мне не важно, будет ли это одна развернутая статья или несколько мелких статей, но я хочу, чтобы весь оставшийся объем был использован. И займешься этим ты! Или я буду вынуждена тебя уволить. — Главный редактор сделала паузу, но не дождавшись отклика подчиненного, спросила еще раз:

— Мы ведь поняли друг друга?

— Да, — коротко ответил Рыжий Макс, отложил телефон и встретившись взглядом со своим отражением в зеркале, добавил:

— Будет тебе статья.

И бросился на кухню выключать закипевший чайник.

***

Вечером того же дня в прокуренную, задымленную и давно неубранную квартиру к Рыжему Максу зашел его друг и коллега журналист-криминалист Константин. Он пришел передать Максу разрешение главного редактора работать на дому и наказ не подвести ее. Кроме того, и уже по собственной инициативе, Константин поинтересовался: есть ли у Макса какие-нибудь идеи по поводу того, как выполнить задание Елены.

— Есть, — ответил Макс, пуская струю сигаретного дыма в потолок, захлопывая крышку своего ноутбука и присаживаясь в мягкое кресло напротив гостя. — Совсем недавно и, что интересно, примерно в одно и то же время, в городе пропало три вроде-бы никак между собой не связанных человека: университетский преподаватель философии, инженер-программист научно-производственного объединения «Технология» и местная ясновидящая.

— Хм, — с сомнением протянул Константин. — У нас не самый большой город: новости и слухи в нем распространяются быстро (особенно среди журналистов моей специализации), а я ничего не слышал об этом… Ты уверен, что эта ситуация имеет место быть и, что она окажется стоящей темой?

— Несомненно, — энергично кивнул Макс, озираясь по квартире в поисках коньяка и вращая в руке пачку сигарет.

— Но откуда у тебя эта информация? — продолжал допытываться Константин, неодобрительно поглядывая как собеседник, только что докуривший одну сигарету, уже извлекал из пачки другую.

— У меня свои источники, — загадочно ответил Макс, своеобразным и немного странным жестом постукивая сигаретной пачкой по собственному лбу.

— Им можно доверять? — задал Константин еще один вопрос другу.

— Любой из источников не будет абсолютно истинным, — уклончиво начал в ответ тот, наконец отыскав бутылку коньяка и теперь разливавший его в рюмки, — но ты уж поверь, дружище, из всех моих источников, только этому и можно полностью доверять.

— Хорошо, — с очередной ноткой сомнения в голосе проговорил Константин, отказываясь от протянутой ему рюмки. — И что ты намереваешься предпринять? Попробуешь достать эксклюзивный материал в полиции? Думаешь они обрадуются, что тебе известно то, о чем в городе никто еще не знает?

Макс презрительно ухмыльнулся и проглотил свою порцию спиртного, тут же наполнив тару вновь.

— Полиция сама знает только, то что ничего не знает, — сказал он, и на немой вопрос, застывший в глазах Константина продолжил: — Нет конечно, про пропавших они знают. Однако им ничего не известно о причинах и следствии этих пропаж. Видишь ли, расследование полиции в этом деле по пути профессора привело лишь к тому, что по пропавшему философу нет никакой информации, кроме его личного дела в отделе кадров университета. Однако все данные ведут в тупик: в ВУЗе, который указан в разделе «образование» в личном деле профессора, никто такого человека припомнить не смог; квартиру по адресу, который указан в разделах «постоянное и фактическое места проживания», уже полгода снимает совершенно другой человек; даже профессора университета не могут сказать, чем их коллега занимался и где бывал после работы.

Макс сделал паузу и, нарочито медленно затянувшись, взглянул на Константина, довольно быстро сменившего выражение сомнения на заинтересованность. Тот ловким движением выхватил из губ коллеги сигарету, затушил ее и коротко призвал друга к продолжению презентации будущей статьй:

— Продолжай!

— Нечто похожее ожидало полицию и в случае с инженером-программистом. Его общение с коллегами ограничивалось одной лишь работой, что же до жизни вне ее, то кажется, будто выходя из радиуса обзора камер видеонаблюдения НПО «Технология», он исчезал вовсе; как собственно и появлялся — только в объективах камер, когда на следующее утро приходил на работу. Ну а гадалка… сам ее промысел предполагает ореол таинственности: никто и никогда не видел, чтобы эта женщина покинула свой домишко на окраине, а теперь ее там нет, как, впрочем, нет никого, кто знал бы где она.

Константин поднялся со своего места и, в задумчивости, сделал несколько шагов по комнате.

— Что ж, это и в самом деле интересно, — сказал он. — И судя по тому, что полиции ничего толком не известно, ты собираешься провести собственное журналистское расследование пропажи этих троих. Лена не ошиблась в тебе: материалы по этому делу смогут покрыть пробелы в обоих следующих выпусках и, надо признать, небезинтересной темой.

Уже чуть опьяневший Макс, затуманенным взором созерцавший как плещутся остатки янтарной жидкости в покручиваемой им бутылке коньяка, кивком отблагодарил гостя за его мнение. Но тот еще не все сказал. Видя состояние друга, Константин заговорил о чем-то, что, видимо, было известно только им двоим.

— Макс ты в порядке? — спросил он. — Уже три месяца прошло с тех пор. И все это время ты не появляешься на работе, не покидаешь свою квартиру, не разговариваешь ни с кем, кроме как в чате, реже по телефону, пьешь и без конца куришь… черт, да ты словно в трансе: отрешаешься от всего и… Вобщем, забудь о ней. Возвращайся к реальности.

Судя по тому, как неохотно говорил Константин, и по тому, как встрепенулся, слушая, Макс — эта тема была для них обоих тяжела или неприятна.

— Можно подумать я не пытался ее забыть, — отозвался спустя короткий миг молчания Макс и опрокинул в себя остатки коньяка. — Эх, если бы все было так просто… Раньше я привносил свои мысли и фантазии в реальность, писал замечательные статьи, но… теперь все наоборот: в своих фантазиях и мыслях я прячу реальность, ибо если реальность предстанет предо мной ничем не прикрытой, я возвращусь к воспоминаниям, мыслям и фантазиям о ней, ведь она — реальна.

Константин окинул некогда бодрого, общительного и остроумного товарища сочувствующим взором: теперь тот выглядел пассивным, слабым, разбитым… и это состояние в последние три месяца стало для него нормой, как и состояние легкого опьянения, в котором пребывал сейчас Макс, провожавший Константина до двери.

— Не глупи, Макс, — вздохнул Константин, на минутку задержавшись на пороге. — Возвращайся к работе. Я даже рад, что Лена подкинула тебе это задание именно сейчас: надеюсь оно отвлечет тебя и позволит развеяться. Как бы то ни было… удачи!

И когда дверь Макса захлопнулась за спиной Константина, он решил, что будет почаще навещать друга и проконтролирует выполнение им задания главного редактора, так как на самом деле считал, что это лучшая, за последний квартал, возможность заставить Макса позабыть о его болезненно завершившихся отношениях с одной женщиной.

***

Константин ответственно подошел к выполнению своего намерения и два, а то и три раза в неделю, сразу после работы, наведывался в квартиру Рыжего Макса, неизменно интересуясь продвижением его расследования и избегая разговоров о личном. Впрочем, разговоров, как таковых, было очень немного, потому как основную часть того времени, что Константин находился в гостях у Макса, он проводил за его ноутбуком, читая черновые отрывки его будущей статьи и заметки по делу о пропаже трех человек. Сам же хозяин квартиры всегда, — и, могло даже показаться, в одной и той же позе, — сидел в глубоком кресле у окна, с сигаретой в одной руке и бокалом или рюмкой (в зависимости от того, что он в тот день пил) в другой. Рядом с ним на стеклянном журнальном столике находились пара пачек сигарет, початая бутылка спиртного и его смартфон.

Последнее время, кроме посещений Константина и редких телефонных разговоров с Еленой, чат, электронная почта и SMS-сообщения были единственным средством коммуникации Макса с обществом. Равнодушные тексты и обманчивые смайлы, с помощью которых так просто скрыть свои истинные чувства, казались ему гораздо более приемлемыми, нежели какая бы то ни было эмоциональность прямого общения. Именно поэтому Константин не мучил друга разговорами: он знал, насколько глубок и как ширится вглубь внутренний мир истинно творческой личности, и полагал, что Максу будет полезнее утопить свою душевную травму в самом отдаленном уголке глубин своего мира, чем, подобно обычным людям, излить ее миру внешнему.

«Пройдет время», — каждый раз думал Константин, погружаясь в чтение предоставленных Максом материалов, — «и из нее он будет черпать все большее вдохновение».

II

Макс озаглавил свою будущую статью одним лишь словом — «Трактат», и названием таким она была обязана решению журналиста вести расследование не в направлении личной жизни пропавших, как это сделали в полиции, а, раз уж это ни к чему не привело, в направлении их профессиональной деятельности. И начал Макс с профессора философии.

Судя по его записям в ноутбуке, Рыжий Макс отправился в университет уже на следующий день после того, как получил ультиматум главного редактора — статья или увольнение.

В университете к журналисту отнеслись достаточно ровно, чему, вероятно, поспособствовала направленность задаваемых им вопросов: Макс интересовался лишь научной деятельностью профессора и его лекциями. Такой подход журналиста ни в ком не вызывал напряжения или тревоги, а его результатом стали скоро полученные от одного из преподавателей сведения о том, что некоторые студенты записывают лекции на диктофон. Достать записи лекций пропавшего профессора философий поэтому, не составило для Макса особого труда, правда, студент, сделавший эти записи, из страха их лишиться, отказался отдать их журналисту даже для снятия копий, но позволил ознакомиться с ними на месте. Так что первые несколько дней своего расследования, Макс провел в университете, прослушивая и тщательно записывая филосовские лекции. И благодаря этой тщательности, труды философа с экрана ноутбука Рыжего Макса читал теперь и Константин.

***

Добрый день, дорогие студенты! Я рад приветствовать вас на курсе философии и хочу сразу отметить следующий момент: так как для вашей специальности философия не является предметом профильным, то мы не будем усложнять материал подробным изложением трудов знаменитых философов, однако, не будем мы и, как это обычно делается, знакомиться лишь с азами этой древней науки. Нет! Мы отойдем от стандартов преподавания и построим наше занятие таким образом: мы разрушим наше нынешние представление о философии в частности, науке в целом и о жизни вообще и построим новое с нуля; мы, прямо здесь, — в аудитории, — заново создадим науку, придем к какому-то пониманию жизни и… посмотрим, что получиться.

Для начала, я расскажу вам, довольно популярный в ученой среде, анекдот. Группа ученых получила задание разработать теорию, позволяющую предсказывать результаты скачек. Ученые какое-то время бились над этой задачей и, наконец, представили расчеты, с помощью которых можно вычислить результат забега с впечатляющей точностью, но… действительных только для абсолютно упругого сферического коня в вакууме. Кхм, вобщем-то здесь уже можно смеяться. Ну да ладно. Смысл вот в чем: многие науки для упрощения в понимании своих теорий прибегают к абстрактному понятию чего-либо идеального, что, порой, может вызвать комичный эффект, как в данном анекдоте. Мы же с вами для наших целей возьмем простой пример из всем известной математики. Все мы знаем, что любой ряд чисел можно продолжать бесконечно долго, знать бы только названия тех космических чисел, количество знаков в которых переваливает за десятки. Для этого в математике есть понятие бесконечности, означающее нечто, не имеющее количественной меры и вообще границ. Следовательно, если математика не имеет крайних величин, то все ее числа, выделенные из общей бесконечности, являются лишь частной абстракцией — некими идеальными отвлеченными единицами, границы которых, в отличие от непознаваемой бесконечности, вписываются в наше восприятие. Соответственно, и все величины, выраженные в числовых значениях, имеют в себе некую тень абстрактной идеальности и, вне ее, теперь не кажутся такими уж точными. Впрочем, я не утверждаю будто это плохо, напротив, абстракция позволяет нам выделить в непознаваемом ту часть, что укладывается в рамки нашего понимания и… этого для наших с вами целей будет достаточно.

А теперь я приведу вам еще один пример. На этот раз мы коснемся науки, к коей прибегают все остальные дисциплины и, в той или иной степени, руководствуется каждый из нас. Эта наука — логика. Однако, мы снова остановимся не на преимуществах рассматриваемой науки, а на ее… не то чтобы недостатках, но… Мы рассмотрим одну из апорий древнегреческого философа Зенона Элейского. Апория — это логически верное суждение, которое, тем не менее, реальность ставит под сомнение, как невозможное. Вот эта апория в упрощенном виде: летящая стрела, в каждый отдельно взятый момент времени, неподвижна, а следовательно, стрела не движется вовсе. Для опровержения или подтверждения такого умозаключения, и философы разных времен и представители других наук (в частности физики), предложили множество различных соображении, наиболее популярным из которых, оказалось положение, что нельзя рассматривать время, как состоящее из отдельных моментов. Это опять таки приводит нас к началу нашей лекции и примеру с математикой и абстракциями. Справедливости ради подчеркну еще раз, что, действительно, все вокруг нас, есть так называемые гештальты — это уже психологический термин, означающий нечто целое, не сводящееся к сумме своих частей и обладающее особым новым качеством, по сравнению с частями его составляющими. Абстрагирование же призвано лишь облегчить задачу познания столь сложных явлений.

Но вернемся к апории Зенона. Подобный эффект, как мы знаем используется в мультипликации: ряд картинок, с минимальными отличиями друг от друга, сменяются с большой скоростью, создавая иллюзию плавного и, что важно, реалистичного движения. Таким образом, течение нашей жизни, если принять выводы апории Зенона за абстрактную данность (ведь наука, как мы поняли, это иногда допускает), а возражения оставить в стороне, состоит из неисчислимого количества таких вот микромоментов, запечатлеть которые в отдельности можно разве что на фотографии. Тогда перед нами возникает вопрос: предопределен ли каждый последующий кадр мультфильма нашей жизни или он создается в зависимости от наших действий? Другими словами, извечный филосовский вопрос: есть ли свобода воли или же ее нет? Если свободы воли нет, то дальше нам уже ничего не важно — все, так или иначе, предрешено и ничего тут не поделаешь. Но мы с вами люди гордые с амбициями, и такое положение дел нас вряд ли устраивает, поэтому мы решаем — свобода воли есть, и тем самым доказываем нашу правоту: ведь мы совершили акт свободной воли. Но раз мы сами решаем каким будет следующий кадр жизни, то почему все не так, как мы бы того хотели? Дело в том, что даже при условии нашей полной пассивности, мультфильм жизни вокруг нас будет продолжаться: будут летать на нашем фоне птицы, проезжать трамваи, ходить люди и ускользать время; кадры жизни будут сменять друг друга и только мы на них окажемся неподвижны. Учтем, что пассивность тоже акт свободы воли, но сделаем вывод: течение жизни определяется не только нами, но и условиями, окружением, другими людьми; то есть мы можем и должны не только оказывать воздействие, но и содействовать или противодействовать воздействию всего окружающего.

И все же, свободой воли грех не воспользоваться, поэтому дозволим себе еще одно предположение, пусть и из области фантастики, а именно: допустим множественность измерений реальности, в каждом из которых мы в разных ситуациях прошлого выбирали иные пути, иные решения, иные слова и иные действия. Тогда в каком нибудь из этих измерений мы могли бы быть не здесь — на лекции, — а где-нибудь в другом месте, скажем в Париже. Или даже здесь, но, например, за другой партой. Сложив же все эти альтернативные реальности получилось бы, что мы находимся в одно и то же время абсолютно везде. Это перспектива свободы воли — можно быть кем угодно и где угодно. Проблема в том, что для нас реальность одна, и пусть за нами остается невообразимая масса упущенных возможностей, а перед нами простираются в том же количестве новые, в одно время мы можем быть только в одном месте. Отсюда антипатия, вражда и конкуренция, если несколько человек метят на одно и то же «место», скажем на вершину пьедестала, президентское кресло или рядом с одним и тем же человеком. Отсюда же симпатия, дружба и любовь, если люди видят свое «место» рядом с другими и не стремятся занять их «место».

Рассуждать можно до бесконечности, но с нас пока достаточно и этого, потому как целью нашей было пошатнуть былые представления и породить сомнения. Для чего? Все просто. Один известный французский философ, — Рене Декарт, — в одной из своих работ предлагал усомниться абсолютно во всем: в достижениях наук, в прошлом опыте, даже в достоверности всей той информации, которую мы получаем посредством органов чувств. Декарт предлагал дойти до такой точки сомнения, когда ничего достоверного, кроме факта самого сомнения, уже не останется.

Итак, вместе с Декартом, мы уничтожили «все». Теперь, как и планировали, начнем возводить «все» с нуля. Как? Наряду с великим уничтожителем — «сомнением», должен быть великий созидатель, поэтому я предлагаю вам представить себе ту пустоту, которой мы достигли, и убедиться в том, что в пустоте этой мы найдем отнюдь не факт сомнения, а мысль, ведь только отсутствие мысли нельзя себе представить, ибо само представление пустоты уже будет мыслью, что, кстати, приводит нас к известному изречению все того же Декарта: «сogito ergo sum», более знакомому нам в переводе «мыслю, следовательно существую». Вот эта то «мысль» и будет нашим творцом и созидателем. «Мысль» мы возьмем за абстрактную единицу, следующим порождением которой будет, неважно какая, главное, что в любом случае, мысль — ее образ и подобие. Тогда, вне абстрактного значения, «мысль» не имеет ни конца, ни начала, но в известном смысле последовательна. Уже отсюда мы можем вывести первый закон нашей новой науки: схожесть или аналогия сущности предшествующего и последующего, творца и творения, макро- и микрокосмов; другими словами — бесконечность.

В рамках этого закона, все сущее может рассматриваться только как очередная форма «мысли» и являться созданием и, в тоже время, создателем, а, следовательно, должно испытывать и оказывать воздействие, о чем мы уже говорили. Мерой этого воздействия служит то, о чем мы также успели поговорить — сомнение. Бесконечность, по определению, нельзя охватить целиком, поэтому нужно отвлечься от необъятного целого и взять лишь ту его часть, которая станет, доступным нашему пониманию, абстрактным (и об этом мы упоминали) миром, при этом не отрицая, но усомнившись в оставшемся, хотя бы только до тех пор, когда сможем расширить границы познаваемого.

Чем же в свою очередь определяется сомнение? Ответим: сомнение определяется восприятием реальности и создает ее. Другими словами, восприятие наделяет окружающее свойствами, внушающими сомнения. Повторим еще раз. Можем ли мы воспринять бесконечность во всей ее полноте? Нет. Так усомнимся в ней, и пусть будут начало и конец, пусть явятся границы! Внутри этих границ мы имеем воспринимаемую нами, в том виде, какая она есть, абстрактную реальность, а вне их: нет ни начала, ни конца; ни времени, ни пространства; ни материи, ни духа; вне их все то, в чем мы сомневаемся, все то, чего не в силах понять, но объединяем в нечто единое — это «мысль», «идея» или, раз уж лучшего слова мы действительно не имеем, «бог». Но «бог» с маленькой буквы, поскольку это не имя чему-то конкретному, а обобщение всего того, что за гранью.

Что же там за гранью? Как мы уже знаем: бесконечность. Но что еще? Попробуем выяснить. Для каждого отдельно взятого человека, началом восприятия является понятие рождения, концом же — понятие смерти. Однако, начало и конец лишь абстрактные границы нашего восприятия, а значит, вне абстрактного значения, и до рождения и после смерти, человек просто пребывает за гранью восприятия и тогда рождением ничто не начинается, а смертью — ничто не заканчивается. Скорее, если судить по первому, сформулированному нами закону об аналогии, все это лишь часть какого-то цикла. И тогда второй закон нашей новой науки будет звучать так: заканчиваясь, все повторяется вновь. Другими словами — цикличность, вечность.

Однако, сформулируем еще один закон плавно вытекающий из первых двух. Как нельзя представить себе отсутствие мысли, так нельзя представить и мысль совершенно новую. Все мы знаем, что представляя невиданное доселе чудовище, мы так или иначе наделим его когтями, клыками, клешнями и жалами, виденными ранее у реальных животных или выдуманных же существ. Быть может детали будут в ином виде и сочетаниях, но это будут они. И чудище будет казаться совершенно новым лишь постольку, поскольку целое, как мы с вами знаем, не сводится к сумме своих частей. Третий закон тогда, будет звучать так: всякая «мысль», есть лишь ее повторение и видоизменение в различных сочетаниях. Другими словами — всеединство.

Подведем же итог: наш мир — есть часть бесконечности, а наша жизнь — есть часть вечности, и познаваемы нами лишь эти абстрактные, отвлеченные от общего, части, вписанные в границы нашего восприятия. Этим занимаются науки. Но ни начало, ни конец, ни целое, ни частное важно, а принцип. Тот принцип, что все постоянно испытывает и в то же время оказывает воздействие, что все повторяется и что суть едина во всем, в том числе и в нас, а значит, познавая себя, мы можем выйти за грани восприятия и познать нечто большее. Эту то фразу, — «Познай самого себя», — и прочел однажды философ Сократ на стенах известного своими мудрецами и прорицателями храма Апполона в Дельфах. На этой мудрости мы и закончим нашу сегодняшнюю лекцию. Спасибо за внимание. До встречи на следующем занятии.

***

— Серьезно? — только и промолвил Константин, закончив чтение текста лекции и захлопнув крышку ноутбука Макса.

— А почему бы и нет? — откликнулся тот не совсем трезвым голосом со своего кресла у окна. — Мне вот нравится думать, что в моем прошлом не было непоправимых ошибок и не о чем жалеть; в настоящем я ничем не хуже и не лучше других; все мои проблемы не являются чем-то новым, а значит им есть решение; и в будущем передо мной открываются невообразимые перспективы. Не говоря уже о том, что есть что-то за гранью.

— Только таким как ты и нужна подобная философия, — шепотом сожаления заметил Константин, уже взявшись за ручку двери, — оторванным от реальности. — И уже громче добавил. — Хватит с меня на сегодня. Я пошел. И проветри ты комнату, задохнешься ведь. Пока.

Рыжий Макс, не щадя себя, выпил еще одну рюмку и проводил друга лишь взмахом руки из-за высокой спинки кресла.

III

Константин не разделял философии, изложенной в прочтенной им лекции, но в следующий раз, добираясь до дома Макса в метро и наблюдая за пассажирами, которые сами себя отрывали от опостылевшей реальности самыми разными способами, был вынужден признать, что как материал для статьи, предназначенной этим людям, она действительно неплохо подходит. Однако продолжать знакомство с собранными Максом данными со следующей лекции философа Константин не хотел, благо тот уже выяснил кое-что и о программисте и о гадалке. Поэтому на сей раз он принялся за чтение описанного Максом разговора с одним из коллег пропавшего программиста.

***

Я прибыл к зданию научно-производственного объединения «Технология» утром среды и, назвавшись на пропускном пункте, без каких-либо затруднений был допущен внутрь. Руководитель отдела разработок, лично, встретил меня у лифта на своем этаже.

— Добрый день! Меня зовут Максим Рыжков, более известный как Рыжий Макс, и я представляю журнал «Гермес». Вы должно быть слышали о нас. Наш журнал… — начал было я, здороваясь за руку с в высшей степени интеллигентного вида мужчиной в очках, и тут же осекся, подумав: «О чем это я? Еще не хватало, чтобы я предложил ему разместить у нас рекламу».

Однако из неловкого положения меня выручил сам собеседник:

— Да, я читал ваши статьи, — сказал он, — не понаслышке знаком с вашим журналом, — давал как-то раз интервью, — и теперь с удовольствием отвечу на все ваши вопросы. Пойдемте.

Он проводил меня в свой кабинет и, как любой занятой человек, сразу перешел к делу.

— Итак, о чем вы бы хотели со мной поговорить?

— О пропавшем инженере-программисте, работавшем в вашем отделе.

— Ах, об этом, — несколько помрачнел мой собеседник, — к сожалению, полиции еще ничего не удалось выяснить, разве только…

И начальник отдела разработок повторил мне то, что мне было известно ранее, однако, как и собирался, я повел наш разговор по другому пути.

— Я понимаю, сколь неудобно говорить о подобном происшествии, потому и не собираюсь мучить вас расспросами о ходе полицейского расследования. Я хочу услышать от вас о самом пропавшем. Кто он? Какой он? Понимаете?

— Что ж, думаю, с этим я могу вам помочь, — согласился мой собеседник. — Этот человек был необычным сотрудником: он относился к технике, с которой работал, так, словно это были живые люди, а программировал с такой скрупулезностью и осторожностью, будто нейрохирург при операции на живом мозге. Он вообще любил сравнивать технику с людьми: если не вдаваться в терминологию, равнял тело человека со всеми его органами, аппаратной составляющей техники, а внутренний мир человека (его психику, сознание) — с программным обеспечением. Он говорил, что такой подход придает одухотворенность результатам его труда, и болезненно воспринимал даже незначительные недочеты, будто из-за них, техника становилась органическим инвалидом или психическим больным.

В одной из наших немногочисленных бесед он рассказывал мне о том, как представляет будущее, в котором уже нет людей, но есть машины. Программы, установленные в этих машинах, будут обеспечивать автономное функционирование их аппаратной составляющей, сканировать их состояние, при необходимости заставлять искать масла, металлы, минералы и запускать их переработку внутренними микрофабриками и микролабораториями в необходимые для дальнейшего существования вещества: смазку для шестерней и подшипников, медь для проводников, кремний для микросхем и тому подобное. При достижении определенного состояния, две машины будут готовы к обмену фрагментами своего программного кода, который запустит в одной из них процесс сборки новой машины, с предустановленной из родительского кода программой автоматизации и некоторыми их отличительными характеристиками, приобретенными за время существования. Вновь собранная машина, быстро станет перенимать информацию от родителей, устанавливать новые программы, наращивать функционал и аппаратную составляющую, готовясь к дальнейшему воспроизводству себе подобных.

Так что, продумывал он все буквально до мелочей. Казалось, он даже мыслил не понятиями и образами, как обычные люди, а нулями и единицами бинарного кода, как машины. Его память, как он сам говорил, была организована каскадом папок, подобно фотографиям в цифровом фотоаппарате. Там была корневая папка под названием «Жизнь», в которой лежали папки «Детство», «Подростковый возраст», «Юношество», «Взрослость», в каждой из которых находились папки, сортированные по годам, а в каждой из них, в свою очередь, сезоны: «Весна», «Лето», «Осень», «Зима» и так далее: месяцы, недели, дни, часы.

Он говорил даже, что когда на что-либо смотрит, перед глазами видит рабочий стол с динамической заставкой, а передвигая взгляд, движет курсором мыши, и иногда ему не хватает ее правой кнопки, чтобы глядя на кого-нибудь, вызвать контекстное меню и, щелкнув по строке «Свойства», узнать имя «человека-файла», его «формат» и прочее, но главное — сколько места будет занимать этот человек в его жизни.

Руководитель отдела разработок умолк на какое-то время. Не знаю, вспоминал ли он что-нибудь еще о своем пропавшем сотруднике или просто глубже задумался над его странностями, но прерывать размышления своего собеседника я не собирался, наверное еще и потому, что сам продолжал обрабатывать все, только что услышанное, в своем сознании.

— М-м да, — наконец очнулся от задумчивости он, — думаю, я ответил на ваш вопрос, и довольно развернуто. Если короче, мой сотрудник был не от мира сего, но профессионал в своем деле.

— Понимаю, — кивнул я. — Скажите еще вот что: а над чем он работал, прежде чем исчезнуть?

— Над проектом «Alter Ego» или мы еще называли его «Маска», — ответил мой собеседник, и с удовольствием заметив мое растерянное выражение, пояснил: — Это такой шлем виртуальной реальности. Видите ли, тот о ком мы беседуем, верил, что виртуальная реальность — это уникальная возможность, проживая одну за другой множество неповторимых ситуаций, получать опыт, который в других условиях одной обычной жизни получить невозможно. Не может человек, в рамках одного, отведенного ему, срока жизни, быть и архитектором, и хирургом, и профессиональным спортсменом, и фермером, и бойцом спецназа; не может в рамках одной жизни возводить города, сколачивать банды, спасать мир, проводить хирургические операции и операции по спасению заложников. Он видел в виртуальной реальности огромный потенциал, но все ее существующие разновидности не удовлетворяли его. Компьютерные игры оставляли в себе изъян в виде резко пониженной цены ошибки, ведь даже совершив фатальную ошибку можно продолжить с места сохранения или с контрольной точки и поступить иначе, увидеть альтернативу только после того как уже ошибся и переиграть. Казалось бы серьезные тренажеры и программы подготовки водителей, хирургов и бойцов спецслужб лишены этого недостатка, но там, говорил он, нет ощущения реальности происходящего: оперировать или обстреливать манекен, не одно и то же, что живую плоть.

«Когда мы, в детстве, играли в „войнушку“», — говорил мой сотрудник, — «мы чувствовали опаску и волнение, крадучись двигаясь у „вражеского“ забора; могли пораниться, перепрыгивая через овраг; ощущали ожоги крапивы и уколы шиповника, прячась в траве и кустах. У нас была только одна попытка и она могла окончится неудачей, а переиграть было невозможно, ведь каждая новая игра предлагала совсем непохожую на предыдущую ситуацию. Именно поэтому порой мы ощущали укол почти настоящей физической боли, когда нас „подстрелили“ и испытывали на себе всю непоправимость того факта, что мы выбыли из игры. В наших детских играх были реальными ощущения, чувства, эмоции; было реальным окружение, процесс и даже результат был относительно реален. Только средство, которым это достигалось было несовсем реальным — этим средством было наше воображение. Оно компенсировало почти все то, что реальным, в силу определенных причин, быть не могло».

И вот одаренный инженер-программист моего отдела задался целью создать такую виртуальную реальность, в которой реальным было бы все, включая то, что привнесет туда воображение пользователя. Он хотел написать такую программу, которая бы для создания эдакой глобальной виртуальной галлюцинации использовала неисчерпаемые ресурсы человеческой мысли. Для этого он заказал у технологов нашего столичного подразделения маску особой, им самим спроектированной, конструкции и написал очень сложную программу. Его «Маска» успешно дошла до стадии тестирования, первый тест имел огромный успех — это было научным прорывом; но на втором этапе тестирования произошел, — надо отметить, на этой части своего рассказа руководитель отдела разработок НПО «Технология» заметно замялся; было видно, что ему неприятно говорить об этом, но, раз начав, был вынужден продолжить, — небольшой инцидент и сейчас проект «Alter Ego» заморожен.

После своей заминки на неприятном моменте, мой собеседник довольно резко закончил свое повествование, но мне, само собой, было интересно услышать подробности.

— Вы можете рассказать мне об этом проекте подробнее? — не ища обходных путей, в лоб спросил я.

Руководитель отдела почесал подбородок.

— Проект заморожен, а не засекречен, — наконец ответил он, — так что, по-видимому, да. Но не сейчас. Поймите меня правильно, рассказ займет достаточно много времени, а мне нужно работать.

— Что ж, не стану навязываться, нехотя согласился я. — Встретимся тогда, когда вам будет удобно.

Разговор, казалось, был на этом завершен, однако я не спешил уходить и даже не стал подниматься со стула, я ждал и скоро мой собеседник понял, что жду я от него той фразы, которую он, наконец, произнес:

— Через неделю. Дайте мне закончить собственный проект и я уделю вам столько времени, сколько потребуется.

***

— Час от часу, день ото дня не легче! — воскликнул Константин, прочтя эти записи Макса. — Знаешь, я надеялся, работа над этим заданием вернет тебя к реальности, а получается, что оно только предлагает тебе новые варианты ухода от нее. Бред какой-то! Да и от истории гадалки, видимо, ничего хорошего ждать не приходится. Ты слышишь меня, Макс? С этим надо что-то делать. Пойдем в клуб, в кино, на боулинг или картинг в конце концов. Хоть один вечер проведи вне этого чертового кресла. Или я попрошу Елену снять тебя с этого задания.

— Да, после увольнения мне, конечно, станет легче, — почти без эмоции огрызнулся Макс.

— Тогда займись другим делом, — пожал плечами Константин.

— Не довести до конца начатое, как и увольнение, определенно положительно скажется на моем душевном состоянии, — снова съехидничал журналист. — Ты что в психотерапевты переквалифицировался, пока я на работе не появлялся?

— Нет, но как журналист-криминалист проходил курсы по психологии. И тебе явно нужна помощь, — не отставал от друга Константин. — Твое кресло, алкоголь, сигареты и внешний вид единогласно об этом заявляют.

Макс взглянул на поднесенную было к губам рюмку и отставил ее в сторону.

— Я сам справлюсь, — буркнул он, но следующим его действием была глубокая затяжка крепкой сигаретой.

IV

Следующими на очереди к ознакомлению были материалы о пропавшей гадалке. С некоторой неохотой приступил к их прочтению Константин, но, не дочитав и до середины, изменил своей предвзятости: уж больно отличалась, описанная здесь гадалка, от стереотипов. Максу удалось отыскать только одного клиента этой загадочной женщины, но тот был так впечатлен ею, что подробно описал весь свой разговор с ней в своем дневнике.

***

Я не из тех людей, которые верят в возможность предсказания будущего, экстрасенсорные способности, колдовство и вообще в сверхъестественное. Но в последнее время, на пороге принятия ответственнейшего решения в моей жизни, я столкнулся с затруднением: рациональных и естественных средств, для принятия этого решения, мне было недостаточно. Вроде бы я все взвесил, обдумал, спланировал, но мне все время казалось, будто я что-то упускаю. Я поговорил и посоветовался со всеми коллегами, знакомыми, родственниками, но это ощущение не пропадало. Тогда-то я и обратился ко всем этим гаданиям и гороскопам, подвергая которые разумному осмыслению, убеждался в их бесполезности. «Но ведь то, что вкладывает в свою книгу автор и то, что находит там читатель, не всегда совпадает», — подумал я, и решил обратиться к кому-нибудь из адептов этого бреда напрямую. И все же, в виду своей непредрасположенности к такого рода вещам, поехал я именно к той гадалке, которую мне менее всего рекомендовали.

Квартира гадалки, к которой я приехал, выглядела на удивление обычно: без черепов, хрустальных шаров, карт таро, бутафорских кинжалов, искусственно старенных книг и прочей мрачной атрибутики экстрасенсов; разве только паутина свисала с некоторых углов, спала на диване пара кошек, освещение было тусклым, а сама квартира старой, неубранной и пыльной. Да и увидеть в ней я ожидал потрепанную временем старуху, похожую на цыганку женщину или увешанную тематическими побрякушками шарлатанку, но никак не миловидную, лет двадцатипяти, девушку в туфлях на платформе, цветастых колготах, черной юбке до колена и теплом свитере, вышитом ромбиком и местами усеянном кошачьей шерстью.

— Существует легенда, — сказала эта девушка, даже не поздоровавшись и не выяснив зачем я здесь, а вместо этого порывисто мечась по комнате и не глядя на меня, будто что-то искала в царившем здесь бардаке. У нее были короткие жесткие волосы, необычайно живое, богатое на мимику лицо и приятный звонкий голос. — Когда-то давным-давно, в пещеру к одному известному во всей округе старику отшельнику, за предсказанием пришел весьма знатный вельможа. Он был богат, влиятелен, чересчур самоуверен и обладал довольно-таки скверным характером. Вельможа без должного почтения отнесся к старику, властно требуя пророчества. Знать же он хотел только одно: как же он, мнивший себя хозяином мира, погибнет. И старик, который устал от вечно беспокоящих его просителей и, в то же время, желавший проучить наглеца, сказал: «Ты погибнешь от руки того, кто следом за тобой получит мое пророчество». Жутко испугался тогда вельможа и с тех пор не покидал окрестностей стариковой пещеры. Как одержимый охранял он ее вход, не допуская никого к старику, угрозами и побоями, не гнушаясь даже применять оружие, отваживал он всех от его пещеры. Но рано или поздно, так должно было случиться: явился человек, которой был одержим идеей узнать будущее и не привык отступать. Он вступил в бой с вельможей и насмерть сразил его, после чего вошел в пещеру и получил свое пророчество. Так сбылось предсказанное вельможе, но вот вопрос: случилось бы это, не попроси он у старика предсказания или не отнесись он к нему столь серьезно?

Я пребывал в полной растерянности, тем большей, из-за того, что как раз в этот момент она нашла искомое и это был, опять же не хрустальный шар или что-то подобное, а всего-лишь пилочка для ногтей.

— К чему вы мне это рассказали? — только и смог промолвить я, вместо еще десятка вопросов о том, куда я попал и кто она такая, крутившихся у меня на языке.

Она обдала меня беглым взглядом своих искрящихся неопределенного цвета глаз.

— К тому, что если вы еще об этом не подумали, подумайте сейчас: действительно ли вы пришли туда, куда нужно и к тому, кому нужно?

— Да, — почему-то без сомнений ответил я, незадумываясь, хотя, только что, сам задавался теми же вопросами.

— Что-ж, а вот я в этом не уверена, — резво сказала она, падая на диван, вжимаясь в уголок и принимаясь равнять свой маникюр, попутно указывая мне на кресло неподалеку, в которое я незамедлил опуститься. — Вы молоды, самодостаточны, обеспеченны, — говорила она, даже не отрывая взгляда от своих ногтей и не прекращая работать пилкой, — какой-нибудь юрист или банкир. Вы живете по точно намеченному плану, каждым вашим действием руководит логика, всякое ваше решение тщательно взвешено, а всякое последствие вами заранее просчитано. Скучно-о-о… Но вы серьезный человек и должны понимать, что я не могу предвидеть, как сложится ваш брак.

Последнюю фразу она произнесла слегка приподняв на меня взор и разведя в стороны руками, но как нечто, само-собой разумеющееся.

— Впечатляет, — только и сказал я. И сам себе в тот момент не мог бы дать отчет в том, что меня поразило больше: точные выводы обо мне, вплоть до того, что я — банковский юрист; или безошибочно угаданная цель моего визита — вопрос о браке.

Наверное я выглядел страшно озадаченным, потому что девушка вновь оторвалась от своего занятия и, пожав плечиками, сказала, указывая на мои руки:

— Вы потираете безымянный палец так, словно без конца надеваете и снимаете кольцо.

Как будто это все объясняло!

— Вобщем, — чтобы хоть как-то скрыть охватившее меня волнение, начал я подробнее рассказывать о приведшей меня сюда проблеме, — есть одна девушка. Я познакомился с ней весной этого года. С тех пор мы часто встречаемся, много времени проводим вместе и, кажется, я… люблю ее. — Мне почему-то неудобно было говорить это молодой гадалке. — Я хочу сделать ей предложение, но как не пытался, не могу оценить последствий этого шага. А я, как вы верно заметили, тщательно взвешиваю всякое решение.

— Ну, для начала, все учесть, так или иначе, невозможно. Вот например, — девушка, по прежнему не обращая на меня особого внимания, подула на свои ногти, но оставшись чем-то недовольна, принялась орудовать пилкой снова. — Была у меня знакомая пара, и был у них сын. Так вот однажды (что-ж, бывает), они развелись и ребенок, по решению суда, жил с каждым из родителей по очереди. Однако, через некоторое время мать похитила своего ребенка и вместе с ним исчезла. Отец долго искал укрытие бывшей жены и сына, и наконец, выяснил, что мальчик посещает одну частную школу, проследил за ним до дома и обратился в полицию, чтобы жену его арестовали, а ему вернули сына. В полиции над ним посмеялись и сказали, что не могут обыскать весь дом. И тогда отец стал рассуждать: в доме три этажа и двенадцать квартир, мальчик нажал на домофоне три кнопки, одна из которых «вызов», значит номер квартиры двузначный; судя по количеству квартир и этажей в доме, на каждом этаже было по четыре квартиры, а так как подъезд в доме — первый, то квартиры с двузначными номерами есть только на третьем этаже; на третьем этаже исключалась квартира номер девять и, судя по тому, что звук при нажатии кнопок домофона всегда был разный, то есть мальчик нажимал разные цифры, одиннадцатая квартира исключалась тоже, так что оставалось проверить только квартиры под номерами десять и двенадцать, но, ни в той, ни в другой мать и сына не нашли. Позже выяснилось, что мальчику, вследствие его рассеянности, ключей от квартиры не доверяли, а оставляли их соседке с третьего этажа — из двенадцатой квартиры. В тот раз матери дома не было, мальчик это знал и сразу позвонил в квартиру к соседке, поднялся к ней и взял ключи от своей — шестой, — квартиры. Пока полицейские обыскивали десятую квартиру, в шестую возвращалась мать. Она услышала полицейских этажом выше, испугалась, забрала ребенка и они бежали. Так что на тот момент, когда полиция приступила к обыску оставшейся, — двенадцатой, — квартиры и выяснила у ее хозяйки, что похожие на разыскиваемых мать и сын, живут в шестой квартире, там их уже не было. Логика отца была безупречна и он указал верную квартиру, но исходил из ложного посыла, будто мальчик звонил в свою.

Закончив рассказ, девушка в последний раз подула на свои ногти, отложила пилку, и устремила на меня пронзительный взор своих неописуемых глаз.

— А вы не принимали во внимание вариант, что она скажет вам «нет».

— Нет, я абсолютно уверен в ее согласии, — ответил я несколько самоуверенно и, на чем я тут же со смущением себя поймал, немного рисуясь перед собеседницей. — Напротив, мне даже кажется, что если я затяну с предложением, то упущу ее. А за рассказ вам, конечно, спасибо, но в абсолютной логике я уже разочаровался, потому и пришел сюда, однако я, как вы изволили заметить, серьезный человек и фантастические пророчества вряд ли смогут склонить в ту или иную сторону чашу рациональных весов моей дилемы. Так что считайте я пришел к вам не за пророчеством, а за советом.

— И что я могу вам посоветовать? Женитесь! Или не женитесь! Но ведь вы не единожды пропустили оба варианта сквозь призму своей рациональности, — девушка сделала пальцами обеих рук жест, долженствующий означать кавычки, и скорчила такую гримасу, что мне отчего-то даже стало стыдно за свою неизменную расчетливость, — и, тем не менее, не смогли придти к окончательному решению. А простой сбор мнений «за» и «против», тем более от незнакомых людей вроде меня, для вас не показателен. Нет, вам нужен не совет… Что вам нужно?

«Боже! Такое очаровательное создание и такой могущественный взгляд», — думал я, пока она говорила и понял:

— Другой взгляд мне нужен. Другой взгляд и только. Не с моей позиции или другого мужчины, не с ее позиции или другой женщины, не с позиции родственников и даже не с позиции простого обывателя, — все это я уже учел, — другой… не знаю как объяснить… Вы же ясновидящая! Мне нужен ясный взгляд. Без заинтересованности, без чувств, без принципов и предрассудков…

— В таком случае, я расскажу вам еще одну историю, и эта, обещаю, будет последней. — Теперь поглаживая за ухом своего кота, сказала она и, не дожидаясь моего согласия, приступила к очередному рассказу. — Один известный человек, в течение десятка лет бывший неуловимым грабителем, как и всякий неординарный преступник, втайне мечтал быть пойманым. А каждая мечта имеет свойство быть эффектной, и вот этот человек для любой мелочи жизни имел свой необычный ритуал, на случай поимки. Например, всякий раз в течение всех этих десяти лет, приступая к трапезе, он накрывал стол на двоих. И для чего? Лишь для того, чтобы если вдруг за ним придут во время еды, он мог сделать вид, что предвидел арест и имел достаточно времени для того чтобы скрыться, и если его арестуют, то только потому, что на то была его воля. Так и случилось. «А-а, я ждал вас», — хладнокровно сказал он прибывшим за ним полицейским. И полным спокойствия тоном обратился к их офицеру: «Присаживайтесь! Разделите со мной последний ужин на свободе». И этим он так всех поразил, что ему позволили неторопливо закончить свой ужин и даже в участок отвели, не надевая наручников.

— И что вы хотите сказать мне этой историей? — поинтересовался я, сам не предполагая никакой связи с моей проблемой.

— А женитесь вы хоть каждый день, — на полном серьезе сказала она. — И когда-нибудь получится.

— Простите, что? — ошарашено переспросил я.

— Ну-у, — протянула она, — у вас есть два варианта. Первый: вы будете придирчиво сравнивать девушку с вашими идеалами, долго с ней встречаться, напряженно думать «а какая жизнь ждет меня с ней после свадьбы?», сомневаться и упускать ее. При этом никогда не узнаете, что одна из упущенных и была тем идеалом, который вам не удалось в ней рассмотреть, а, устав выбирать, женитесь на той, которая будет отвечать большим из требований, но в любом случае окажется не той, потому как всегда будет оставаться сомнение: «может с одной из прежних было бы лучше?», но наверняка никогда уже не узнаете. Второй вариант. Вы будете делать предложение каждой девушке с которой, пусть даже недолго, встречаетесь, жениться на ней и на опыте узнавать: подходит она вам или нет; что обязательно должно быть в идеальной для вас женщине и чего вы, даже при прочих ее достоинствах, терпеть не намерены. В случае неудачи, вы, по крайней мере, будете знать наверняка, что она вам неподходит. Но когда-нибудь наткнетесь на вариант, с которым незахочется расставаться. А так как у вас уже есть девушка на примете — начните с нее. Кто знает? Быть может вам повезет с первого раза.

Я был в шоке. Эта девушка предлагала мне такое!.. Ни слова не говоря, смотрел я на нее так, будто она явила мне величайшее в жизни откровение.

— Что-о? — забавно вытянув губы и изображая виноватое выражение лица, спросила она. — Вы ведь сами просили: без заинтересованности, без чувств, без принципов и предрассудков.

Я молчал еще какое-то время, но голова моя постепенно освобождалась от долго мучившего меня вопроса. Эта девушка, продолжавшая гладить за ухом кота, сделала то, на что я уже не смел рассчитывать, когда принял решение посетить гадалку — она дала мне последнее рациональное зернышко, могущее склонить чаши весов моей дилемы, до сих пор пребывавших в незыблемом равновесии, в одну сторону.

— Спасибо! — наконец проговорил я. — Вы сказали мне именно то, что я хотел услышать.

— Нет, так поступают обычные гадалки, — усмехнулась она, — я сказала вам так, как вы хотели услышать.

***

Этими материалами Константин остался доволен.

— Наконец-то, — выдохнул он, дочитав до конца, — весьма необычный взгляд на жизнь, но зато без постановки реальности под сомнение, полного отрыва от нее или поиска альтернативной.

— Хм, а чем собственно ее взгляд отличается от той части взглядов философа, где он говорил о том, что «за нами остается невообразимая масса упущенных возможностей, а перед нами простираются в том же количестве новые»? — возразил Макс и выглянув из-за кресла, ехидно добавил: — Ну признай! Тебя подкупило то, что в качестве двух своих примеров она привела твои старые статьи: про неудачные обыски и необычного преступника?

— И это тоже, — не стал лукавить Константин, — но главным образом то, что это хороший повод еще раз предложить тебе забыть о своем разрыве. Заметь! Ты только что, впервые за долгое время, искренне улыбался. И это при том, что описание гадалки чем-то напоминает ту, из-за которой ты болел последние месяцы.

Но Макс, резко помрачнев, уже снова откинулся в кресле.

— Ты не знаешь того, что знаю я, — тихо сказал он.

— Говори, — коротко предложил Константин.

— Тот юрист… Он все же сделал своей девушке предложение, но знаешь, что я прочел в его дневнике, когда переписывал эти записи? «Кажется та восхитительная девушка, — гадалка, — была самым настоящим идеалом. Я все время ее вспоминаю, но, как это ни прискорбно и в точности как она предсказала, я ее упустил, даже не заметив этого. Не знаю буду ли я счастлив теперь… зная ее».

V

Константин хотел бы продолжить знакомство с материалами коллеги историей молодой гадалки, но ничего более того, что тот уже знал, Макс предложить не мог. Ни он сам, ни полиция, ни ее последний посетитель, который и заявил о ее исчезновении, несмотря на тщательные поиски и расспросы, не смогли установить ни прошлого этой девушки, ни ее будущего. А так как встреча с руководителем отдела разработок НПО «Технология» у Макса еще не состоялась, то Константину оставалось довольствоваться лишь продолжением лекций профессора философии.

***

Добрый день, господа учащиеся! Сегодняшнюю лекцию мы начнем без долгих вступлений и лишних предисловий, а говорить будем о понятиях. Надеюсь всем нам известно, что в процессе мышления мы пользуемся в основном понятиями и образами. С последними все относительно просто: все нами воспринимаемое, будь то окружающая объективность или субъективные чувства, становится образами, доступными мышлению в виде представлений, которые мы можем вспомнить, а то чего мы никогда не воспринимали — в виде фантазий, собранных из чего-то ранее воспринятого, которые мы можем вообразить. Вспомните прошлую лекцию, там мы о чем-то подобном уже говорили.

С понятиями дело обстоит несколько сложнее, хотя бы уже потому, что даже говоря об образах, мы оперировали множеством слов, которым имеем какое-то понятие. И порой, несколько слов понимаются нами в одном и том же смысле, или же наоборот, несколько неодинаковых понятий выражаются одним словом. Возможно, кто-то из вас понимает слова «представление» и «воображение» одинаково. Дело в том, что понятия существуют для чего-то нами воспринимаемого, чего-то, чего мы воспринимать вовсе не способны и для чего-то, что вроде бы воспринимается, но не столько чувственно, сколько в сравнении с морально-нравственными ценностями индивидуально каждого. И если первые понятия, — яблоко, боль, — довольно просты и понимаются абсолютным большинством без явных различий, то вторые и третьи, — справедливость, мир, дружба, честь, любовь, — имеют в пониманиях некоторую, порой весьма значительную, разницу. Впрочем, столь сложных понятий мы касаться не будем, а возьмем что-нибудь попроще.

Всеми нашими действиями, намерениями движут некие влечения, стремления, душевные порывы, которые мы привыкли обозначать преимущественно этими четырьмя словами: «требую», «желаю», «надо», «хочу» и их производными. Однако, все эти слова, для большинства из нас имеют одно и то же понятие. Не станем усложнять лекцию приведением каких-то существующих определений и мнений о разнице в понимании этих слов, а сразу составим свое.

Начнем со слова «требую» и сразу установим ему, само собой напрашивающуюся и облегчающую его понимание, пару — «потребность». То есть требуется нам только то, что действительно необходимо: пища, безопасность, отдых, продолжение рода и прочее, вложенное в некий природный алгоритм, или, если хотите, — обязательная к исполнению программа, обеспечивающая необходимый для выживания минимум. Это уровень простейших организмов, которым всего-то и требуется есть, спать, не быть убитым и воспроизвести потомство. Впрочем, некоторые требования, в связи с изменением условии (как например развитием культуры и социума) мы, — люди, — способны укротить или соответствующим образом видоизменить, но это мы рассмотрим в рамках одного из следующих понятии.

Теперь, что касается слова «желаю» и упрощающей его понимание пары — «упрямство». Это все то, что по зрелом размышлении вам не требуется, не надо и вы этого не хотите, но продолжаете упрямствовать в своем желании, часто не в силах побороть его. Желания возникают тогда, когда удовлетворение потребностей уже не составляет труда. Мы желаем уже не пищи, а вкусной пищи и даже деликатесов, из-за чего переедаем и травимся; мы желаем не безопасности, а комфорта и даже роскоши, из-за чего становимся изнеженными и ленивыми; мы желаем не продолжения рода, а получения удовольствия, из-за чего получаем нетрадиционные ориентации и извращения.

Понятие «желание» вообще неразрывно связано с понятиями «наслаждение» и «удовольствие», которые мы, в целях экономии времени, коротко определим так: наслаждение — это процесс получения кратковременного состояния, называемого удовольствием. К сожалению, многие из нас не продвигаются дальше этого уровня: мы ставим получение удовольствия самоцелью и грезим о наслаждениях, становимся зависимы от них, как крыса из известного эксперимента психологов. В рамках этого эксперимента крысе в центр удовольствия мозга поместили электрод, а в ее клетку поместили кнопку, этот электрод задействующую. Крыса нажимала кнопку, получала разряд и испытывала удовольствие. И все бы ничего, но крыса, позабыв о сне, еде и вообще обо всем остальном, кроме удовольствия, без конца нажимала кнопку, будучи не в силах остановиться, пока наконец не умерла.

Желания возникают сами собой, трудно контролируются, никогда не надоедают, мешают достижению истинных целей и вообще, представляют собой крайне вредное явление. Вы должно быть замечали во многих книгах по эзотерической, психологической и некоторым восточным практикам, — вроде медитации, — упоминания о том что для достижения озарения, успокоения, гармонии (неважно, как это назвать) нужно освободиться от желаний, и думали, что это невозможно, ведь ими полна жизнь, ведь они толкают вас вперед, заставляют чего-то добиваться. Но вы заблуждались! И уже здесь я вынужден коснуться слов «надо» и «хочу», чтобы развеять эти заблуждения: вы «хотите» бросить курить, а выкурить сигаретку только «желаете»; вам «надо» просыпаться, а «желаете» вы поваляться в постели подольше. «Надо» и «хочу» ваши двигатели, а «желания» лишь тормоз и помеха на пути. Так что «желание» ближе таким понятиям как «соблазн» и «искушение» (которые мы можем рассматривать как степени желания), нежели «надо» и «хочу».

Но поговорим теперь подробнее о понятии «надо», в качестве вспомогательной пары которому возьмем слово «упорство». Это понятие своеобразный ограничитель для потребностей и желаний, в соответствии с которым мы умеряем и контролируем их, и, как мы уже упоминали, не последнюю роль здесь играют культурные и социальные нормы. К сожалению, наиболее яркий пример может показаться вам несколько пошлым, но я все же приведу его. Выражение «отлучиться по нужде» нам всем знакомо и означает, вроде бы потребность освободить организм от отходов. Но ведь удовлетворить данную потребность можно в любое время и в любом месте, как делают это неприученные животные и младенцы. Смысл же фразы, превратившей потребность в нужду, заключается в том, что потребность эту, нужно удовлетворить социально приемлемым способом, то есть в специально отведенном для этого месте.

Однако, беда в том, что ограничивая желания и потребности установленными обществом рамками, понятие «надо» само ими ограничено. Ограничение это тесно связано с понятиями «возможность» и «вероятность», о которых мы поговорим позднее. Cейчас стоит сказать лишь то, что «надо» лежит в пределах возможного, а «хотим» мы порой невозможного.

Но вернемся к понятию «надо». Нам надо подниматься рано утром, потому-что надо на работу, потому-что нужны деньги. Работа, деньги, слава, влияние… Все это нам надо, однако «надо» никогда не цель, но всегда средство. Для кого-то средство достижения цели, а для кого-то всего навсего удовлетворения желании. Многим это покажется странным, ведь богатство, власть и слава для них конечная цель, к которой они стремятся, но это не так. Повторяю! Если нет цели, к которой все это можно приложить, оно будет растрачено на потворство пустым желаниям.

Следующее, и последнее в этой группе, понятие «хочу» и, ни много ни мало, «воля», как его пара. Это понятие относится непосредственно к самой цели, от сравнительно малой, вроде похудения или отказа от курения, до глобальной, например, изменение мира. Стоит отметить, что понятие «хочу» выше, чем понятие «надо». Оно не ограничено установленными порядками и нормами. Кроме того, если «надо» может являться двигателем к свершениям, имеющим значение лишь для конкретного лица и его ближайшего окружения, — например, карьера, — то «хочу» способно изменить жизни целого города, страны и даже всего мира. Все революции и войны, какими бы жестокими и убийственными они ни были, всегда являют собой передел мира и почти всегда начинаются с чьего-то «хочу» и по его воле. Справедливости ради отметим, что порой цель «хочу» может быть столь высокой и трудной, что для достижения ее необходима объединенная воля сразу множества людей, которые хотят одного и того же. Или могучая воля поистине великого человека, который сможет возвести для всех остальных в разряд «надо» достижение того, чего он «хочет».

Теперь, как я и обещал, коснемся понятий «возможно» и «вероятно». Многие тренинги, программы саморазвития, психологические практики советуют ставить перед собой лишь реальные, то есть «возможные» цели, и определяют их следующим образом: это все то, что кем-то уже было достигнуто и тем, следовательно, доказано, что цель является достижимой. Все остальное, общество называет «невозможным», а людей, которые ставят перед собой целью достижение чего-то принципиально нового, выходящего за рамки, клеймит, в лучшем случае — фантазерами, а в худшем — сумасшедшими. И тут мы впадаем в ошибку, ведь ясно же, что в каждой сфере должен был быть свой первопроходец, достигнувший того, что остальными считалось невозможным. Ошибка на виду, но продолжает иметь место. Общество видит смысл жизни не в расширении границ возможного, а как можно более спокойной и удобной жизни в уже существующих рамках, убеждая людей незаурядных в том, что за рамками лежит «невозможно», из-за чего последние испытывают то неприятное чувство, которое психологи называют фрустрацией — опустошение или ожесточение от сознания недостижимости поставленной цели. А ведь всего-то и нужно, в данном случае, заменить слово «возможно» на «вероятно», тогда для тех, кто мыслит в рамках ограниченного «надо» какое-либо положение будет считаться «невозможным», а для тех, кто мыслит свободным «хочу» — всего лишь «маловероятным».

К сожалению, повторяю, наше общество ограничено. Оно лежит в рамках «надо» и «возможно», лояльно относится к «желаниям» и «потребностям», которые так просто контролировать с помощью универсальной «нужды» — денег, — и нещадно критикует «хочу», которое так редко можно купить и которое способно изменить такой привычный порядок вещей.

Однако, давайте заканчивать нашу лекцию! Я не преподаватель культуры речи или литературы и мне не надо, чтобы вы писали или говорили в соответствии с оговоренными нами понятиями. Пожалуйста! Говорите что «хотите» курить, если вам так удобнее, главное понимайте, что на самом деле это всего лишь «желание». Мне важно, чтобы вы жили по понятиям. И не обязательно этим. Когда ложь во благо, а когда истина во вред? Ближе честность к правдивости или к справедливости? С кем хотите провести жизнь, а с кем всего лишь желаете провести ночь? Сформируйте свой понятия, определите свои принципы и следуйте им. Лекция окончена. Спасибо за внимание!

***

— Что-ж, — начал Константин, закончив чтение, — на сей раз, несмотря на некоторую грязь в адрес общества, я с этим философом во многом согласен. Макс, прекращай уподобляться животным. Живи как хочешь!

Но развалившийся в кресле, по прежнему неопрятный и по прежнему со спиртным и сигаретами, Макс ответил:

— Я бы и рад так жить, но не хватает воли и потому живу лишь так, как я того желаю.

VI

Настал день, когда Рыжий Макс и руководитель отдела разработок НПО «Технология», наконец, должны были встретиться. Константин уже ознакомился со всеми остальными данными, собранными его коллегой, и потому, вечером этого дня, выбора «что же читать дальше?», у него снова не было. Его ждала история пропавшего программиста.

***

Итак, я уже говорил вам, что проектом моего пропавшего сотрудника была инновационная программа виртуальной реальности «Alter Ego» или «Маска», задействующая ресурсы воображения человека. Для осуществления своего замысла он долгое время занимался изучением психологии, нейрофизиологии и других наук, в особенности интересуясь экспериментами в области депривации чувств и такими явлениями как галлюцинации, сновидения, транс и прочее. Само собой, он не собирался прибегать к гипнозу или психотропным веществам, не собирался он и полностью лишать испытуемых чувств. Нет! Он хотел обмануть разум человека и создать для него управляемую галлюцинацию, полностью осознанный сон, фантазию на яву с помощью одних только технических средств. И надо сказать, в каком-то роде, он своего добился. Результатом его исследовании стало, заказанное у наших столичных коллег, специальное устройство в виде шлема или маски и собственной разработки программное обеспечение. К сожалению, я не могу продемонстрировать вам опытный образец этой маски, но постараюсь возможно подробнее ее описать.

«Маска» — это негромоздкое и довольно легкое устройство, чем-то напоминающее противогаз. Толстая резиновая часть маски, прочно охватывающая голову испытуемого и регистрирующая его мозговую активность, представляет собой что-то вроде объединения магниторезонансного томогрофа и электроэнцефалографа в миниатюре, разумеется с ограниченными функциями, но выполненного по передовым нанотехнологиям, что позволило уместить его в столь компактном приборе. Далее, на уровне глаз, расположен визор, или точнее экран, состоящий из трех слоев: первый — прозрачный слой, усеянный множеством миниатюрных датчиков, регистрирует изменения ширины зрачка, направление взгляда и микродинамику глаз; второй — также прозрачный слой, названный корректирующим, взаимодействует с установленными в программном обеспечении графическими редакторами; третий — собственно экранный слой, на котором формируется изображение с компьютера или с веб-камеры высокого разрешения, также установленной в маске на уровне переносицы. На этом же уровне по бокам расположены наушники, блокирующие все внешние звуки и подающие белый шум. Ниже, на уровне носа и рта, расположен блок, из-за сходства маски с противогазом условно названный «фильтром». В этом блоке находится чувствительная диафрагма, регистрирующая частоту и интенсивность дыхания, и, прилегающий к пазухам носа, обод из особого полимера, оглушающий обоняние испытуемого пока на нем надета маска.

Впрочем, принцип работы данного устройства я расскажу вам на примере нашего первого с ним эксперимента. В качестве испытуемых мы пригласили трех геймеров, из числа откликнувшихся на наше объявление в интернете: по словам разработчика «Маски», их воображение обогащено визуальными эффектами из видеоигр и для данного испытания они подходят лучше. Этих троих мы разместили в специальных креслах и зафиксировали в них, для создания эффекта парализованного тела, как во время сна. Затем на каждого испытуемого была надета маска и начался этап подготовки.

Сначала, для определения так называемых патернов мышления испытуемых, на экраны их масок попеременно подавались черный, белый, красный, желтый, зеленый и синий цвета; потом испытуемым было дано задание представлять эти цвета до тех пор, пока они не появятся на погашенных экранах сами; далее, тоже самое повторилось с плоскими и объемными геометрическими фигурами. Потом была произведена калибровка экрана датчиков, путем сравнения изменений ширины зрачка с изменениями расстояния и яркости предъявляемых на экране изображений, и сравнения направлений взгляда с загоравшимися в разных точках экрана пикселами.

Следующим этапом был «холостой ход». Испытуемым предложили вообразить любой предмет и шаг за шагом усложнять его структуру и конструкцию. Уже этот этап заставил инженера-программиста гордиться своей работой: на нашем мониторе мы видели все манипуляции испытуемых с воображаемыми ими предметами и, казалось, они выходили за рамки всего, что только можно заменить схемами и алгоритмами. Хоть мы и понимали, что чем больше комбинации патернов запомнит программа, тем лучше и показательнее будут результаты, но все же никак не могли дождаться начала основного эксперимента.

Мы подали на экранный слой визоров специально подготовленную анимированную картинку, своеобразный полигон для испытаний — побережье тропического острова. Поначалу наши испытуемые могли только поворачивать головы и осматриваться, соответственно смещая обозреваемую зону, но вообразить что-то новое и необычное не на пустом пространстве, а на законченой и кажущейся реальной картине не могли. Тогда мой сотрудник предложил им посмотреть на свои руки. Сделать этого по-настоящему они, будучи привязанными к креслам, разумеется не могли, но движение это представлялось настолько простым, что на экранах незамедлительно появились воображаемые копии рук наших испытуемых. Дальше проще: мы предложили им упереться руками в песок и встать, что тоже не заняло много времени. И на этом все… мозг каждого испытуемого был обманут: неподвижно сидя на креслах лаборатории, они, в то же время, бегали и прыгали на песчаном берегу тропического острова.

Мы получили, что хотели: прибор и программа работали. Остальное, а именно возможности «Alter Ego», мы предоставили выяснить воображению самих испытуемых. К концу первого дня испытании, они мановением руки строили песчаные замки и деревни из пальм, останавливали течение рек, проходили сквозь скалы, меняли день на ночь, летали, ходили по воде… чего только они не делали и на что еще были способны?!

Все работало идеально! МРТ и ЭЭГ регистрировали активность мозга испытуемых, сравнивали ее с уже выявленными патернами и передавали данные в блок визора, где графическими редакторами патерны преобразовались в цвета и фигуры и, путем их смешений, формировались изображения, которые затем проецировались именно в ту точку экрана, на которую был направлен взгляд испытуемого, и в размере или удалении, соответствующем ширине его зрачка. Корректирующий слой, работающий по принципу позитивных и негативных галлюцинации, позволял избегать нежелательных наложений, или, другими словами, заменял реальное воображаемым, заставляя испытуемого видеть то, чего на самом деле нет или не видеть того, что на самом деле есть. Будучи неподвижным и при отключенных слухе и обонянии, зрение становилось для испытуемого единственным чувством, которому можно доверять, и именно оно обманывалось нашей программой и воображением самого испытуемого. Более того, мозг испытуемого, видя не то, что есть на самом деле, а то что он желает видеть, безоговорочно этому верил и на определенном этапе даже компенсировал слух и обоняние, то есть испытуемые начинали слышать и обонять нечто полностью соответствующее их воображаемой картине.

И несмотря на то, что сбор данных со всех датчиков, их интерпретация, работа нескольких графических редакторов и корректоров, да бог знает что еще, происходило в режиме реального времени, программа была столь тщательно оптимизирована, что задержка изображения составляла незаметные глазу миллисекунды. Единственной серьезной задачей для программы стал опыт с телепортацией, задуманный одним из испытуемых. Для выполнения этой задачи программе необходимо было достаточно быстро перерисовать весь экран на воображаемое место, но даже полная размывка «полигона» и прорисовка с нуля сложного горного пейзажа заняли всего две с половиной секунды.

Успех был полный и уже на следующий день мы решили вывести эксперимент на финальную стадию. Теперь на экраны визоров стартовой картинкой подавался не компьютерный полигон, а реальное изображение с веб-камер на масках. Испытуемые, фиксированные в креслах, благодаря маскам расхаживали по зданию НПО «Технология», не обращая внимания на стены и запертые двери. Что-то они представляли по памяти, а чего помнить не могли — воображали. Забавно было видеть на нашем мониторе как кто-то из испытуемых, пройдя сквозь запертую дверь ремонтируемого туалета, попал в высокотехнологичную лабораторию, где с помощью телекинеза проводил какие-то химические опыты. И снова все работало на удивление великолепно.

Беда случилась только тогда, когда мы представляли изобретение столичному начальству. Это должно было быть простым повторение последнего испытания и не предвещало проблем, но ассистент инженера-программиста допустил досадную оплошность: он забыл пристегнуть одного из испытуемых к креслу и тот… выпрыгнул из окна. Мы даже не сразу поняли, что произошло. Мы смотрели в наш монитор и видели, как испытуемый становится на карниз окна, взлетает и какое-то время парит над городом, а потом все просто оборвалось, картинка исчезла, а на ее месте появилась рябь помех, словно на испорченном телевизоре.

Впрочем, серьезных физических повреждений испытуемый при падении не получил, но психиатр, пообщавшись с ним, посоветовал провести ряд обследований, которые и установили, что у парня сильно нарушено чувство реальности вследствие ненормальной работы некоторых нейромедиаторов головного мозга: три дня испытаний нашей «Маски» искалечили его мозг так, будто он длительное время сидел на сильных наркотиках или, непереставая, пил полжизни!

После этого инцидента мой сотрудник исчез. Никто не предъявлял ему претензий: в соответствии с контрактом испытуемого, администрация НПО «Технология» оплатила его лечение и выплатила компенсацию; проект был заморожен до выявления противопоказании к использованию; остальные двое испытуемых после тщательного обследования не обнаружили никаких проблем со здоровьем и высоко оценили «Alter Ego»; о самом же инженере-программисте, — его изобретателе, — все говорили только в почтительных тонах. И все же… именно с тех пор его никто больше не видел.

***

— Мораль сей басни такова, — усмехнулся Константин, дочитав эти записи, — реальность лишь одна, а кто считает иначе, тот сходит с ума.

— Не скажи, — возразил ему Макс. — Давай поразмыслим! Если из всех вообще, единицы что-то воспринимают, а большинство нет, то для единиц это «что-то» будет реально, а для большинства — нет. И наоборот, если из всех, большинство что-то воспринимают, а единицы нет, то для большинства это будет реально, а для единиц, соответственно, нет. Таким образом, в идеале реальность — это то, что все воспринимают одинаково, тогда как мы реальностью считаем то, что реально лишь для большинства, а реальности единиц, хорошие или плохие, — заблуждением, инакомыслием, болезнью. И такой порядок будет сохраняться до тех пор пока существует хоть какое-то большинство, неважно девять к одному или шесть к четырем. Но когда соотношение уравняется и столкнутся две одинаково правдоподобных реальности, что-то должно будет случится: либо у нас будет две реальности, либо чья-то реальность встанет под сомнение. И именно сейчас наше общество находится на этом этапе шаткого равенства, но клонится к худшей реальности, ведь именно сейчас мы готовы углядеть за полным благородства и достоинства жестом стремление к пиару, позерству и даже злому умыслу, а множество проявлений бесчестия и подлости склонны принимать за норму.

Макс замолчал, но Константину требовалось пояснение.

— Не совсем понимаю… что ты хочешь этим сказать? — спросил он.

— Я хочу сказать, что ты не прав, — ответил Макс. — Реальностей, даже если не включать веру во что-то сверхъестественное, много. И если даже большинство примет ту реальность, которая мне не подходит, в которой этика, мораль и нравственность в купе с честью, любовью и достоинством — пустой звук, то пусть меня сочтут сумасшедшим, но я останусь жить в своей.

VII

Дата выхода первого из тех двух номеров журнала, в которых Рыжий Макс должен был разместить свою статью, приближалась. Главный редактор Елена непрестанно напоминала об этом Максу и с каждым звонком становилась все раздражительней. Однако, за день до сдачи журнала в печать, в тот самый момент, когда отчаявшаяся главред казалась готовой к осуществлению своей угрозы передать всё ещё свободные полосы другому журналисту, Макс заявил:

— Ты всегда думала, что на меня нельзя положиться и, тем не менее, доверила мне такой объем журнала! Теперь уже поздно идти на попятный, так что дай мне закончить работу и не волнуйся, я сам отвезу готовую статью в типографию. Вовремя.

Елена уже потеряла веру в Макса, но она ждала до последнего и предпринимать что-либо теперь было действительно поздно, так что макет журнала отправился в типографию незавершенным. Впрочем, как оказалось, на Рыжем Максе рано было ставить крест: он сдержал слово и успел привезти в типографию не только статью предназначенную для этого номера, но также и для следующего. Собственно это была одна статья, но, собранная из всех добытых Максом материалов и тщательно им обработанная, она получилась настолько пространной, что автор решил разделить ее на две части. Первая, в силу сжатых сроков, была тут же, без верстки и рецензирования, включена в макет журнала и отправлена на печать. Что же до второй, то на ее проверку был целый месяц, однако, Макс сразу оставил продолжение в типографии и даже самовольно распорядился включить его в следующий номер «Гермеса».

***

Первые дни после поступления в продажу свежего номера «Гермеса», его главный редактор Елена пребывала в приподнятом настроении: журнал вышел в полном объеме, Макс представил обществу довольно оригинальную статью, а продажи имели до сих пор невиданный успех. Однако в последующие пару дней настроение главреда стало меняться, уступая место какому-то напряженному ожиданию еще непонятно чего. По городу пошли некие разговоры и слухи, пока не достигшие стен редакции, но уже становилось ясно: продажи увеличились не на пустом месте — в свежем номере журнала было что-то не так. И вот, в конце недели, редакция «Гермеса» словно взорвалась от бури обрушившихся на нее телефонных звонков и звонки эти несли с собой тон недовольства и возмущения. Полиция, администрация университета и руководство НПО «Технология» в один голос заявляли одно и тоже: события, которые Рыжий Макс преподносит в своей статье как реальные, в действительности никогда не имели места.

***

Когда стало ясно, что виновник переполоха не намерен отвечать на телефонные звонки озадаченных читателей, затронутых в его статье организаций, взбешенной Елены и обеспокоенного Константина, двое последних решили нагрянуть на квартиру к Максу лично. Дверной звонок, как до того телефонные, не возымел никакого отклика. Однако, когда главный редактор и друг злосчастного журналиста, решив что Макса нет дома, уже собирались уходить, отворилась соседняя дверь. Вышедшая в подъезд и оказавшаяся весьма любопытной женщина, принялась выспрашивать у гостей кто они такие, к кому и зачем пришли. Но и сама в долгу не осталась. Узнав что они пришли к Максу, женщина сказала, что он уже почти полгода не выходит из своей квартиры дальше мусоропровода, все необходимое заказывает через интернет или по телефону, а из поситителей, кроме Константина, у него бывали только курьеры из службы доставки.

После рассказа соседки Макса, Константин, знавший о подавленном состоянии друга и знакомый с содержанием его статьи, не на шутку встревожился. Кляня себя за то, что не совершил насилия и не отвел Макса к психотерапевту раньше, он сломал дверь квартиры своего друга и вбежал в комнату. Худшие опасения неоправдались, но и радоваться было нечему: Макс, не обращая внимания на грохот сломанной двери и шум ворвавшихся в его квартиру людей, преспокойно сидел в своем кресле, пил, курил и невидящим взором смотрел в окно, на серость опускающихся на город сумерек.

***

Рыжего Макса положили на полное психоневрологическое обследование в городскую психиатрическую лечебницу и довольно скоро поставили диагноз.

— Философия, виртуальная реальность и эзотерика, — мельком пробежав взглядом статью своего пациента и после тщательного осмотра его самого, сказал Константину доктор, — три вещи, которые призваны не хуже алкоголя и наркотиков замещать реальность. Сожалею, но, видимо на фоне какой-то личной травмы, ваш друг слишком далеко и надолго ушел в свой мир. Шизофрения. Но не волнуйтесь! Во многих случаях возможно полное или почти полное выздоровление.

Весть о болезни известного журналиста быстро облетела весь город и на фоне этого события мало кто вспомнил, что в скобках под скандальной статьей Рыжего Макса было сказано: «продолжение в следующем номере».

VIII

Всю оставшуюся часть месяца главный редактор «Гермеса» Елена провела на интервью у различных телеканалов, радиостанций и редакций печатных изданий, но, извиняясь и оправдываясь за нашумевшую статью через все возможные средства массовой информации, она напрочь позабыла о собственном журнале, и работники типографии, вновь получившие неполный макет журнала и никаких новых инструкции, не придумали ничего лучше, чем включить в номер оставленное Максом продолжение его статьи.

Это обстоятельство открылось лишь когда журнал поступил в продажу: целые фургоны, груженные партиями свежего номера «Гермеса», развозили журнал с продолжением статьи Рыжего Макса по точкам продаж во всех уголках города, где он тут же сметался с прилавков покупателями. Такой спрос был просто невероятен и в редакции долгое время недоумевали о его причинах, пока кто-то, перелистывая журнал, наконец не обнаружил то, чего не было в макете. Все до единого погрузились в чтение продолжения статьй Макса, а заканчивая чтение, поднимали головы и в молчаливом недоумении переглядывались. И вдруг, один из них сорвался с места, схватил с вешалки куртку и бросился вон из редакции. Это был Константин. И отправился он в психиатрическую лечебницу. К Максу.

— О! Вы здесь! — воскликнул его лечащий врач, роняя телефонную трубку на рычаг, когда Константин ворвался в кабинет. — Я только что собирался вам позвонить. Мы никак не можем найти вашего друга Макса. Боюсь он бежал из больницы, а в его состоянии это…

Но Константин не стал выслушивать врача, он уже мчался в другое место — домой к Максу, ведь только там он и мог теперь оказаться. Всю дорогу Константин видел перед собой довольное лицо улыбающегося друга и представлял, как тот встречает его, протягивая рюмку коньяка и наслаждаясь эффектом от разыгранного спектакля, но… и в квартире Макса не оказалось. Зато на столике, возле его ныне пустующего кресла, Константина действительно дожидалась полная рюмка коньяка и, раскрытый на странице со статьей Макса, журнал «Гермес». Константин усмехнулся и, усевшись в кресло друга, еще раз прочитал статью, которая доказывала, что его друг не сумасшедший, а просто большой оригинал.

Статья эта продолжала изложение материалов о якобы таинственно исчезнувших философе, гадалке и программисте, которые не полностью вошли в прошлый номер журнала, но с которыми Константин уже был знаком. Однако статью эту завершал небольшой отрезок, который менял все.

«Полиция, да и никто другой, никогда не найдут этих людей,» — писал Макс. — «Потому, что их нет и никогда не было. Они — это урок для Вас, дорогой читатель. Что бы Вы задумались о том, какова Ваша реальность. Играя в видеоигры, Вы становитесь героями с множеством способностей и достоинств, свершающими нечеловеческие подвиги. Читая книги, Вы становитесь путешественниками и исследователями, посещающими дальние дали и вникающими в чужие судьбы. Витая в собственных грезах, Вы творите чудеса. Но отрываясь от экранов мониторов, от страниц книг и просто открывая глаза, Вы видите реальность большинства и живете по ее серым правилам. Оглядитесь по сторонам! Вспомните, что было вчера?! Постарайтесь представить, что будет завтра?! Картинг, боулинг, кино, футбол, зоопарк, выезд на природу? Или хуже? Работа-дом-интернет? Как однообразна, пуста и сера Ваша жизнь от того, что Вы живете не собственными понятиями, а общими определениями. От того, что Вы живете желаниями или так, как кому-то надо, а не так, как того хотите Вы. От того, что Вы скрываетесь в своих реальностях от реальности общей, оберегаете и прячете их от нее. Исчезаете в них. А стоило бы наоборот, поделиться своими реальностями и сделать общую чуточку живее и интереснее. Начните прямо сейчас! Когда Ваши глаза не торопясь скользят по последним строкам этой статьи. Затем Вы закроете журнал, глубоко, но естественно вздохнете и медленно осмотритесь по сторонам. Что Вы видите? О чем Вы думаете? Что Вы чувствуете? Что-то изменилось, не так ли? А если нет, то измените сами. Теперь Вы можете, ведь Вы только-что прочли „Трактат“».

Бонус. Притча о праздности и забвении

Давным-давно и далеко не в наших краях, жили по соседству друг с другом два очень богатых помещика. Были у них семьи, множество слуг, крестьяне и, само собой, обширные земельные владения. Вели помещики праздный образ жизни, не знали невзгод и не ведали никаких забот. Всё было у них под рукой: достаточно не то что пальцем, бровью шевельнуть, как тут же получали они желаемое.

Привычной стала для помещиков такая жизнь, и любые, даже самые незначительные, хлопоты стали им в тягость. Бывало придут к ним слуги с письмом или приглашением от других помещиков, а они нос воротят «неинтересно… далеко…»; ждут крестьяне указаний перед посевами, а дожидаются лишь «без меня управитесь»; обращаются к ним родственники, — на прогулку зовут, совета-помощи просят, — а они снова «ну вас… позже… глупости…”. Так и жили в своих усадьбах оба помещика и не замечали, как вдруг перестали приходить к ним приглашения и письма, сделались незаметными их слуги, куда-то подевались все крестьяне и даже ранее шумные семьи однажды совсем не стали им докучать.

Тихо стало в обеих усадьбах, глухо; и вскоре оба помещика заскучали, да в кой-то веки захотели объехать каждый свои владения. Стали звать слуг — нет ответа. Что делать? Покричали, покричали, да все ж таки пришлось им поднять свои грузные телеса с давно насиженных кресел и самостоятельно отправиться на поиски тех, кому бы можно было что-нибудь приказать.

Долго искали, но в поместьях у них не оказалось ни одной живой души: куда ни глянь — всё пусто. Вышли тогда помещики на улицу, повстречали там друг друга, да и принялись сразу один другому распоряжения всякие отдавать. Однако, ни тот, ни другой, сами ничего как следует не умели и договорились, наконец, вместе себе слугу искать.

Скоро застали они в конюшне лениво дремавшего на копне сена кучера и, не сговариваясь, в один голос гаркнули:

— Ну-ка, разгильдяй, запрягай карету!

И вот экипаж готов, лошади запряжены; отправились помещики в путь. Проезжают мимо полей и прудов, рек и лугов, озер и лесов им принадлежащих, несколько миль уж едут, а ни людей, ни птиц, ни животных, ни скотины домашней всё нигде не наблюдают. Тишина вокруг. Только в их же упряжке еще слышно пыхтение лошадей да щелканье хлыста кучера. Но вдруг и помещичья карета затихла и остановилась. Выглянули помещики в окна экипажа посмотреть «отчего так?», и увидали впереди туман, да такой густой и плотный, будто стена; и странный, словно нет за ним ничего — пустота.

Испугались помещики, и в то же время интересно им стало: «что за диво такое?». Стали кучера спрашивать, куда это он их завез, а кучера-то и нету — пропал. Ну да помещикам до него уж и дела нет: исчез так исчез, пусть его; им туман любопытней. Только вот ближе подойти боязно. И стали они спорить между собой: «кто пойдет смотреть туман такой — необычный?». Долго спорили, а в итоге решили кучера послать, да вдруг вспомнили, что нет его.

Так и сидели в карете: ни туман посмотреть, ни назад вернуться. Уже вечер наступил, а они все сидят. Страшно, голодно, холодно, да поделать-то ничего и не могут. Смотрят недовольно на лошадей в упряжке, а сами ни «тпру», ни «но» — не привыкли они к такому. Но вот, на их счастье, лошади тоже проголодались и к дому повернули.

Возвратившись в свои усадьбы, помещики только о том и думали, что не покинут их больше никогда, но и дома у них не все ладно было: трудно помещикам без слуг обходиться, а самим что-либо сделать — ну не благородное это дело.

Да и туман из головы у обоих никак не идет, он уже из их окон виден и все ближе и ближе к усадьбам подкрадывается.

«Что же за этим туманом-то находится?», — подумал однажды один из помещиков и понял, что не может он того припомнить.

Огляделся он тогда по сторонам, и показалось ему, что чего-то в поместье не достает: дом большой, а он там один; вещей и утвари всяческой много, а пользоваться ею некому. И понял он, наконец, что пуста его жизнь: всё имел да в праздности ничего не замечал, от всех забот отказался и все радости порастерял. Были у него друзья, но не виделся он с ними, и забылись они; были у него слуги, крестьяне, семья, но мало он им внимания уделял и тоже потерял. Он лишил себя всех привязанностей и сам ограничил свой мир непроглядным туманом.

Тогда помещик изменил своей праздности и начал жить по новому: он стал готовить еду, восстанавливать пришедшее в упадок поместье, убираться в доме — и из ниоткуда появились в помощь слуги; он стал пахать свои луга — и на поля вернулись крестьяне; он стал уставать — и его окружили друзья и родные; ему недостаточно стало места для посевов — и туман отступил.

Обрадовался исправившийся помещик и поспешил к соседу, дабы поделиться с ним своим счастьем и научить, как туман отогнать. Но застал в соседних владениях лишь разоренные луга, обветшалую усадьбу, да одиноко сидевшего в дряхлом кресле у окна помещика. Догадался он тогда, что не осознал его приятель своих ошибок и верен остался праздному ничего не деланью. Хотел объяснить ему исправившийся помещик что к чему, помочь, но тот, услыхав голос соседа, лишь поднял на него замутненные, невидящие глаза.

— Помнишь тот любопытный туман? — кряхтя и посмеиваясь, сказал он. — Помнишь, мы с тобой спорили, кому из нас идти смотреть его? Ха-ха-ха! — Помещик вытянул руку вперед, и на лице его отразилась радость. — Видишь! Не надо было никуда ходить. — И, умирая, прошептал: — Он сам пришел…

Мятежный дух

В ту ночь, когда гроза трясла небеса,

Средь звуков грома и дождя,

Молнией осияно, родилось дитя.

И тогда, воскликнула его родня:

«Тот должен быть велик,

Кто издал первый крик

Его слив со знамением небесным!».

***

Родился страшной ночью он,

Но был Люсьеном наречен,

Затем в купели был крещен,

Тем самым к Богу причащен.

Был неразумен он, невинен,

Смешон и всем казался мил,

И вскоре каждый позабыл

Особенность его рожденья.

***

Обычным мальчиком ребенок рос:

Играл, мечтал, не вылезал из грез.

И вряд ли кто б мог предсказать,

Что минет лишь ему тринадцать,

Он станет понемногу выделяться,

Да знаний быстро набираться,

А очередную книгу он прочтя,

Воскликнет вдруг: «Ведь я!

Крещен без своего согласья! Да!

Был неразумен я тогда,

Безволен был, безмолвен, слаб,

Беспомощен, как угнетенный раб,

и сделать выбор я не мог никак».

Он не смирился с принужденьем,

И крест священный, символ святой,

Отстраня недрогнувшей рукой,

Люсьен сказал с пренебреженьем:

«Что за жестокая религия, когда,

Детей неразумных в нее посвящают,

Нещадно в свою веру их обращают?

Ведь становится ясно тогда:

Не разум к вере той влечет,

А священников расчет;

Не сердце тянет к ней,

А мнение простых людей».

***

Стал совершеннолетним парнем он

И от религии, в которой был рожден,

Решил он окончательно отречься.

Но и другими не спешил увлечься.

Религии он с галстуком равнял,

Что на себя одели люди добровольно,

А тот с петлей отождествлял,

Петлю же с виселицей,

А виселицу с верой. Всё!

Замкнулся круг! Иного не дано!

Ведь человечество само

Петлю ту на себя воздело

И рано или поздно, но оно,

Затянет на себе ее.

***

Люсьен не жаждал на себя ярмо надеть,

И за духовную свободу стал он радеть.

Однако пустоты его душа не допустила,

Молодое сердце вдруг любовь посетила.

С рыжими, как огнь в аду, власами

И светлыми, как облака в раю, глазами,

Жемчужными зубами, румяными щеками

Да ленточкой коралловой губами:

Такая девушка его избранницей стала,

Вот только она… не существовала.

Он в воображении своем ее нарисовал

Но в жизни, ни разу ее не встречал

Только в грезах своих он с нею витал,

И, на других не глядя, о ней лишь мечтал.

***

Люсьен утопиями жизнь заменял

И вызов бросить богам возжелал.

«Уж сколько? — и не счесть, — веков

Религия нас неприметно душит.

Довольно! Сброшу власть ее оков.

Господь пусть грозы на меня обрушит,

Но всех освобожу религии рабов» —

Он говорил (Пусть Бог его осудит).

И стал он рьяно способ изыскать,

Как гидру церкви лучше покарать.

Придумал проповедь и в ней

Умы смущая тех людей,

Что верою своею слабы были,

Явил те мысли, что его погубили:

«Primo. Гордость — разве это грех?

Ведь это то, что защищает тех,

Кто униженья испытать не желает.

Так значит, гордость нам помогает!

А церковь кричит: «Грешно!». Почему?

Secundo. Что такое гнев? К чему,

В себе держать обиды, раздраженье?

Однажды дайте волю ярости, призренью,

Ведь долготерпение возможно не всегда.

Быть может легче станет вам тогда».

Семь смертных грехов Люсьен перебрал

На tertio прелюбодеянье оправдал,

А на quarto и quinto потом разобрал

Чревоугодие и зависть. Все грехи,

По словам его, оказались не так уж плохи.

Быть чем-то страшным они перестали,

Уныние лишь его уста отвергали,

А о грехе тщеславия они… умолчали.

***

Неубедительно та проповедь звучала,

Но таким огнем речь Люсьена пылала,

Что падкий на все новое народ

Увидел свежих взглядов в ней восход.

Презренный люд ей с восторгом внимал,

Хоть в суть он никогда и не вникал.

Но что всех в проповеди так очаровало?

Быть может, недоброе познанья семя то,

Что по наследству к нам от предков перешло

И веки-вечные к грехопадению склоняло?

Или Люсьена мощь глубокого ума,

Что силу убежденья ему даровала?

Не важно! Так или иначе, начала

Свой к исполненью путь его мечта.

Но Люсьена вновь омрачилось чело,

Когда из ослепленного его огнем народа

Седой старик сказал ему: «А зло

Ведь наказуемо богами и когда

Три будут явлены тебе знаменья:

Во сне и дважды наяву, — прошу,

Не отвергай сии предупрежденья.

Совет от сердца я тебе преподношу».

«Ты ошибаешься, старик! Религия,

Что исповедуешь, то зло несет. Не я.

Людей в заблуждение вводит она. А я,

Дам им разум, волю и чуть-чуть ума», —

Люсьен сказал старику, но бросил тот:

В тебе же должен быть души восход,

Им Бог с рожденья всех окрыляет».

А выслушал старик такой ответ:

«Свой бог внутри у каждого из нас, но нет

Того, что с богом церкви нас объединяет».

«Тогда тебя постигнет кара. Уж не обессудь,

Ты возжелаешь сам: О наказанье, будь!

Случится так! Не спрашивай почему».

И лишь скривил Люсьен в усмешке губы,

Как молвил старец на прощание ему:

«Не стоило показывать волку зубы».

***

Минули годы. Люсьена сила росла.

И Церковь уже опасаться начала,

Хоть ранее всерьез не принимала,

Угрозы той, что над ней нависала.

Церковь с ним примиренья желала

И нечестивца к разговору призвала.

«Собака с кошкой могут подружиться,

А с церковью мне, увы, не смириться», —

Так поначалу отказался он,

А потом, ему приснился сон:

«Там речка светлая тихонько текла,

Спокойной, медленной она была.

Но вдруг в те воды рухнул камень

И поднялась над речкой тень

Двух волн, в какие воды обратились.

Друг против друга они взвились,

Обрызгав верхушки вековых дерев

И высотою своей небеса подперев.

Одна волна шла по теченью, а другой

Пришлось нестись навстречу первой.

И сколь бы светлы ни были воды одной,

Столь же темны, казались воды второй.

Но не должно быть в том русле рек двоих,

Пусть равны и силой и размером воды их,

Столкновение неизбежным стало для них.

Но как бы ни был страшен их водоворот,

А скоро укротилось в нем круженье вод.

Стала по-прежнему светлой река,

И вновь по теченью она потекла».

Люсьен во сне том угадал знаменье

И в церковь все-таки пошел; впервой

Со дня, давно минувшего, крещенья.

А оказавшись он внутри святыни той,

Промолвил, любуясь ее убранством:

«Люди бывают крайне глупы порой,

Коль преклоняются пред верой той,

Что, обладая несметным богатством,

Мнит воздержанье и бедность святой».

***

Он на стене икону в раме увидал,

А рядом зеркало злачёное стояло.

В том зеркале Люсьен отраженье поймал,

Но не поверил в то, что оно его отражало:

«То чело!.. Ужели это я? Чудно…”, —

Воскликнул удивленно он. Немудрено!

Всё темные тона одежды, капюшон, —

Глубокий, черный, — так вот он,

Скрывал Люсьена тенью,

Не закрывая своей сенью,

Лишь губы, что в улыбку сведены

Да тлеющие вместо глаз огни.

Черты ж лица его были не видны,

Они сокрыты ночью той тени.

И подумал он: «Неужто тем я стал,

С чем раньше дал обет не знаться?

Ужели мрак глаза мои застлал?

Так, что ж теперь мне… сдаться?»

Люсьен вдруг отчего-то оробел

Да снова на икону поглядел,

Затем вернулся к отраженью,

И в них нашел ответ знаменью:

«Здесь только тьма, а там лишь свет,

По сути ж разницы меж нами нет,

И церковь ли победит или я,

Все вернется на круги своя».

***

Люсьен решение тяжелое приняв,

Вступил, главу обреченно подняв,

В ту залу, где должна разрешиться

Борьба, с коей придется проститься.

Священники ж Люсьену рады были,

Вина церковного в бокал ему налили:

«То примиренья знак», — проговорили,

И настойчиво его испить попросили.

Нечестивец тем был весьма удивлен,

А будучи не глуп и осторожен, он

В том жесте мира лишь угрозу увидал.

Но… священникам Люсьен не отказал.

Бокал дрожащею своей рукой он взял

И призадумавшись, его к свету поднял.

«Чем выше, тем светлей вино;

Чем ниже, тем темней. Чудно, —

Про себя рассуждая, Люсьен шептал,

Кровавый напиток в руках он держал,

Последнее знамение в нем наблюдал,

А священникам напоследок сказал:

«Я больше здесь не нужен и семена,

Посеянные мною, взойдут без меня.

Найдутся те, кто соберет плоды, а я

Работу выполнил свою… и я уйду».

Он выпил яд! Несчастный нечестивец!

А из священников только один убивец

Раскаянья духовному порыву поддался.

Люсьена руку удержать он попытался.

Но не успел! Совсем немного опоздал!

Уже наполовину пуст Люсьена бокал.

«Смерть в нем жестокая заключена», —

Сказал, чувством вины себя смущая,

Священник. Но испил Люсьен до дна

Улыбкою своей раскаявшегося прощая,

Бокал, отравленный, священного вина.

***

Он из-под сени храма вышел уже обреченный,

А жертвою своею, тем не менее, довольный.

Но когда Люсьен из Церкви ушел,

Совет его единодумцев дружно счел,

Что вопреки тому, к чему их призывал,

Он не боролся с религией, а ее создавал.

Решил тогда народ за обман отомстить

И недавнего лидера своего погубить.

Один из них лишь посмел возразить

Да словом тех людей образумить:

«А кто из вас, ничтожные, поднять осмелится руку

За ошибку причинить такому человеку муку?».

Пусть рокового ответа тогда не прозвучало,

Люсьена у Церкви много народу встречало.

«О свободе выбора и веры ты нам вещал,

На самом же деле, нас в культ обращал», —

Сказал один из тех, кто его окружал

И в грудь Люсьена вонзился кинжал.

«Спасибо! Так легче и скорей», — тот отвечал,

От предательства, яда и стали он погибал.

***

Душа, как нечто чуждое, от тела отделилась

И два бесплотных духа рядом объявилось.

Один был светел, о шести крылах, другой

Похож на первого, но темен и рогат. Душой

Они редкостной завладеть хотели такой:

«Он должен перед Господом предстать,

И высший приговор он обязан принять», —

Ангел пресветлый сказал,

Но темный черт возражал:

«Не властен Его вышний суд над ним,

Он ближе к Сатане, чем к Богу,

При жизни вашими обрядами не подчиним,

И после смерти не наденет тогу».

Так спорят светлый ангел и рогатый черт,

Но не одержит вверх ни этот и ни тот,

На довод одного противник бросит два,

И нерешенною останется Люсьена судьба.

***

Прошло три дня и дух его

Явился на погребенье тела своего.

То зрелище, когда со стороны,

Себя безжизненного видишь ты,

Когда слезами труп твой омывают,

И тело мертвое в могилу опускают —

Сломило бы и самый мощный дух,

Но он сильнее предрассудков оказался

И спорщиков его сопровождавших двух

Прервал. И к ним он смело обращался:

«Молчите! Сам я выберу и сам решу,

Что ждет мою мятежную душу».

И вспыхнул над могилою его огонь,

Души той, что и после смерти не смирилась,

А в том огне вдруг надпись появилась.

По сей момент она гласит:

Nec Deus intersit!

Content

Трактат
Бонус: притча «О праздности и забвении»; мини-поэма «Мятежный дух»
Антуан д'Эстет

Трактат

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Бонус. Притча о праздности и забвении

Мятежный дух