Чтобы помнили

Рассказы о войне

Виктор Квашин

Дизайнер обложки Владимир Квашин

© Виктор Квашин, 2018

© Владимир Квашин, дизайн обложки, 2018

ISBN 978-5-4483-5574-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Все эти рассказы, кроме последнего, написаны на основе воспоминаний фронтовиков.

Продолжительное время автор переписывался с ветеранами Великой Отечественной войны в надежде отыскать сведения о своём родственнике, пропавшем без вести в апреле 1945 года.

Фронтовики — удивительные люди! Пройдя рядом со смертью, они приобрели исключительную стойкость к невзгодам и постоянную готовность прийти на помощь, несмотря на возраст и болезни.

В их письмах иногда были воспоминания о фронтовых буднях или случаях необычных. Эти события военного времени изложены в рассказах почти дословно.

Слава отважным защитникам Родины!

Добрая память

Старый телефон нудно трещал в прихожей. Николай Иванович откинул одеяло, сунул ноги в тапочки, кряхтя, подошёл к аппарату.

— Дедуля, привет! Как ты там?

— Нормально, внучка. Телевизор смотрю.

— А с продуктами как? Ты сегодня продержишься? А то мне Машку на прививку вести. А я завтра к тебе приеду, ладно?

— Да не волнуйся, Олечка, занимайся своими делами. У меня ещё полный холодильник с прошлого раза.

Подошёл к окну. Слякоть, пасмурно. Заглянул в пустой холодильник.

— Надо, пожалуй, прогуляться до магазина. Нечего на шее у родных сидеть, у них своих дел по горло. Сейчас жизнь-то какая…

На обратном пути заглянул в почтовый ящик — вдруг весточка от однополчан? Редко теперь пишут, болеют все.

В ящике одинокое письмо. Из Пензы, адрес незнакомый.

Дома — скорее на диван. «Что ж так ноги-то болят!» Вскрыл конверт.

«Здравствуйте, уважаемый Николай Иванович! Ваш адрес дали мне в Совете ветеранов. Долгие годы я разыскиваю своего дядю, Желтоногова Евгения Петровича, 1924 года рождения, который пропал без вести в сентябре 1943 года…»

Желтоногов!

В сентябре был Смоленск. Тяжело дался, много ребят полегло. Отдохнуть не дали, сразу вперёд, за отступающим противником. В сутки по тридцать-сорок километров. Может потому и болят теперь ноги.

Пополнение принимали на марше.

На привале ротный построил взвод.

— Ваш новый командир младший лейтенант Желтоногов.

Белые брови, светлые длинные ресницы, пушок над губой. Форма новенькая, даже не обмятая. Только что из училища. Слишком серьёзный вид младшего лейтенанта рассмешил Николая.

— Желторотов, — толкнул локтем соседа (вот и забыл уже татарина, а ведь дружили), тот хохотнул.

Сказал тихонько, но лейтенант услышал, впился голубыми глазами, губу от обиды выпятил — вот-вот заплачет.

— Отставить смех! — рявкнул ротный. — Принимайте взвод, товарищ младший лейтенант.

И началось. «Взвод — привал, Смирнов — в боевое охранение!», «Взвод, перекур! Смирнов, наблюдать за вероятным противником». Взъелся, Желторотик!

После очередного ночного марша начальство засуетилось, вызвали к командиру взводных. Назад Желторотик возвращался бегом, придерживая на боку полевую сумку.

— Взвод! Слушай команду! Окопаться на рубеже! Подготовиться к атаке противника. Окопы в полный профиль! Смирнов, вы с пулемётом здесь. И чтоб замаскировали, как положено. Старшина, возьмите двух бойцов, разведайте деревню.

Ну, позицию для пулемета он выбрал грамотно. Земля в тех краях мягкая, копай да копай. Закопались, перекурили. Деньки сухие стояли, тёплые, листва жёлтая. Деревушка метрах в трёхстах в тылу — десяток изб. А людей не видно, и скотина не мычит.

Старшина вернулся.

— Командир, в деревне никого. В одном дворе банька добрая, просторная, и дрова есть. Позволь истопить, хоть пот смоем. Последний раз ещё до Смоленска мылись.

Взводный не знал, как поступить, но видимо решил угодить бойцам перед боем.

— Ладно, топите. Посмотрим по обстановке.

А что обстановка — тишина, благодать, птички щебечут. Баню быстро натопили.

— Взвод, полчаса на помывку. Бегом марш! Смирнов, остаётесь охранять позиции. Отставить пререкания!

Вот тогда Николай крепко обиделся на Желторотика! Даже о мести подумывал.

Откуда они взялись! Выскочили из-за рощицы четыре мотоцикла и бронетранспортер — и прямо к деревне! Что тут делать — помирать придётся. Выругался крепко для собственного ободрения, и длинной очередью по мотоциклам!

Мотоциклы — в кусты, бронетранспортёр десант высадил и из пулемёта чешет. А автоматчики в атаку, на него одного. Страшно стало! Да где ж они там? Оглянулся — бегут голые к позициям. А немчура уже рядом. Приободрился, минут двадцать отбивался. Вроде, залегли немцы. Посмотрел через плечо — лежат все бойцы убитые, а Желторотик ближе всех с полотенцем в руке, и голова в крови.

Ротный быстро сориентировался, перебросил подкрепление. Отбили. Оказалось, это была боевая разведка немцев впереди наступающей колонны.

Не успели перекурить — танки! И началось. До самой ночи. А утром в наступление пошли…

«Уважаемый Юрий Александрович! Спешу сообщить Вам, что я воевал с Вашим дядей, он был моим командиром взвода. Приношу Вам и всей Вашей семье глубокие соболезнования. Ваш дядя, младший лейтенант Желтоногов Евгений Петрович воевал за нашу Родину, как подобает советскому воину и пал смертью храбрых в тяжёлом бою под деревней Вёдрино западнее Смоленска. В том бою он спас мне жизнь…»

Сапоги

В пятницу Матвеич позвонил старшему внуку.

— Приезжай, Вадимушка, в воскресенье, и друзей своих возьми. Пчёлок пора выставлять, и так уже засиделись они. Ничего, ничего, у вас там, в городе всегда дела. Найди уж время.

Вадим приехал с двумя приятелями. Матвеич не дал им расслабиться, сразу к делу.

— Давайте, давайте, хлопцы, солнышко уже вон где, надо всё успеть. Пчёлкам облетаться надо, пока тепло.

— Да ладно, дед, успеем. Дай перекурить.

— Накуритесь потом. Берите улей, тащите вон туда. «Успеем!» Тебя вот закрыть на пять месяцев в собачьей будке без туалета, а когда криком кричать начнёшь, говорить: «покурим и успеем».

Парни рассмеялись.

— Нечего ржать как кони. Берите второй, да аккуратней! Да леток не зацепи, а то они вылетят, дадут тебе прикурить.

Городские хоть и молодые, утомились скоро.

— Да куда ты гонишь, Матвеич? Давай перекурим. Пять месяцев терпели, ещё пять минут потерпят.

— Ничего, тренируйтесь. Засиделись там, в городе, за своими компьютерами. Как медок лопать круглый год, так все любите.

— Да мы к тебе не ради мёда ездим, Матвеич.

— Скажи-ка! А чего ж весной вас не дозовёшься, а как качать мёд, так полон дом помощников?

— Мы больше поугорать к тебе ездим, дед. Ты же всегда такое отколешь, мы потом весь год твои анекдоты вспоминаем.

— Ладно, тащи, давай! Угорают они!

Справились быстро. Матвеич открыл летки. Пчёлы дружно вылетели с непривычным для ранней весны гулом.

— Вот теперь пошли угорать, — сказал подобревший Матвеич. — Делу время, а медовухе добрый вечерок.

Матвеич заранее всё приготовил: и медовуху, и закуску добрую. Любил он с молодыми за столом посидеть — и сам себя молодым чувствуешь. Не то, что со стариками, с ними и разговор только о болезнях, да о лекарствах.

— Ну, давайте за пчёлок, чтобы лето им добрым было, чтобы липа цвела хорошо, — провозгласил Матвеич первый тост.

Парни, порозовевшие от работы на свежем воздухе, закусывали с удовольствием.

— Дед, ну расскажи сказку, — попросил Вадим, предчувствуя удовольствие. Он гордился дедом перед друзьями, которые потом всем пересказывали дедовы байки.

— Сегодня грех врать, — сказал Матвеич. — Сегодня у меня день рожденья.

— Да ладно, дед, ты ж в декабре родился, — заулыбался Вадим.

— Аккурат сегодня, восемнадцатого марта одна тысяча девятьсот сорок третьего года, — невозмутимо ответил Матвеич.

— А ты же воевал… — парни недоверчиво улыбались, всё ещё предчувствуя розыгрыш.

— А вот давайте ещё по одной выпьем, и я вам расскажу.

Пошли мы в наступление. А весна, как сейчас. Днём тепло, под снегом слякоть, ночью мороз. Окоп не выроешь, весь день на брюхе. А мы по-зимнему, в валенках, промокнешь за день, а обсушиться негде. Ноги больше всего и страдали. И появилась у меня тогда мечта-идея: снять с немца сапоги. У них хорошие сапоги были. И вот, как подвинем немцев, я всё себе обувку приискивал. Стащу с убитого, а малы — у меня ж сорок четвёртый, а мне все недомерки попадались.

Вот раз приказ: взять высоту. Ну, изготовились, политрук нам лекцию прочитал. А мы и сами рвались, все на фашистов кровную обиду имели. Кто за своих мстил, другие насмотрелись в наступлении, что они натворили. И пошли на рассвете, после артподготовки.

Лихо мы тогда в их траншею ворвались, прямо на головы попрыгали. А там же, в бою себя не помнишь, только действуешь, как собака в драке. Бегу я по траншее, и вдруг прямо на меня фриц с карабином. Здоровенный такой, рожа красная, на щеках щетина рыжая. И так он неожиданно появился! И растерялся я. Я же сырой ещё был, неопытный, в рукопашной первый раз. Не знаю, почему я не стрелял, выключило меня. А он тоже не стреляет, замахивается карабином с примкнутым штыком… Тут над ухом: тра-та-та!

Фриц всё же достал меня, вот видишь шрам, щёку штыком полоснул, навалился на меня уже мёртвый. Тут старшина наш через нас обоих перепрыгивает и по матушке меня: «Вояка хренов, — кричит, — забирай документы у него и догоняй живо!» Это он фашистюгу уложил из-за моей спины.

Понял я, что повезло мне. Документы у фрица вытащил, и сапоги давай стаскивать. А ведь впору пришлись, в самый раз. Я в них до самого переформирования протопал. А фриц какой-то знатный попался, мне за его документы даже благодарность перед строем объявили. Правда, политрук замечание сделал, что в немецкой обуви — мародерство, говорит. А я ему говорю: какое же это мародерство? Он сволочь, нашу землю топчет, сапоги у него из наших колхозных коров, поди, сделаны. Я на них больше имею права ещё и потому, что убил его, и других убивать будет удобнее с сухими ногами.

А самое-то главное вот что было. Догнал я тогда своих, тут перестрелка началась. Я приладился, фрица на мушку взял, на курок жму — а он не стреляет! Я ведь перед атакой автомат с предохранителя позабыл снять.

Так что, ребятки, день рожденья у меня сегодня. Это вы сейчас один день рождения имеете, и празднуете его, как будто сами себя родили. А у моего поколения много таких праздников, и неизвестно ещё, кто больше потрудился, чтобы я на свете жил, мать родная или однополчанин, что случайно рядом оказался.

На два фронта

Михаилу Васильевичу Ярцеву дали путёвку в военный санаторий. А чего бы ни съездить? Лет десять уже никуда не выбирался. Жена умерла, потом инфаркт, теперь вот врачи разрешили, сами рекомендуют. Дочь отговаривала: что там в декабре мёрзнуть? Но он решил ехать. В его возрасте лета можно и не дождаться, а на Чёрном море и зимой не холодно.

Аэропорт ослепил чистотой и комфортом. В самолёт посадка по закрытому переходу — хоть в домашних тапочках иди, не замерзнешь. В «Боинге» Михаил Васильевич летел первый раз в жизни. Место досталось у иллюминатора. Кресла удобные, ноги вытянуть можно. Стюардессы улыбаются, не знают чем угодить. Молоденькая соседка (хотя для него теперь почти все «молоденькие») заметно нервничала, и Михаил Васильевич попытался её успокоить:

— Вот дожили, какие самолеты стали! Одно удовольствие, даже уши на взлёте не болят.

Соседка бросила на него презрительный взгляд.

— Полный отстой! Так некомфортно я ещё не летала. Никогда больше не полечу этой компанией!

«Избаловались! Трудностей не знают», — подумал Михаил Васильевич, но вспомнив о больном сердце, спорить не стал. Уставился в иллюминатор.

Внизу медленно проплывали заснеженные извилистые речки, посёлки, дороги, рощицы. «А ведь в начале войны здесь был фронт. От Балтики до Чёрного моря. Надо же, куда немец дошёл! И как выстояли?» Но и воспоминания пришлось отогнать — нельзя нервничать, и так нарушил запрет врачей лететь самолетом.

Санаторий был шикарный. Видимо, ещё сталинских времен. Расположен в тихом распадке между гор на окраине города. Здания украшены колоннами, лепниной и статуями, прославляющими мирный труд советских граждан. Палаты на двоих. Питание четыре раза в день самое разнообразное, с фруктами и соками.

Михаил Васильевич был доволен. Только фронтовиков было мало. Были военные пенсионеры, были «афганцы» и «чеченцы», но у них другая война. Соседом по палате оказался ветеран труда, насквозь больной. Он постоянно смотрел телевизор и говорил о маленькой пенсии, больших ценах и всё жаловался на жизнь.

Михаил Васильевич твёрдо решил ни с кем не спорить, не расстраиваться, поправлять здоровье. Он гулял по дорожкам санаторного парка, обсаженным кипарисами и другими южными деревьями, большинство которых были зелёными, или шёл в город, на берег моря к портовому молу.

Зимнее море было тёмным, штормило. Он подолгу наблюдал, как длинные волны одна за другой бились в бетонный мол, взлетали широкими фонтанами вверх и осыпались мелкими брызгами. Пахло водорослями и солью. «Вот так и мы волна за волной били в фашистскую стену, разбивались в пыль, но за нами шли другие и сломали, и затопили собой вражеское логово и Европу. Жаль, что не всю. Не тявкали бы теперь, не мешали бы жить». Такие рассуждения он прерывал, чтобы не нервничать, шёл обратно в санаторий или просто гулял по улицам города.

Магазин «Кавказские вина». Зашёл. Любил когда-то. Витрины с подсветками, и чего только нет! «Не то, что в наше время…»

— Дед, долго ты тут зевать будешь? Подвинься! — молодой, самоуверенный, наглый.

Михаил Васильевич молча пошёл к выходу. «Главное — не нервничать».

— Извинись перед стариком! — раздалось за спиной.

— Да задолбали эти ветераны!

Раздался глухой удар. Продавщица взвизгнула. Михаил Васильевич обернулся. Двое крепких мужчин подняли с пола парня с разбитой губой, подтащили к нему.

— Извинись!

— Отпустите его, ребята, он всё равно не поймёт, — сказал Михаил Васильевич.

— Ладно, живи, тварь! — сказал тот, что был повыше. — А вы сейчас в санаторий? Пойдёмте вместе. А то такие, как этот, мстительные.

— Спасибо, я сам. Я медленно хожу.

— А мы не спешим, правда, Егор?

— Откуда вы знаете, что я в санатории?

— А мы тоже там.

— Ну, тогда давайте знакомиться. Гвардии старший сержант Ярцев Михаил Васильевич. Второй Украинский, затем Первый Белорусский фронты.

— Лейтенант Виктор Самойлов. Кандагар, — в тон ветерану ответил высокий.

— Рядовой Кравченко, — Егор протянул левую руку.

Только сейчас Михаил Васильевич заметил, что правая рука Егора в перчатке и выглядит неестественно — протез.

— А вы с какой войны? — спросил Егора Михаил Васильевич.

— Все мы оттуда.

— И сколько вас «всех»?

— Четверо, — ответил Виктор. — Михаил Васильевич, присоединяйтесь к нашей компании. Мы тут местечко разведали в лесу. Посидим вечером по-походному у костра, шашлык будет.

Было в этих мужчинах нечто располагающее, и он согласился, тем более что сосед по комнате уже надоел своим нытьём о плохой жизни.

Виктор зашёл за Михаилом Васильевичем после ужина.

За территорией санатория в изгибе распадка уже горел костёр, на обломке фанеры был накрыт импровизированный стол.

Поздоровались.

— Ваше место, Михаил Васильевич, — указал Виктор на единственный стул, видимо, специально принесённый. — Присаживайтесь.

Михаилу Васильевичу хотелось быть равным среди равных.

— Что ж вы меня совсем старым-немощным считаете? Я как все.

— Мы не возраст уважаем, а заслуги, — сказал коренастый Серега.

— Откуда тебе знать о моих заслугах?

— Мы ваши орденские планки видели, у вас на пиджаке. Только боевых орденов пять. Мы все вместе не дотягиваем.

— Этот аргумент принимаю, — согласился Михаил Васильевич и уселся.

— Шашлык готов, — прокричал от костра чернявый Казбек. — Наливай, командир!

— Позвольте узнать, по какому поводу праздник? — спросил Михаил Васильевич.

— Мы не празднуем, мы отмечаем, — ответил Егор.

— Годовщину гибели роты, — добавил Виктор, — от которой мы четверо только и остались. А соответственно, и наш общий день рожденья.

Виктор налил стопку в центре стола, прикрыл хлебом, затем стал разливать остальным. Михаил Васильевич прикрыл свою стопку ладонью.

— Я свою бочку выпил… а впрочем, по такому поводу налей глоток. Один раз живём. И другу моему, не возражаете?

Виктор молча налил две стопки. Михаил Васильевич положил на одну кусочек хлеба.

Помолчали.

— Вечная память, — не выдержал Михаил Васильевич и выпил.

Четверо друзей выпили молча.

Спирт ожёг нутро, расслабил нервы. Шашлык был превосходный. Послышались шутки. Михаилу Васильевичу стало хорошо, как давно уже не было. Он был среди своих.

— Отец, расскажи, как орден «Славы» добыл, — попросил Казбек.

Михаил Васильевич вдруг стал серьёзным, помолчал в раздумье.

— Нет, ребята, про «Славу» в другой раз. Давайте я вам про свой первый бой расскажу. В тему будет.

На фронт я попал в начале сорок второго, и сразу в гвардейский полк. Учили нас, молодых, прямо на марше, во время привалов и днёвок. Ну, пока учили, казалось, всё понятно…

На передний край прибыли в конце февраля. Деревня там была Коркачёво, и речка, как сейчас помню, Порусья называлась. Задача: реку форсировать, захватить плацдарм.

Речку перескочили, сходу немца из первых траншей выбили. И всё. У них эшелонированная оборона, доты, дзоты, блиндажи, вся местность пристреляна. Мы на голом месте, и снег выше колена. Простреливают наши позиции насквозь — головы не поднять. Потери большие. Короче, завязли мы.

Был там овраг пологий. По нему и снабжение, и пополнение ночами получали, в него и раненых стаскивали. Потом немцы с двух сторон поджали, потеснили, овражек этот простреливать стали. Совсем плохо стало, связь и снабжение с «большой землёй» только ночами, под обстрелом. Этот овраг «дорогой смерти» у нас прозвали. А приказ: плацдарм держать! Мы и держали, на два фронта, почти в окружении.

Наш ротный решил ночную вылазку организовать, чтоб немцев от оврага отбросить. Удачно вышло: подползли по снегу — и в рукопашную, молча. Ошеломили. Выбили. И уже бой почти закончился, я очередь автоматную «словил» — три пули: в грудь, в правую руку и правую ногу.

Очнулся утром в овраге. Осмотрелся, как мог — вокруг меня целый госпиталь, только без медперсонала. Раненые все тяжёлые, кто стонет, кто без сознания. У меня тоже сил нет шевелиться. Ну, стало мне ясно, что до темноты нас отсюда не вытащат. Мороз крепчает. Чувствую, замерзаю. Да ещё сосед в бреду без перерыва: «Укрой, замёрзну! Укрой, замёрзну!» В общем, деморализовал он меня. Понимаю, что не дожить мне до вечера, ноги уже перестал чувствовать. Слышу, сосед затих. Глянул на него — мёртвый, и слеза на скуле замёрзла. Жалко себя стало…

Через какое-то время движение в овраге заметил: ползёт солдат, за собой на верёвке мешок подтягивает. Я давай ему кричать, а губы не слушаются, и вместо голоса хрип только. Кое-как здоровую руку поднял и держу. Подполз он ко мне. Оказалось, земляк мой из минометного взвода, Колька Рогачёв, призывались вместе.

Он мне первым делом глоток спирта дал и сухарь большой. Потом с соседа мёртвого шинель снял, укутал меня и снегом привалил. «Лежи, — говорит, — я роту покормлю, на обратном пути тебя вытащу».

Мне, вроде, и вправду теплей стало, заснул, наверно. Очнулся уже в госпитале, через сутки. Спрашиваю: «Меня Рогачёв вынес?» «Нет, — говорят, — санитары ночью вытащили». Потом узнал, не мог Колька меня забрать, убило его в тот день.

Михаил Васильевич замолчал.

— Это ему? — показал на стопку Виктор.

— Ему. А от нашей роты тогда осталось одиннадцать человек. И на меня домой похоронка пришла. Это я уже после войны узнал. А тогда четыре месяца по госпиталям, потом в другую часть попал. Ещё дважды ранен был. Войну в Кёнигсберге окончил. А если б не Колька…

Домой Михаил Васильевич возвращался поездом, через Старую Руссу. До Коркачёво добрался двумя автобусами с пересадкой в районном посёлке. Деревня не сильно изменилась, разве что появился ряд двухквартирных домов советского периода, да пара коттеджей последних лет. Зашёл в магазин, купил бутылку водки.

— Скажите, здесь во время войны бои были…

— Да, да, говорят, много наших погибло. Памятник на бугре за речкой. Раньше на девятое мая там митинг устраивали, всем селом ходили.

— А где?

— По мосту перейдёте, он недалеко, у дороги. Снегом, наверно завалило.

С моста хорошо было видно и реку, занесённую снегом, и овраг. Михаил Васильевич попытался отыскать взглядом место, где лежал раненый. «Наверно, вон там..»

Памятник — бетонная пирамидка с жестяной звёздочкой — стоял на возвышенности метрах в пятнадцати от дороги. Эти метры дались Михаилу Васильевичу с трудом. Снег выше колена «как тогда». «Дойду, всё равно дойду, раз уж приехал. Там Колька, надо повидаться. Другого раза, может, и не будет уже».

Вокруг обелиска, выкрашенного серебрином, по всему периметру плиты с надписями. Расчистил снег.

«Авакян А. В. гв. сержант, Аверьянов…, Аверченко, Абакумов…»

— Сколько же вас здесь, ребята!

Расчистил другую плиту: «Иванов, Иванов, Иванов, Искандеров…»

— Где же ты, Коля? Вот он.

«Рогачев Н. И. гв. рядовой».

— Здравствуй, Коля!

Сердце кольнуло и заныло противно. Михаил Васильевич опустился на плиту.

— Прости, Коля, что не приходил. Всё дела да заботы земные. Всё казалось, что жизнь впереди… Вот, добрался, наконец.

Он откупорил водку, поставил на плиту три пластиковых стаканчика.

— Это вам всем, ребята. А это тебе лично, Коля. Спасибо тебе за жизнь мою. Троих детей вырастил, и внуков народилось семеро, и уже правнуков двое. Так что не зря ты тогда постарался.

Михаил Иванович выпил. Посидел ещё молча. Потом глубоко вдохнул морозный воздух, поднялся, обошёл памятник, очищая все плиты. И всё читал, читал фамилии, и перед глазами стоял тот бой во всех подробностях.

Последняя плита. «Яворский, Яковец, Яковлев, Якушин… Ярцев М. В. гв. рядовой…»

Михаил Васильевич не сразу сообразил, проскочил дальше по списку. Задело что-то знакомое, перечитал.

— Да это же я!

Он постоял над своей фамилией, затем вернулся к Коле, налил себе ещё.

— Так вот что выходит, дорогой ты мой Коля! Оказывается всю жизнь я здесь за тебя жил, старался память твою не опорочить, а ты там — за меня, тоже за двоих. Как в том бою — на два фронта. Ну, держись, Колёк, недолго осталось, скоро вместе повоюем!

Гостеприимство

— Дедуля, расскажи, как ты Германию освобождал. Мне к Дню Победы рассказ написать нужно.

— Я тебе, внучка, уже говорил, что в Германии я не был.

— А что ты освобождал?

— Ничего я не освобождал.

— Ну, ты же рассказывал, дедуля! Ты же где-то там воевал, в Венгрии, что ли.

— В Румынии.

— Расскажи, как Румынию освобождали, как вас там встречали.

— Мы их не освобождали, а завоевывали. Они с Германией заодно были. Нечего об этом писать.

— Я же на филолога учусь, дедуля, может, я писателем стану. Задание такое. Мне зачёт не поставят.

— Если хочешь стать писателем, никогда не пиши о том, чего не знаешь.

— Вот ты мне расскажешь, я и узнаю. Нам фильм показывали, хронику, как советские войска встречали цветами. Расскажи, дедуля!

— Кого как, иной раз и цветами встречали. А вообще, чего им радоваться-то было?

— Освобождению от фашистского ига.

— Ты больше фильмов смотри, ещё не то увидишь. Они с немцами против нас воевали. Правда, вояки из румын никакие, мы их сотнями в плен брали. Ну, и перебили изрядно. Радовались те, кому при немцах плохо было, а кому хорошо было, те по норам сидели. Теперь-то видно, что таких гораздо больше было. Я на всю жизнь их гостеприимство запомнил.

Прорвали мы оборону. Там немецкие части вперемешку с румынскими были. Немцы крепко оборонялись, румыны слабее. Перемешалось всё. Их части у нас в тылу остались, наши к ним в тыл продвинулись — неразбериха. Наш полк продвигался вперёд побатальонно.

Как-то так получилось, идём мы и идём, сбиваем заслоны небольшие, в общем, легко движемся. По пути человек сорок в плен взяли. Вышли к деревне, стали в стороне, в леске. А вечер уже. Разведка донесла: противника в населенном пункте нет, местные жители — только женщины, хорошо встретили, вином угощали, кормили, в гости приглашали. Комбат приказывает батарею к церкви поставить, на возвышенности, командный пункт в деревню перенести. В общем, весь батальон туда перебрался, только с десяток бойцов под командой помначштаба оставили в лесу пленных охранять. И меня угораздило.

Вот ночь настала. Из деревни смех слышно — веселятся наши. А мы пленных в кучу сбили поплотнее, часовых выставили, охраняем посменно. Сухари жуём. Обидно. Дружок мой, Сашка, говорит:

— Давай, я смотаюсь, хоть пожрать принесу. Может, и выпить достану. Темно, ПНШ не заметит.

Ну, пошёл он. Я жду, жду, а его всё нет. Ну, думаю, выпил, наверно, Сашка, и забыл про меня. И как я его выгораживать буду, когда ПНШ узнает, что он пост покинул?

Среди ночи в деревне выстрелы, крики. Но нечастые, а как-то беспорядочно, отрывисто. Помначштаба велел круговую оборону занять, утра ждать. А темень — глаз выколи, да ещё дождик начался. Потом два бойца к нам пробрались, говорят, нападение было, но кто, что — непонятно. А утром всё выяснилось. Ловушка это была. Женщины в гости звали, а по подвалам и на чердаках немцы затаились. А ночью, как наши спать легли, они и напали. Почти всех порешили, мало кому спастись удалось.

— Ой, дедуля, страшно как! А что же с этими женщинами? Их арестовали?

— Нашли бы — убили. Кто бы их арестовывал за такие дела? Не было там к утру никого. Все ушли, и немцы, и местные. Спалили мы эту деревню, всю, до последнего сарая.

— А как же они потом жить будут?..

— А не надо им жить! Не надо им жить… Сашку они зарезали. Лучший мой друг был, мы с ним бок обок от самого Смоленска…

Вот так нас встречали, внучка. Только ты это не пиши, ненужно. Хочешь зачёт получить, напиши, что цветы на танки бросали, хлебом-солью встречали и всё такое. Скажи, дед фронтовик рассказывал.

Предсказание

В бывшей столовой коопзверопромхоза, а ныне кафе-баре «Маргарита» играли свадьбу.

Народу собралось много. Ещё бы, нечасто женятся бывшие супруги, которые год назад на глазах у всего посёлка официально развелись, а теперь снова оформляют брак, да ещё и свадьбу закатили.

На правах старшего слово взял Леонид Павлович Мельников. Он поднялся, позвякивая медалями, постучал вилкой о тарелку, требуя тишины.

— Дорогие брачующиеся! Вот послушайте, что я вам скажу. В феврале сорок третьего заняли мы позиции в лесу. А нужно сказать, почва там болотистая, и хоть и зима была, а под снегом болотина не промёрзшая…

— Ну, завёл дед песню, теперь на полчаса, — громко прошептал кто-то из гостей.

— А наши стодвадцатимиллиметровые миномёты в болото не поставишь, — невозмутимо продолжал Леонид Павлович. — Однако смекалка русского солдата всегда выручала. Придумали мы ставить плиту миномёта на корневище дерева, а для горизонтальности настил из сучьев делали. Так и выставили батарею, к бою изготовили, а как приказ поступил, стали стрелять со своих закрытых позиций.

Хорошо стреляем, наблюдатели доносят, что накрываем огнём скопление противника. Мы все рады — это же первая наша боевая стрельба, и сразу в точку — не зря учились.

Вдруг как жахнет над головой! Я на земле очутился. В ушах звон. Никто ничего не понимает. Стрельбу прекратили, разобрались. У одного миномета плита с корневища съехала, ствол немного повернулся, ну и мина за вершину сосны задела, ровно у меня над головой. Шинель на мне в решето, а тело даже не поцарапало.

Подошёл к нам командир батареи сорокапяток, бывалый офицер, с орденами, посмотрел на меня и говорит: «Это твоё боевое крещение. И если своя мина не убила, немецкое оружие тебе уже не страшно. Долго жить будешь». Вот он мне какое предсказание дал…

— Кончай уже, Палыч, выпить хочется!

— Ты, Семён, своё возьмёшь, через час в салате лежать будешь.

— А чего ты тут лекцию развёл? — обиделся Семён. — Свадьба, поздравлять молодых надо, а ты…

— Я и поздравляю. А ты старших не перебивай. Тебе, видать, тоже предсказание было.

— Какое? — Семён раскрыл рот.

— Если от первой бутылки не помер, до самой смерти пить будешь.

Народ развеселился.

— И вот, что вы думаете, — продолжил ветеран, — сколько возможностей сгинуть за войну было — и хоть бы что! Взять хотя бы случай с котелком в ту же зиму. В наступлении плохо питались, всухомятку. А костры на передовой разводить запрещалось, чтобы не демаскировать, значит. А тут метель поднялась — соседа не видать, не то что немцам нас. Решили мы своим расчётом горячего сварить. Костерок в снегу развели, сварили, стали делить. Тут, откуда ни возьмись, артналет. Да такой плотный, я за всю войну такого больше не видел. Все — кто куда, я под дерево, а котелок с варевом к брюху прижал, берегу. Думаю, если жив останусь, поем всласть горяченького.

И хоть огонь был шквальный, а как-то уцелели все из нашего расчёта. Только чувствую, котелок мой полегчал. Поковырял в гуще ложкой, да и выловил осколок.

Или тогда, в окружении… да это я уже сто раз рассказывал, все знают.

Так к чему это я всё говорю, дорогие мои молодожёны? А к тому, что если ваш собственный развод не убил вашу любовь, теперь вашей семье ничего не страшно. Жить вам в согласии и счастье до конца дней ваших.

Горько!

Чтобы помнили

Жил в далёком сибирском городе израненный и покалеченный войной ветеран Матвей Иванович. Жил в согласии со своей супругой, получал пенсию, состоял на учёте в совете ветеранов, иногда в порядке патриотического воспитания выступал перед школьниками, получал ко Дню Победы подарки и в целом жизнью своей был доволен.

Однажды разыскали его однополчане, пригласили поехать на места боев. Собрались они, всего пятнадцать человек, в маленьком городке, где остатки полка после трёхмесячного отступления получили приказ стоять насмерть, и где все полегли, не сдав позиций.

Городок после войны разросся, но следы обороны на окраине сохранились. Побродили ветераны вдоль заросших траншей, вспомнили, как дело было, удивились, что ни памятника, ни могилки нет на том месте, где сотни людей головы сложили. Помянули погибших и разъехались по домам.

Через некоторое время постигла Матвея Ивановича беда великая. Остался он на целом свете один. Погоревал ветеран положенный срок, потом продал свою «хрущевку» и переехал в тот городок, где последний бой принял.

Купил на самой окраине домушку-развалюшку. Хоть и плохонький, зато прямо на бугре, где линия обороны проходила. Прописался, как положено, и стал в исполком ходить, памятник требовать. Принимали его хорошо, выслушивали, обещали разобраться, подумать, согласовать, изыскать средства, просили сходить ещё туда-то и туда-то. Матвей Иванович ходил, писал бумаги, присутствовал, делал всё, что говорили.

Пока дела решались, взялся Матвей Иванович за написание «Боевой летописи полка». Трудно она ему далась. С грамотой у него с детства нелады, архивы на запросы медленно реагируют, а главное, болеть часто стал. Как начнёт вспоминать подробности боёв, так сердце из груди выскакивает. Но, написал. Молоденькая учительница истории из ближней школы сама на машинке перепечатала три экземпляра и обложку сделала. Одну «летопись» Матвей Иванович школе на память оставил, другую в городскую библиотеку отдал, а третью послал в Совет ветеранов дивизии. Тем временем и с памятником дела дошли до согласования проекта. Матвей Иванович настаивал, чтобы памятник стоял на самой вершине бугра.

Но тут наступила перестройка. Проект отложили, не до памятников стало. А потом и начальство сменилось. Новая власть играть с ветераном была не намерена, прямо спросили:

— Зачем тебе, дед, это надо?

Ясно стало Матвею Ивановичу, что «тут ему не светит».

Тогда на остатки своих сбережений купил он сварочный аппарат, тележку на резиновом ходу, нанял рабочих, чтобы помогли фундамент залить. На вершине холма в бетон вмуровали вертикальную трубу большого диаметра. И стал Матвей Иванович бродить с тележкой по пустырю, железки собирать. Привезёт тележку, отдохнёт, включит сварку и варит к трубе осколки от авиабомб, стабилизаторы от мин, даже пару целых снарядов приварил. Взрыватели, конечно, выкрутил.

Дело медленно шло. Тяжело на бугор с гружёной тележкой подниматься. Да и болел часто. Люди его сторонились, считали слегка «того». Иногда, правда, подходили, сочувственно спрашивали:

— Зачем тебе это, дед? Люди теперь капитал сколачивают, а ты железяки собираешь.

Учительница приходила, помогала иногда по дому или за лекарствами в аптеку бегала.

Два лета трудился Матвей Иванович, и возвёл-таки памятник — странное сооружение из торчащего во все стороны железа смерти. В основании памятника приварил наклонно большой лист железа. Чтобы не возникало вопросов, красной краской вывел крупными буквами: «ЧТОБЫ ПОМНИЛИ!». Ниже имена погибших смертью храбрых, которые знал, и приписал: «и еще 280 героев».

А в стране происходили всё новые перемены. Памятника это тоже коснулось: появились сборщики металла. Ветеран встал на охрану, вечерами гонял вандалов. Говорят, однажды напугал подростков предметом, похожим на автомат ППШ. Приезжала милиция, оружия не нашли, посоветовали больше так не шутить.

Худо-бедно, потихоньку всё наладилось, жизнь нормализовалась. Люди стали жить лучше. По склонам бугра выстроились в два ряда новенькие коттеджи. В местной газете прошёл материал о «монстре архитектуры» — самодельном памятнике, портящем лицо современного города. Говорилось о том, что нет никакой документации на это сооружение, и что никому не дано право строить что вздумается.

Однажды Матвей Иванович увидел у памятника людей в костюмах. Они рассматривали какие-то бумаги.

— Строиться будем, дед, — сообщили ему.

— Постойте, ребятки, это же памятник воинам-защитникам.

— Ну вот, смотри, отец, — показали ему план. — Где тут памятник? Тут пустырь. А вот план застройки. Всё по закону, извини.

Матвей Иванович кинулся к памятнику.

— Через мой труп!

— Да успокойся ты, батя, ну, хочешь, мы купим у тебя это железо по двойной цене? Зачем тебе эти проблемы?

— А вот видишь, что написано: чтобы помнили! Не уйду! Ничего вы не сделаете!

— А мы ничего и делать не будем. На это другие люди есть, — сказали, сели в свои чёрные машины и уехали.

Наутро подъехал экскаватор и подъёмный кран. Матвей Иванович стоял у своего памятника прикованный цепью.

— Ну, давай, попробуй! — кричал он.

Вызвали милицию, стал собираться народ. Матвей Иванович выхватил из-за пазухи гранату на длинной ручке.

— Фашистам не сдался, а вам меня живым не взять!

Милиционеры отпрянули.

На экстренную ситуацию прибыл лично мэр города. Он приказал милиции немедленно удалиться и принародно пообещал памятник не трогать, а виновных наказать.

Ветеран добровольно сложил оружие. Граната действительно была немецкая противопехотная, но без запала. Техника укатила, народ разошёлся.

А вечером Матвею Ивановичу стало плохо. Сначала терпел, а когда стало невмоготу, пошёл к соседям. Но не дошёл.

Поскольку родственников у него не было, похоронили старого солдата за счёт муниципальных средств на дальнем конце кладбища.

Происшествие скоро забыли — у людей полно своих проблем. Как-то незаметно памятник исчез. На его месте возник большой, современный, красивый, а главное удобный супермаркет.

И только в школе на самодельном стенде ещё долго висела чёрно-белая фотография. На ней Матвей Иванович стоял в костюме с медалями рядом с необычным памятником. И ещё можно было разобрать надпись: «ЧТОБЫ ПОМНИЛИ!»

Content

Чтобы помнили
Рассказы о войне
Виктор Квашин

Добрая память

Сапоги

На два фронта

Гостеприимство

Предсказание

Чтобы помнили