Желтая пыль

18+

Алан Дар

Дизайнер обложки Леонид Блюммер

© Алан Дар, 2019

© Леонид Блюммер, дизайн обложки, 2019

ISBN 978-5-4490-6625-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1

«Отче наш, сущий на небесах! да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь», евангелие от Матфея, 6:9, 13

Знаете сколько раз я читал эту чертову молитву? Столько, что она потеряла всякий смысл. Когда одно и тоже слово пускаете по кругу, в бесконечный полет, а потом, спустя десяток повторений, понимаете, что это просто набор странных звуков. Так и для меня «отченашижееслинанебесах» — словно я пытаюсь вызубрить заданный в начальной школе страхолюдиной-училкой по французскому какой-то высокодуховный стих, но ни черта, ни черта не понимаю, что я такого там талдычу. А потом на меня обрушивается удар ремня. Я продолжаю.

«Приди, Святой Дух, просвети мой разум, чтобы я лучше осознал свои грехи; побудимою волю к моё сердце к подлинному раскаянию в них, к искренней исповеди и решительному исправлению своей жизни. О Мария, Матерь Божия, Прибежище грешников, заступись за меня. Святой Ангел Хранитель, святые мои Покровители, испросите для меня у Бога благодать подлинного исповедания грехов. Аминь».

Пять раз «Отче». Пять раз «Святой дух». Десять ударов кожаным ремнем. В какой-то момент я вдруг принял для себя все то, что со мной происходило. Каждые выходные. Из недели в неделю. Из года в год. Каждую гребанную субботу, пока вы пили утренний кофе или наконец находили время потрахаться, мой отец отводил меня в сарайчик у дома — старая такая, деревянная постройка, где хранились дрова, инструменты и прочий хлам. Там все и происходило. Пять раз «Отче». Пять раз «Святой дух». Десять ударов кожаным ремнем. Отец говорил, что очищает меня. Очищает от грехов моих. От греха моего, который я заработал самим появлением на свет — это называется первородный грех. От грехов моих, которые я совершил в течении недели. С воскресенья по субботу.

Мне было пять, когда папаша решил приблизить меня к богу, решил очистить меня. Он зашел ко мне в комнату. Торжественный и молчаливый. В голубой сорочке и шерстяной с треугольным рисунком жилетке, практически полностью закрывавшей застиранный синий галстук. Он присел на кровать.

«Мне надо поговорить с тобой, сынок» — он взглянул на меня своим мягким, улыбающимся взглядом. Своим фирменным, как говорила мать, взглядом. Именно таким взглядом он одаривал всех своих недоумков пациентов, приходивших к нему вывернуть наизнанку свои поганые душонки и получить добро на очередной курс антидепрессантов.

Когда он присел на мою кровать, доставшуюся мне от брата, а брату от отца, а отцу от его брата, когда он присел на эту старую, повидавшую виды кровать, когда она заходила под его тучным телом, когда каждая деталь ее изношенного усталого основания издала уже привычный мне скрип, уже тогда, уже тогда мне стало ясно — надвигается пиздец. Я понял — настал и мой черед.

Мать моя стояла в дверях и смотрела на отца. Эта безмозглая курица вообще была ни на что не способна, кроме как драить дом и пялиться на отца. Она стояла в дверях со своей неизменной синей лентой в волосах.

«Оставь нас одних, Клара» — отец, видимо, подметил мое встревоженное выражение лица и почувствовал, что все может пойти не так гладко, как ему хотелось бы. Ему важно было, чтобы никто не ставил его авторитет под сомнение, особенно публично и он решил избавиться от свидетелей.

Мать без возражений ушла. В очередной раз надраивать унитаз или печь пирожные. Больше она ни на что не была способна. Только драить и печь. Драить и печь. И пялиться на отца. Она ушла, сверкнув своей старомодной юбкой по середину икры, пышной такой, как из этих уебищных фильмов про отчаянных домохозяек шестидесятых и цокая каблуками. Вы можете, мать его, представить нормальную обычную бабу, которая ходит по своему кредитному дому на каблуках? На, мать его, каблуках?

Отец смотрел на меня растянув свои губы в приторной полуулыбке, той самой, которой он одаривал своих клиентов, когда те распинались в благодарностях, получив нужный им рецепт.

Как только цокот каблуков затих, отец положил свою большую волосатую руку с короткими растопыренными пальцами мне на колено.

«Что ты знаешь о Боге, сынок?» — он заглянул в мои глаза. Твою ж мать. Что мог я знать о чем-либо кроме как то, что они сами мне рассказали? Что вообще можно было знать в таком возрасте? Я тяжело сглотнул. Я боялся своего отца. Боялся, так как он всегда создавал вокруг своей никчемной жалкой фигуры ореол значимости. То как он смотрит. То как он одевается. Его повелительные, мягкие, не принимающие и тени возражения интонации. Даже его лысина, прикрытая сальными тоненькими волосиками. Все вызывало во мне страх и отвращение. Отвращение и страх. Его плотные жирные губы. То как они медленно двигались, разжевывая мне те или иные ебанутые истины, который он тщетно пытался до меня донести.

Что ты знаешь о Боге, сынок? Что ты знаешь, мать его, о Боге? Я обращаюсь к каждому из вас. Что вы все вместе знаете о Боге, даже сейчас, полысев, растолстев и набравши килограммы сожалений? Что вы знаете о Боге? Он спросил меня об этом в пять. И ждал, мать его, ответа. Я что-то промямлил. Отец изменился. Его приторной улыбки и улыбающегося взгляда как и не бывало. Лицо его, обтянутое прозрачной белой кожей, на которой были заметные любые раздражения, лицо его и шея его, короткая и толстая, все покрылось красными пятнами, пальцы его затеребили край покрывала, дыханье его, тяжелое, сделалось еще тяжелее, и все тело его поддалось вперед, ко мне, словно собиралось размозжить мое — тогда еще слабое и хрупкое. Он был вне себя от моей медлительности. Сейчас то я понимаю, он был вне себя из-за того, что ни он, ни моя тупорылая маман не успели как надобно меня подготовить к этому важному дню. Мне стало страшно, так страшно, что поджилки у меня под коленями затряслись, а по спине пробежал холодный пот.

Я уже видел это лицо. Я видел это лицо всякий раз, когда мама недостаточно солила суп, или наоборот добавляла в него слишком много соли, когда на стаканах оставались следы от пальцев, а на рубашке — мелкие плохо проглаженные складочки, когда полотенца сушились не один к одному, а как попало… Я видел это лицо, когда брата застукали с его первой сигаретой, а потом и с первой девушкой, я видел его всякий раз, когда что-то шло в разрез с представлениями отца о должном.

«Не скоро совершается суд над худыми делами; от этого и не страшится сердце сынов человеческих делать зло. Ветхий завет, книга Екклесиаста, глава восемь, стих одиннадцатый» — он читал еще много разного текста, произносил много разных непонятных мне слов. Он смотрел на меня горящими глазами. А потом сказал, что мне уже пять и пришло время очиститься.

Пять раз «Отче наш». Пять раз «Святой дух». Десять ударов кожаным ремнем. И так из недели в неделю. Каждую субботу. Каждый год.

Когда все закончилось, мама напоила нас чаем с печеньем — песочным с кусочками шоколада. И так из недели в неделю, каждую субботу, каждый год. Моя мать пекла свое злоебучее печенье, пока меня пиздили коричневым кожаным ремнем, висевшим в свободное от экзекуции время на гвозде в сарае, позвякивая при каждом сильном порыве ветра своей уже старой, тусклой, облезлой бляшкой.

2

То воскресение было особенным для всех нас. Для меня — потому что вся спина и задница у меня покраснели и горели. Мне было больно садиться, лежать на спине, а еще больнее было купаться. Мамаша же решила меня хорошенько вымыть перед отцовским назначением. Она натирала меня мылом и мочалкой, нисколько не заботясь о том, что мне чертовски больно. Она не умела быть мамой, зато она умела драить. Вот она и делала то, что умела. Она драила меня, напевая какую-то сопливую песенку и думала, что слезы у меня на щеках от шампуня. И она старательно промывала мне глаза и просила закрывать их. Эта дура словно не замечала моей раскрасневшейся, с множеством ссадин спины. Она мылила меня и напевала свою уебищную песню.

Она напевала эту песенку всю дорогу к церкви, крепко держа меня за руку. Мы тащились по апрельской слякоти. Поверх моих ботинок были натянуты бахилы. Очень важно было не испачкаться в такой знаменательный день. Мне нравилось смотреть под ноги, на эту коричневатую жижу, на эту грязь. Вы знаете из чего состоит грязь? Самая обычная грязь на наших самых обычных улицах? Грязь — это смесь пыли, земли и жидкости. Все очень просто. Я любил смотреть на грязь, копаться в ней носком свое ботинка. Я любил прыгать в грязи. В смеси пыли, земли и жидкости. Всего лишь пыль, земля и жидкость. То что под нами, в нас и на нас. Но когда все это смешивается, это превращается в грязь и грязь уже трогать нельзя. По отдельности можно. Все вместе — нельзя. «Грязь пачкает» — говорит мама и протирает платочком свежее пятно у меня на штанине. Эта дура, всю жизнь посвятившая себя уборке, так и не узнала, что от грязи гораздо легче избавиться тогда, когда она высохнет.

До церкви идти минут двадцать пять. Легким шагом. Без спешки. Мама всегда наряжалась в церковь. Строила из себя добропорядочную женщину. Неяркое, скромного кроя платья, непременно расклешенное к низу, длиной по середину икры. Она строила из себя добропорядочную женщину, а я знал, что она просто прятала свои жирные коленки. Жирные, словно набитые салом, коленки. Свою короткую, изуродованную глубокими кольцами времени шею она украшала фамильным жемчужным ожерельем. Перед тем как надеть его, она чистила каждую жемчужинку.

Каждое воскресенье. Из недели в неделю. Из года в год. Мыльный раствор, тряпочка, оливковое масло. Блестящее, как новое, жемчужное ожерелье. Каждое воскресенье. Из недели в неделю. Из года в год.

В церкви нас уже ждал отец — нарядный и не менее тошнотворный чем обычно, хоть он и менял свою маску доброжелательного пидораса на не менее пидаростичную маску смиренного верующего. Он стоял там, как надзиратель. Он смотрел на каждого входящего и каждому входящему выносил свой приговор. Каждого он находил недостаточно порядочным, или искренним, или смиренным.

«У Буллоков как всегда немытые волосы» — шипел он с осуждением и брезгливостью. И мамаша пялилась на него и кивала.

«Могли бы хоть к воскресенью вымыть» — никак не мог он угомониться. И мамаша пялилась на него и кивала.

А я стоял подле них — вымытый, выпоротый и надушенный вонючим парфюмом. Они гордились собой. Они на отлично выполняют свою работу родителей. Я чист и прилежен, ровно как и они. А потому, ни у кого, никогда не будет повода сказать про них плохо.

У отца грудь раздувалась как у индюка. Это была его стихия. Это был апофеоз его невротебенно важной деятельности за неделю. Пять дней в неделю он выслушивал лживые причитания полусторчавшихся менеджеров среднего звена, всю субботу он, по его же выражению, наводил порядок в доме, а в воскресенье, он просто был, без всякой деятельности, ощущая свое превосходство.

Он стоял там. Глава общины. Самый добропорядочный. Самый успешный. Самый мудрый.

«Посмотри на него, милый, вот на кого тебе надо равняться» — шептали женушки своим менее добропорядочными мужьям, от которых все еще разило перегаром после субботней пьянки.

Мама стояла рядом с отцом, это молчаливое доказательство альфасамцовской строгости главы семьи. Она стояла рядом и была готова лопнуть от гордости.

«Посмотри на нее, милая. Она то точно не пилит своего мужика» — шептали мужья на уши своим женам, все еще пахнущим своими субботним любовником.

В то воскресенье отец был особенно чинен, а мать особенна добропорядочна. То было очень важное воскресенье, когда отец стал главой нашего общества.

3

Мне кажется, или лица у вас слегка вытянулись? Я вижу как вы хлопаете своими глазами и брезгливо отворачиваетесь от меня. Нет уж. Слушайте меня. Слушайте меня, вы, добропорядочные и безгрешные. Слушайте меня. Я продолжу говорить. У меня есть на это полное право. Полное, мать его право.

В первый класс я пошел уже с деревянной задницей, способной выдержать какие угодно удары судьбы. Я казался себе невротебенно взрослым и матерым. Я все еще боялся отца. Но это уже был не животный инстинкт, нет, это был вполне рациональный страх перед видимой угрозой — реальной, конечной и устранимой. Я знал, рано или поздно, я поставлю этого сукина сына на место. Я понимал это своим детским неокрепшим умом. И это понимание приносило мне удовлетворение.

Я помню свой первый школьный день. Помню эти ужасно узкие штаны темно-красного цвета. Они впивались мне в задницу и мне страшно хотелось их стянуть. Кара. Моя мать. Она умилялась. Она смотрела на меня и говорила своим писклявым приторным голоском: «Милый, как же тебе идет школьная форма». Она уверяла меня, что они так и должны сидеть. И что мне некомфортно с непривычки, ведь она снимала точные мерки. Она смотрела на меня своими тупыми коровьими глазами. Она умиленно вздыхала. Она была героем сегодняшнего дня. Мать первоклассника, жена главы общества. Всем своим видом она кричала о том, что она состоялась, что она не абы кто. К ней подходили здороваться разные страшные тетки и все непременно растягивали своими наманикюренными нафталиновыми пальцами мои щеки и говорили маме, какой же я милашка, и говорили маме, какая же она молодец. Нас было всего лишь десять. Десять первоклашек. Десять несчастных идиотов, чью жизнь решили предопределить свихнутые на голову ушлепки. Нас разделили на две группы — шесть мальчиков и четыре девочки. Шесть потенциальных самоубийц. Четыре потенциальные жертвы изнасилования. И мы стояли там, в актовом зале, на деревянном возвышении, именуемом сценой, где каждое наше случайное движение сопровождалось скрипом повидавшей виды древесины, и где пару десятков восторженных глаз пялились на нас, как на одной из своих достижений. А мой отец, мой добропорядочный, благопристойный отец, в лучших общинных традициях благословлял нас перед этим важным этапом наших жизней. Да-да, именно так он и сказал.

«Благословляю вас, ведь впереди у вас один из важнейших этапов жизни». Мы слушали его и кивали. Шесть потенциальных задротов с хроническим недоторахом, четыре потенциальные фригидные дуры.

У нас у всех на груди висели значки — большие такие, белые, с надписью «С Иисусом в мир». Какой там мир, твою мать? Мы выглядели словно жертвы психологического научного эксперимента — забитые, довольные и молчаливые. Какой, мать его, мир? Когда перед нами маячила перспектива пяти унылых лет, пяти унылых комнат, одной унылой детской площадки, одной скудной библиотеки и одной, мать его, темы. Пять унылых комнат. Одна детская площадка. Одна небольшая библиотека. Одна, мать его, тема. И так пять дней в неделю. Из недели в неделю. Из года в года. Пять долгих лет начальной школы.

Что я знаю о мире? Да практически ничего. Я знаю, что он гораздо интереснее, чем все, что мне довелось повидать. Что он простирается дальше, чем наш убогий городок. Что он шире, чем наши настольные игры, что он куда глубже, чем все то, чему меня пытались учить.

Я видел тот мир, мир, частью которого мне никогда не стать. Я видел его. Я жил, соприкасаясь с ним. В супермаркете или на прогулке, в автосервисе, когда я смиренно ждал папу в уголке или в больнице, где моя мнительная маман сперва постоянно лечила меня от выдуманных болезней, а позже — проверяла на наркотике и алкоголь.

Я видел этот мир. Возможно именно от того, от этой мучительной близости к чему-то лучшему, мне всегда и было так невыносимо, так больно возвращаться в свой убогий, пропитанный нафталином и гнилью дом. Каждый чертов раз. Из недели в неделю. Из года в год. Много долгих лет.

И тогда, я помню, тогда мы стояли. И девять из нас были с этими глупыми улыбками на лицах. Девять из нас. Я не улыбался и мне казалось, что я понимаю намного больше их. Девять потенциальных счастливчиков и один потенциальный ублюдок.

Школа моя, амбарного типа здание, с белыми стенами, как внутри, так и снаружи, с невысокими белыми потолками, настолько невысокими, что нашему учителю физкультуры, двухметровому амбалу, приходилось чуть ли не пополам складываться, чтобы пройти в дверной проем, а потом, потом все равно стоять, втянув в себя плечи и слегка согнув колени — он выглядел настолько же убого, насколько и весь этот маскарад учителей и учащихся. А потому, потому он предпочитал ждать нас на улице. И даже родительские собрания он проводил на улице, а внутрь заходил лишь в самых крайних случаях.

4

«Ибо Господь гордым противится, смиренным же дает благодать» (1Пет.5:5; Иак.4:6), «не гордись, но бойся.» (Рим.11:20)

Ремень осатанело летал между максимальной точкой, до которой может достать его кончик при условии вытянутой руки моего отца и моей спиной.

«Повторяй! — говорил он своим тихим спокойным голосом, — повторяй! Повторяй! Повторяй!»

Я повторял. Повторял снова и снова, глотая сопли. Снова и снова. Я не знаю как долго все это длилось. Я чувствовал как кожа у меня сползает клочьями, а кровь стекает вниз по пояснице. Я чувствовал всю силу его руки — его жалкой, заплывшей жиром руки. Словно он обрушивал на меня всю злость, скупившуюся за долгие-долгие сорок пять лет его никчемной жизни, словно в каждый свой удар он заключал всю свою ненависть и всю свою боль.

Я был боксерской грушой. Я был подушкой. Я был кем угодно, только не мальчиком, едва закончившим третий класс. Резиновая стружка, обтянутая кожей. Свалявшийся ебаный пух, обтянутый тканью. Я был предметом.

Я пялился на пол подо мной. Две доски. Между ними щель. Каждый раз, когда я упирался в них коленями, при очередном ударе ремня, они скрипели. Я слышал этот скрип. Я слышал этот скрип. Удар-скрип. Удар-скрип. Друг за другом, как вдох и выдох. Две части одной системы. Два этапа одной системы. Два ингредиента одного рецепта, уничтожающего личность. Удар и скрип. Скрип и удар. Цикл. Замкнутая система. Я смотрел на этот пол. На эти доски и хотел стать песком и просочиться в отверстии между ними. Я хотел стать воздухом и испариться в отверстии между ними. Я хотел стать водой и утечь в отверстии между ними. Но я продолжал стоять там и принимать один за другим удары, и открывать рот чтобы произносить непонятные нелепые слова, потерявшие всякий смысл.

«Не верю тебе!» — твою мать, он, право, сошел тогда с ума. Я подумал, что он хочет прикончить меня, отправить на тот свет. Но думалось — зачем? Вот зачем отправлять мою злоебучую душонку к тому, кого он так сильно почитает? Я и сейчас думаю, что он бы отмудохал меня до смерти в порыве своего праведного припадка, если бы я не отключился.

Неконтролируемые вспышки агрессии. Такое бывает. Эта уж точно не из области редких случаев. На то могут быть и физиологические, и психологические причины. Мой несчастный папаша. Я думаю у него был целый букет психофизиологических проблем. Целый букет, мать его, проблем еблана и неудачника.

Судя по тому, что они с маман жили в разных спальнях, у отца должен был быть хронический недотрах. Впрочем как и у моей матери. Но у этой дуры, была хотя бы ее уборка — своим постоянным надраиванием она видимо компенсировала свою фригидность. Отец видимо компенсировал свой недотрах на мне. Я не думаю, что у него была любовница. Я не верю, что нашлась бы дура, готовая трахаться с моим отцом за просто так. Это моя мамаша, будучи малолетней тупицей могла повестись на еще молодую смазливую рожу моего отца. Я видел фотки. Он был ничего. Но после? Кому мог быть нужен этот заплывший жиром живот, обтянутый хлопковой сорочкой и свисающий куском плоти над впившимся чуть ниже пупка ремнем. Кому могло быть интересно это лицо, с глубоко посаженными вечноулыбающимися глазами психопата и большим мясистым носом? Кому интересны эти сальные губы? Эти руки — словно две сардельки, дряхлые и дебелые. Нет, я уверен, любовницы у него точно не было. Неконтролируемые вспышки агрессии. Наша еженедельная субботняя порка время от времени превращалась в самую настоящую пытку. В самое настоящее издевательство. Посмотрите на мою спину — там есть рубцы. Эти рубцы расскажут обо мне больше, чем я сам. Эти рубцы будут волновать вас, даже если вы не поверите ни единому моему слову. Посмотрите. Дотроньтесь. Самый большой рубец шириной с мизинец и длиной сантиметров в десять. Словно река, лежит он на моей спине и русло его гладкое, без единого волоска. Когда касаешься пальцем и скользишь по нему, чувствуешь себя бабой из рекламы бритвы для ног. На рубцах не восстанавливаются ни волосяные фолликулы, ни потовые железы. Хорошо что я не волосатый орангутанг. А то представляете да, как нелепо смотрелась бы моя украшенная буйной растительностью спина с орнаментом из гладких, скользких, как щеки, не вступившего в пубертатный период подростка, рубцов.

То был первый раз, когда отец чуть не прикончил меня. В том старом, прогнившем сарае. Как часто я мечтал что он рухнет нам на головы и это безумие прекратится. Как часто я мечтал о том, что кто-то из соседей услышит крик и остановит это издевательство. Они слышали. Еще как слышали. Они просто не совались в чужие дела. Отец был важной птицей в этом убогом провинциальном мире. А я всего лишь непослушный мальчишка. Да что там, бьюсь об заклад, некоторые из них были и сами не прочь распустить свои руки.

5

Главное запротоколировать. Это стало важнее всего. Внести в базу данных. Оставить навсегда зарубинку, заметочку, прям как мои шрамы; оставить напоминание, оставить след, оставить зацепку, чтобы иметь возможность вернуться по ней туда, куда требуется, чтобы была возможность восстановить в своем мозгу все то, что требуется. Словно, это было важно. Словно это имело какой-то смысл. Словно это имело какую-нибудь ценность. Писать. Писать до мозолей, силой, из под палки; словно, если не отметить, мир рухнет, рухнет все, на чем держится твоя система, твоя жизнедеятельность, твоя вселенная, какой бы убогой она ни была. Нужно записать. Все, вплоть до каждой детали. Первое число, июнь, ночь, время — два часа. Два часа именно после полуночи, именно первого числа. Никак не тридцать первого. Первое число. Вот, вечером, еще пару часов назад было тридцать первое. Главное, не перепутать. Словно, это важнее всего остального. Описать вводные, описать события. Даже если не о чем писать, даже если все, что было, все о чем пишешь — лишь очередной день сурка. Нужно записать. Встал, поел. Омлет. Это важно. Омлет. Омлет с помидорами и тертым пармезаном. Важно, мать его. И так каждый день, каждую неделю. Из года в год. Воротничок был серым. Он испачкался, когда я играл на заброшенной стройке по дороге домой. Необходимо отметить, что я там был ровно пять минут. Или шесть? Я не засекал время. И это меня мучало. Так сколько минут? Пять? Шесть? А может пять с половиной? Рука словно отнимается. повышенное чувство тревожности. Я теряю контроль. Теряю контроль над тем, что я делаю. Нужно все записать. Так, чтобы можно было вернуться, извлечь, еще раз промотать, как интимную сцену в родительском фильме. Потому что нельзя, говорят они. Плохой момент, говорят они. И сами, сами они отворачиваются. Отворачиваются на перемотке. И ты отворачиваешься. Надо вот так, вот чтобы так можно было перемотать, но не для того, чтобы пропустить, наоборот, чтобы можно было пересмотреть. Каждую секунду своей никчемной жизни. Каждую долю секунды. Так сколько? Пять или шесть минут? или пять минут сорок пять секунда? А сейчас который час? Что записывать? Четыре минуты сорок шесть секунд?? или четыре минуты сорок семь секунд? Ведь когда я начал писать стукнуло ровно четыре сорок семь. Но, в тот момент когда я взял ручку в руку, было еще четыре сорок шесть. Так и пишу — когда я взял ручку было четыре сорок шесть. Я начал писать в четыре сорок семь. Исписанная вдоль и поперек тетрадь. И большая часть из записанного — уточнения. Зарубки. Временные шпаргалки. Почитайте. Он должен быть у каждого из вас. Этот дневник вы получили в самом начале. Почитайте его. И вы увидите всю мою жизнь расписанную посекундно. Нервным неровным почерком, потому что я спешил, боясь забыть важную деталь, например, мама спустилась утром в семь часов три минуты. Именно в семь ноль три, не в семь ноль четыре, а я уже был там, и она спросила почему на мне голубая сорочка, а не светло-голубая, которую она заранее подготовила. Снова отнимается рука. И так каждый раз, когда что-то идет не так. Я переодеваюсь. Главное не забыть. семь ноль четыре. Именно тогда я пошел переодеваться. А спустилась она в семь ноль три. Черт. Нужно купить часы с таймером и секундомером. Нужно выклянчить их на какой-нибудь праздник. И так каждую секунду. В голове моей цифры. Цифры. Цифры. Время. Часы. Важно все запротоколировать. нельзя ничего упускать. Я услышал шум из спальни матери. Скрипела кровать. В нашем доме все кровати скрипят, потому что они старые, как и весь наш мир и вся наша философия, Они старые как наш дом, доставшийся отцу от отца, а его отцу от его отца, а отцу его отца от отца его отца его отца. Эта рухлядь постоянно нуждалась в починке. Постоянно что-то текло, или продувало, или осыпалось. Вечный ремонт. Старушечьей запах. Запах ублюдочных предков, давших старт моей ублюдочной семье. Кровать в комнате матери скрипела методичными скрипом, последовательным. Вжик-вжик. И я отмечал. Они трахаются. Наконец-то. Вжик-вжик. Я отмечал это в дневнике и писал время 11 часов три минуты, сегодня, то есть пятого марта, то есть сегодня, пятого марта, на моей кровати, в моей комнате, в моем доме. Я лежу на розовой простыне. Без пижамы. Я собирался дрочить, но услышал скрип родительской кровати, а потому мне необходимо записать. Но пока я закончу всю свою бесконечную писанину, они тоже закончат совершать свои нелепые телодвижения. Как обычно это длилось пару минут. Не больше. На утро мать приступала к уборке еще тщательнее. А отец, отец позволяет себе хлопнуть меня по плечу в знак дружеского участия. Мне так и не удается подрочить. Потому, что он может заглянуть в комнату в любой момент, чтобы проверить чем я занимаюсь. Черт, мне никогда не хватало одной строчки. Типа, одиннадцать ночи. Трахаются. Пятое марта. Нет, мне важно было расписывать все. Вплоть до гребенной погоды за окном. Читайте. Вы не найдете там ничего важного, ничего мать его важного. Ни рассказов о моих душевных переживаниях, ни впечатлений. Лишь даты, места, обстоятельства, окружающая обстановка. Ничего сокровенного, интимного, ошеломляющего, ничего того, что так манит праздных любопытствующих в чужих личных дневниках. Лишь для меня все это имеет смысл. Лишь я могу, прочитав очередную бесполезную строчку о том, что сейчас четыре часа дня седьмого апреля, и на мне полосатые штаны, а под матрасам спизженный из супермаркета журнал с голыми тетками, я могу вспомнить все то, что я чувствовал в тот самый момент, в тот самый час, в тот самый день. Важно лишь запротоколировать, заархивировать, оставить метку, зарубку; и я обязательно вернусь туда, куда надо; и вспомню все то, что я чувствовал.

Потом, после первого сильного избиения, я уже не думал об избиении, я уже не думал о боли, я уже не чувствовал ее. Я фиксировал цифры, факты. Когда. Во сколько. Какая погода. Сколько ударов. Каплей крови. Я все считал и считал, произнося давно потерявшие для меня смысл слова из священного писания.

6

Мы стояли напротив нашей церкви. Эта церковь — самое высокое здание в городе. Из темно-красного кирпича, в классическом стиле, с водруженным на башню крестом. Благодаря башне, выкрашенной в белый цвет, церковь и выделялась на фоне всего остального красно-кирпичного постиндустриального антуража. Большие тяжелые деревянные двери почти всегда были закрыты и требовалось немало усилий для того, чтобы их открыть. Лишь по воскресениям, в ожидании наплыва публики, одна из створок держалась открытой. К слову, сюда съезжались все окрестные католики.

Из багажника торчала задница отца.

«И куда подевалась эта книга?» — я молчал. Я понятие не имел о том, что он ищет и подумал, что он разговаривал сам с собой. Ну знаете, как бывает ворчат склерозные старики — ну и куда подевались мои очки?

«Конни, я с тобой разговариваю, ты видел книгу?» — над багажником показалось его зардевшееся лицо. Он был вежлив, аж до тошноты. Я понятия не имел о чем он говорил.

«Какую книгу? Я ничего не видел» — я вдруг представил, что книга прячется под машиной. Что она сидит там, довольная, радуется своему побегу и ждет когда этот хер исчезнет за церковными дверями и ей удастся улизнуть. Я рассмеялся.

«Я очень рад, что у тебя хорошее настроение, Конни, — он улыбался своей фирменной, как говорила маман, улыбкой, — последнее время ты не часто радуешь нас хорошим настроением».

Он потрепал меня по волосам. Все окей. Для него все окей. Все в полном порядке. Так как надо. Все просто блеск.

«Странно… видимо, дома позабыл. Пойдем!» — он был хорошим отцом. Сегодня. Он вел меня к священнику. Обсудить мою нестабильную психику. Он был хорошим отцом. Сегодня. И еще 5 дней в неделю.

«По десять „Отче наш“ три раза в день» — Отец Джереми похлопал моего отца по плечу. Они были давними приятелями. Вместе получали богословскую степень. Отец после выучился на психолога. А Отец Джереми поступил на службу в нашу церковь. В сущности, он неплохой малый. Очень кроткий и бесконфликтный. Как говорится, его любой может съесть. Скудность ума он компенсирует начитанностью и прилежностью. Ну знаете, бывают такие, сколько ни учатся, сколько не зубрят — а мозгов как не было, так и не прибавилось, не хватает живости мысли. Это некритично для тех, кто в принципе не задумывается о своей ценности, о своем развитии, однако ужасно для тех, кто стремится блистать на интеллектуальной арене. Как моя первая школьная привязанность, Ани, она все пыталась набрать вес, закидывалась всяким высококалорийным шлаком, но это ей не помогало. Природа решила за нее. Так и с Отцом Джереми. Видимо, тот кому он служит не сильно парился при его сотворении. Отец Джереми и правда верил, что молитва способна спасти любого, но чтобы не сойти за застрявшего в средневековье идиота, он наряду с богословием пытался почитать и современные науку и медицину, хоть и считал, бьюсь об заклад, все это чушью до ересью. Он на полном серьезе размышлял о четырех соках Гиппократа, и, тихонечко так, намекнул отцу, что во мне борются черная желчь с просто желчью.

«Ты ведь и сам, такой, старина» — несмотря на торжественное облачение, Отец Джереми позволял себе панибратство в отношении старых приятелей. Наверное, Джереми, единственный из всего нашего окружения не вызывал во мне явного неприятия. Он был прост в своей темноте. А простота окупает многие грехи.

7

«Дорогая, ему необходимо укреплять в себе смирение. Все его проблемы от внутреннего огня и неприятия» — отец рассуждал обо мне как о ком-то далеком и чужом, там на нашей милой и безвкусно обставленной кухне. Он пил свой чай, непременно зеленый, непременно в прикуску с сахаром. Я помню как он каждый раз облизывал свои липкие пальцы — толстый большой палец и короткий, некрасивой формы, указательный. Моя мать лишь послушно кивала.

«Психология, — говорил он, — просто попытка вольнодумцев разобраться с духом методами аналитическими, а надо бы духовными, — он чинно расхаживал по комнате перед своим безропотным зрителем, обожающим и подобострастным, — уж поверь мне, я знаю об этом все. Все эти люди, которые ко мне приходят со своими проблемами, эти люди не ищут решений, эти люди погрязли в своей бездуховной, безбожной жизни. Медикаменты и беседы их не спасут. Их спасет лишь вера и молитва. Но они не хотят и слышать об этом. По вере вашей да будет вам. А потому я даю им то, чего они хотят — пилюли…»

Мне он не хотел давать пилюли. В этом проявлялись его отцовские забота и любовь. На них, на других, ему было плевать. Ему даже нравилось ощущать свое превосходство над ними; чем ниже падали они в его глазах, тем выше взлетал он. Мне же, мне же в своем убогом понимании верного и ложного, он хотел помочь по-настоящему.

Меня забрали из школы. Перевели на домашнее обучение. Ничего не должно было отвлекать меня от работы над духом — так они считали. Вот тогда я понял, что такое истинное уныние. Школа, казавшаяся мне сосредоточением невежества и лицемерия, вдруг предстала передо мной со всеми своими плюшками. Несмотря на религиозной смысл, который учителя умудрялись вкладывать даже в математику, я извлекал из школьных уроков хоть какие-то знания. Псевдоинтелекутальные же потуги моей мамаши, кроме отчаянья и жалости не давали мне ничего.

Нам оборудовали рабочую зону на кухне, чтобы мама могла совмещать обучение со своей злоебучей драйкой. Стол приставили к окну и пока она рассказывали своим писклявым нудным голосом очередную вызубренную по пособиям для учителей-импотентов тему, я пялился во двор. В школе, в той, из которой меня забрали, у меня по-крайней мере была перемена, на которой я мог щипать за задницы одноклассниц, а еще была дорога домой, когда я обязательно пересекался с Томасом — моим единственным другом. Эти несколько минут, незаконных, тайных, украденных из утвержденного родителям расписания, были самыми ценными, самыми важными и самыми дорогими. Томас — был совсем другим. Не таким как я, не таким как все те, кого я знал. Он был проще и легче. В нем не было ни капли зашоренности или замороченности. Он рассказывал про то, о чем я даже никогда и не слышал. Он много путешествовал с родителями, до того как поселился по соседству с нами Томас, а потому, кругозор его был гораздо шире моего, и воспоминания его были гораздо ярче и насыщеннее. Казалось, Томас был знатоком всего взрослого и недоступного. А еще он говорил, что Бог, скорее всего выдумка. Я, хоть и был мелким подонком, но вера в Бога, это вколоченная с самых пеленок мысль, казалась мне чем-то естественным, неоспоримым. Наверно, это и делало меня особенно мерзким. Когда неверующий грешит — он грешит по незнанию, по безбожию. Когда это делает человек верующий, намеренно, совершенно сознательно, становится очевидным, что этот человек редкостный ублюдок и подонок. Такой человек бывает особенно омерзительным. Прямо как я. Я всячески пытался раздражать своего Бога. Меня он выбешивал так, что если бы он обрел плоть, я бы накинулся на него с кулаками и бил до тех пор, пока один из нас не потерял бы сознания от боли или усталости. Нет, я не ненавидел его. Мне просто хотелось его позлить. Просто мне как-будто хотелось доказать, что я и без него что-то да значу, что я и без него — личность.

А потому, хоть меня и пугали, и возмущали слова и мысли Томаса, я всячески стремился подражать ему. Я ловил каждую его фразу, случайную или продуманную, каждую его богохульную шуточку, а потом тихо-тихо, преодолевая себя, произносил это, один, два, пять раз — до тех пор, пока эти слова не теряли смысл и не становились столь же пустыми и безобидными, как и молитвы, которые я читал.

Отцу не нравилась моя дружба с Томасом. А еще больше ему не нравились родители Томаса — такие легкие, простые, безразличные у негласным правилам нашего райончика, обитатели которого, почти все до единого, являются членами общины. Родителям Томаса не было никакого дела ни до общины, ни ее членов. Отец считал их безбожниками, а мать — развратными хиппи, и первое не исключало второе, и наоборот. Я до сих пор не пойму, почему именно хиппи. Возможно, дело было в длинных волосах папы Томаса.

Так вот, я слышал как отец распускал сплетни и плел интриги — он хотел, чтобы семья Томаса покинула наш район. Но после того, как родители Томаса навестили моих, в один из праздных субботних вечеров, все потуги моего отца прекратились. Я думаю они хорошенько припугнули отца и маман. Потому что этих добродетельных обывалов еще очень долго передергивало при упоминании прекрасного безбожного семейства.

Отец мой был страшным трусом. Как бы он ни пыжился, как бы он ни кочевряжился, как бы он ни выгибался — он был трусом. Даже если бы он голыми руками завалил стаю волков, он по прежнему оставался бы жалким трусом. Для того чтобы противостоять внешней опасности достаточно сумасбродства и удачи. Истинная же смелость требуется тогда, когда ты становишься лицом к лицу с самим собой, вскрываешь страшное и ужасное в себе, скидываешь маски и ширмы, обнажаешь самую суть себя и не морщась, отбросив брезгливость, принимаешь свое жалкое никчемное естество. Вот для этого нужна смелость. Принять, увидеть, узреть. Вот это по-настоящему тяжело — попытаться быть откровенным с самим собой. Вот для этого требуются недюжинное мужество. А мой отец, этот с виду серьезный дядька никак не мог собрать всю свою благословенную богом волю в кулак и выпотрошить самого себя наизнанку, чтобы отсеять зерна от плевел. Нет, он продолжал жить так как живется, не в силах побороть собственную трусость и затягивая в этот водоворот малодушия всех, кто с ним соприкасался.

Одним словом, теперь у меня не было ни школьного двора, ни единственного друга. Лишь недалекая маман, песочное печенье с шоколадной крошкой в избытке и уйма свободного времени, ровно столько, чтобы свихнуться.

8

Конец осени выдался особенно мрачным в тот год. С первых чисел декабря установилась омерзительная погода. Снег с дождем накрывали землю поочередно, превращая любую пешеходную вылазку в чертово испытание по преодолению стоящей по голень слякоти. Я всю осень просидел у окна, всматриваясь вдаль, туда, где кучкой, один рядом с другим стояли дома. В том месте, находилась и главная городская площадь, каждый метр которой предназначался для удовлетворения всевозможных потребностей жаждущей увеселений и шоппинга толпы обывалов. В начале декабря там же открывалась рождественская ярмарка. Площадь превращаясь в расшитый бисером ковер, тут и там горели вывески и огоньки. Истинный рай для ребенка. На тебе сладкую вату, фото на пони, карамельки миллионов вкусов и форм — все что твоя детская душа пожелает. Все-все-все, включая мини парк-аттракционов, который ежегодно запускался аккурат пятого декабря и каждый вечер дразнил меня своими огнями, которые я жадно ловил, не отлипая от окна.

Обычно, в это же время домой возвращался Колин. Колин приезжал домой раз в год. Недели на три максимум, перед рождеством, и быстро уматывал назад, как только мы все с наигранным восторгом раскрывали новогодние подарки и фальшиво ахали, так, словно приютившиеся в коробках подарки были для нас и правда сюрпризом. На самом деле, отец давно постановил — деньги любят счет. А потому каждый выброшенный на ветер цент — пощечина добропорядочному христианину.

«Чем покупать ненужные разовые вещи, лучше отдайте эти деньги малоимущим» — одна из тех его фирменных фразочек, услышав которую мать каждый раз, одинаково, совершенно одинаково охала и складывала руки у груди в своем немом восторге перед кажущейся добродетелью отца. Отец никогда и цента не давал ни на какие благотворительные нужды. Видимо он совершал исключительно полезные покупки. И исключительно с последних денег. Чертов лицемер!

Одним словом, мы еще за полгода составляли список подарков на рождество. Обязательно нужных и обязательно полезных. Отцу обычно дарили новый галстук, но он предварительно выбирал расцветку и ткань, матери дарили ткань для очередного добропорядочного платья, ткань она всегда выбирала сама. Колину дарили какую-нибудь книгу по богословию, а мне обычно доставалась новая пижама или какая-нибудь игрушка, которую я выбирал в нашу единственную вылазку на ярмарку. Никто не должен был просчитаться, ни один цент не должен был быть потрачен впустую.

Обычно маман уговаривала Колина погостить еще недолго. Но каждый раз у него находились важнейшие причины уехать. Мать восторгалась его занятостью и самоотверженной преданностью миссионерскому делу. А я знал, только я и знал — ему просто необходимо было съебнуть.

Я с завистью провожал Колина. Мне так хотелось стать таким как он — большим, серьезным и самостоятельным. Чтобы я тоже мог уезжать сразу после рождества. Смотреть как маман подобострастно крутится передо мной, поправляет мне пиджак и приглаживает один волосок к другому, как отец чинно протягивает мне руку, крепко ее сжимает, демонстрируя, что уже не считает меня собачьим дерьмом. Колин спускал свой небольшой черный чемоданчик и непременно перед самым отъездом дарил мне какую-нибудь безделицу, непременно самобытную и диковинную, из далекой страны, которую ему случалось посетить со своей благой миссией.

Я сидел и пялился на огоньки в окне. Они были так близко. И так далеко. Свою единственную вылазку на рождественскую ярмарку мы уже израсходовали. Я выбрал радиоуправляемый самолет. Сказать честно, глаза у меня разбегались. Я хотел всего и сразу, но можно было только одно. Я никак не мог решить, что лучше — самолет или гигантская коробка с конструктором. Выбор за меня сделала мама. Самолет стоил на пять баксов дешевле. Они не называли это жадностью, они называли это бережливостью. Но предпочтение одной игрушки другой только потому что, что она дешевле на пять санных баксов — это скупердяйство, в какую бы благородную обертку его не пытались облечь.

Мучительные страсть к ярмарке соседствовала с томительным чувством ожидания. Я ждал Колина. Я с нетерпением всматривался в дорогу, надеясь заметить там такси, которое высадит моего брата у дома, а потом, буксуя в зимней слякоти и обильно посыпая эту самую слякоть ругательствами, уедет восвояси. Но машины все не было и не было. День проходил за днем, вечер за вечером. К середине декабря я обычно свыкался с мыслью о том, что ярмарки мне больше не видать как своих ушей, разве что из далекого окна, дорисовывая в воображении все то, что мне так и не удалось узнать поближе — небольшую карусель с лошадками, вагончик с разноцветными тянучками или фото в будке фотографий.

Наконец, в один из тех редких зимних деньков, как снег особо пушистый, сухой валит с самого утра, а небо, вопреки этому, делается к обеду особенно ясным, у нашего дома припарковалось такси. Я вне себя от радости принялся записывать в дневник числа, даты, оставлять столь важные зарубочки для меня, метки. Дневник не отпускал меня, мне важно было отметить все, всю эту ненужную шелуху, которая скрывает под собой эмоции. Когда я слетел по лестнице вниз, то вместо брата с его спокойной, искрящейся добром улыбкой, я увидел отца Джереми — печального и строгого. Мать тихо рыдала на диванчике, а отец, с раскрасневшимся лицом что-то бессвязно бормотал о том, как и когда доставить тело. Увидев меня, они замолчали. Так замолкал я, когда меня, не жалеющего похабных комментариев, застукивали за просмотром журналов для взрослых. Они были застигнуты врасплох, не подготовлены и растеряны, подавлены новыми для них чувствами и эмоциями. Они не знали что мне сказать. А я все уже понял. Колина не стало.

9

Когда умирает человек, когда умирает близкий человек, когда он уходит молодым и желанным, ты вдруг понимаешь цену жизни. Цену жизни каждой встречной букашки, каждой мухи, которую ты не задумываясь прихлопываешь на своей кухонной столешнице, каждого паука, которого ты безжалостно давишь в углу своей комнаты, каждого таракана, которого ты можешь размозжить в два счета своим тапком. Ты вдруг понимаешь, что не вправе лишать жизни даже этих жалких существ.

Отец сумел договориться с отцом Джереми. Последнего было легко продавить. Официальная версия смерти — случайно падание из окна. По факту так и было. Разрыв сердца и аорты при сильном ударе туловища и еще с десяток страшных медицинских заключений — да, Колин умер в результате падения. Однако они умолчали о том, что за несколько часов до этого, Колин нажрался антидепрессантов, запил все это дело нехилой дозой алкоголя и написал трогательную прощальную записку. А потом, потом он и правда случайно выпал из окна.. Об это они молчали.

Когда очередная внучатая племянница выражала свое сочувствие и сетовала об ужасной случайной смерти, мать принималась особенно жалостливо скулить. Ей стало бы гораздо легче, если бы она высказалась, рассказала бы всему этому торжественному сборищу, почему Колин ушел из жизни. Так было бы честнее по отношению ко всем — в первую очередь по отношению к Колину. Но нет, даже на похоронах, маман с отцом держали лицо.

Руки Колина, бледные и сухие, как руки мумии, плечи его казались такими узкими и все тело его словно скукожилось, уменьшилось — как разительна перемена, происходящая с человеком спустя пару дней с момента смерти. В ладонях Колина, покрывавших одна другу, лежало распятие. Словно это что-то меняло. Там, под этим строгим черным костюмом, скрывалось уродливое месиво из плоти и осколков костей, гематома на гематоме, один внутренний орган проникает в другой, и ребра в груди красуются кривыми обрубками в этой чудовищной инсталляции. Бедный, бедный Колин. Он просто не справился, не выдержал, не сумел. В его жизни было слишком много данностей и слишком много личных хочу, идущих в разрез с этими данностями. Колин был слишком порядочным, чтобы плюнуть на всех и слишком чувствительным, чтобы заткнуть крик своих желаний. Именно это его и погубило.

«Конни, твой черед» — Отец Джереми подтолкнул меня к зияющей дыре в земле. Я смотрел вниз на гроб, скрывавший за своей глянцевой крышкой мертвое тело моего мертвого брата. Я должен был кинуть туда цветок, который сжимал в руке. Я помню, совершенно ясно помню то ощущение страха и ужаса — мне жалко было кидать в эту темную пасть цветок. Каково же там будет Колину, моему брату? Какого же там будет мне, когда придет и мой черед?

Отец выглядел по-другому. Совершенно иначе. Его тело, обычно пышущее полнотой, дородное; лицо его, с раскрасневшимися щеками как у деревенской девки, все вдруг осунулось, обмельчало. Он стоял такой несчастный на краю могилы, что я впервые на мою память испытал к нему сочувствие и даже симпатию. Отец гордился Колином. Ведь мой брат, почти всегда все делал правильно, он очень старался делать все правильно. Даже та его, первая сигарета. Колин искренне раскаивался. Он мучился от того, что поступил дурно, от того, что не оправдал доверия отца. Тогда, он сам себе наказал двухдневный пост и постоянные молитвы. Бедный братец, над ним так довлели убогие представления нашего крохотного мира о том, как должно жить, что он был вынужден предавать себя самобичеванию каждый раз, когда совершал нечто запретное и порочное в его деформированном извращенной философией понимании добра и зла.

Несчастный Колин, он не сумел справиться с муками совести и решил наказать себя самым страшным из смертных грехов. Однако случай очень тонко подъебнул Колина — по факту, причиной смерти послужили многочисленные травы в результате случайного падения из окна.

Я многого не знал тогда. Я просто стоял у могилы и пялился на гроб. Мне нужно было швырнуть туда чертов цветок. Не хотя, через силу, я сделал это и бесцеремонно притянул к себе руку отца Джереми, на которой были одеты небольшие скромные часы. Необходимо было зафиксировать время, до минуты, до секунды, все эти столь нужные мне заметочки, зарубочки, шпаргалки памяти.

С того момента я никогда не прикасался к цветам.

10

Длинные ряды скамеек. Длинные ряды скамеек, готовых в любом момент принять на свои крепкие деревянные сидения задницы прожженных грешников, еще больших грешников, чем те, которые не суются в эту обитель лицемерия. Когда ты поднимаешь голову наверх, чтобы изучить, рассмотреть все эти страшные, пугающие фрески, писанные с проституток и пьянчужек, тебе вдруг становится стыдно, мелко, неуютно, хочется уйти, выбежать, исчезнуть навсегда, так как ничто, никакой страх, никакие запугивания, ни долг, ни обязательства не смогут тебя заставить служить этому богу. Ни даже горе, убивающее твоих родителей. Даже этого горе, оно слишком плоское, слишком пустое, слишком обыденное в мире, где принято держать лицо.

Мать моя стояла на коленях у алтаря, на своих жирных сальных коленках, прикрытых одним из ее добропорядочных платьев. Она молилась уже второй час. Она выпрашивала рай для Колина. Она пыталась отмолиться за его грех, не понимая, что лучше бы молила о спасении своей собственной души.

Каждый день мы просыпались в шесть утра. Я должен был тщательно помыться и расчесаться. Потом мы, не завтракая шли в церковь. На утреннюю мессу. Она начиналась в 8 утра. И целый час, мы и еще несколько человек с надеждой устремляли свои взгляды к иконам. Когда месса кончалась, люди расходились. Мы же, опускались на колени у алтаря и принимались молиться. Еще час молитвы. Матери и этого казалось мало, будь ее воля, мы бы торчали в церкви еще дольше, но так как к десяти я совсем уже не мог терпеть голода, она вынуждена была меня вести домой и кормить. Мать моя молилась исступленно, губы ее ни на секунду не прекращали шевелиться, шепот ее был громким, но таким, что не разобрать, что именно она говорит. Мне достаточно было молиться лишь первые минут пятнадцать, когда она была еще хоть сколько-нибудь внимательна. Потом же, она настолько утопала в своем божественном экстазе, что не замечала, читаю я молитву или нет. А потому я мог позволить себе пялиться по сторонам. Вы знаете, я наизусть могу пересказать вам всю это фреску, до малейшей детали. У меня было достаточно времени чтобы изучить ее настолько хорошо, что, обладай я даром живописи, я воспроизвел бы ее без единой погрешности, ровно такими же мазками, ровно такими же линиями, ровно такими же цветами. Я знал ее наизусть, я, вынужденный сидеть под ней, каждое утро, подле алтаря, со своей свихнувшейся мамашей, крепко сжимавшей мне руку. Она впивалась своими пальцами в мою ладонь так крепко, что рука у меня немела. Бедный Колин, знал бы он, что я буду расплачиваться за его желание избавиться от своих демонов, он бы так никогда не поступил.

Эти святые, с какими-то глазами, не от мира сего, устремленными вверх, с обязательно покатыми белыми плечами, в своих длинных светящихся золотом и серебром одеяниях, что они все делают тут, над моей головой? Эти вчерашние пьяницы, начинавшие день вином и заканчивавшие его чем покрепче, эти оборванцы, что они делают тут над моей головой и почему именно они служат свидетелями ежедневных покаяний всех этих грешников — немых, говорящих, хороших и отвратительных.

Мне хотелось кричать, понимаете? Мне было душно, тесно. Я хотел полной грудью вдыхать воздух на улице, там, где сейчас такие же как я резвятся в весенней слякоти, где они пачкают свою обувь и голубые сорочки, где их лица, свежие и румяные, улыбаются, кривляются, плачут. Я хотел туда, к ним, плеваться первыми травинками, выкапывать червяков и совать их в карманы девчонкам, кидаться бумажными шариками на особо скучных уроках, но блять, по какой-то злой, злой воле я был вынужден ощущать на себе взгляд этих развратных святых, прикосновения рук своей спятившей мамаши, сочувствующие взгляды остальных прихожан. Черт подери, я не ищу себя оправданий, я не хочу, чтобы вы меня жалели, я просто говорю так как есть. Так как есть, Так как есть, мать его. Имею я на это право или нет?

Мать громко цокала своими каблуками. Она не делала этого намерено, просто походка ее, шаги ее, все стало тяжелее и грузнее, как и она сама. А потому, когда она шла по пустой церкви, когда она, особенно жалкая под высоким куполом, проходила свой путь от алтаря до выхода, тогда шаги ее, тяжелые, словно увесистый груз висел у нее на шее, тогда цоканье ее каблуков отдавалось эхом. Пятьдесят семь шагов. Пятьдесят семь шагов. Ровно столько, чтобы вырваться из этого мрачного приюта жалких, разлагающихся, подавленных немощных людей, убитых горем или тяжестью бытия, неоправданными надеждами или в целом, осознанием никчемности своих жалких жизней.

Пятьдесят семь шагов до света. до утреннего неба. до дорожной пыли, до людских голосов, до несовершенства, до мира, где пьяницы выглядят как пьяницы, а не как одухотворенные посланцы высшей воли, до всего того, что неотделимо от человека, от ребенка, от меня.

11

Не знаю, благодарить ли его или же мне просто повезло, но в начале мая к нам с неожиданным визитом заявился отец Джереми. Четыре месяца наш дом был закрыт для гостей, дом, превращенный в музей имени Колина. Всюду были расставлены фотографии Колина, к вещам Колина было строго запрещено прикасаться, не о говоря уже о том, чтобы переставлять их. Все эти безделицы, которыми меня одаривал Колин тоже были изъяты и помещены под стекло, в специально купленный для этих целей шкафчик, по типу тех, что пылятся в никому неинтересных краеведческих музеях.

Отец, сокративший приемные часы до пяти в сутки, подавляющую часть дня ходил невыносимым немым свидетельством стремительной деградации личности. Даже сеансы наши, субботняя наша давняя традиция, стала для него обузой. Он выполнял свой долг без былой страсти. Ровно пять «Отче» и ровно пять «Святых духов», удары, столь же вялые, как и мои молитвы. Меня это даже раздражало. Я уже привык к определенной динамике и энергетике наших субботних экзекуций, а тут, мне пришлось перестраиваться и занимать себя чем-то еще. Так как мой досуг, по большей части, сводился к бесполезному шатанию по дому, то я стал забавляться разнообразными мелкими пакостями. Прятал продукты, химию, одежду, чтобы мама потом слонялась по дому и искала потерянный предмет, не без удовольствия награждая себя всякими неприятными обзывательствами — она ведь думала, что причина в ее рассеянности.

Отец Джереми постучал в дверь. И этот стук был как гром среди ясного неба, а если быть точнее, учитывая нашу ситуацию — как хохот, разорвавший торжественное молчание кладбища. Мать открыла кран на кухне и включила телевизор. Достаточно громко для того, чтобы нежданный гость решил, что хозяева не слышат его стука или же напросто заняты. Отец Джереми на то и был отцом Джереми, что он никогда не умел считывать эти намеки, послания, которые люди оставляют друг другу, не имея смелости предстать обнаженными в своей искренности друг перед другом. Отец Джереми, этот порядочный мужчина, с медленно работающим мозгом, он продолжал стучать. Он, наверное, думал, что его и правда не слышат.

Мать боязливо поглядывала на дверь, а сама продолжала с грохотом складировать в раковину уже мытую, выдраенную до ебучего блеска посуду. Отец Джереми не сдавался. Он все звонил и звонил, надеясь перекричать воду, телевизор и грохот посуды. Отец Джереми не знал — перекричать плач матери, не умолкающий у нее в голове ни на секунду — невозможно.

«Да открой уже дверь, Кара! У меня сейчас лопнет голова! — первым не выдержал отец, он вышел из своего кабинета, раздраженный, растрепанный и уставший, — так невозможно работать!»

«И выключи этот телевизор» — уже спокойно сказал он. Маман послушно сделала так, как ей велели, а отец, по своей фирменной привычке, изобразив на лице нечто вроде радушия, сам направился к входной двери.

Мать уже суетливо носилась у невысокого журнального столика. Чай, песочное печенье с шоколадной крошкой, бутерброды с майонезом. Мать была хорошей хозяйкой и никто не должен был в этом усомниться.

Отец Джереми с угрюмым интересом разглядывал комнату. Представляю, что он почувствовал, увидев что дом его приятеля превращается в унылый музей покойнику.

«Так нельзя, Руп.., — отец Джереми доверительно заглянул в глаза моему папаше, — ты ведь понимаешь, Господь этого не одобряет. Переноси страдания, как добрый воин Иисуса Христа».

Отец кивнул и крепко сжал руку отца Джереми. Они были похожи на двух пидоров, которым отказали в усыновлении.

«Я на самом деле зашел обсудить с вами важный вопрос» — отец Джереми поудобнее расположился на диване и взглянул на моих родителей, поочередно на отца, потом на мать, своим строгим и простым взглядом. Я сидел наверху, на лестнице. Я смотрел на них сверху. Я подслушивал их разговоры. Меня раздирало любопытство, что же такого важного хотел обсудить Отец Джереми.

Мать застыла. Все ее естество сосредоточилось в ожидании новостей.

«О чем, старик?» — отец заерзал на диване. Бьюсь об заклад, родители волновались о том, что отца могут убрать с поста главы общества. Они часто говорили об этом, так между слов, мельком, не придавая этому особого значения. Но говорили. Отец боялся, что правда о смерти Колина может выползти наружу. Это подорвет его авторитет.

«О Конни…» — начал отец Джереми.

Вот так поворот! Я чуть было не попрехнулся. Папаша облегчено вздохнул. А мать отправилась за очередной порцией печенья. Отец Джереми любил заточить сладенького.

«Органы опеки уже поглядывают на вас, мне тут шепнул кто-то из прихожан по дружбе. Конни не ходит в школу… После смерти Колина…, — он запнулся, увидев как мать приближается к нему, — вы много времени проводите в церкви, вместе с Конни… вообщем, вы понимаете о чем я» — Отец Джереми говорил это медленно, тщательно подбирая слова, так чтобы не задеть за больное. Ему было чертовски неловко.

«Какой позор, — мать рухнула на диван и опустила голову на руки, — какой позор… мы занимаемся с ним, не так часто как раньше, но занимаемся.., честное слово» — она пыталась оправдаться и в качестве оправдания выбрала наглую ложь.

Отец понимающе кивнул головой.

«Спасибо, дружище, спасибо… — он горячо пожал руку старому приятелю, — мы обязательно определимся с Конни… я думаю, лучше всего будет вернуть его в школу. Кара еще не готова вернуться к прежней жизни».

Я не узнавал своего отца. Я видел трясущегося жалкого пидораса, которому не было до меня никакого дела. Община, сплетни, опека, статус семьи, жена — это его волновало. Но никак не я. Им было достаточно того, что я продолжал молится трижды в день, по десять «отче», утром в обед и вечером. Они просто забыли обо мне, забыли почему меня забрали из школы и не думали о том, что со мной делать дальше.

Но, все равно, я был счастлив тогда. В тот момент я был по-настоящему счастлив, и пообещал себе не сильно богохульничать, хотя бы в знак благодарности отцу Джереми.

12

Директор Стентон чинно восседал за своим директорским столом — большим, из красного дерева. Он был важной птицей и всячески свою важность демонстрировал. Родители, вынужденные отдать меня в обычную среднюю школу, сильно нервничали. Стентона не волновали ни наша община, ни авторитет отца.

Школа при общие — только начальная. Полный бред. Какой смысл первые пять лет учить всякой религиозной поебени, чтобы смотреть потом, как твой ребенок мучается в реальной школе, вынужденный выживать в той жизни, к которой его не готовили. Обычно общинники, так называли детей вышедших из начальной христианской школы, обычно они держались вместе и не особо подпускали к себе всех остальных. Родители, такое поведение только одобряли.

Мне шел двенадцатый год. Но из-за того, что последние два года я не получал вменяемого образование, при поступлении школы я терял год. Стентон крутил кольцо на левом безымянном. Он еще не привык к нему. Свежее фото с медового месяца красовалось у него на столе. Стейтон не хотел возиться с очередным ребенком из общинной школы, да еще и с пробелами в образовании. Однако, он не рискнул отказать. Мало того, что я имел полное право на место в этой школе, так школа еще была и недоукомплектована. Люди валили отсюда, из нашего злоебучего городишки. Каждый день, каждую неделю, каждый месяц. Только идиот или слепец этого не замечал. Наш город подыхал, мы — его последний запас кислорода, прежде чем он задохнется

Стентон то и дело поглядывал на часы, или утыкался в экран своего пузатого компьютера, слушая длинную подхалимскую речь моей маман. Мне было стыдно за эту дуру. Решение Стентона обо мне никак не зависило от того, понравятся ему мои родители или нет, представляют они из себя что-то или нет. Ему было плевать на них в частности и на всю нашу ебучую общину в целом. Стентон был очень неглупым дядькой, обладал хваткой и вообще мог достичь гораздо больших успехов на педагогическом поприще. Достаточно было свалить из нашего захолустья хотя бы в федеральный центр. Но нет. Он был таким же трусом, как и все остальные и боялся потерять то немногое, что он заработал тут. Трусость — самое ужасное, что может случиться с человеком. Трусость страшнее откровенного зла или клинического сумасшествия. В своих попытках приспособиться и выжить трус не остановится не перед чем.

Каждый из них был способен на трусость. Отец разменял бы Отца Джереми в два счета, заикнись тот о правде смерти Колина, мать бы сдала отца со всеми потрохами, возникни у него проблемы, Стентон бы заложил своего кореша-зама, ради сохранения теплого местечка директора. Это обычная схема. Мы все закладываем друг друга, когда нас припирают к стенке. Каждый из вас, прежде чем клясться в верности кому-либо, подумайте, а что вы будете делать, когда увидите перед собой дуло пистолета, готового размазать ваши мозги по стенке, молоток судьи, готового упечь вас на хуеву тучу лет за решетку, вашу репутацию на волоске от публичного уничижения, ваше состояние, в конце концов, на грани полного исчезновения? Что будете делать вы?

«Что вы бубните?» — Стентон посмотрел на меня своим равнодушным холодным взглядом. Сука. Он прервал очень важный счет. Я считал количество вздохов моего отца. Как его грудь вздымалась и опускалась. Вообще, он дышал реже меня. Наверно его легкие за раз вмещали гораздо больше воздуха чем мои. Но ведь он и больше меня в несколько раз. Вообщем, я был очень увлечен процессом. Это не самое страшное из моих увлечений. Считать количество вздохов. Сука Стентон сбил меня. Я пропустил два или три или десять вздохов и все уже не имело смысла. Черт. Я был готов раскрошить ему голову. Ему же было похуй на то, что я там бубнил. Это была демонстрация своего превосходство. Он помечал границы своей власти. Своим вопрос он как бы заявлял. Когда я спрашиваю, ты должен отвечать. И так будет всегда, пока ты будешь учиться в моей школе.

«У него бывают иногда заскоки, не обращайте внимания, это все ерунда» — отец потрепал меня по голове, как бы говоря Стентону, что я тот еще придурок и брать меня всерьез не стоит. Заскоки. Вот как они это называют. Похуистичные придурки с претензией на родительство.

Знал был отец, как жалко он выглядел в этом момент.

«Ну хорошо» — Стентон встал, давая понять, что дело решено и нам пора расходиться. Стентон мог избежать этого долгого нудного переглядывания, если бы сразу сказал — мальчишка принят. Он ведь изначально знал, что я буду принять. Ну блять с самого начала. Но нет, жажда демонстрации своей власти, этот эксгибиционизм потенции берет вверх над разумом.

Отец горячо пожал руку Стентону. Мать бросилась делать то же самое, напялив на лицо маску величайшей благодарности. Лицемерная сука. Тогда я вдруг подумал, как наверное это уныло быть взрослым. Как наверное печально взрослеть. Да и для чего? Чтобы превратиться в таких же лицемерных пидорасов, проживающих представления о жизни, вместо самой жизни? Одно радовало, через два дня, спустя каких-то сорок восемь часов, прибавьте еще 12 сегодняшних, итого, спустя шестьдесят часов, я буду сидеть в школе, вдалеке от нашего ебучего музея памяти Колина, вдалеке от спятившей мамаши и всего того, что постепенно превращало меня в дурака.

13

Мы сидели в тачке. Отец привез меня в школу. У меня было еще минут десять перед началом уроков, и он решил непременно закрепить со мной материал нравоучений, окончательно испортивших мне прошедшие выходные. Отец взял с меня слово, что я непременно продолжу свои молитвенные ритуалы. Он лично контролировал меня утром и вечером, днем же оставалось положиться только на мою сознательность и добросовестность. Но так как ни первого, ни второго у меня не было и быть не могло, а отец это знал, он очень долго вдалбливал в мою бошку важность этого ритуала. Возможно даже применял свои дешевые НЛП практики. Но такие малолетние отморозки каким был я не поддаются никаким манипуляциям. Уж поверьте мне.

Я вышел из тачки. Передо мной стояло огромное одноэтажное здание. Несмотря на то, что мой городок редкостное захолустье — в училась целая тысяча недоумков, переживающих пубертатный период.

Меня ожидал новый мир, ранее неведомый мне. Новые люди, все эти мальчики и девочки, которые остаются друг у друга по выходным, ходят в кино с друзьями, а зимой пытаются закопать друг друга поглубже в снег, все эти дети, которым позволено шалить, и, не считая, спускать баксы на рождественской ярмарке. Между ними и мной лежала пропасть. И чем старше становился я, тем больше разверзалась пропасть между нами. Чем легче были они, тем более тяжелым, сложным, неповоротливым казался я.

По правде говоря, школьники оказались гораздо более дружелюбными, чем я ожидал. Меня приняли нормально, несмотря на то, что я заявился под конец учебного года. А некоторые относились ко мне с особым сочувствием и старались всячески помогать. В школе было гораздо интереснее чем дома. Естественно, я сразу же забил на данное отцу обещание непременно молиться в обед. А еще я заметил, что я был гораздо взрослее своих ровесников, хоть некоторые из них и были горазде выше или умнее меня. Дело в том, что у них у всех было право на капризы и родительское сочувствие, в то время как мне недоступно было ни первое, ни второе.

Учеба мне давалась нелегко. А если быть точным, пиздец как нелегко. Но я старался изо всех сил. Я очень не хотел вновь превратиться в оторванную от мира жертву религиозного фанатизма. Случай, в лице отца Джереми и бдительных горожан, дал мне шанс на более или менее сносное отрочество и я не мог его упустить.

Я встретил своих старых одноклассников, тех, что учились со мной в начальной школе при общине. Как и предполагалось, они держались вместе и даже попытались меня затащить в своей кружок. Но я сразу пресек все попытки вовлечь меня в их жалкое сообщество. Единственные человек, которого я страстно желал видеть был Томас. Но его в нашей школе не оказалось. Как выяснилось, его семья переехала в столицу штата. Везунчик Томас. Ему и тут подфартило больше чем мне. Мне вот что удивительно, по каким таким правилам и законам провидение предопределяет данности каждого из нас? Почему кто-то получает все и сразу, а кому-то приходиться перемалывать себя, крошить себя, выжимать себя, чтобы получить хоть самую малость? Вы по-любому думали об этом, завидуя более красивой подружке, более богатому соседу, более успешной коллеге. Все вы. Каждый из вас. Иначе вы не можете. Всю свою жизнь вы сравниваете себя с кем-то. Все свои длинные бессмысленные дни вы ищете оправдания своим неудачам и чужим успехам. Все вы. Жалкие. Дрожащие. Больные.

14

Мои тики, заскоки, как их назвал отец, не могли не испоганить все. Первым на это обратил внимание учитель истории. По-началу его забавляла тщательность указанных дат, мест и обстоятельств на каждом листке каждого контрольного теста. Я помню, я очень старался бороться с этим. Я реально не хотел попасть в мясорубку пристальной опеки обеспокоенных моим внутреннем состоянием взрослых. Но мистер Бикс, высокий видный дядька, с загаром из соседнего солярия и белоснежной улыбкой, хоть и из добрых побуждений, но все же втянул меня в очередной круговорот радушного унижения, тем самым придав еще большую силу едва утихшей во мне буре.

«Я заметил, как ты, войдя в класс пересчитываешь всех сидящих, а потом считаешь шаги до парты. Я бы решил, что это шалость, но вот это — он потряс перед моим лицом листком бумаги, на котором красовались цифры и короткие тезисы, — вот это привело меня в ступор. Конни, что с тобой происходит?»

Блять. Ну вот как так можно было облажаться. Я либо случайно сдал этот чертов листок вместе с контрольным, либо обронил его где-то, либо попросту забыл его в классе. Мне даже стало жалко мистера Бикса. Он первым узрел затаившегося во мне дьявола. Дьявола, которого я пытался гнать из всех сил, но который ни перед чем не останавливался, который не слушал меня, который поглощал меня. Там было все. Все самые мельчайшие подробности моей жизни. Все самые опасные мои мысли. Самые гнусные и грязные. Они гудели в моей голове, разрывали ее на части и единственным способом избавиться от них было выплеснуть их на бумагу. Там была и задница моей симпатичной одноклассницы Ани, и мои мысли о том, что стоило бы выкопать Колина из могилы и сделать частью нашей домашней выставки памяти его самого, и мои эротические фантазии. Я дрочил столько, сколько помню себя. Мои фантазии об Ани, фантазии о Томасе, все они, все они были там. Скупо. Без деталей. Лишь даты. Отдельные слова. Лишь, зацепки… Но от того они были еще чудовищнее, еще страшнее, были особенно реальны в своей лаконичности и безэмоциональности. Этот листок, один из множества, торчащих из карманов моих брюк, это была моя личная терапия. Только так я заставлял заткнуться демонов, беспрестанно разрывающих меня на части.. Мне, тогда еще глупому, не представилась во всей свой ужасающем мощи картина моего дальнейшего существования. Я надеялся, что после того, как мне отчитают и выпорют, я снова заживу прежней жизнью. Лишь месяц, думал я, может чуть дольше, пристального внимания, а потом все, все станет на свои места. Но не тут то было. Наше гуманное общество вдруг со всей полнотой осознало как важно меня излечить. И ринулись они, предварительно выпотрошив меня наизнанку, ринулись они натягивать на свои серые руки перчатки и надевать на свои одинаково грязные рты респираторы.

Школьный психолог, Элен, эффектная блондинка с огромной грудью, которую она безрезультатно пыталась прятать в уродливых свитерах, она с ужасом ознакомилась с содержанием этого треклятого листка. Я видел как ей стало не по себе, когда я просверлил ее взглядом, с ног до головы. На самом деле, я хотел позлить ее. Я уже оказался в жопе. А строить из себя примерного мальчика и взывать к жалости мне не хотелось.

Что? Вас что-то удивило? Вы надеялись услышать от меня нечто другое? Какие-нибудь сопливые нюни, чтобы вас разжалобить? Нет же. Не найдетесь, я не буду играть в вашему мерзкую игру под название «изобрази сочувствие, а потом положи хуй». Не надо мне этого. Мне и так тошно от всего этого действия, от всего этого маскарада, от ваших пресных, добропорядочных лиц. Я часто спрашиваю себя, почему, ну почему же я уродился таким ублюдком, жил этим ублюдком все эти годы и являются таковым и сейчас? Что же мешало мне быть обычным, таким как ваши сыновья, как надоедающие вам дети злоебучей кузины? Почему мне не повезло родиться таким чтобы устраивать вас и ваше общество? Почему во мне развилось все самое порочное, что могло развиться в человеке, почему выросли самые жалкие, гнусные, низменные наклонности; все те чувства, которые я вменяю вам в вину, почему я сам испытываю их постоянно? Каждый день, из недели в неделю, из года в год.

Я не буду утомлять вас рассказом о том, как меня затаскали по врачам, напичкали хуевой тучей таблеток и заставили молиться еще чаще и усердней. Такой поворот событий, конечно пошатнул наше еще недавно благополучное семейство. У отца за спиной шептались. Слухи по городу расползаются слишком быстро. На самом деле, я думаю отец многим не давал покоя в нашей общине, а после смерти Колина и сейчас, после моих проблем, все страстно кинулись перемывать ему кости и плести интриги. Мне даже стало жалко бедолагу. Кто бы мог подумать, что все так сложится. Маман пребывала в депрессии. Она никак не могла смириться с подсдувшимся авторитетом семьи, а потом, по пошлой классике жанра, взяла в привычку пачками жрать антидепрессанты.

15

Из школы меня все-таки исключили. Как сказала Элен, у меня серьезные проблемы и я могу плохо влиять на одноклассников. Стентону я тоже изрядно успел надоесть. Выперли меня под благовидным соусом из лживой заботы и лживого сочувствия. Мать его! Знали бы вы как сильно я старался остаться в школе. Тики мои несколько отступили за два года жесткой травли организма медикаментами, но зато, во всей своей красе выросли на плодородной почве пубертатного периода мои порочные наклонности. Как ни боролся я с собой, как не говорил я себе, что надо оставаться в струе, в потоке, в классе, я не мог перебороть эту безумную страсть. Я успел облапать практически каждую девчонку в школе, да что там, я не пропускал ни единой школьной учительницы, но апофеозом и отправной точкой моего дальнейшего падения послужил устроенный мной в школьном дворе фейерверк. Видели бы вы как круто это было, как эффектно. Высыпали все они, каждый из них, взбудораженные, взволнованные, испуганные. Некоторые из них пришли в восторг от моей выходки, я видел зависть в глазах школьных хулиганов — они никогда бы на такое не решились, так как боялись получить пиздюлей от родителей, в виде домашнего ареста, запрета на сладкое или еще какое-нибудь сомнительное наказание. Они боялись лишиться того, чего у меня никогда не было. Учителя же, эти высокомерные занозы в заднице, они были в ужасе. Как такое могли произойти прям под их благопристойными носами. А что если бы начался пожар, вопрошали они. А что если бы кто-то пострадал? А что если бы пострадал он сам? А что если бы земля к черту взорвалась? Эти мудаки придумывали самые невероятные истории, пытались отыскать во мне истинное злое, а в мыслях моих — ужасный замысел. Я сразу же пожалел о содеянном. Сразу стало очевидно, что на этот раз не обойтись даже пилюлями, но как бы не корил я себя за все свои мерзкие выходки, где-то в глубине души я понимал, что только это, только такой всплеск эмоций позволял мне оставаться в трезвом уме. Ведь каждая гадость, которую я выкидывал, на время освобождала меня от мучительной власти уничтожающих меня обсессий.

Родителей вызвали в школу. Моих подавленных, сдувшихся родителей. Видели бы вы как жалко они выглядели, как висел на отце его поношенный пиджак, как некрасиво выпирали жировые складки под резинками коротких рукавов на руках моей еще больше располневшей матери, видели бы вы как оправдывались они за меня, как публично признавали провал своей родительской миссии. Бедные, бедные мои родители. С каждым годом я испытывал к ним все больше жалости. Но вместе с жалостью росло и мое презрение к ним. Я понимал, они боролись не за меня, они боролись за свое доброе имя.

Меня решили определить в школу-интернат для сложных подростков. Мои родители разве что не распяли себя, чтобы избежать этого. Но другого пути не было. Они и сами понимали — это лучшее из зол. Мать рыдала весь вечер, она не знала как вести себя с друзьями из общины, как смотреть им в глаза. Она плакала и плакала и кричала на меня. Впервые за всю свою жизнь, я услышал как это несчастная женщина кричит. Она кричала на меня и говорила, что я опозорил семью, что я уничтожил семью. Отец вел себя более сдержанно. Я видел как он мечется между желанием проклясть меня и желание поддержать меня. Но когда я, не выдержав гнусного писклявого голоса матери, попросил ее в конце концов заткнуться, все в голове отца вдруг встало на свои места. И он пошел еще дальше матери. Он сказал, что лучше бы я умер вместо Колина. Та-дам! Вот она, одна единственная фраза, выписанная в качестве итога четырнадцати лет моей жизни. Но у меня еще было время на то, чтобы все исправить. Их же время стремительно кончалось.

16

Рик Годдард оказался отличным малым. Мы с ним сразу сошлись, словно давно знали друг друга. Рик был старше меня на 3 года. Это был его предпоследний год в интернате. Рик взял меня так сказать под крыло, чтобы другие не обижали. Он пользовался бешеным авторитетом, несмотря на то что внешне выглядел как жалкий задрот-очкарик. Я всегда поражался таким как Рик. Он мог завязать разговор с любым. Даже наши учителя-надзиратели испытывали к Рику особое уважение. Я не слышал, чтобы хоть кто-то из них резко или нелестно отозвался о Рике. Не знаю, что Рик нашел во мне. Но мы стали закадычными друзьями.

Черт какое же это прекрасное чувство, когда ты вдруг понимаешь, что ты не один во вселенной. Что кому-то до тебя есть дело. Вот на самом деле. Не из долга, не из приличия, не из вежливости, а потому что интересно. В Рике я отыскал все, чего у меня не было так долго — и отца, и друга, и старшего брата. Не подумайте, я любил Колина. Но его никогда не было рядом. Я не осуждаю его за это. Я понимаю его. Будь я на месте Колина, я бы вел себя ровно также — две недели и досвидос. Возможно, будь Колин жив, мы бы сошлись сейчас, сейчас бы у нас были общие темы, но Колина нет и его не вернуть.

С Риком, я просто вытащил счастливый билет. Знал бы я об этом раньше, я бы давно выкинул какую-нибудь хуйню, чтобы меня запекли в это недозону. Неисповедимы пути Господни. Отец бы точно сказал это фразу. Я уверен, а потом привел был расширенное толкование. Познакомившись с Риком, я все понял про отца. Вся эта привязка отца к учению, вся его страсть к цитированию, это от кретинизма. Когда не знаешь что сказать, когда ты импотент в мыслетворении, ты пробегаешь к уже сказанному и беспроигрышному, принятому обществом. Рик почти ни хрена ни о чем не знал. Его оперативной памяти хватало ровно на то, чтобы подготовиться к тесту, сдать его и благополучно забыть. Но черт, слышали бы вы как он разговаривал. Как он общался. Какие мысли он изрекал. Мысли, даже намек на которые никогда не посещал мою набитую цитатами из библии и прочих богословских книг голову. Я мог часами слушать Рика. Он постоянно размышлял о чем-то, эдакий философ-недоучка. У Рика были большие планы на жизнь. Он мечтал покорить Голливуд и делать настоящее кино.

«Нужно вдохнуть жизнь в эту клоаку напичканную дерьмом и розовыми соплями. Я буду делать настоящее правдивое кино, о таких как мы, понимаешь?» — Рик сидел на подоконнике, свесив ноги и курил спизженные у ночного охранника сигареты. Этот мудак постоянно спал на работе. И каждый раз, когда он просыпался мы слышали как громко он чертыхался. Он куда только не совал свои сигареты, чуть ли не в задницу запихивал, что мы не могли их спиздить. Но увалень спал так крепко, что его без анестезии на органы можно было порезать и он наверно не пикнул бы даже.

Рик запрещал мне курить. Говорил, что не стоит мне привыкать к этой дряни. Я слушался Рика, так, как не слушался никого в своей жизни. Он казался мне таким взрослым, умудренным опытом парнем, что я даже испытывал некоторое благоговение перед ним. Он знал каждую камеру в корпусе, где они расположены и как снимают. А потому мы беспроблемно слонялись по корпусу ночами. Это было круто. Мы перебегали из одного безопасного места в другое, просто так, без всякой цели. Особенно круто было на выходных, когда почти все разъезжались по домам. Казалось, что мы становились хозяевами этого городка. Нам принадлежал не только корпус в целом, но и комната каждого из учащихся. Рик любил дурачиться и строить из себя мисис Вочански — нашу заведующую воспитательной части. Он заходил в какую-нибудь пустую комнату, делал сложное лицо, ровно такое, как делала и сама Вочански и отчитывал ученика, чью роль временно исполняла подушка. Но подушка свирепела и управляемая мной безжалостно пиздила лже-Вочански.

Родители редко меня забирали на выходных. Интернат слишком далеко от дома, говорили они. Пробки туда-обратно. Оправдывались они. Но я то знал, они просто не хотели меня видеть. Я был живым свидетельством их спущенной коту под хвост жизни. За Риком не приезжали вообще. Он никогда не рассказывал о своей семье, ничего не говорил о своем прошлом. Я как-то попытался спросить его об этом, но Рик лишь огрызнулся. С тех пор я не лез к нему в душу. Мне достаточно было того, что он просто был в моей жизни, сегодня, сейчас.

Да! Это было круто. Наш корпус. Наши выходные. Мы — я и Рик. Наши силуэты просвечивают в окне. Рик курит и говорит. Много-много говорит. Я его слушаю. Казалось луна, только и появлялась на небосводе, для того чтобы светить нам. Мне и Рику.

17

«Научиться бы говорить спасибо на каждый кинутый в твой адрес камень. Спасибо.

Очень просто. Семь букв. Всего лишь семь гребаных букв. И все. Ты вдруг становишься непобедимой глыбой, непотопляемой, неуязвимой, железобетонной, мать его, глыбой. И никому, ничему не проникнуть внутрь, кроме того, что доставляет самому тебе. Достичь максимального «все в тебе» и не зависеть, даже самую малость, от того, что вне. Чтобы никто, ни один, мать его, недоношенный уебок не смог сломать тебя. Просто говорить спасибо. И все. Что еще надо? Спасибо. Спасибо как щит. Спасибо как противоракетная оборона. Спасибо как демонстрация максимального похуизма, — понимаешь о чем я?» — Рик пялился на небо. В ту ночь оно было особенно светлым. Звезды все, словно сговорившись, выползли из своих галактических нор и устроили световое шоу. Рик ждал этой ночи. Он где-то услышал, что будет то ли парад планет, то ли еще какая-то астрономическая сказка. Потому мы ровно в десять вечера уселись на подоконнике, предварительно прихватив сигареты для Рика и чипсы для меня. Нам повезло — были выходные. Последние теплые деньки перед стремительно надвигающейся зимой. Рик сказал, что астрономическое чудо предстанет перед нашими глазами где-то между одиннадцатью вечера и четырьмя утра. Твою ж мать, подумал я тогда. Блядь. Пять часов ожидания. Сказать честно, меня вся эта научная поебень мало интересовала. Но я знал, как она была интересна Рику. Рик жил впечатлениями. Он словно губка впитывал их в себя, жадно и без разбора, все что угодно, а потом опустошал себя, освобождая место для нового и непознанного, выжимал себя, выдавливал все накопленное, всю смесь знаний, предрассудков, лжи и кристально чистой правды до последний капли, превращая все это э в свои мысли, теории, убеждения. Во все то, чем я заслушивался. Я знал, что Рику необходимы новые впечатления, новый опыт. В нашей школе мы проживали одну и ту же рутину изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц. Одно и то же. Подъем, завтрак, уроки, ланч, уроки, обед, спорт, отдых, ужин, отдых. Каждый день. Раз в месяц мы выбирались в свет. Музей, кино, еще что-нибудь. Естественно, в большинстве своем ученики тусовались и того чаще — родители забирали их как среди недели на вечер в кино, так и на выходные. Нам же с Риком приходилось искать впечатления и приключения в привычном до чертиков антураже и в самих себе.

«Понимаешь, все эти наши загоны, страхи — это ведь чушь полная! Нет ничего страшнее, чем ты сам. Только ты сам по-настоящему можешь себя уничтожить. Вот посмотри, Конни. Все эти твои тики — вот как думаешь, откуда они взялись? Не могли же они просто так появиться?» — Рик посмотрел на меня с таким умным видом, слегка сощурив глаза, типа, он и так все знает и дает мне шанс проявить свои умственные способности. Но тогда я был совсем пиздюком и не понимал этого. Я замялся.

«Вообще-то они просто так и появились. Знаешь, в один день», — пробурчал я. Черт, мне было стыдно, что я не смог как-то позаумнее ответить ему.

«Это тебе так кажется, что раз — и появились. Всему есть причина, Конни. Отыщи ее — и ты победишь в этой схватке, усек?» — Рик швырнул бычок в открытое окно. Я промычал что-то невнятное в ответ, пообещал покопаться в себе, так сказать. Чтобы окончательно завершить этот сложный для меня разговор, я перебрался на кровать и, растянувшись на колючем синем одеяле, попросил Рика поподробнее рассказать про это якобы важное астрономическое событие, которого мы тут как идиоты ждем. Рик с энтузиазмом принялся рассказывать все, что он знал о звездах и о Вселенной. Он был убежден — мы не одни во Вселенной и привел пару сомнительных доводов. Но я, на самом деле, почти не слушал. Я просто пялился на него и радовался, что есть кто-то, с кем можно вот так просто попиздеть ясной ночью. С кем-то, кто невероятно сильно любит жизнь. Это было так ново для меня, так непривычно. Ведь каждый, кого я знал, был способен лишь имитировать жизнь, вешать на нее ярлыки, маячки, которые помогали не рассыпаться на куски. Рик, в своей непосредственности был единственно целостным, единственно здоровым и настоящим. Я пообещал себе, уже сонный, что непременно буду таким же. Научусь этому всему у Рика. Я дал себе слово, что тоже когда-то буду смело размышлять о действительности, вырвавшись из вязкого болота представлений о должном, и буду не только протестовать против этих представлений, как я делал до того момента, — я попросту перестану ощущать их груз на себе. Только тогда я освобожусь. Только тогда я наконец научусь жить. Сверхзадача, которую я поклялся выполнить, чего бы мне это ни стоило.

18

Как вы понимаете, задачу я не выполнил. Сколько бы я не стремился к лучшему, большему, высшему, я оставался таким же мелким паршивым парнишкой, который привык огребать авансом и также авансом всех ненавидеть. Сколько не старался я взращивать в себе что-то хорошее, полезное, доброе, все попытки мои заканчивались провалом.

Я был дураком. Впрочем, остаюсь таким же и сейчас.

Тем не менее, я был на хорошем счету в школе. Учителя в большинстве своем относились ко мне вполне сносно, а некоторые — даже с сочувствием. Они ведь все знали и видели. За год учебы я ни разу не был у родителей. Нельзя сказать, что они совсем забили на меня, нет, они звонили примерно 2 раза в месяц — 1 раз мне, второй — директору; исправно платили школьные взносы и каждое первое число присылали мне карманных денег.

К моим пятнадцати, между мной и родителями лежала бездна и даже если бы в один день мы вдруг решили ее преодолеть — это было бы невозможно. Слишком много боли мы причинили друг другу. Слишком глубоко было непонимание между мной и ними. Не было пути назад. А попытки делать вид, что все в порядке — только травмировали каждого из нас.

Конечно, родители по-своему любили меня. Своей странной, больной любовью. Они любили меня просто по факту моего существования, очень бытовой любовью. Любовью долженствования. Они не принимали меня и не понимали меня, я был как ярмо на их шеях. Словно бремя, несли они меня и терпели. И чем дольше мы находились в разлуке, тем драматичней становились наши встречи. Сразу после моего определения в интернат, они продали дом и переехали в другой город. Бедолаги не выдержали призраков прошлого и давления общественности. Их обсуждали, осуждали, строили на счет семьи нашей догадки — страшные и дремучие. Клиентов у отца поубивалось, а мать потихоньку сходила с ума в доме, где ничего не напоминало о хорошем.

Полностью разорвать свои отношения со мной они не могли, не хотели, не сумели бы. Все же я был их ребенком, хоть они и считали меня одержимым, если уже не дьяволом, так так точно собственным безумием. В первую очередь для себя, они находили миллионы причин не видеть меня. А мне это было не особо и нужно.

Там, в их новом городе, в их новой жизни я был не к месту, не к образу, не к попытке. Мой вид причинял им боль. Философы до сих пор спорят о взаимосвязи между телом и сознанием. Является ли чувство, эмоция физически обусловленной или нечто большим? Обычная физиологическая боль — это результат раздражения ноницепторов, представленных с-волокнами. Поранил ты кожу, а тут опа и твои с-волокна начинают проводить раздражение со скоростью до двух метров в секунду. Они предупреждают нас о том, что что-то идет не так. Они спасают нас. Делая нас уязвимыми, они, тем не менее, обеспечивают наше выживание. Но я ведь не ранил родителей, я не вспорол им животы, я не подпалил их, я не превратил их кости в фарш с помощью бейсбольной биты. Я физически не сделал им ничего плохого. Так почему возникает эмоциональная боль? Имеет ли этот вид боли отношение к раздражению с-волокон и можно ли ее снять закинувшись обыкновенным ибупрофеном? Почему эта боль не лечится ничем, кроме как временем? Несправедливо, мать его.

Боль неотступно следовала за моими родителями. Они сбежали от нее, они попытались забыть ее в старом городе, оставить там, бросить. Но они не могли выбросить меня и я маячил, снова и снова раздражая их, заставляя их вспоминать и испытывать боль.

Я видел это. В движениях отца, во взглядах матери. Они приехали за мной. Летние каникулы. Будь у них возможно оплатить полный пансионат на лето — они бы так и сделали, не задумываясь. Но отец сменил машину на новенький форд белого цвета — видимо желание щеголять на новой тачке было сильнее желания не видеть меня. Сказать честно, это мне даже польстило. Отец, кстати, изменился в лучшую сторону. Похудел и слегка посвежел. Мать же продолжала стремительно чахнуть. Ей было всего сорок, но выглядела она как раскабаневшая старуха. Как можно было так растолстеть за гребанные девять месяцев? Они стояли у машины. Два чужих мне человека. И мне предстояло провести с ними полтора долгих месяца. С ними и без Рика. Рик остался в школе. Как обычно, Рик остался там. С тяжелым сердцем предвкушал я наше расставание, и поклялся писать ему каждую неделю.

Прежде чем сесть в машину, я посмотрел на окна корпуса. Рик стоял там, у моего окна, и смотрел мне вслед. Впервые мне показалось, что Рик чем-то озабочен. И вдруг я понял. Я вспомнил его слова. Я вспомнил его взгляды. Он говорил мне — береги. Он говорил мне — хорошо проведи время. Он смотрел на меня — счастливчик. Он смотрел на меня — не все так плохо. И вдруг я понял. Я понял, что Рику страшно не хватает даже таких мимолетных встреч даже с такой никудышной семьей. Я помахал ему. Рик без особых эмоций помахал мне в ответ и, резко развернувшись, скрылся в комнате.

«Садись в машину, сынок» — отец попытался проявить радушие. Он даже приобнял меня при встрече. Вообще, у меня иногда возникают странные мысли, что он мог быть вполне себе нормальным мужиком. Мать же была строга и демонстративно вежлива. Она поцеловала меня в лоб и тут же скрылась на переднем сидении. Я тоже вел себя не особо приветливо. Я холодно поздоровался с обоими и был не сильно многословен на протяжении всей поездки. А это ни много ни мало — миль двести.

Я все думал, почему они решили пропереть весь этот путь вдвоем? Почему отец сам не приехал за мной? Какая разница, молчать вдвоем или втроем? Ведь именно этим мы и занимались всю дорогу — молчали.

Часть пути мы ехали вдоль национального заповедника. Я пялился в окно. Черт. Как же было красиво. Все эти деревья. Одно за другим. Такие они огромные. Большие. Полные. Не то что мы — хрупкие тростинки, готовые раскрошиться в песок при любом противодействии. Мы слабые, такие слабые, слишком чувствительны для мира, слишком много впускающие внутрь, в себя — туда, где место только свету. Видели бы вы те деревья, именно те, что-то особенное в них было, какая-то вековая мощь и мудрость. Словно они прошли давно уже все то, что мы переживаем сейчас, мы — человеки. Словно раньше, прежде чем прорасти корнями в почву и вознести свои ветви к небу, на дно и в небо, вниз и вверх, словно до этого они жили также как мы, также рефлексировали, страдали, и испытывали боль. А потом, потом они вдруг все поняли про жизнь. И стоят по сей день. Между дном и небом. Прошлая раса. Прошлое человечество.

Возможно мы и сами когда-то превратимся в таких же немых мудрецов. И

будем радоваться дождю. И будем благодарить за солнце.

Казалось, мы ехали бесконечно. И бесконечно стояла эта гробовая тишина. Я видел как отец и мать переглядываются. Отец хотел пару раз завязать разговор, но я отвечал односложно. Мне не хотелось сейчас ни с кем разговаривать. Мне нравилось смотреть на дорогу, на деревья и думать, думать, думать.

Мать уснула, свесив голову вниз, так, что все четыре ее подбородка сжались в гармошку. Черт как же она храпела. Я и представить не мог, что бабы могут так храпеть. Отец продолжать поглядывать то ли на меня, то ли просто на дорогу, через зеркало заднего видения. Мы проехали участок с национальным парком. И я притворился спящим, чтобы напрочь исключить возможность диалога с отцом.

Когда я проснулся, отец уже парковался. Признаюсь, домик был очень симпатичным. Меньше чем предыдущий, но милый и аккуратный. Судя по тому, какой чудесный палисадник раскинулся на заднем дворе — родители времени зря не теряли. Там же была уютно обустроенная беседка для барбекью. Такой обывательский рай. Родители всегда стремились к этому. И несмотря на дерьмо, в которое их швыряла жизнь последние несколько лет, они целенаправленно шли к своей мечте о бюргерской безмятежной жизни с баркебю по выходным, с кредитной тачкой, с поездками пару раз в год к каким-нибудь сомнительным достопримечательностям или на море. Они даже собачку себе завели. Мелкую такую визгливую собачонку. Мать чуть ли не в десны с ней целовалась.

Внутри дома все тоже было мило и прилично. Так как должно быть у добропорядочных людей. Я прошелся по первому этажу — на тумбе под телевизором стояли фотографии — фото родителей в день свадьбы, пару фото папы в студенчестве и довольно свежее фото мамы. Так стоп. Я прихренел. Она была беременна на фото. Черт. Вот поворот. Ни одного фото меня или Колина. Зато фото животика мамы. Понимаете? Черт. У меня будет брат или сестра, пронеслось в голове. Их дубль два, попытка номер два, старческий заебон. Они просто выпилили нас с Колином из своей жизни. Меня живого, Колина мертвого. Словно нас и не было.

Спустилась маман, уже не скрывая под бесформенным платьем свой огромный живот. Отец перехватил мой взгляд.

«Мы с мамой решили, что нужно попробовать… что мы еще не так стары. Колина нет. Ты вырос» — отец не то чтобы оправдывался, но ему определенно было неудобно, неловко. Мать же не потрудилась сказать мне и слова и принялась заниматься тем, чем она занималась всегда.

«Я испеку твое любимое печенье с шоколадной крошкой!» — блять, она меня просто подъебывала. Понимаете? Мое любимое печенье с шоколадной крошкой? Да я ненавидел его. Я его терпеть не мог. Сука. Я еле сдержал себя, чтобы не влепить этой свихнувшийся идиотке по роже. Блять. «Ну и кого мне ждать — брата, сестру?» — я обратился к отцу.

«Мы еще не узнавали. На все воля Божья, — он сказал это с каким-то надрывом в голосе, а потом резко перевел тему — ну, поднимайся наверх. Справа увидишь гостевую».

На втором этаже было три комнаты — родительская, детская, оформленная в нейтральных тонах, но все равно с бабскими рюшами и бантами и гостевая, как сказал отец. Гостевая. Не подумайте, мне реально было плевать. Вот честно. Мне было плевать. Нахер они мне сдались. Но сам факт. Блять, почему так нечестно? Почему так, мать его, нечестно? Я не думал, что человеку так легко найти замену. Они, мать их, готовили замену как мне, так и Колину. Мы не удались. И они взяли право на второй шанс. Теперь то понятно, беременность, переезд, новая тачка — естественно, они не смогли оплатить мой летний пансионат. Они совершенно правильно вкладывались в новую жизнь. А мой летний приезд был всего лишь неприятной, но сносной издержкой. Я плюхнулся на кровать. На гостевую кровать. Кто интересно тут будет гостить? Отец Джереми наверно? А может они и с ним порвали все отношения? Черт их знал. Даже в свои лучшие времена, они не часто принимали гостей.

Я посмотрел в окно за кроватью. Во дворе, в новом дворе, резвилась новая собачонка. Мои родители начинали новую жизнь. Они уже ее начали. Новый дом, новая тачка, новая работа, новый собака, новый ребенок, мать его. Я был и правда лишним на этом празднике жизни. Нужно валить отсюда, решил я. У меня были неплохие сбережения. Все то, что родители присылали мне этот год, я не потратил ни цента, по сто пятьдесят долларов в месяц, тысяча триста пятьдесят итого, добавьте к ним подарок на рождество в пятьдесят баксов и столько же на день рождение и отнимите по десять баксов за каждый месяц из 9. Итого, тысяча четыреста пятьдесят долларов минус девяносто равняется тысяче триста шестидесяти. Мне не хватало сто сорока баксов, чтобы оплатить летний пансион. Ну уж эти деньги они точно накинут сверху. Мое пребывание дома определенно обойдется дороже, не говоря уж об эмоциональном дискомфорте который испытаем все мы. Я достал из сумки аккуратно сложенные купюры. Пересчитал. Ровно тысяча триста шестьдесят долларов. Блять. Вот только зря потратили столько времени на дорогу. Нужно было им сразу предложить такой расклад. Сопливый придурок, я видимо все еще на что-то надеялся.

Я поправил кровать за собой и спустился вниз. Мать с отцом о чем-то шептались. Два чужих мне человека о чем-то шептались. Я кинул деньги на стол.

«Может закончим этот цирк?» — меня трясло. Вы и представить себе не можете как больно мне было. Черт, да я и сам не мог этого представить. Я не нуждался в своих родителях, я не скучал по ним, я злился и бесился на них, когда они лезли ко мне, я ненавидел их, когда они пытались ломать и давить меня. Черт! Но как же, мать его, больно понимать, что тебя просто нахуй вычеркнули из жизни. Вычеркнули. Поставили крест на еще не выкопанной могиле. Так, чтобы понятно были куда идти. Это было не эмоциональное — «пошел вон» или «видеть тебя не хочу». Это было взвешенное решение, обдуманное — начать жизнь с чистого листа. И они его приняли. А я стоял там, раскрасневшийся, жалкий, в растрепанных чувствах и думал только об одном — мне то куда девать? Мне то куда идти? Мне то с кем себя ассоциировать? Кто я вообще такой, мать его?

18.

Я тихо проскользнул в свою комнату. Так, чтобы меня никто не видел. Даже Рик. Мне хотелось побыть одному. Мне хотелось скрыться в этих четырех стенах. Чтобы дверь приросла к косяку и никогда не смогла открыться. Чтобы я слышал мир снаружи, чувствовал его, но никогда к нему не прикасался. Мир — опасная враждебная штука, особенно сейчас, когда мы лишены единения с природой и живем лишь по-нашим изуверским человеческим правилам. Правилам с лицом, но без души.

Машина неслась по трассе. В машине было двое — я и отец. В машине было два молчания. Два ожидания. Два смятения. Отец крутил руль. Ремень безопасности рассекал его туловище по диагонали, впиваясь в набитую пухом толстую куртку. Я смотрел внимательно на этого чужого незнакомого мне человека.

«Не обижайся на нее…» — он пытался оправдать мать, с радостью поддержавшую мое предложение остаться на лето в интернате. Она смотрела на меня. Эта женщина, еще пятнадцать лет назад корчившаяся в родовых схватках, радовавшаяся моему появлению на свет, словно животное, словно кошка, словно корова, она думала только о выживании, о благополучии плода внутри себя. Агрессивная самка, готовая сожрать своих более старших детей, если они будут представлять угрозу ее беременности. Моя мать. Животное. Я был угрозой, психологически нестабильной деталью, болезненным воспоминанием, препятствием на пути к новой жизни, ко второму шансу.

Мы сразу выехали с отцом. Не было смысла тянуть. Мне было слишком плохо для того, чтобы изображать безразличие. Я видел, что и отцу было нелегко. Эта озабоченность ситуацией читалась в нем, в его мимике, в его движениях, в его интонациях. Видимо, все дело было в его чертовом малодушии и желании всегда выполнить свою роль на ура. Мамаша тут оказалась покруче его. Она без сантиментов перечеркнула все прошлое. Самка, животное. Таких как она не терзают сомнения, переживания; такие люди, они не склонны к самокопанию, анализу, рефлексии, все что их беспокоит — лишь насущные потребности, лишь выживание.

«Мы давали тебе шанс, Конни!» — говорил отец.

«Мы делали все что могли» — смотрел он на меня.

«Ты не оставил нам выбора» — успокаивал он себя.

«Не просри свою жизнь» — убеждал он меня так словно и сам сумел не просрать свою.

«Время беспощадно» — предупреждал он меня.

«У тебя все впереди» — уговаривал он самого себя.

У него все впереди, вот что он на самом деле думал. Выкидывая меня, он вытаскивал билет в новую жизнь, верил он. Выкидывая меня, он выкидывал и себя из прошлого и становился на пороге будущего, надеялся он. Но это, это чушь собачья. Нет ничего у него на горизонте — лишь неминуемое приближения конца. Ему не избавиться, не забыться, не скрыться от своей уже просранной жизни. И не я виной этому. И не Колин. Лишь он сам. Лишь его ложные установки. Лишь его ложные убеждения. Лишь его трусливая душонка. Даже вот эта его новая жизнь. Нет тут ничего смелого, нового, свежего. Это лишь бегство, трусливое бегство от призраков прошлого. Трусливое, вынужденное, тщетное бегство. Так что заткнитесь все вы, каждый, кто скажет, что это нелегко, бросить все в пятьдесят и начать жизнь заново. Вот нихуя. Нихуя это несложно. Несложно сменить болото на пока еще чистый водоем. Раз плюнуть, как уже задыхаешься от зловоний. Но они и эту новую жизнь засрут. Поверьте мне на слово. Куда бы мы не бежали, мы не сможем убежать от самих себя.

Я проскользнул в свою комнату. Я хотел побыть один. Лишь я и четыре стены. Только я и стены. Я не хотел ни Рика, ни кого-либо еще. Я вдруг оказался в этом мир совершенно один. Один, мать его. Отделенный от всего, от любой общности. Есть лишь только я и мир. Вот что такое свобода. Я ощутил эту свободу внутри себя. Она волновала меня и пугала. Очень страшно осознавать свою отделенность от привычного мира, от мира,. который казалось является частью тебя. Страшно осозновать, что как ни крути, мы все равно одни, каждый из нас один даже когда ты обнимаешь своего новорожденного ребенка, или целуешь любимую супругу в пятидесятилетнюю годовщину свадьбы, или находишь единомышленников и дышишь с ними в такт. Ты все равно один. Один. Я вдруг осознал это в полной степени. Осознал это бремя свободы, бремя одиночества. И это осознание просто снесло мне бошку.

Машина отца исчезла за поворотом.

«Прощай отец» — сказал я.

«Прощай мать» — крикнул я.

В тот момент я понял, что нет дороги назад.

19

Верить или нет. Ваше право. Я человек конченный. Меня уже ничего не спасет. Меня не вытащить из дерьма, в котором я очутился. Не отмыться мне от него, не отделаться. Словно вторая кожа, приросло оно ко мне. Есть ли в этом какой-то высший божественный промысел или же это просто напросто стечение обстоятельств, я не знаю, да и не надо оно. Единственно, что для меня очевидно — я оказался на периферии добропорядочного мира. Я чужд этому миру, равно настолько настоль он чужд мне.

Я не помню, сколько я просидел в одиночестве в комнате. Я слонялся от стены к стене, от мысли к мысли. Я пялился в окно, словно надеялся найти ответы на мои вопросы там, в этом торжестве лета, в этой зеленой листве деревьев, которую трепал легкий ветерок, в этих солнечных лучах, бегающих по вчерашним лужам и бесцеремонно врывающихся в окна, в этом воздухе, пропитанном теплом и ожиданиями лучшего, в этом безоблачном небе, добродушно взирающем на нас со своих неосязаемых высот.

Раздался стук в дверь. Я знал, что это был Рик. Мой добрый друг Рик. Единственный человек, которому я был важен. Я открыл дверь. Рик смотрел на меня в упор. Господи. Видели бы вы этот взгляд. Рик все понял. Рику не нужны были мои объяснения, рассказы. Он и так знал все. Рик. Я бросился ему на шею. Я прижался к нему что было силы, так словно хотел понять — реален ли он, материален ли. Я не знаю, что на меня нашло. Я не хотел выпускать его из своих объятий. Я чувствовал, что Рику было неловко. Его смущали эти объятия, его смущало мое горячее дыхание у него на шее, на его загорелой, длинной шее, его смущали мои руки у него на спине, мои пальцы, которые впивались ему в спину. Но он стоял там. Он не швырнул меня, не оттолкнул. Он стоял там, принимая меня.

«Я люблю тебя, — сказал я, — как же сильно я люблю тебя».

«Я тоже люблю тебя, Конни. Все будет хорошо» — Рик потрепал меня по волосам.

Впереди у нас было целое лето. Целое лето для нас двоих. Целое лето для меня и Рика.

Это было отличное время. Мы болтали целыми днями, делились планами и надеждами. Последнее лето Рика в школе. Следующим летом, Рик уже пустится в свободное плаванье.

«Я сразу же метнусь в Голливуд» — говорил он и был уверен в том, что все сложится непременно удачно. Он в мельчайших подробностях рассказывал мне о своем пути к успеху, об ожидающих его славе и деньгах.

А я, я страшно ревновал. Я не хотел отпускать Рика. Ведь что же тогда останется мне?

«А что делать мне?» — спрашивал я и отворачивался от него.

«Не дури» — Рик, как обычно, трепал меня по волосам и улыбался. Своей самой честной и искренней улыбкой. Своей беззаботной улыбкой. Мне никогда не удавалось так легко улыбаться. И я дал себе еще одно обещание — научиться улыбаться также беззаботно как Рик. Полностью растворяться в этом минутном счастье, не думаю ни о том, что до, ни о том, что после. Просто ловить момент, как говорил Рик.

«Главное, ловить момент, Конни. Ты должен научиться этому. Если бы я так как ты фиксировался на всем, что меня окружало всю мою жизнь, я бы давно свихнулся, понимаешь? Вот сейчас тебе кайфово? Так думай об этом. Нет. Даже думать об этом не надо. Просто наслаждайся этим моментом. И так каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Каждый год и каждую неделю в году. Это меняет жизнь. Поверь мне» — мы валялись на траве и пялились на небо.

«Усек?» — Рик повернулся ко мне.

«Усек» — я повернулся к нему.

Черт. Как же нам было хорошо. Я уже и думать забыл о родителях, о том, как они вышвырнули меня, о том, как они нечестно взяли себе право на второй шанс. Черт с ними. Кстати, к концу лета, и от моих тиков не осталось и следа. Словно и не было их никогда. Меня не тянуло ни к дневнику, ни к ручке. Я не помечал ничего, и старательно следовал совету Рика ловить момент.

20

Первая половина наступившего учебного года была спокойная, без особых происшествий. Мы с Риком не расставались. Это ведь был его последний год в школе, и я пытался урвать каждую секунду с Риком авансом, наперед, так, чтобы было что смаковать в унылые дни, когда Рика уже не будет со мной в этом привычном до тошноты школьном дворе.

Родители продолжали исправно высылать мои ежемесячные карманные деньги. Школьный психолог не без гордости отмечал, что мое психоэмоциоанальное состояние стало гораздо лучше.

Жизнь, казалось бы, налаживалась. Рождественские каникулы я провел в школе, с Риком. Рик ни о чем не мог думать, кроме как о своем скором выпуске и все расписывал планы на свою взрослую жизнь. Я тоже, как ни странно, осмелел и даже время от времени предавался мечтаниям вместе с ним. Но так как у меня не было ни четких убеждений, ни желаний, я подхватил идею своего друга покорить Голивуд и представлял себя эксцентричным сценаристом. Рику эта идея очень понравилась. Мы твердо решили работать вместе и даже написали одну коротенькую пьеску о наших школьных буднях.

Рик в это время стал сходить с ума по Сальвадору Дали. И даже отрастил себе жиденькие усики. Он все меньше общался с другими учениками школы и вел себя нарочито вызывающе и странно. Он говорил, что воспитывает в себе гения, как Дали. Как-то в столовой, во время ланча, Рик поцеловал меня на глазах у всех. Видели бы вы лица остальных учеников. Сказать, что они прихренели — ничего не сказать. Джо Би, школьный авторитет, смачно сплюнул и демонстративно вышел из столовой в сопровождении своей верной свиты. Рик хохотал, а я пытался запомнить вкус его губ. Как ни крути, за Риком еще держался авторитет прошлых лет, а я чуть было не отхватил пиздюлей. Гомофобия, в среде таких отморозков как мы, дело привычное.

Остаток дня я просидел в школьном дворе, чуть не окоченев от холода. Весна, хоть и была в самом разгаре, но вечерами скупилась на свет и тепло — едва солнце заходило за облака, температура сразу падала. Я смотрел вниз на землю, разглядывая травинки вечнозеленого газона и пытался сосчитать сколько их лежит между двумя моими ногами. На самом деле, мне было плевать как на травинки, так и на их количество, я просто пытался занять свою голову чем угодно, лишь бы не думать о том поцелуе. Я был в смятении, я не мог объяснить себе ни поцелуй, ни свою реакцию на него. Я помню как Рик рассмеялся, когда Джо Би вышел. Как губы его растянулись, обнажив длинные крупные зубы, покрытые легким желтоватым налетом, как грудь его затряслась в смехе, его худощавая, узкая грудная клетка, к которой так часто хотелось мне прижаться, как плечи его, острые, вздернулись вверх, как шея его вытянулась, откидывая назад голову и как заходил кадык под его натянутой смуглой кожей — мне так хотелось прильнуть к этой коже, и вдохнуть ее запах оливкового цвета. Он смеялся. Пока я старательно сдерживал себя, пока я закусывал себе губы и крепко стискивал зубы, пока я пытался пялиться куда угодно, только не на него.

«Черт, какой же я идиот» — я драл пальцами траву, машинально, резко и быстро, так что пару раз даже порезался тонкими ребрами травинок.

«Конни, ты что забыл, сегодня парад планет!» — Рик бесцеремонно уселся рядом со мной, не сильно переживая о том, нужно ли мне его общество. Таков уж Рик, он свободен в своей непосредственности. Он лишен этой идиотской привычки думать за других и мнить себя, если не идиотом, та занудой.

«Ты не окоченел тут сидеть? Вставай давай!» — Рик не обращал внимание на то, что я молчу, на то, что я подавлен. Он уже привык видеть меня в себе, сосредоточенного на внутренних демонах. Мне с трудом удалось оторвать свою задницу от травы — я нехило отсидел ногу. Рик возмущался, он говорил, что если я не поторплюсь, мы не успеем как надо подготовиться к параду планет, «сигареты, чипсы, все как обычно, в общем». Я же волочился, крепко вцепившись пальцами ему в рукав и пытался понять, значит ли тот поцелуй для Рика столько же, сколько он значит для меня?

После этого вечера, я старался не думать о поцелуе, да времени особо не было. Рик фонтанировал идеями и мы в каждую свободную от учебы минуту предавались творчеству. Мы написали с десяток пьесок и я был убежден, одна из них да выстрелит. Рик старательно собирал себе портфолио и решил, что сперва попробует устроиться в какой-нибудь альтернативный театр, с интересным, нестандартным репертуаром. Я не сомневался, что все у него получится и добросовестно придумывал все новые и новые истории для своего лучшего, единственного друга.

Остаток учебного года пролетел как одна неделя. Я даже не успел заметить, как деревья обзавелись свежей упругой листвой, как утро стало приветствовать меня пением птиц, а лицо мое приходилось мыть чудь дольше обычного — в воздухе стояла привычная для тамошнего лета пыль и за день успевала глубоко въесться в кожу.

За пару недель до отъезда Рика время словно остановилось. Дни тянулись бесконечно. Мы оба пребывали в состоянии нервной нетерпеливости, состоянии, которое так часто предшествуют новому. Хотелось,. чтобы все уже решилось. Чтобы Рик уехал, а я остался. Ожидание становилось невыносимым.

Погода стояла чудовищная — солнце пекло с утра и до самого вечера, так, что на улице невозможно было находиться. Вечером, когда оно наконец исчезало, все обитатели школьных корпусов вываливались на улицу, в надежде остыть в вечерней прохладе и вдохнуть порцию свежести, но, уже через какие-нибудь десять минут, вновь скучали в своих комнатках — вечерняя духота казалась мучительнее дневного солнцепека. Духота, эта тяжесть, это бремя воздуха, ощущалась физически — так бывает перед ураганом. И вся природа несмотря на свое внешнее спокойствие, словно замерла, застыла, напрягла все свои мускулы и оголила все свои нервы в ожидании неминуемой стихии.

С каждым днем становилось все тяжелее и тяжелее. Мы разговаривали все меньше. Просто торчали вместе то в комнате, то во дворе, каждый предаваясь своим мыслям, своей печали. Я видел, что Рику было нелегко. Как бы он ни храбрился, ни красовался, что-то внутри щемило у него, что-то сдавливало его грудь, что-то мучило его — разлука ли со мной, страх ли перед неизвестностью или обычный мандраж — я не знал. И где-то в глубине своей души, где-то на подкорке своего сознания, не принимая этого тогда, пугаясь этого, я надеялся, что Рик все же страшится нашей с ним разлуки.

Наконец, настал день Х. Мы стояли с ним босиком на школьном газоне, разгоряченная солнцем трава приятно обжигала ступни, мы перепрыгивали с одной ноги на другую, не желая ни сесть, ни уйти — нас распаляли эмоции, мы пытались надышаться друг другом и наказать друг друга за эту разлуку. Последние силы, минуты перед неизбежным, апофеоз нашего ожидания — его необходимо было прожить вот так. И природа, словно слившись с нами в одно целое, тоже держалась из последних сил. Воздух стал неимоверно тяжелым. Казалось, что он давит на тебя снаружи и распирает тебя изнутри. Солнце неожиданно скрылось в потемневших облаках. Мы ждали такси. И каждая секунда ожидания становилась все темнее и темнее. Небо словно приближалось, опускалось на нас, все ниже и ниже, готовое в любой миг разразиться громом и избавиться от своего бремени, родить его, швырнуть его на наши головы и на наши дороги. Вдалеке, поднимая клубы дыма, мчалась машина. Мы поняли, что это такси Рика. У меня был последний шанс, сейчас или никогда, мне надо было, как воздух, как дыхание, необходимо было спросить у него о поцелуе. Мне было страшно и неловко. Трава быстро остыла, но я продолжал прыгать с ноги на ногу. Я постарался спросить так, между прочим, словно случайно. Спросить так, чтобы он ни о чем не подумал. Я тревожно поглядывал в сторону такси. Они должно вот-вот остановиться. Да, это было именно оно — желтое, пыльные — вечный свидетель разлуки. Я спросил Рика, когда он уже плелся навстречу такси, опустошенный своими переживаниями. Рик, остановившись, нервно рассмеялся. Так, словно я идиот, в такой момент, спрашиваю такую чушь. А потом, потом взгляд его смягчился. Он посмотрел мне в глаза, поправил впивавшуюся ему в плечу лямку сумки.

«Гению позволено все» — он подмигнул мне и потрепал меня по волосам, так, как он всегда делал. Я обомлел. Я, словно вкопанный, словно мумия, словно статуя прирос к своему основанию, к земле. Я смотрел на него, пытаясь переварить его слова. Черт.

«Ты чего напрягся? Можешь расслабиться, видов я на тебя не имею» — Рик громко рассмеялся, заметив мое смятение. Я хмыкнул в ответ и отрицательно помахал головой, так словно, «какой базар, дружище, я и не думал об этом».

Клянусь, я был готов расплакаться как мальчишка.

Водитель уже выполз из такси, и, намекая на то, что пора бы двинуться, распахнул багажник.

«Ну что, я пойду» — Рик обернулся к такси и движением руки попросил водителя подождать.

«Угу» — мне с трудом удавалось сдерживать себя. Я опустил голову и пялился себе под ноги. Главное было не заплакать. Рик крепко обнял меня и дал обещания писать как можно чаще. Я не сказал ни слова и просто мычал, соглашаясь с ним. Я знал, если я открою рот, то непременно превращусь в сопливое дерьмо.

«Все будет круто, Конни» — Рик развернулся и быстро зашагал к такси. С минуты на минуты хлынет ливень. Я не поднимал головы. Я лишь слышал, как хлопнула крышка багажника, а потом, одна за другой — двери в такси. Автомобиль, громко взревев, затрещал по дороге. Я наконец осмелился поднять голову. Там, где еще две минуты назад стоял мой друг, остались лишь клубы желтой пыли и следы от колес. Такси, готовое вот-вот исчезнуть за поворотом, увозило моего друга, моего взрослого, уже совершеннолетнего друга в новую жизнь. Такси увозило Рика в новую жизнь. Я же оставался в старой. В одно мгновенье, поднялся сильный ветер и вслед за ним, словно боясь упустить момент, хлынул ливень. Мне хватило и пары секунд, чтобы промокнуть до нитки, до нижнего белья. Небо, словно новогодняя гирлянда мигало вспышками молнии. Пыль превратилась в коричневатую жижу, в грязь. Я побежал обратно к школе. Кеды мои вязли в грязи, готовые сорваться с моих ног и застыть в этой смеси пыли, земли и влаги. Ступни мои хлюпали в воде, доверху наполнившей тряпичные стенки обуви. Я бежал в школу, в которой меня никто не ждал и понятия не имел, как мне жить дальше.

21

Как и следовало ожидать, лето тянулось бесконечно долго. Длинные, жаркие дни так и ломились в мою комнату, они лезли во все щели, в прорехи между пластинами жалюзи, в оконные бреши. Солнце с раннего утро навязчиво ломилось в мой сон, пытаясь пробраться сквозь веки, сквозь одеяло. Как плотно я не завешивал окна, лето, эта себялюбивая выскочка, находило тысячи способов напомнить мне о своем присутствии.

Каждый день был похож на другой. Школа, со своими многочисленными корпусами погрузилась в приятную дремоту, сонливость торжествовала в каждому углу ее, в каждом ее обитателе. Даже дворник казалось меньше и медленнее катался на своей уборочной машине. Полупустые школьные коридоры выглядели заброшенными, осиротелыми, неопрятными, как ни вылизывала их наша уборщица. Даже самый роскошный дом, наверное, превращается в жалкое подобие жилища, если в нем не проживает человек. За человеком неотступно следует жизнь, какие бы разрушения и жестокость он с собой не нес.

Я все ждал весточку от Рика, но недели тянулись одна за другой, жаркий июль сменился душным августом, в школьном дворе прибавилось жизни — новеньких селили за месяц до начала учебы для адаптации, — а письма все не было. Я бы и сам ему написал, но кто ж его знал куда. Рик не оставил мне ни адреса, ни номера телефона. Я даже не знал как зовут его родителей и откуда он родом. Мне оставалось лишь ждать и надеяться на то, что Рик в погоне за своей новой блестящей жизнью, не позабудет черкануть мне хоть кратенькую записочку. Более того, меня раздирало любопытство — оказалась ли полезной, хоть одна из моих историй или же Рик, за ненадобностью, вышвырнул их в первый попавшийся мусорный бак, стоящий у выхода из очередного театра.

Родители впервые за год позвонили мне и прислали фото своего нового ребенка. Своего нового сына. Моего брата. Брата Колина. Нашего с Колином брата. Нашего с Колином нового брата. Голубоглазый, прелестный малыш с пухлыми щечками смотрел на меня с помятой фотокарточки — почтовый работник, видимо сложил конверт пополам нисколько не заботясь о том, что лежит внутри конверта. Я провел пальцем по этой длинной морщине небрежности — она разделяла фото на две части, ровно по линии шее малыша. Ровно по линии жизни малыша. Ровно посередине снимка. У моего брата, у моего нового брата были очаровательные ямочки на щеках. И все лицо его, ровно как и эти ямочки, было прекрасным и искренним. К фотографии прилагалось письмо, в котором родители сухо изложили мне краткую биографию своего нового сына — дату его рождения и его имя. Сэми. Я как завороженный смотрел на улыбающиеся глазки этого ребенка, на его вьющиеся светлые кудри, на его маленький, вздернутый к верху носик — курносый носик, такой же как у меня, на его ушки, оттопыренные, такие же как у меня. На веснушки, покрывавшие его нос — на мои веснушки. На его бровки, сложенные домиком — на мои бровки. На его коротенькие, едва заметные реснички — на мои реснички. Маленький Сэми был так похож на меня, что мне стало не по себе.

Я пытался написать родителям ответное письмо. Я долго подбирал слова, но так и не сумел подобрать нужные. В конце концов, решив, что «поздравляю» будет достаточно, я запечатал конверт и опустил его в почтовый ящик. Фотографию брата я приклеил скотчем на стену над кроватью. И каждую ночь, каждую длинную ночь, в которую я ворочался часами прежде чем погрузиться в сон, маленький улыбающийся Сэми смотрел на меня.

22

Мои сны — тревожные и обрывочные. Мои желания — невнятные и пустые. Я сам словно пустой и бесплотный. Не было ничего, чтобы заражало меня, волновало меня, увлекало меня. Ни одна идея, ни одна мысль, ни одно мечтание, ни одна амбиция — ничего не красовалось передо мной, ничего не служило спасительным маяком для моей заблудшей души. Жизнь, вселенная, мир вокруг меня — все словно потеряло форму и ценность, все словно сжалось до одной единственной точки, такой мелкой, что как бы не пытался я ее рассмотреть — ничего не выходило. Я блуждал в лабиринте собственного ада, вновь и вновь застревал в одних и тех же проходах, мерил шагами одни и те же коридоры, бился в одни и те же закрытые двери. Как слепец я тщетно напрягал свои немощные глаза, чтобы увидеть предмет, но не думал, даже не догадывался протянуть к нему руку. Я как загнанный зверь не покидал уготованный мне угол и лишь бился головой о стену, не смея встать или просто повернуться.

Каждый учебный день давался мне с трудом. Я скучал на уроках — даже тех, что раньше меня увлекали. Какая разница кто мы, из чего мы состоим и что нам предшествовало, если я не могу ответить на главные для меня вопросы — зачем я тут? Кто я такой? Одиночество, это щемящее, холодное чувство, до озноба пробирающее тебя, оно не покидало меня ни на секунду. И хоть я давно принял свою отдельность, свою отделенность, свое одиночество — я нее не мог принять то, что это одиночество со мной никто не может разделить даже кратким душевным разговором.

Я страшно скучал по Рику. Каждое утро, я как сумасшедший бежал к почтовому ящику в надежде увидеть конверт от него, вскрыть написанное им письмо, прочитать написанные им слова. Я дергал синюю дверцу почтового ящика, краска лупилась у меня под пальцами, сыпалась синим снегом вниз, на дощатый пол, царапала подушечки моих пальцев. Скрип, предшествующий открытию дверцы, словно звонок в дверь. Ты знаешь, что есть шанс увидеть за дверью того, кого ты ждешь, а есть и другой шанс — увидеть пустоту и услышать топот — так убегают мальчишки-хулиганы.

Я просовывал руку в ящик и каждый день, каждый день, мои пальцы касались лишь холодных металлических стенок. Я вдруг очень ясно понял насколько ничтожно все то, что не дает мне рассыпаться на куски. Нет никакого остова, фундамента — моя личность всего лишь набор хаотично нагроможденных настроений и влияний. Словно шарик, отпущенный ребенком города, я болтался по ветру, не имея ни конечной цели, ни плана, застревая то тут, то там, смотря куда меня закинет, до тех пор, пока я наконец не сдуюсь или не лопну, наткнувшись на острый угол.

Я снова пустил в себя демонов безумия, позволил им управлять мною, позволил им вновь измываться над моими мыслями. Как прежде целился я за факт своего существования — зацепками, зарубками, шпаргалками памяти. Иначе, иначе я просто исчез бы, испарился бы, потерял бы и так очень слабую связь с реальностью. Реальность с переменами, смеющимися учениками, драками, обедами — все это обходило меня стороной. Я не общался ни с кем. После уроков, я сразу бежал к себе в комнату — там меня ждали единственные проводники мои в сознание — дневник и ручка. Я снова писал, помечал, отмечал. урок, закончился, ровно в три часа. Обед был — куриная лапша и пюре, чай несладкий. От Рика ни слова. От Рика ни слова. От Рика ни слова. От Рика ни слова! От Рика ни слова! От Рика ни слова, мать его! И так пока руку не сводило.

Осень, суровая, не щадящая изнеженных летом тел, обрушилась ветрами днем и заморозками ночью. Дни, уже короткие и темные под нависшим серым небом — низким и зловещим, вторили мне, улыбались мне и словно подтверждали, что я не зря все больше скатываюсь в отчаянье. Я упивался своей печалью, словно жалкое отребье, лишь в этом унынии я находил себе место и лишь в сочувствующих или осуждающих взглядах я видел себя. Я закрылся для мира, не впуская в себя ничего от него, и не выпуская из себя ничего в него. Я был не нужен никому, а потому я еще был жив.

23

Сэми растягивал мне нос, тыкал своими маленькими пальчиками мне в глаза, засовывал их мне в уши и ноздри. Он так смеялся. Крохотное создание, комочек света и тепла, отыскавший во мне свою самую лучшую игрушку. Он кусал меня, пытался размокнуть мне челюсть, а я, я нарочно все крепче ее стискивал и кривлялся. Он был таким свободным, таким живым. Он только узнавал этот мир. Только знакомился с ним, с самим собой. Черт. Я думал о его шансах. О том, будет ли он таким же живым лет через десять? А через двадцать? Сторчится ли он к тридцати? Сдастся ли к сорока? Удастся ли ему сбежать в нормальный мир, или же он станет таким как я, таким как Колин?

Мой маленький новый брат. Такой еще чистый, такой еще не испорченный влияниями и проповедями о том, как надо жить, кем надо быть, к чему надо стремиться. Я подошел с Сэми к окну — снег валил крупными хлопьями, белоснежными, блестящими — словно серебристый саван, он покрывал мертвеющие дома. Сэми с интересом пялился в окно, облизывал его, стучал по нему своими маленькими ручонками, оставлял на вылизанном до блеска стекле следы своих крохотных ладошек, своего теплого дыхания. Маленький комочек жизни у меня на руках.

Моя мать, это ебанутая сука, он не могла не пропищать своим противным голоском, недовольная жизнь пизда. Она не смогла промолчать. Она должна была вставить свое слово, свое вонючее, как и она сама, слово.

«Конни! Отойди от окна! Сэми пачкает стекло!» — идиотка, в своем традиционном фартуке и в своей юбке по середину икры. Она не меняется, ебанутая дура. Она стучит своими каблуками, кружа по кухне, этой постоянной суетой доказывающая самой себе свое право на существование. Ее визгливая интонация спустила меня с небес на землю. Чертов директор. Ему кто-то настучал на то, что я потихоньку прощаюсь со здравым рассудком в своем уединении и он настоял на том, чтобы родители забрали меня на рождественские каникулы. Он говорил о важности общения с семьей, хотя ни черта, ни черта не знал ни обо мне, ни о моей семье. Отец послушно пригнал свой форд в наш опустевший на рождественские каникулы двор, чтобы забрать меня, а вместе со мною и укоры прошлого.

«Сэми так похож на тебя» — говорил он мне, смеясь, растягивая свои жирные губы в улыбку. Он снова располнел. Видно жизнь у него налаживалась. Я сидел рядом с ним, на переднем сидении. К счастью, в этот раз он приперся один, не прибегая к прикрытию от неудобных разговоров в лице маман. Машина скользила по дороге, и про каждом незапланированном броске вправо или влево, лицо у отца перекашивалось, рдело, и сам он, словно надувался от наполнявшего его беспокойства. Как он жалок, черт подери. Как же он был жалок.

Мы плелись почти восемь часов. Этот мудак так трясся за свою тачку и за свою жалкую жизнь, что не поднимал скорость выше двадцати миль в час. Старый пузатый хер, проебавший жизни своих детей трясется вдруг за свою собственную. Законы природы, мать его. Наиболее примитивное, наиболее простое больше всего цепляется за жизнь. Оно карабкается, разрастается, пытается закрепиться тут и там, лишь бы оставить хоть что-то, потешить свое животное тщеславие. Этот модузвон страстно цеплялся за жизнь, страстно пытался оставить после себя продолжение. Ему не хватило проебанного Колина, проебанного меня. Ему нас было мало. Этот самодовольный черт крутил баранку, тащил нас в свой дом, где его ждал Сэми. Вторая попытка отца. Второй его шанс.

Сказать честно, я даже обрадовался тому, что проведу рождественские каникулы не в школе. В школе невозможно было больше находиться, невозможно было находиться в комнате, в которой мне все напоминало о Рике. То, как он сидел на подоконнике, поджав колени к подбородку, то как он тыкал пальцами в стекло, показывая мне ту или иную звезду, то как он растягивался на моей кровати, слишком длинный для нее — ноги его свисали вниз и он болтал ими так, словно мальчишка, впервые опустивший ноги в водоем в начале лета. А еще, еще мне очень хотелось повидать Сэми, улыбающегося мне с фотографии на стене. Повидать моего маленького, нового брата.

Я отошел немного от окна — так, чтобы Сэми не мог дотянуться до стекла, так чтобы Сэми не мог испачкать это стекло. Вывернутое наизнанку представление о ценном. Фиксация, возведенная в добродетель. Маман готовила ужин. Отец, развалившись на диване, узком, обитом велюровой тканью, отец листал газету, время от времени зачитывая маман показавшиеся ему интересными абзацы. В основном это были выдержки из криминальной хроники или со страницы с объявлениями. Он то сочувственно, то возмущенно вертел головой.

«Какой кошмар» — то шипел, то вздыхал он, в зависимости от события, а маман, маман как всегда кивала и пялилась на него. Руки ее были в муке. Да и сама она — не чище.

24

Понимаете, когда я летел по трассе, когда нога моя, словно отделенная от меня, словно самостоятельная, когда он вдарила по газам, когда он прижала педаль до самого упора, когда она выпрямилась так, что суставы щелкнули где-то в районе бедер, когда пальцы моих ног, хоть и скрытые под толстым слоем подошвы, когда они чувствовали ребристую поверхность педали, когда я сам, словно струна, в максимальном ее натяжении, перед тем как треснуть, порваться, лопнуть, когда я сам, натянутый между спинкой кресла и точкой упора педали, когда я был там, когда я слышал как ревет мотор, когда голову мою мотало из стороны в сторону, словно бездарный кукловод играл мною, подвешенным на ниточки, когда пейзажи за окном слились в одну точку, когда звуки превратились в один леденящий душу свист, когда небо, белое, тяжелое, обремененное влагой, когда небо это, казалось готово было обрушиться на меня, я ничего не мог поделать тогда.

Уже не существовало ничего, лишь только этот миг, эти слившиеся в единую материю время и пространство. Только свист, только картинка, только скорость, с которой меня несло навстречу неизбежности. Все словно потеряло смысл, лишь одно имело ценность — движение, движение чего бы мне это не стоило. Главное не останавливаться, главное не возвращаться туда, где темно, туда, где страшно, главное двигаться, лететь, мчать, так чтобы не было времени на рефлексию, на сожаления, на анализ. Так, чтобы не было выбора. Так чтобы ты сам растворился в этом движении.

Вот что было важно. Все остальное — чушь. Все остальное казалось чушью, чепухой, ерундой. Последняя жила, связывающая тебя в одно. А потом она лопается, она расходится по шву, так, что брызжет кровь, от которой не отмыться, никогда и никакими средствами, так что, и ты сыпешься на части. Давно пора бы. Каждому из вас. Но вам есть что терять, а потому вы штопаете бесконечно, самозабвенно, этот износившийся, засаленный, исхудавший мешок, призванный хранить ваши души. Все вы. Вот ты, когда ты последний раз говорила спасибо? Ты, заносчивая сука с высоким лбом? Да, да, именно ты. Твои очки, их оправа, она ведь старая как и твои сиськи; уже поблекшая, исцарапанная; уродливо она держится за твои уши, уши, которыми ты давно разучилась слушать. Ты давно видела свой нос? Ты видишь как все выше и выше он лезет вверх, как он задирается и тончает? Он отображает тебя — оскорбленную жизнью дуру, твою вымуштрованную академичность, твое, ставшее искренним, презрение ко всем, кто недостаточно аморфен, для того, чтобы посвятить себя твоей науке, науке которую ты низвела до пустого щегольства собственным недоинтеллектом. Не надо возмущаться, не надо открывать своего рта — я заранее знаю, что ты скажешь. Не надо, стой. Просто скажи спасибо и стряхни с себя эту старушечью пыль, а еще лучше — просто вздренись в своей одинокой спальне, так будет легче, так будет легче, я знаю, что говорю. Не выпячивай свою грудь, свои сдувшиеся сиськи — никому до них дела нет, ровно как и до тебя. Поверь мне. Это все лицемерие и пиздеж. Пиздеж и провокация. Вот этот придурок рядом с тобой. Он сочувственно гладит тебя по плечу, он как бы говорит тебе «не парься, тот недоносок скоро сгниет в тюряге». Он как бы говорит тебе, что я дерьмо и слова мои ничего не стоят. Но разве он может говорить правду? Посмотри на него внимательнее. Видишь его прилизанные волосы, гелем и еще какой-то хуйней, а ведь ему еще нет и тридцати. Ты видишь его сорочку? Без единой морщинки, его брюки, идеально сидящие, видишь его туфли, начищенные до блеска? На улице слякоть, и даже если он бежал от машины, он все равно бы испачкал их, а значит, значит он пришел и начистил их тут. Значит он носит с собой щетку для чистки обуви — вон, выпирает он у него из кармана пиджака. Этот пидор со своей нафталиной улыбкой — ровно так он улыбается своим боссам, ровно с такой улыбкой он лижет им задницы, надеясь подняться по карьерной лестнице. И жену он заведет себе такую, чтобы она к сорока стала такой как ты. А ведь ему еще и тридцати нет. Ему еще нет и тридцати. И каждый из вас, каждый — не лучше, и я — не лучше. Даже маленький Сэми уже не лучше. Даже маленький Сэми уже проебан.

Делайте так, как считаете нужным. Выносите вердикт, мать его. Вы ведь имеете на это полное право. Полное человеческое право. Так ведь? Мне плевать на исход. Я — человек конченный. Где бы я ни оказался, каким бы воздухом не дышал — спертым или свежим, — ничего не изменится. Все останется прежним.

25

Новость о том, что Рик в больнице свалилась на меня как снег на голову. Новость о том, что уже четыре месяца Рик дышит благодаря трубочке, воткнутой ему в горло, растоптала меня. Новость о том, что врачи не обещают ничего, размазала меня. Новость о том, что Рик постепенно превращается в овощ, Рик, мой Рик, эта новость раздавила меня. Я стоял посреди директорского кабинета и пытался собрать себя, разбившегося вдребезги о стену непонимания, о бетонную стену, вкопанную намертво между тем, что я знал всегда и всюду и тем, что я только что услышал. Директор теребил в руках галстук, как всегда атласный, как всегда красный. Я вообще понятия не имею, как этот чудак держится в нашей недоколонии и умудряются общаться с нами — аморалами и ассоциалами, ну или как вы еще нас называете? Так вот, наш директор, этот добрый дядька, добрый чудак, он боялся меня, боялся, что я наброшусь на него за эту новость. Я видел этот страх в его глазах, видел этот страх в его движениях, в том как он переступал с ноги на ногу, в том как он хлопал своими глазами — мелкими, окруженными паутиной морщинок. Он ведь часто улыбался, этот тип. Это были морщинки весельчака. Но в тот момент ему было не до улыбки. Его пальцы, с заусенцами, то и дело цеплялись об его галстук, я слышал этот звук — такой тихий-тихий треск. Я не мог его не слышать. Как не мог и не видеть, что он нервно пытался откусить этот торчащий лоскут кожи, что он пытался выгрызти его зубами, так чтобы глянцевая ткань галстука, не покрывалась лесом всполошенных пушинок, всякий раз когда ее касался палец.

«Кони, дорогой, мы узнали прям перед самым рождеством…» — бубнил он, в ужасе от того, что лицо у меня краснее его галстука, а глаза мои налились кровью.

«Кони, дорогой, я не хотел портить тебе настроение перед праздником…» — оправдывался он за то, что я неделю был вынужден выслушивать тупой треп матери и сходить с ума от того, что там, в школе, в моем почтовом ящике возможно лежит рождественская открытка от Рика.

«Кони, я, к сожалению, не могу вдаваться в подробности…» — уселся он за свой стол, дешевый и простой.

«Кони, я, к сожалению… только если…» — пялился он на фото своих маленьких дочерей — беззубых и улыбающихся, словно надеясь там отыскать ответ.

«Кони, пойми, я вообще не обязан был что-либо говорить, лишь только понимание того, насколько это важно для тебя… вы ведь были близки» — спрятал он взгляд, так, словно я вдруг оказался без трусов.

«Кони, пойми, в жизни всякое случается» — уверял он меня, словно я нуждался в этом, словно он знал больше об этом.

«Кони. Постой. Постой» — уговаривал он меня, словно не знал, что это не поможет.

Я ж говорю, он был слишком мягкий, слишком добрый для этого местечка. А таким как я, таким нечего терять. Меня ничем не напугать. Меня ничем не мотивировать. Я свободен в своем раздолбайстве, я свободен в своем похуизме, я свободен, потому что я плюю на все, что имеет ценность для вас.

Потому что на меня не действуют «вызову полицию», «дам плохую характеристику», «обяжу к общественным работам», «придет охрана» — мне плевать. Плевать. С большой буквы.

Я припер его к стенке — тщедушного и маленького. Он был с половину меня. Я припер его к стенке и потребовал дать адрес больницы Рика, «просто звонка ради», «просто справки ради». Этот тюфяк, он пожалел меня и сдался. Он ведь все понимал. Ему бы куда-нибудь да в другое местечко, туда, где его ценили бы за доброту, понимание, заботу. В нашей школе, такие как я, любое проявление человеколюбия принимают за слабость. Такие как я, чувствуют эту слабость и бескомпромиссно пользуются ею.

И не надо тут кривить свои рожи, вы ведь сами нас такими сделали, вы, которым легче сослать нас, нежели понять. Вы не задаете вопросов. Потому что ответы на эти вопросы могут вытолкнуть вас из вашей зоны комфорта, из вашего уютного закутка, нагретого и затхлого. Вы не только ничего не пускаете в свой угол. Хуже. Вы боитесь выпустить оттуда даже самое смердящее — старое, отжившее, то, что давно уже превратилось в вековую гниль и кишит паразитами.

Директор сдался. Я вышел из его кабинета, повторяя как молитву, как некогда «отче наш», название госпиталя, в котором умирает Рик.

26

Я не мог поступить иначе. Решение пришло сразу же, моментально. В ту же секунду, в тот самый момент, когда я соврал директору. Когда я говорил «просто, звонка ради» — это была ложь. Когда я говорил «просто, справки ради» — это была ложь. Когда я смотрел на него и говорил «обещаю» — это была ложь. Когда я захлопнул дверь и сказал «до встречи» — это была ложь. Лишь одно было правдой — Рик валялся с трубкой в шее, в той самой шее, под смуглой кожей которой еще не давно в смехе ходил его кадык.

Секретарша директора, тупенькая и жирная, с дурацким именем и дурацкими очками на широком, с крупными ноздрями носе, она как всегда позже всех уползала домой. Водился за ней один грязный грешок, впрочем как и за всеми тупыми и страшными телками — Джо Би, школьный авторитет, в прошлом году хорошенько ее отодрал, да так, что она еще неделю сверкала своими кредитными винирами и краснела, переступая школьный порог.

Я вышел на парковку. Эта дуреха чистила от снега свою тачку, ту самую, которая ходила ходуном, пока Джо Би, драл ее на заднем сидении. Тачка была подстать ей — нелепая и пухлая с фарами навыкате. Я знал, как надо было начать, так чтобы она сделала все, что мне было нужно. Я зашел сзади с пошлыми намеками о ее прошлогодних приключениях. Играть в подлеца у меня плохо получалось, но страх разоблачения задурманил ее и так скудный ум — она и не заметила моего бездарного спектакля. Я шептал ей сальности на ушко, теребя пальцами ее волосы — жиденькие и бесцветные. Она испуганно оглядывалась, боясь быть замеченной кем-нибудь. Словно затравленный зверь в тупике, она прижималась к тачке, пока я рассказывал ей в самых грязных подробностях о том, как я буду с ней развлекаться. Бедняжка разрыдалась. Слезы потекли по ее раскрасневшимся щекам, жирный подбородок ее задрожал всеми тремя этажами. Сквозь слезы шептала она мне, умоляла она меня, «я готова на все», говорила она, «только молчи» всхлипывала она, «хочешь достану сигареты, дурь, порно?» подкупала она меня, «только не надо этого… все что угодно, только не это» вертела она своей головой, «все что угодно» — заискивающе заглядывала она мне в глаза. Бедная, бедная дура. Она тряслась от страха.

«Все что угодно?» — переспросил я.

«Все» — закивала она и в глазах ее вспыхнула надежда.

Эта дура оказалась еще тупее, чем я предполагал. Я сделал пару шагов назад, так чтобы она смогла наконец оторвать свою задницу от мокрой двери машины. Она облегченно вздохнула.

«Пойдем» — приказал я, и она послушно поплелась за мной обратно к школе, так и не убрав с капота щетку.

Когда она справилась с замком в сейфе, я замер. Вон оно. В папочке, с аккуратной надписью на корешке — Ричард Годдард. Черт, я дружил с ним два года и понятия не имел, что его полное имя было Ричард. Ричард Годдард. Мой друг Ричард Годдард. Вся жизнь моего друга Ричарда Годдарда в одной папке.

Секретарша директора трясущимися руками достала папку.

«Кони, я, я умоляю, если кто-то узнает, меня уволят… Ты ведь, ты ведь никому не скажешь? Эта информация конфиденциальна…» — она аккуратно положила папку на стол.

«Сделай ксерокопию, — я посмотрел на нее в упор, — я сразу же все уничтожу, как прочту. Обещаю»

Я мог ничего и не обещать. Эта дура была приперта к стенке. Ей некуда было деваться. Она была готова выполнить любую мою просьбу, лишь бы я не сдал ее директору, лишь бы ее имя, добропорядочное и чистенькое, не оказалось в центре скандала. Бедная дурочка.

Она послушно вручила мне еще горячие листы бумаги. Этот чистейший пример ничтожного лицемерия. Лицемерия, которым не брезгуете все вы, совершая все более низкие и бесчестные поступки, в жалких попытках сохранить свое дешевое доброе имя. Вот такой вот парадокс.

Толстушка Бетси закрыла дверь и с видом оскорбленной добродетели, подавленная и униженная засеменила к машине.

27

Все было просто, скупо, дешево. Так как видимо всегда бывает. Никакой тебе оригинальности, никакой изюминки, ничего, что могло бы удивить, ошарашить, в конце концов, оставить равнодушным. Ничего, что пылится в обычных школах. Нет. Уже приевшаяся классика. Классика, проходящая толстой жирной линией сквозь все время. Те же проблемы, те же исходники, те же ситуации, что и у каждого из нас. Те же битые морды, те же спившиеся бляди, те же поломанные дети, то же давление, нарастающие с каждым новым вздохом, те же оковы, с каждым днем все крепче сжимающиеся на запястьях.

Я просматриваю врученные Бетси листы снова и снова, вчитываюсь в каждую строчку, в каждое слово, в каждую букву, так чтобы не упустить ничего, никакого другого смысла, если он там есть, черт подери. Директор не раскололся, так и не сказал почему мой Рик сейчас валяется в дерьмовом подгузнике. Он раскраснелся, раздулся, напрягся — но промолчал. Черт, подери. Правильно он все сделал. Потому, что чудовищная правда, смотревшая на меня с серых листов, она говорила мне — ты лох. Она смеялась — ты пиздюк. Она упрекала — ты слепец. Она оскорбляла — ты идиот. Она подтверждала мне — ты пустое место.

Я ничего не знал о моем друге Рике Годдарде. Я даже не попытался его узнать, я на веру принимал лишь то, что он из себя придумывал. Они медленно убивали его, а я, я ничего не замечал. Я лишь хватал от него, забирал, как паразит питался им, но сам ничего, ничегошеньки не отдавал ему.

Маленький Сэми улыбался мне с фотокарточки. Я улыбался себе с фотокарточки. Мои глаза, мой нос, мои веснушки. Они говорили мне — второй шанс. У Рика не было второго шанса. Хотя он его заслуживал как ни кто другой.

В деле говорилось — СДВ. В деле говорилось — склонность к насилию. В деле говорилось — девиантное поведение. В деле говорилось — избит школьный учитель. В деле говорилось — угон автомобиля. В деле говорилось — неполная семья. В деле говорилось — отец покончил жизнь самоубийством, когда Рик был еще в начальной школе. В деле говорилось — сложные отношения с первым отчимом. В деле говорилось — драка со вторым отчимом. В деле говорилось — вспыльчивый характер. В деле говорилось — склонность к употреблению наркотических веществ. В деле говорилось — суицидальные наклонности. В деле ничего не говорилось о том, что Рик — просто жертва очередной суки, стремящейся пристроить себя куда получше. В деле умолчали о том, что у Рика — сильный характер и живые мозги. В деле молчали о том, что он — личность. В деле ни слова о том, что он просто нуждается в любви. В деле ни слова о том, что он, такой же как и все мы. В деле ни слова о том, что у следствия есть причины. В деле — очередной пиздеж.

Мой Рик сейчас валялся на койке, руки его тонкие — не двигаются. Лицо его живое — мертвое. Мечты его — вдребезги об асфальт.

Вот так вот бывает. Я пялился в потолок, на белой поверхности которого происходило все то, что должно было произойти. Каждый кадр жизни, каждое мгновение ближайших нескольких дней. Я видел стекающие капли крови, я видел заснеженную дорогу. Я видел всех вас, каждого из вас, я видел ваши души — жалкие и трусливые. Я видел вас, не смеющих знать. Я видел все то, что Рик уже никогда бы не увидел. Его губы, те самые, которые еще недавно касались моих — они больше никого не коснуться. И сердце его, еще недавно пылавшее страстью к жизни — она чахнет под бледной умирающей кожей. Не было смысла, никакого, никакого смысла не было делать что-то другое, что-то отличное от того, что разыгрывалось перед моими глазами. Это вам есть за что держаться. У вас есть ваши фантомные желания и страсти. У вас есть ваши мнимые вещи. Между мной и вами — пропасть. И черт подери, вот тут я благодарен вашему Богу, Богу моих родителей за то, что он разверзнул ее с такой страстью и мощью, что ни я, ни вы, никогда не сможем дотянуться хотя бы до кончиков пальцев друг друга, нет, больше — мы никогда не сможем увидеть друг друга, даже если будет смотреть друга на друга в упор.

28

Дома меня никто не ждал. Дома они отрабатывали свой второй шанс. Довольные, их раскормленные лица, они скривились, их перекосило, так что глаза — мелкие и забитые — стали больше, а рты — широкие и уродливые вытянулись в трубочку. Мать, она сразу дернулась к телефону. Инстинктивно. Она метнулась к телефону, висевшему на стене, едва не снеся ползающего по полу Сэми. Отец, отъевший себе за праздники еще большее пузо, кряхтя оторвал свою задницу от дивана. Маленький Сэми остановился и с интересом посмотрел на меня. Он узнал меня — мой маленький брат Сэми. Я сам узнал себя. Мои глаза смотрели на меня. И мои ручки теребили мою штанину. Я наклонился и взял Сэми на руки. Я взял себя на руки.

«Вымой сперва руки, Кони» — мать, раздраженная, с трясущимся подбородком.

«Кони, директор, конечно не прав, что вот так, без предупреждения…» — отец выхватил Сэми из моих рук.

«Я не понимаю за что мы платим деньги!» — возмущалась мать. Отец осуждающе мотал своей головой.

«Я просто решил провести выходные дома…» — я подмигнул маленькому Сэми, я подмигнул себе.

«Отлично! — отец хлопнул меня по плечу, — но это не отменяет того, что директор должен был предупредить нас, согласовать с нами, в конце концов, а не отпускать тебя одного. Ты вообще как добрался?»

«Не отвечают. — мать повесила трубку — верх неуважения!»

«Директор вообще не при чем, он не знает ничего, я сегодня спонтаннорешил метнуться сюда» — я стащил ботинки и направился в ванну. Я подставил свои замерзшие пальцы под горячую воду. Я смотрел в зеркало на свое раскрасневшееся на морозе лицо. Глаза мои — глаза выросшего Сэми. Нос мой — нос выросшего Сэми. Губы мои — губы выросшего Сэми. Сэми — их второй шанс. Я — их второй шанс. Веснушки Сэми, мои веснушки — их второй шанс. Я пялился на себя в зеркало и пообещал себе, что сделаю все, чтобы лишить их этого шанса.

Из комнаты доносились голоса моих родителей. Моих отца и матери. Моего отца — размягченного временем и потерями, и матери, которую время и потери превратили в е еще большую суку.

«Он должен уехать» — говорила она.

«Он плохой пример для Сэми» — уверяла она отца.

«Лучше бы он ушел, а не Колин» — шептала она.

«Все из-за него» — сходила она с ума.

Но мне было плевать на, то что она там думает. Я досчитывал капли, падающие из крана. Вот последняя, она тянется, растягивается, увеличивается. Вот-вот под свое тяжестью она сползет с крана и упадет вниз и рассыпается на более мелкие, растечется, исчезнет. Тогда я выйду. Тогда и они — замолчат. Потому что я — я свидетельство их провала. Их проеба. Потому что где-то там, внутри, эти жалкие два человека не способны избавиться от гложущего их чувства вины. Вины, которую они никогда не признают. Но она точит их, она сверлит их, она кусается и щекочет их, она убивает их. Вины, которую они хотят забить, заткнуть, утереть своим вторым шансом. Я вижу, что вы понимаете их, потому что и сами такие. На каждом из вас лежит вина, неважно за что, она есть, и единственный шанс справиться с ней — признать ее. Но вы не способны это сделать. Вы слишком горделивы для этого. Вы слишком для этого трусливы.

Я вышел из ванной и маленький Сэми завизжал. Я завизжал. Маленький Сэми был рад меня видеть. Я был рад себя видеть. Маленький Сэми смотрел на меня. Такой хорошенький. Такой чистый. Такой живой. Заглядывая в его глазки — любопытные и блестящие, я спрашивал себя, почему, почему, мы приходим живыми в эту жизнь лишь для того чтобы, если не умереть сразу, то постепенно мертветь? И второе гораздо страшнее первого. Понимаете. Страшнее. Маленькие ручки изучали меня, трогали меня, маленькие зубки — кусали меня, маленькие щечки — пухлые и красные, заходились в смехе, когда я щекотал у Сэми за ушком, маленькие ножки упирались мне в живот, били меня, игрались со мной. Маленький Сэми был таким живым и я так, я так не хотел, чтобы он превратился в меня, или в Колина, или в Рика, или в моих родителей. Я так хотел дать ему шанс, дать шанс себе.

«На следующей неделе мы будем крестить Сэми» — сказал отец.

«Ты ведь не подведешь нас, Сэми, не устроишь там истерику?» — отец посмотрел на Сэми.

«Я уверена, Сэми будет умничкой» — вставила мать.

Я прижался носом к шее Сэми. Он так вкусно пах. Такой маленький и хорошенький.

«Я тебя не брошу» — шепнул я ему.

И черт подери, клянусь вам, он меня понял.

29

«Тихо, маленький… тихо» — я усадил Сэми в автокресло. Я защелкнул замок ремней безопасности у него между ножек — пухлых и коротких. Он улыбался мне. Он крепко сжал своей ручкой мой палец.

«Сэми, отпусти, малыш, Сэми» — я осторожно высвободил палец из цепкой ручки Сэми. Мой малыш, он так доверял мне. Он верил мне. Он любил меня. Я не должен был его подвести.

Над нами сейчас спали наши родители. Наши отец и мать. Мои отец и мать. Маленький Сэми — маленький я. Второй шанс для них, но мучительное удушение для Сэми, но мучительная смерть для меня. Я смотрел на часы. Мы должны были выехать ровно в три часа. Три — совершенная цифра. Совершенное нечетное число. Три желания, которые исполняют Джин, золотая рыбка, кто там еще? Святая троица — отец, и сын, и святой дух. Тройственность природы — небо, и земля, и человек. Три — вход по ту сторону, ночной пропуск в инфернальное. Прошлое, и настоящее, и будущее. Рождение, и жизнь, и смерть. Я, и Сэми, и неизбежность.

Впереди нас ожидали две с половиной тысячи миль. Первый маркер, краснеющий в палате Рика. В палате моего умиращего друга, На той самой трубочке, воткнутой ему в горло. Я, я и Сэми, мы должны будем сказать «прости», мы должны будем сказать «прощай», мы должны будем сказать «зря ты молчал». Мы должны будем сломать телевизор, чтобы он перестал вещать о страшном. Мы должны будем зашторить окна, чтобы они перестали пускать в палату страшное, мы должны будем поцеловать глаза Рика, чтобы убедиться, что они закрыты. Мы, я, я и Сэми, прошлое, настоящее и будущее. Мы будем с Риком хоть немного, хоть несколько минут. Из которых шестьдесят секунд будут отведены для поцелуя в губы и по тридцать на каждый глаз. И столько же на окно. И еще шестьдесят на телевизор.

Две с половиной тысячи миль. А потом. Потом мы с Сэми возьмем себе шанс. Постараемся отвоевать свое право на жизнь. Право на то, чтобы тебя не ломали тридцатилетние неудачники, возвращаясь с унылой работы в осточертевший дом. Право на то, чтобы тебя не унижали эти люди, которые произвели тебя на свет лишь себя ради. Ребенок — как статус, ребенок — как аксессуар, ребенок — как инструмент шантажа. Право на ошибки и право на собственное мнение. Право на жизнь и право на выбор образа жизни. Право на веру и право на любовь. То право, которого лишены были и я, и Колин, и Рик, и даже мои родители.

Я обещал маленькому Сэми, моему маленькому брату, я обещал себе, заключенном в Сэми, я обещал отвоевать ему это право, чего бы мне это не стоило. Я пообещал ему, что сделаю все, лишь бы он не убивал себя, лишь бы он не душил себя, лишь бы он не занимался самобичеванием, лишь бы он научился принимать себя и думать, что это правильно. Мой маленький Сэми.

«Спи» — говорил я ему.

«Засыпай, малыш» — убаюкивал я его.

«Впереди длинная дорога» — уговаривал я его.

Но Сэми и не думал спать, он что-то лепетал там, в своем полосатом автокресле и упирался ножками в спинку моего сидения.

Я нажал на кнопку. Дверь гаража поднялась вверх, а за ней нас ждала ночь во всей своей мрачной красоте. Нужно было действовать очень быстро. Скоро родители проснутся, очнутся, забегают по дому, заверещат в телефоны, дернут полицию, директора, будут сдыхать от злости, краснеть от неспособности изменить что-то, повернуть вспять, желтеть от переполняющей их желчи, синеть от ярости, живот отца и сиськи матери — обвисшие и большие — будут ходить ходуном от негодования. Мать будет говорить «я же говорила», отец будет говорить «я его убъю», так, словно это в первый раз. Словно в первый раз он меня убивает. Словно все то, что было до, без объяснений, без попыток даже, словно все, что было раньше — не было изощернным способом убивать меня, снова и снова. Он был хорошим отцом тогда, когда никогда им не был.

Сэми быстро уснул. И я остался один на один с дорогой — заснеженной, скользкой, красивой. С бесконечностью. С осознанием того, что наконец, наконец, мать его, назад пути нет. Деревья словно кивали мне, поддерживали меня, соглашались со мной, склонив свои ветки вниз, под тяжестью покрывавшего их снега. Замерзшие и холодные, они затаились, замолчали, потому что знали, что скоре весна, которая скинет с них ледяное, колючее одеяло, и они вновь воспрянут, вновь высвободятся, разойдутся вправо и влево, вниз и вверх, расправят свои скрюченные ныне ветви и зацветут новой свежей жизнью. Я мечтал, я надеялся, я так хотел стать такой весной для Рика.

30

Недожитая, непрожитая, неначатая, неслучившаяся жизнь. Такое бывает. Такое случается. Массово или единично, это уже не удивляет никого. У вас всех такой запас равнодушия и оправданий, что хватит наперед, на много поколений вперед — ваше наследство детям, внукам, правнукам. То, что вы оставите после себя. То, что вы продлите, воспоете, воссоздадите. То, что будет случатся на ваших могилах, на ваших похоронах — скупые слезы и короткая память. Вас ожидает равно тоже, что вы сами отдаете миру. Вы, порядочные и хорошие, вы, чтущие закон и добро, вы проповедующие любовь и правду. Вы тут сидите, вы смотрите на меня, вы почему-то считаете свои мнения, свои выдумки, свои предубеждения достаточными для того, чтобы вершить чьи-то судьбы. Так слушайте меня. Я ничего не скрою. Я швырну в ваши незапятнанные лица правду и плевать, что от такой правды вы будете плеваться и проклинать меня. Я швыряю эту правду вам и я плюю в ваши души — ссохшиеся, черствые, крючковатые как руки старика, и пусть плевок мой — плевок, но слюна моя — влага, и хоть это, хоть это возможно слегка размягчит то, что давно уже одревенело.

Ваши люди. Ваши машины. Они вдруг отыскали меня. Слишком рано. Слишком рано. Они говорили в свои устройства, увеличивающие громкость их бесцветных голосов. Они говорили «Немедленно остановитесь», они требовали «притормози пацан», они угрожали «это последнее предупреждение».

Я не успел далеко уехать. Каких-то шестьсот ссанных миль. Время, измеренное плоскостью. Время измеренное длинной. Моей свободе было шестьсот миль. Свободе Сэми было шестьсот миль. Длина, отрезок — это точное измерение. Шестьсот миль свободы. И не важно, пешком ли проходилась эта свобода за пару суток или же как у меня на автомобиле со средней скоростью под 70 миль в час, то есть почти за девять часов — не важно. Времени не существует. Существует отрезок пути, отрезок моей свободы. И вы знаете, в отличии от вас, я могу похвастаться тем, что она у меня была.

Радио вопило — чудовищное похищение. Радио наводило панику — мальчик в опасности. Радио пугало — неизвестно что он задумал. Радио текло в перерывах между горячим — реклама, музыка и новости. Радио молчало о Рике. Радио не сказало — Рик будет отключен от аппарата искусственной вентиляции легких; вы называете это убийство эвтаназицей — вы всегда умели находить красивые слова для узаконенных злодеяний. Радио молчало о том, что отчима Рика арестовали. Радио молчало о том, что мать Рика, якобы умирающая от горя, радио молчало о том, что она чертова сука, так пусть сдохни, а не вызывает жалость к своей жалкой душонке раздавая направо и налево сопливые интервью.

«Я и представить не могла!» — врала она на страницах жалкой газетенке

«Он — самое дорогое, что у меня есть» — пиздела она.

«Я не знаю как жить дальше» — все глубже закапывалась в ложь она.

Радио текло в перерывах между горячим. История Рика, не моя история, где под угрозой все добропорядочные чувства, история Рика, она не достаточно горяча для радио, потому что в ней нет ни одного, чьи добропорядочные чувства могли быть оскорблены или чья добропорядочная задница могла быть напугана. Радио текло в перерывах между горячим, а потом вновь взрывалось тревожными голосами. Потом вновь разрывалось истерикой. Сообщало о том, что он, что я, что зловещий похититель найден. Что он под вертолетом, что я под вертолетом. Что он несется на огромной скорости. И я нажимал на газ, так чтобы хоть раз оправдать их ожидания и надежды.

«Он скорее всего находится в состоянии аффекта» — трещало радио.

«Полиция приняла все необходимые меры» — уверяло радио.

«Остановись, Конни» — умоляла меня мать.

«Остановись, сынок» — просил отец.

«Если ты нас слышишь… Кони… Сэми ведь не при чем» — всхлипывала эта сука.

Я то знал, что Сэми не при чем. Только я и знал это.

31

Понимаете, когда я летел по трассе, когда нога моя, словно отделенная от меня, словно самостоятельная, когда он вдарила по газам, когда он прижала педаль до самого упора, когда она выпрямилась так, что суставы щелкнули где-то в районе бедер, когда пальцы ног моих, хоть и скрытые под толстым слоем резиновой подошвы, когда они чувствовали ребристую поверхность педали, когда я сам, словно струна, в максимальном ее натяжении, перед тем как треснуть, порваться, лопнуть, когда я сам, натянутый между спинкой кресла и точкой упора педали, когда я был там, когда я слышал как ревет мотор, когда голову мою мотало из стороны в сторону, словно бездарный кукловод играл мною, подвешенным на ниточки, когда пейзажи за окном слились в одну точку, когда звуки превратились в один леденящий душу свист, когда небо, белое, тяжелое, обремененное влагой, когда небо это, казалось готово обрушиться на меня, я ничего не мог поделать тогда.

Я ничего не хотел. Важнее всего было отдаться этом мгновению. Отдаться этой секунде. Эти машины передо мной. Они стояли так словно могли испугать меня. Эти руки, в пухлых синтепоновых рукавах с идиотскими нашивками, он были вытянуты так словно и правда собирались стрелять. Пушки их, сжатые в ладонях, в ладонях, которым не дают замерзнут перчатки — кожаные или шерстяные; пальцы, лежащие на курках, эти пальцы, они ведь просто так там лежали. Эти пушки — пушки останутся немыми, холодными и полными. Ничего не произойдет, не раздастся ни единого выстрела и даже если чудом, вдруг — то какая разница? Какая мне разница? Как жалки их попытки мерить меня, предсказывать меня, предугадывать меня, основываясь лишь на себе самих, вытягивать меня по их кровати, впихивать мои ноги в их туфли. Так не бывает. И даже если бывает, то я слишком, слишком далек. У меня даже не сорок второй который нет-нет да влезет в сороковой. Нет, у меня не сорок второй, которой кое-как да зашнуруется, так чтобы не выпадать в сорок четвертый. У меня ни разу, ни разу не сорок второй. И ни любой другой, который вообще поддается вашей системе измерения. Все, чем живы вы, все пыль для меня. А потому, потому вам никак меня не предугадать. Вам никак меня не измерить. Я плюю на все, чем дорожите вы. А потому, лишь потому я еще не стал Колином.

Машина, развороченная, с капотом, задравшимся на лобовое, и с внутренностями, выползшими наружу — вот сердце-мотор — дымящееся, горячее, живое, вот жидкость — кровь, стекающая на покрытые ледяной корочкой сантиметры дороги, вот подушки — ваши животы, спасающие ваши жизни от вас самих, вот радиатор — легкие, ваш жизненный фильтр. И я — я ваша душа. Все просто, до смешного просто.

«Ибо человек создан по подобию божью» — сказано в писании.

«Ибо Бог создан по подобию человека, как и все, что есть в этом мире от человека, создано по подобию его» — скажу я и застолблю за собой местечко в вашем аду. Потому что рай ваш еще страшнее. Рай, отведенный для лицемеров и ханжей, рай лжецов и популистов, рай добропорядочных подонков. Я не хочу в такой рай. Пусть ваш рай останется вам. Ибо там где буду я — никогда не будет вас.

Судите меня, вы безгрешные. Вы, кинувшиеся к дымящемуся автомобилю. Вы, схватившие Сэми, моего Сэми, вы отнявшие у него жизнь, вы, вернувшие его туда, где ему уготовано сдохнуть лет в двадцать, и если еще и дышать после двадцати — то по инерции, определяя «существую», но никак не «живу». Вы, с наручниками наготове. Вы, с лицами — возмущенными, уставшими, героическими, — вы сегодня тут, чтобы судить меня. Вы делаете пометки в своих бумагах, вы отмечаете «психически нестабилен», вы негодуете «общественно опасен», вы возмущаетесь «вреден». Вы, полные предубеждений. Вы говорите про меня — «самооборона», вы говорите про меня — «превышение самообороны», вы не говорите про Рика — «убийство», вы молчите про Рика — «трижды переехал», вы помните про Рика — «плохая характеристика», «школа для трудных подростков», «проблемы с наркотиками» — вы помните это. Для вас чистенький пиджак очередного обсоса служит большим оправданием чем искренний взгляд моего друга, моего Рика. Для таких как вы достаточно хорошей кредитной и отсутствие истории взаимоотношений с полицией, и плевать, что прячется за этой чистенькой, гладенькой жизнью.

Вы, жалеющие шлюху-мать, дающую добро на убийство собственного сына — сначала молчаливое, потом законное; вы не испытываете ни капли сожаления к тому, кто просто мог бы еще попытаться, побороться, к тому, для кого я так и не стал ни весной, ни избавителем. К тому, чьи умирающие глаза я так и не поцеловал.

Вы, жалеющие мать мою и отца моего, но никак не Сэми, маленького Сэми, которого они в конец растерзают, разорвут, выпьют до последний капли крови, до последнего глотка воздуха, так чтобы заполнить зияющие в них пустоты. Вы смотрите на них, кричащих «похищение», орущих «угон», верещащих «тюрьма», и думаете «дай бог им сил».

Вы смотрите на меня. И думаете «подонок». А я говорю вам — спасибо. Вы думаете «подлец», а я говорю вам — спасибо. Спасибо за те два года в малолетке и за последующие пятнадцать в регулярке среди таких же как я, таких же как я. Я не лукавлю, ни желания на это нет, ни сил. Я просто говорю спасибо. Спасибо тебе, тому, кто оказался в этой ментовской тачке, которая я снес напрочь, спасибо тебе за то, что ты остался без ноги. И за то, что твоя инвалидность накинула мне еще несколько лет. Спасибо каждому из вас за вашу страсть к порядку и честности. И прости меня Сэми. Тебе, наверное и рассказывать не будут обо мне. Но я знаю, ты все равно будешь помнить. Помни Сэми, не прогибайся. Помни Сэми — ты — это я, и я — это ты. Помни Сэми — этот второй шанс как для них, так и для нас с тобой. И пусть в этот раз возьмем мы. Я и ты. Ты и я — как одной целое с одинаковыми глазами и одинаковыми веснушчатыми носами.

И вы, судья, прокурор, присяжные, свидетели — вы тоже запомните все. Все что я тут сказал. Вы запомните это, обязательно запомните и сдохните, рано или поздно. Сдохните с пониманием того, что нет ничего более жалкого, чем вы сами.

Рик, прости меня Рик за то, что так и не доехал и спасибо за то, что научил говорить «Спасибо».

Content

Желтая пыль
18+
Алан Дар

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31