Чокнутый собачник

Рассказы о собаках

Виктор Квашин

© Виктор Квашин, 2018

ISBN 978-5-4483-4261-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Гость

— О! А ты кто такой?

«Сам не видишь?»

— И что мы здесь делаем?

«Что, лежать запрещается?»

— Ну-ка, давай отсюда!

«Руки-то не тяни, без пальцев останешься!»

— Ах, вот мы какие! Недотроги. Ты бомж, что ли?

«По глазам читаешь?»

— Ты наверно, есть хочешь?

«Надо же, какой понятливый!»

— Ну, заходи.

«Да я грязный…»

— Да заходи, чего уж там. Я всё равно неделю не убирался, будет повод.

«Я здесь, у двери постою…»

— Ну, здесь, так здесь, мне проще. На, вот, это ты будешь?

«Он ещё спрашивает! А больше нет?»

— Ещё хочешь? Ну, на ещё.

«Вкусно!»

— Всё, больше нет ничего. Видишь, холодильник пустой.

«И то хлеб! Не каждый день такое. Я здесь полежу?»

— Ну, лежи, что мне с тобой делать.

«А ты хороший парень!»

— Ладно, живи пока, потом определимся. И откуда ты взялся на мою голову?

«А то ты не заешь, откуда собаки берутся!»

Предатель

Георгий валялся на диване, опустив руку на загривок собаки. Думать не хотелось.

Почти полгода, как его сократили из института, несмотря на успешную работу. Попробовал себя в «сетевом маркетинге», но только потерял деньги и время. Другой работы не было. Подходил срок платить за учебу дочери, пришло предупреждение об отключении электричества в случае неоплаты долга. Зарплаты жены хватало только на еду. А он не знал, что делать.

— Гоша, тебя к телефону, — крикнула из кухни жена, — Задонский.

«Ещё этого змея Задонского сейчас не хватало, — подумал Георгий. — Прошлый раз „кинул“ на половину обещанной суммы — и хоть бы что!»

— Привет, Георгий, как поживаешь?

— Да как тебе сказать…

— Это хорошо, значит, не откажешься поработать. Не слышу восторгов! Да ты не сопи, кто прошлое помянет… У меня тогда проблемы были, самому деньги во как нужны были. Ну, что, поработаем?

— Что делать?

— Как обычно, шурфы бить. Но в этот раз оплату гарантирую. Работа срочная, людей мало. Если сделаешь свой участок, получишь… — Задонский назвал сумму, от которой у Георгия потемнело в глазах. Отказываться было нельзя.

— Ну-у, можно попробовать, — стараясь не выдать волнение, сказал Георгий. — А собаку взять можно?

— Да бери хоть любовницу, лишь бы работу сделал. Заброска вертолётом. Инструмент, палатку, питание я обеспечу. Вылет послезавтра в семь утра.

Георгий чуть не опоздал — не учёл пробки на дорогах. Задонский нервничал у входа в аэропорт.

— Ты что, пораньше встать не мог? Я на тебя ставку сделал, а ты чуть до инфаркта меня не довёл. Давай скорее, вертушка под парами.

Двери сами растворились, они оказались у арки металлоискателя с двумя женщинами-милиционерами.

— Вещи на стол, проходите вот сюда. На собаку документы есть?

— Какие документы? — растерялся Георгий.

— Паспорт, санитарная книжка. И почему она без намордника?

— Это кобель.

— Документы давайте.

Георгий беспомощно посмотрел на Задонского.

— Вы знаете, мы в экспедицию, в «поля»…

— Без документов не положено!

Задонский недобро глянул на Георгия, пустил в ход своё красноречие, которое его редко подводило. Стражи порядка были неприступны:

— Вы, что, хотите, чтобы я работу потеряла?

Задонский кинулся к начальнику аэропорта.

— Закончилась посадка на рейс…

Задонский выскочил к Георгию с капельками на лбу.

— Всё, не соглашаются. Оставляй своего пса, и побежали. Вертушка знаешь, сколько стоит! А это, между прочим, наши с тобой деньги. Пошли!

— Ты что! Как я его оставлю?

— Гоша, ты с ума сошёл! Тебе нужны деньги? Тридцать секунд жду, и улетаю. Догоняй.

Георгий отвязал пса, усадил около входа.

— Сидеть, Черныш! Ждать! Жди, мой хороший, скоро мама приедет.

Он сунул руку в карман — телефона нет! Забыл! «Ладно, у Задонского возьму». И побежал на посадку.

Взлетели сразу, как только Георгий оказался на борту.

— Дай телефон, я свой забыл, — попросил Георгий.

— В полёте нельзя. Приедем, позвонишь.

Высадились в четырёхстах километрах, на речной косе. Оборудование лагеря заняло всё время до вечера. Георгий, наконец, выбрал время, попросил телефон, но связь отсутствовала напрочь.

— А как же мы вертолёт вызовем? — спросил у Задонского.

— По радио. У Петровича спроси.

Завхоз экспедиции Петрович объяснил, что по радиостанции на телефонный номер выйти невозможно.

Три дня Георгий провёл как в бреду. Работал автоматически, не замечая усталости. Ночами почти не спал. Тоскливый взгляд Черныша стоял перед глазами. Вспоминалось, как Черныш вывел его из глухоманной тайги, когда казалось, что заблудился окончательно, как, не раздумывая, пёс бросился на тигра, и гроза тайги ушёл, как ещё несмышлёным щенком самоотверженно отстаивал брошенный хозяином рюкзак от своры бродячих псов…

«Да я же предатель! Настоящий подлый предатель!»

Утром подошёл к Задонскому.

— Вызывай вертолёт. Я больше работать не могу. Ты представляешь, там Черныш один, ждёт…

— У тебя крышу сорвало? Ты знаешь, сколько ходка вертушки стоит? И кто твою работу сделает? Не дури, иди работать. Быстрее сделаем — раньше уедем. Не зима, не умрёт твой Черныш. Колбасы ему с получки купишь.

— Нет, не могу. Вызывай вертушку. Я отказываюсь от работы.

— Ну, уж тут тебе не детский сад! Никуда ты не поедешь, и работать будешь. А не будешь — денег не получишь. И вообще, вертушку я могу вызвать только в чрезвычайном случае. Бери инструмент и паши!

— В чрезвычайном случае? Тебе нужен чрезвычайный случай?! — взорвался Георгий. — Будет тебе такой случай!

Он схватил топор, положил руку на колоду. Палец отлетел в траву, из обрубка брызнула кровь. Георгий занёс топор снова.

— Вызывай вертушку!

— Ты охренел, Гоша, твою мать! Стой! — закричал побледневший Задонский. — Петрович! Вызывай вертолёт. Срочно! Травма у нас…

Мокрый грустный Черныш сидел на том же месте и смотрел на входящих и выходящих людей. В первый момент он даже не среагировал на Георгия, равнодушно оглядел его, потом слегка вильнул хвостом, и вдруг взвизгнул по щенячьи, бросился к хозяину, обтоптал грязными лапами, лизнул в лицо и задал пару кругов бешеной скачки восторга.

Георгий скинул рюкзак, присел, обнял собаку. Пёс прижался к коленям и неистово вылизывал перебинтованную руку.

— Дождался, Верный! Я ж тебе говорил, что вернётся твой хозяин.

Георгий оглянулся. Мужик с бородой, одет вроде прилично, но явно с чужого плеча, на лице отпечаток вечного похмелья — бомж. Черныш на секунду отвлёкся от хозяина, лизнул бомжа и снова прижался к Георгию, будто боялся опять потеряться.

— Добрый пёс у тебя. Мы его Верным прозвали. Я его тут без тебя подкармливал, — он потрепал Черныша за ухом.

Георгий вытащил две сторублевки, протянул незнакомцу. Тот, молча, взял и исчез.

Георгию никуда не хотелось идти, хотелось просто сидеть вот так в обнимку с собакой и ни о чём не вспоминать. Он отошёл на ближайшую скамейку под деревом, где не так мочил противный дождик, обнял пса и шептал ему на ухо:

— Прости меня, Черныш, прости, я никогда больше тебя не брошу. Я предатель, Черныш, я — предатель! Прости…

— Он тебя не поймёт — у собак нет понятия предательства.

Рядом опять был этот бомж. Он достал из пакета пирожок, протянул Чернышу.

— С праздником тебя, Верный!

Извлек из кармана бутылку и пару стаканов.

— Давай, брат, выпьем за верность. За настоящую — собачью верность, которую нам, людям, не понять и не достичь. Будь здоров…

Чокнутый собачник

Каждый сходит с ума по-своему.

По роду деятельности я постоянно общаюсь с людьми, зачастую весьма напряжённо. Некоторым моим сотрудникам это нравится, они даже страдают, когда людей мало. А меня народ настолько напрягает, что отпуск я обязательно провожу в одиночестве. Предпочитаю пешие путешествия по безлюдным местам. Иду себе, сколько хочется, ночую, где нравится, рыбачу, варю уху, кормлю комаров, убиваю ноги, и к концу отпуска снова страстно желаю общаться с клиентами и даже с коллегами, которых перед отпуском тихо ненавидел.

Эта история произошла со мной прошлым летом.

Надо заметить, да это и так всем известно, лето было необычайно дождливым. Поэтому поход мой вышел несколько скучноватым. Не столько передвигался, сколько сидел под тентом или валялся в сыром спальнике, ожидая перерыва в дожде. Но были и добрые дни, когда отдохнувший организм требовал нагрузки, и шлось легко, ноги ступали упруго и уверенно, а настроение порхало несколько впереди и выше моего курса, вроде путеводной звезды.

И вот, иду я бодренько в гору среди густого леса. Жара, ни ветерка. Мошку веточкой обмахиваю и прикидываю, когда я смогу перевал форсировать и до реки добраться, чтобы ещё в сумерках порыбачить. Пути-то всего километров двадцать, но перевал довольно высок, а давно заброшенная дорога настолько размыта и разбита, что удивительно на ней видеть следы автопокрышек.

Где-то на половине подъёма УАЗик навстречу — не едет, скачет по булыжникам. Остановился. В тайге обычно останавливаются, помощь предлагают.

— Далёко путь держишь?

Объясняю, откуда и куда.

— Ого! А что, не корнюешь?

— Да нет, просто отдыхаю так. Городской я.

— Ну, понятно, — усмехаются. В глазах читается: «Вам там, в городе делать нечего, всё даром даётся, вот и маетесь дурью». — А знаешь, что тайфун идёт?

— Да вы что? И когда?

— А вот к вечеру сегодня обещают. Он в сопредельном государстве всё затопил, народу изрядно погибло. Так что, садись, поехали с нами.

— Куда?

— К нам на пасеку, тут в десяти километрах. Мы с рыбалки едем. Сейчас ушицу забацаем, медовуху вскроем — вот это отдых будет! Давай, садись. Чего тебе три дня мокнуть? Отдохнёшь по-настоящему.

— Не, мужики, мне идти надо, — не стал объяснять, что принцип у меня ни в коем случае в транспорт не садиться во время похода, пешком — значит пешком. Хотя, конечно, сомнения предательские зашевелились, но я их придавил. — Спасибо за лестное предложение. Скажите, а там, ближе к речке избушки нет ли какой?

— Метров триста не доходя брода вправо дорога, там собачник живёт… — заговорил было тот, что моложе. Но старший перебил, строго взглянул на напарника так, что тот осёкся, будто лишнего сказал.

— Лучше туда не ходи.

— Почему? Он, что, гостей не жалует?

— Ага, жалует! Короче, дядька, ты поспеши. Тебе до тайфуна надо реку перейти на тот берег, понял? На этом не ночуй.

— Что-то вы меня в страх вгоняете, мужики. Да в чём дело-то, объясните толком!

— Ну, короче, сами мы не видели, но народ болтает, что такие как ты бродяги там пропадают. Понял? Садись лучше, поехали с нами брагу пить по-хорошему, — улыбнулся старший.

— Спасибо, разъяснили, утешили. Побегу-ка я поскорее на тот берег переправляться.

— Ну, счастливо!

Лучше бы они не останавливались! Это надо же, как устроена психика: без поводов на голом месте такие фантазии разыгрывает, просто триллер! Иду изо всех сил, без перекуров, потом обливаюсь, а перед глазами ужасы всякие. В одном месте шорохнуло что-то в лесу, может птица или зверёк, так чуть ли не волосы дыбом! Кто же там живёт у реки? Людоед? В наше-то время? Может, и было что, так это с теми, у кого есть чем поживиться, корневщики там, или золотишко кто промышляет. А с меня что взять? А с другой стороны, откуда ему знать, что у меня ничего нет? По тайге никто просто так не ходит, все ходят за чем-то, то есть, за добычей. Да-а… надо спешить на тот берег.

Между тем небо дымкой подёрнулось, мошка исчезла напрочь. На перевале тишина гнетущая, на осинках лист не шелохнётся. Только вниз двинулся, гуд пошёл по тайге, издалека слышно, будто самолёт низко летит, затем с рёвом и треском деревья согнулись, листья, ветви полетели — шквал. Потемнело враз и — дождь, ливень!

И понеслась карусель! Кто бывал в настоящем тайфуне, знает, остальным объяснять бесполезно. Бежал я вниз по дороге — не по дороге, а по руслу ручья, среди катящихся камней и плывущих веток. Поскользнулся пару раз, чуть не грохнулся, но сноровка выручила, уцелел, только вымок насквозь. Ну, да ладно, можно теперь на броде не раздеваться.

К речке выскочил, в воду сунулся, а она чёрная от грязи, пена жёлтая поверху несётся. Постоял мгновение, а тут мимо по стрежню громада тополь во всей красе с корнями в разные стороны и зелёной листвою — будто катер его тянул, такая скорость. Куда уж мне лезть!

Выбрался на берег, стою как мокрая курица под дождём, на мне рюкзак ещё. Ветер хлещет. Грустно, короче. Пожалел, что с пасечниками не согласился ехать, ведь настойчиво так приглашали. Думаю, судьбой ведь посланы они были! Э-эх, делать нечего, надо устраиваться по мере возможности. На то и путешествие, чтобы приключение поймать. Оно и запомнится из всего похода. Если выбраться удастся…

Нашёл площадку на берегу высоком, между старыми деревьями. Тут явно вода во время наводнений не достаёт, по всему видно. Палатку поставил, полог сверху натянул, как смог. Ветер рвёт, треплет. Но, более-менее устроился. Одежду, обувь, мокрое всё под тент бросил, переоделся в сухое, в спальник забрался, галету пожевал, водичкой сырой запил. Тут и ночь крадётся, сумерки.

Ветер ревёт, ливень. Беспокойно. Не спится. Сижу по-татарски, курю сырую сигарету. Вдруг, рожа страшная, чёрно-белая прямо передо мной!

— Фу! — собака! Испугала, зараза. Здоровая!

Мокрая псина вытряхнула шубу прямо перед входом, на вещи и на меня, схватила в зубы ботинок и исчезла.

— Фу! Фу! Стоять! Ко мне! Ко мне! Эй, Тузик, Бобик, трам-тарарам твою собаку!

Смылся, сволочь! Тьфу! Ну, на фига ему ботинок? И что мне теперь делать без обуви? Да лучше всех вещей лишиться вместе с рюкзаком, чем босым остаться. Как теперь идти-то?

Ночь чернейшая. Река ревёт, деревья шумят, дождь, будто град по пологу, палатка хлопает, улетать собирается. Сигарета гаснет то и дело, холодно, дрожь пробирает. Настроение ниже нуля, понятно. Полчаса, может, час прошёл. Внезапно бок палатки вспыхнул ярким светом, и тени по нему во все стороны! Жуть!

Но, свет переместился. Ага, идёт кто-то, не таится. Собрался я с духом, изготовился. А что толку: сижу, скорчившись, в низенькой палаточке, да меня хоть стреляй, хоть палкой бей, хоть ногами, я и сопротивляться отсюда не могу.

С лучом света перед входом образовались болотные сапоги.

— Эй, человек! — голос сиплый, низкий, в моём представлении такие голоса у отпетых зеков. — Откликнись, прояви снисхожденье.

— Слушаю вас, — не нахожу лучшего ответа.

— Уходить тебе надо, пропадёшь здесь.

— Нормально мне тут. Утром осмотрюсь, может и перемещусь.

— Ждать нельзя. Вода сзади обходит. Ты на острове уже. Через час поздно будет. На вот, — бросил он пропавший мой ботинок. — Собирайся быстрее, помогу выбраться. Давай, давай, прояви снисхожденье, некогда раздумывать.

О-о, сколько мыслей роилось в моей голове в тот момент! Но, ни одной путной. На самом деле выхода не было, кроме как согласиться. Засунул в рюкзак то, что посуше, остальное как попало под клапан, натянул со скрипом мокрые ботинки, ну и палатку свернул, как получилось. «Спаситель» мой светил фонарём, и пока я сворачивал тент, рассмотрел, что человек был высок, метра под два, но сутул, может просто из-за дождя. На нём плащ-палатка армейского образца без рукавов, на голове капюшон, лицо не видать. Тут же вертелась та большая пёстрая собака, которая украла ботинок, агрессии она не выказывала. «Спаситель» взял в одну руку свёрток с палаткой и пошёл сзади, освещая и указывая мне путь лучом фонаря.

Действительно, в понижении позади бугра, на котором я стоял, уже образовалась протока мне по колено с довольно сильным течением. Каковы бы ни были помыслы моего «Спасителя», но тут он не врал, опасность была реальной. К утру островок с моей палаткой могло бы и смыть.

Мы шли молча, довольно долго. Ноги разъезжались по грязи, вода текла сплошным потоком по земле и обрушивалась водопадом с небес. Было мокро и холодно, тянул плечи неудобно упакованный рюкзак. Свернули влево с основной дороги, пошли по ещё более худшей, с глубокими колеями, среди замшелых стволов гигантских деревьев. При мечущемся свете фонаря окружающее пространство мнилось нереально жутким. Я чувствовал себя как в детстве, когда мама читала сказку о леших и кикиморах — страшно не от самого повествования, а от ожидания неминуемо приближающегося ужасного события.

Глухой железный забор из полос аэродромного покрытия мне сразу не понравился. Проводник толкнул железную же калитку, пропустил меня и вошёл следом. Со всех сторон кинулось к нам несколько, мне показалось, не менее десятка разнопородных собак. «Спаситель» рыкнул — не скомандовал, а именно коротко рыкнул, как делают собачьи вожаки по отношению к собакам нижнего ранга, — и свора почтительно расступилась и проводила нас до самого дома. Мы вошли, собаки остались сидеть полукругом у крыльца, и я понял, что мне отсюда выхода нет, даже если я нейтрализую хозяина. «Лучше не ходи туда, люди там пропадают!» — припомнился совет пасечников.

«Спаситель» зажёг на столе керосиновую лампу. Изба была просторна, стены бревенчатые, потолок низкий из плах, печь в углу, на стене посудная полка, у стены койка, у другой — нары, стол посредине, три солдатских табуретки, у двери вешалка. В тёмном углу икона. Это всё. Икона меня обнадёжила: верующий не мог быть преступником. Хотя, до революции все были верующими, а каторга не вмещала убийц. Может, икона, как раз для того, чтобы грехи отмаливать. И всё-таки шансы на хороший исход увеличились.

Хозяин разделся и оказался высоким стариком с крупным вытянутым «породистым» лицом. Резкие морщины рассекали лоб, щёки вокруг рта, переносицу. Волосы до плеч, седые, но густые. Глаза серые, взгляд прямой, уверенный, испытующий.

— Раздевайся, вешай, вон, на верёвку, — указал он над печкой. — Сейчас растоплю.

Я снял мокрое, выжал над тазом, развесил. Оделся в трико. Хозяин бросил мне тапки.

Проделывая все эти манипуляции механически, я находился в постоянном внутреннем напряжении, в предчувствии подвоха, коварства. Хозяин сделал резкое движение рукой вверх. Я отшатнулся. Он поправил мои штаны на верёвке, глянул исподлобья.

— Что-то ты пуглив? Наговорили тебе обо мне?

Я отрицательно покрутил головой.

— Наговорили. Пасечников, наверно, встретил?

Я кивнул утвердительно.

Печь подымила немного, затрещала весело. По стенам побежали яркие сполохи. Несмотря на лето, видимо от сырости было прохладно и тепла хотелось.

— Садись. Перекури пока, — пригласил хозяин. — Скоро ужинать будем.

Да, сигарета оказалась к месту как никогда.

Он поставил на плиту чайник, присел напротив, тоже закурил.

— Ты, вот, человек взрослый, мужчина, мыслить логически способен, если по тайге путь находишь. А сообразить не можешь, что если бы хотел я из тебя холодец сделать, зачем бы тащил в избу все вот эти твои улики и вещдоки? — он показал на мои вещи. — Логично? Тем более что тайфун. Поставь себя на место преступника, прояви снисхожденье. Человечка грохнул, тряпки его в реку — и все улики на тайфун укажут. Ты давай, друг, дурью не страдай, прояви снисхожденье! Радуйся, что в тепле и отдыхай.

Он снова загрохотал печными заслонками, подкладывая в топку дрова. Мне было неловко.

— Извините, — промямлил я, пытаясь оправдаться. — Я же не знал, эти наговорили всякого. Понятно, что врали. Только непонятно, зачем им это…

— Не врали они. Люди не врут. На самом деле, почти все люди честны как собаки.

Видимо, моё лицо выразило крайнее недоумение.

— Да, да, послушай, что скажу, прояви снисхожденье. Природная, первородная честность, несмотря на многовековой тотальный обман, прочно сидит глубоко в человеке. Клевета построена именно на воздействии на святую честность человека. Следишь за мыслью? Вот. Мы не можем не верить, если нам говорят что-то. Мы думаем: «дыма без огня не бывает». На постулате честности говорящего мы выстраиваем логическую цепочку возможности того, что нам внушают. И толпы верят огульным обвинениям и казнят ни в чём неповинных. Так что пасечники твои невиноваты, они просто поражены клеветой.

— Ну, знаете! — я искренне возмутился. — Я бы с ними разобрался на вашем месте! Ничего себе, такого наговорили, в самых жестоких преступлениях обвинили — и «невиноваты»!

— Ты хочешь, чтобы я доказывал людям, что они совершили ошибки? Это смешно! Мало кто признаётся в своих ошибках. Нет уж, прояви снисхожденье, мне своих ошибок хватит до конца жизни отмаливать. Давай-ка поедим.

Он водрузил на стол большую алюминиевую кастрюлю литров на двадцать и стопку алюминиевых солдатских мисок. Стал накладывать во все миски кашу с мясом. Заметив мой совершенно недоумённый вид, сказал:

— Ужин — дело семейное. Все вместе и покушаем. Кулеш у меня сегодня, — с этими словами он то ли крякнул, то ли буркнул, дверь растворилась и в комнату, толкая лапами дверь и придерживая её боками, ворвалась свора разномастных собак. Я не успел испугаться, как они все уселись рядком вокруг стола. А хозяин перед каждой поставил миску с едой. Затем положил из той же кастрюли в такие же миски мне и себе, уселся и дал команду неким звуком. Псы принялись немедленно пожирать свои пайки, и через минуту миски были чисты, а собаки виляли хвостами. Я не успел и сообразить ничего.

Хозяин поднялся, отворил подпружиненную дверь и пригласил свору на выход. Мгновение, и в избе вновь остались мы вдвоём. Я был в замешательстве. Этот старик явно «не в себе». Пытается накормить меня собачьей едой из собачьей миски, семейный ужин у него с собаками, что-то с ними перерыкивается…

— Ты не беспокойся, прояви снисхожденье, пищу готовлю как себе, всё чистое, свежее. Не солю только, собакам вредно. Так что ты сам присаливай по вкусу, — он поставил на стол баночку с солью, — и подогрей, если желаешь; собачкам нельзя горячее. А я привык.

Отказываться было неудобно. К тому же, есть хотелось. Я посолил с краю, попробовал — действительно съедобно, даже вкусно. Я из города ещё не ел мяса, кроме тушёнки, а тут было действительно свежее мясо. «А чьё мясо?» — вспыхнул вопрос!

— А откуда мясо? — спросил я, и испугался.

— Из тайги.

— Так ведь лето — не сезон.

— Что же собакам летом травой питаться, прояви снисхождение?

Я примолк, не решаясь возражать. Между тем аппетит последовал старой русской поговорке, и миска моя оказалась пуста. Хозяин предложил добавки, но я поскромничал. Чай пили молча. Я достал из рюкзака конфеты. Хозяин с удовольствием смаковал карамельку с чаем.

— Что молчишь? Вижу, что не согласен со мною, — спросил он. — Аргументируй, прояви снисхожденье.

— Так столько собак, они всю живность в тайге уничтожат…

— Отвечаю: не уничтожат. Аргументирую. Мы — семья, стая. Я — вожак, так они признали. Они всё понимают и действуют согласованно по команде вожака. Ставлю задачу: добыть косулю, к примеру. Летом — только самца. Они идут и добывают только самца косули. Потроха, голова — их премиальные. Остальное я забираю на общий стол. Вот это, — он указал на кастрюлю, — кабанчик этого года опороса, как было заказано. Не веришь? Хочешь, сейчас зайца закажу?

Я представил мокнущего под кустом в такую непогодь несчастного зайчишку.

— Не надо. Я верю. Но ведь это собаки. В азарте они всё подряд зубами пощёлкают.

— Не-ет, у них дисциплина. Договорились брать зайца — значит, зайца и никого иного. Нарушителя они все вместе наказывают — потом долго никто не решается против правил поступать.

Всё-таки всё это было, по меньшей мере, необычно. Не укладывалось в голове.

— А как вы с ними договариваетесь? Они названия всех зверей знают?

— Конечно. У них язык богатый. По крайней мере, в нашей тайге всему название имеется.

— У них?

— Да. У собак. Я их язык выучил для простоты общения. Так сказать, в оригинале.

— Не они человеческий, а вы — собачий язык знаете?

— А что тут плохого? Люди обычно считают ниже своего достоинства понимать собачий, считают, что нижестоящие по лестнице эволюции должны сами учиться понимать человечий, это, мол, их проблема. Понимать речь они выучиваются быстро, хотя мы сами не всегда друг друга понимаем. Но собакам трудно говорить человечьи слова, у них нет подходящих органов. А мы можем почти всё правильно произносить по-собачьи. Так чего же не разговаривать? Зато открываются возможности стать настоящей собакой!

Он посмотрел на меня с усмешкой. Видимо, выражение у меня было совершенно растерянное.

— Ладно, хватит тебе на сегодня впечатлений. Давай отдыхать. Утро — мудренее.

Меня положили на нары. Долго ворочался. За стеной грохотал дождём и ветром тайфун.

— Не спится? — спросил хозяин.

— Не идёт сон. А как вас зовут?

— Джек.

— Ка-ак? — я приподнялся на своём ложе.

— Джек. Это имя моего кровного брата и спасителя я принял после его гибели. А что, тебе не нравится?

— Нормально…

— А у тебя собаки нет, — утвердительно сказал Джек.

— Была. В детстве. Болонка Кузя. Она под машину попала, когда я в четвёртом классе учился. Весёлая была собачка.

— И больше не было, — снова констатировал Джек.

— Больше не заводили, — я повернулся на бок и попытался уснуть.

Снилась всякая чушь. Под утро Джек-Потрошитель — именно так уложилось в мозгу его имя — угостил меня холодцом, в котором лежала челюсть с металлическими зубами. «Что тут странного? — уговаривал он меня попробовать, — холодец обычно варят из головы».

Проснулся я разбитым. Джек уже был на ногах.

Надо было бы выйти наружу. Видя мою нерешительность, он махнул рукой:

— Пойдём, представлю.

Вышли на крыльцо. Хозяин рыкнул, ткнулся носом мне в плечо. Собаки подходили по одной или по две, нюхали мои колени, виляли хвостом, отходили.

— Всё, ты — свой. Можешь ходить, где хочешь.

Утро, как всегда после тайфуна, было исключительно ясным, небо синим, вымытая листва — интенсивно зелёной. Лужи засыпаны ветками и листвой, ручейки ещё журчали по канавкам, в стороне рокотала река. И на всём играли сочные солнечные блики. Птицы на все голоса славили судьбу за то, что остались живы и снова видят солнце.

Я развесил свои палатки-манатки для просушки на солнышке, пошёл в дом. Джек вышел навстречу.

— Завтракай, там чай горячий.

— А вы?

— Не ем с утра. Ты сам хозяйствуй, не стесняйся. Я ненадолго.

Я достал галеты, баночку паштета, налил в кружку чая. Было вкусно. С кружкой в руке я ходил по комнате, осматривая и смакуя паштет с галетой. При солнечном освещении всё жилище выглядело вовсе не мрачно и даже уютно. Подошёл к иконе, присмотрелся — и отшатнулся: на меня глядела… собачья морда! В самом деле, на «иконе» была фотография настоящей собаки, по-видимому, лайки. Оклад был медным, довольно изящным, по всей поверхности его чеканкой выполнены собаки в фас и в профиль. Это никак не укладывалось в голове.

Хлопнула дверь. Я отшатнулся от иконы.

— Что, страшно? — раздалось за спиной. — Что же не крестишься: «Чур меня нечистая»?

Я обернулся в смятении и с трудом вымолвил:

— Необычно как-то… непривычно. И неожиданно.

— Мне привычно, — сказал Джек. — Он ко мне таким являлся.

Я понял, что пора отсюда сматываться, пока сам с ума не сошёл. Но разговор надо было поддерживать.

— Кто являлся?

— Бог. Он мне псом явился. Ну что ты уставился? Бог он и есть Бог, кем хочет, тем и является. Кто обязал его воплощаться только в человечьем облике?

— Вы приписываете собаке функции мессии? — спросил я, заикаясь.

— Прояви снисхождение, собаки гораздо эффективнее мессий в человечьем обличье! Когда человек — посланник Бога указывает людям на их пороки, это вызывает неизбежное неприятие, агрессию и невольное желание доказать, что указующий неправ. Кому же нравится, когда его уличают в плохих поступках? Поэтому всех мессий, включая Христа, ждала неотвратимая смерть. А собака безмолвна, она не указывает хозяину, но ведёт себя так, что у человека будто сами собой появляются хорошие мысли. Поскольку эти мысли возникли в его собственной голове, то он их принимает безусловно, он уверен, что они правильны. И никто его в этом не переубедит. Ты пей чай-то, остынет.

Я долго молчал, пытаясь осмыслить сказанное стариком. Речь его была уверенной, и что-то мне подсказывало, что в ней есть рациональная информация, что она отличается от бессвязного бреда сумасшедшего.

— Не ищи противоречий, их нет.

— Ну, положим, вам явилась собака, и вы как-то поняли, что она является Богом?

— Нет, не так. Бог, известно, везде и во всём. Он пребывал и в моём Джеке. Я и не знал до поры.

— В ком? В Джеке? Но вы же сказали, Джек — брат?

— Бог во всём, прояви снисхожденье! Он и друг мой, и конечно, брат единокровный, поскольку он во мне, а я в нём. Он и повёл себя как Бог — пожертвовал жизнью ради меня.

— Не очень-то верится, — я не мог удержать в себе ужасного спорщика. — Ну, не верю я! Ваша любимая собака умерла, а вы думаете, что она погибла ради вас, и вы обожествляете её. В пятнадцатом веке вас сожгли бы на костре инквизиции.

— Да, ты прав, с той поры и ведётся. Мы слишком увлеклись улаживанием межчеловеческих отношений и вовсе забыли о том, что Бог во всей природе, в каждой букашке, а не только в человеке. А про Джека — я тебе докажу! Смотри!

Он скинул рубаху. Через всё правое плечо шёл уродливый шрам, на который даже теперь смотреть было страшно.

— Смотри, прояви снисхожденье. Восемнадцать лет назад… да, восемнадцать с половиной, зимой это было. Вышел из избушки, смотрю, копытный по свежему снегу прошёл. Я ружьё хватаю, Джека зову и по следу. А он, Джек, не идёт, взбунтовался что-то и меня не пускает, лапами прямо толкает. Ну, я обругал его, на чём свет. Я же тогда «гегемон» был: собака — «низшая раса», должна человеку подчиняться! И попёр по следу. Джек за мной тащится, хвост поджал. Ну, и нарвался я: секач из-за корчи в десяти шагах вылетает и на меня. Выстрелить я успел, и попал. Но ведь карабин был, пуля такого не остановит, хоть и смертельная рана. Живучие они, кабаны. Ну, он меня по ногам бах! Я в одну сторону, карабин — в другую. Хорошо, Джек взял его за зад, по кругу пустил. Я за нож хватаюсь, а он меня хрясь — и рука всмятку. И кровища. И — всё, думаю, конец! И взмолился я тогда: помоги Господи, поверю в тебя! Тут рожа свирепая с клыками кровавыми надо мною нависла и в миг последний в самую его пасть вцепился мой Джек. И пошли они кувыркаться. А я подобрался и из последних сил в избушку.

Старик задохнулся от эмоций, лицо его покрылось капельками пота, шрам на руке побагровел.

— А что дальше? — спросил я. Меня рассказ тоже захватил.

— Ну, пока я себе помощь оказывал, пока перемотал, кровь кое-как остановил, времени довольно прошло. Вечерело уже. Выхожу, а Джек лежит у порога. Сам дополз на одних передних. И кишки приволок…

Меня передёрнуло от представленной картины.

— Умер? — спросил я.

— Я добил. А знаешь, как он смотрел, прояви снисхожденье, прямо в душу смотрел! — у старика заслезились глаза. — И чем этот подвиг отличается от описанного в библии? Это Он был, я тогда понял!

Весь день мы почти не разговаривали. Я просушивал и укладывал вещи. Просто сидел на ступенях крыльца и смотрел на собак, которые занимались своими делами, вовсе непохожими на божественные. Но рассказ Джека-собачника, конечно, слегка сумасшедшего, подействовал на меня необыкновенно.

Ужинали в том же порядке, «в кругу семьи», с собаками. После чая Джек зажёг маленькую свечку у собачьей иконки. Я подошёл. Собачья морда, подсвеченная снизу мигающим светом, в сумерках казалась живой, и мне захотелось поклониться. Я слегка склонил голову. Непроизвольно.

— Что, проняло и тебя? — заметил мой поклон Старик.

Я кивнул.

— Проняло. Но не всё у вас сходится. Что же, по-вашему, в каждой собаке Бог?

— Нет, конечно, Но почти все собаки святые существа.

— Обоснуйте, — я уже перестал побаиваться этого помешанного на собаках, но явно незлого человека.

— Часто люди, достигшие в реинкарнациях высшей степени совершенства, возвращаются на Землю, вселяясь в собаку.

— Ну, вы даёте! Столько раз воплощаться в человечьем теле, совершенствовать себя до высших пределов, чтобы спуститься на несколько ступеней ниже?

— Прояви снисхожденье! Если они хотят быть полезными людям, у них нет иного выхода. В человеческом обличье их, как правило, ждёт фиаско: обычно этих праведников ненавидят при жизни, убивают жестоко, а после смерти молятся на их искажённые изображёния, приписывая им не их мысли. В теле собаки совершенная душа может донести до людей добро в чистом виде, истинную честность, неподкупность… Все самые чистые свои помыслы может донести просвещённый до людей в образе собаки! И главное — люди верят, доверяют собаке больше, чем божеству в человеческом теле.

Я завис в размышлениях и, в конце концов, в принципе согласился с выводами собачника.

Снились священные собаки в чалмах в позе лотоса. В эту ночь я выспался.

Утром Джек сходил на реку и сообщил, что вода упала, и он может перевезти меня на тракторе. Я был в восторге. Хотелось снова идти в одиночестве по пустой дороге и размышлять об услышанном и увиденном.

За прощальным чаем я спросил:

— Джек, а в кошек Бог тоже, по-вашему, вселяется?

Он задумался, кажется, сомневался, говорить или нет.

— Знаешь, я думал на эту тему. Вероятно, Господь может и в котов вселяться, почему бы и нет. Только они неподходящие звери для такой миссии.

— Почему же? Тоже домашние любимцы.

— Знаешь, при моей любви ко всем животным, я долго не мог объяснить свою неприязнь к кошкам и обезьянам. Потом понял: не люблю их из-за поразительной схожести с людьми — обезьян их карикатурными ужимками, а котов — их наглостью и умением добиться своей пользы любыми способами, будь то требование, унижение, притворные ласки, и полным безразличием и даже презрением к дающему в действительности.

— Собаки тоже похожи на людей, особенно на хозяев.

— Да, похожи, но не на человека, а на его утопический идеал, которому никогда не суждено стать действительностью, но который, являясь мечтой, воплотился в поведении собаки. Потому-то собаки и вызывают неограниченную любовь и трепетное уважение людей, которые их познали.

Я согласился. Стоило ли спорить на прощанье? Выложил на стол все восемь банок тушёнки — божественным собачкам! Попрощался на полном серьёзе с Джеком в иконе.

Переправа прошла благополучно. Посреди реки мой перевозчик указал рукой на берег. В том месте, где стояла моя палатка, остался крошечный островок с двумя деревьями. Повезло мне!

На прощанье Джек-собачник, мировой старик сказал мне:

— Прояви снисхожденье, помни, люди честны и доверчивы, как собаки. И если ты с ними будешь поступать так же, вы станете одной сворой — лучшей командой в любом деле.

Я запомнил совет Джека-собачника. Теперь у нас на работе одна спаянная свора верных коллег — любой за всех глотку перегрызёт. И дело у нас ладится!

И ещё я завёл собаку, обыкновенную бездомную дворнягу с рынка. Я ей предложил, и она согласилась. Теперь мы с Найдой живём вместе. Видели бы вы её глаза!

Я учу помаленьку собачий язык, кажется, получается. Рассказал ей о собачнике Джеке. Ей интересно. Договорились вместе посетить его этим летом.

Я уже упаковал рюкзак. Найда сказала, что тоже готова.

Ждём отпуск.

Последний поход

Я сижу у ночного костра. Руки привычно перебирают тёплую шерсть.

— Хорошо мы сегодня поработали, Нордик, — говорю я псу.

Он сидит между моими коленями, прямо перед горящими дровами. Дремлет. Тоже устал. Иногда открывает глаза, и тогда живой огонь отражается в них.

Вскрываю тушёнку.

— Поешь, Нордик, — протягиваю ему полную ложку мяса и снова глажу.

Наверно мои понятия о дружбе старомодны. Такие уж у меня установки: друг — это тот, который готов отдать за тебя свою жизнь. Среди людей у меня нет настоящих друзей.

Норд — таков. Он будет биться за меня насмерть. Ради нашего общего дела он готов терпеть любые лишения. Он прощает все мои ошибки, любую мою несправедливость. Он первым бросается зализывать нашу ссору, хотя, обычно неправ я.

Сколько сотен километров мы прошли с ним по тайге и сопкам! Какие препятствия он преодолевал! Мы ели из одной миски, пили из одной фляжки. Он согревал меня своим теплом в холодной палатке. Он выводил меня из таёжных дебрей, когда случалось заплутать.

Двое суток я спасал экспедицию во время тайфуна. Я собрал в деревне все верёвки и наладил переправу через бушующую реку. Я вывел вплавь всех. Не стал бы я этого делать, если бы там не было Норда, который верил в меня и ждал. Ни один из тех людей не стоил и его хвоста.

Мы сидим у ночного костра. Я почёсываю ему за ухом.

— Мы сделаем этот маршрут, Нордик! — шепчу я, растирая кулаком неудержимые слезы.

Он согласно виляет хвостом — Сделаем!

ЕГО НЕТ УЖЕ ПЯТЬ ДНЕЙ…

Мне сообщили по телефону, что он ушёл. Ушёл по-собачьи достойно, не попрощавшись, среди бела дня. Хотя последние месяцы не мог выходить дальше калитки. Ему было почти семнадцать лет.

Поиски результатов не дали. Да и не могли дать. Ведь уходил не для того, чтобы нашли. Он ушёл в свой последний поход — на Гору Предков к Великой Псице.

Я верю шаманам, которые утверждают, будто все мы после смерти соединяемся с теми, кого любим. Пройдёт немного лет, и мы с Нордом снова увидимся.

Он бросится ко мне, виляя хвостом и заливаясь звонким лаем. Молодой и весёлый, он опишет вокруг меня несколько кругов бешеной скачки восторга, а потом истопчет меня мокрыми лапами и лизнёт в лицо.

Мы снова будем вместе бродить по сопкам и сидеть ночами у костра. И там, наконец, мы сможем поговорить на одном языке, хотя и на Земле прекрасно понимали друг друга.

А потом настанет время, и Великая Мать снова отпустит нас на Землю. Только я попрошу, чтобы мы поменялись ролями. Пусть Норд теперь будет человеком — он этого более чем достоин. А я хочу быть его верным псом. Ведь за эту жизнь я так и не выучился быть настоящим другом.

Content

Чокнутый собачник
Рассказы о собаках
Виктор Квашин

Гость

Предатель

Чокнутый собачник

Последний поход