Эмили Сувада

Этот жестокий замысел

Ларе Бет Джонсон – я тобой восхищаюсь

Emily Suvada

This Cruel Design

THIS CRUEL DESIGN © 2018 by Emily Suvada

© Норицына О.Н., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Глава 1

Уже полночь, но закат все еще не уступает тьме. Здесь, на севере, из-за наклона земной оси день тянется до позднего вечера. Надо мной парит огромнейшая стая странствующих голубей[1], а кончики их перьев тускло светятся, отчего птицы напоминают рой светлячков. Они пикируют вниз и проносятся между деревьями выверенными и ловкими движениями, и кажется, что на темнеющем небе начался звездопад. Их крики эхом разносятся по крутым горным склонам, наполняя бодрящий ночной воздух громоподобными звуками.

Стая совсем не похожа на ту, что летала над хижиной. Эти птицы – новый вид со своими мутациями и причудами. Их пронзительные крики прерываются чередой непередаваемого жужжания и щелчков. Они становятся умнее с каждым новым поколением.

Как будто учатся говорить.

– Расслабь ноги. Смотри на меня, – медленно кружа вокруг меня, говорит Леобен.

Я отвожу взгляд от стаи и стараюсь не так сильно давить на пятки. Мои кулаки подняты, волосы на плечах спутались. Мы в чаще леса, трава вокруг втоптана в землю. Во рту кровь, на коже грязные разводы, а на каждом сантиметре моего тела расцветают синяки.

– Не теряй бдительности, кальмар.

Я напрягаюсь.

– Ты только что назвал меня кальмаром?

Почти незаметная улыбка появляется на губах Леобена, отчего у меня все сжимается в животе. Он снова готовится напасть – я вижу это по его глазам. Парень безоружен и, уверена, не причинит мне вреда. Но Леобен все-таки тайный агент. Стержень мастерски тренируемого с детства оружия «Картакса». Каждое его движение отточено и смертоносно, а гибкие мышцы напрягаются под татуированной кожей рук. Его улыбка превращается в оскал, он наклоняет голову, а затем отталкивается и устремляется вперед в почти невидимом движении.

Нет времени на размышления. Я отпрыгиваю в сторону, чтобы уклониться от кулака, летящего в ребра, но тут другая его рука оказывается на моем горле. Я вскидываю колено, а затем посылаю локоть навстречу его челюсти и отступаю назад. Вот только он уже успел подставить туда ногу.

И хватает лишь легкого толчка, чтобы я потеряла равновесие. Но, несмотря на то что он отправляет меня в полет, я не могу не восхищаться его грациозностью. Его пальцы сжимают мою шею, направляя мое падение. Я лечу вперед спиной и ударяюсь о землю с такой силой, что из легких выбивает весь воздух.

Потирая челюсть, Леобен отступает назад, а я хриплю и сворачиваюсь калачиком на земле.

– Хорошо, – кивая, говорит он.

Я перекатываюсь на колени и пытаюсь отдышаться.

– Хорошо? Да я едва тебя коснулась.

Он наклоняется и помогает мне подняться.

– Ты делаешь успехи, но тебе нужно стать более агрессивной. Ты должна пытаться повалить меня.

Я встаю на ватных ногах, пытаясь разогнать серебристые блики перед глазами. Мы тренируемся уже несколько дней, и каждый раз кажется, словно в меня врезалась машина, но все же Леобен прав – прогресс есть. Реакция ускоряется, чувства обостряются, а на плечах и предплечьях появились намеки на мышцы. Я никогда не ощущала себя такой беспомощной, как во время тренировок с Леобеном, но почему-то только в эти моменты я уверена в том, что контролирую ситуацию.

– Ты в порядке? – глядя на меня, спрашивает Леобен. – Выглядишь не очень хорошо.

Покачиваясь, я тру глаза.

– Да, я в порядке.

Он качает головой, и на синих полосах под его ресницами поблескивает умирающий свет заката.

– Из тебя никудышный лжец. Пойдем. Скоро Коул вернется с обхода. Нам придется прерваться на ночь, или он надерет мне задницу за то, что я тебя избил.

– Я отключила код, влияющий на его защитный инстинкт.

– Знаю, – говорит Леобен. – Но он все равно надерет мне задницу.

Он обнимает меня за плечи и провожает в наш импровизированный лагерь. Мы припарковали джипы на вытоптанной поляне и растянули между ними камуфляжный брезент. Машины окружают высокие большие деревья с покрытыми мхом стволами, у подножия которых раскинулись папоротники. Мы уже неделю прячемся в чаще леса в часе ходьбы от лаборатории «Проекта Заратустра». В первую ночь, после того как я взорвала генкиты, мы разбили лагерь на парковке, но туда прибыл отряд «Картакса», и нам пришлось бежать. Никому из нас не хотелось оставаться рядом с тюрьмой, в которой мы провели детство, но наши раны не позволяли нам отправиться в путь, да и идти было некуда.

Так что мы остались здесь, отдыхали и лечились, ели сухпайки и спали в джипах. В лаборатории все еще торчали солдаты, и, наверное, не стоило оставаться в такой близости от них, но «Черные купола» на джипах скрывали наше местонахождение. Кроме того, эта стая голубей с каждым днем становилась все больше, их крики разрезали воздух, а мерцающее оперение обеспечивало прикрытие, позволявшее скрыться от любопытных дронов.

Леобен распахивает задние двери джипа и вытаскивает две металлические колбы.

– Я серьезно. Тебе надо отдохнуть. Ты выглядишь не очень хорошо, кальмар.

– Перестань называть меня кальмаром, – говорю я.

Он бросает мне одну из колб.

– У тебя столько правил. Я не могу называть тебя кальмаром или картошкой. Ты моя сестра, и у тебя должно быть прозвище.

– У Коула нет прозвища.

Он закатывает глаза:

– Это потому, что его имя Коул.

Я открываю крышку и делаю глоток воды, а затем поласкаю рот, чтобы смыть кровь, и сплевываю в траву.

– А почему «кальмар»?

– Они умеют менять собственные гены так же, как ты. Головоногие. Я читал об этом.

– Ого. – Я делаю еще один глоток, отчего приходится бороться с головокружением. Запрокидываю голову. – Не знаю, что делать, обидеться или восхититься.

Он гордо скрещивает руки на груди и улыбается:

– Однозначно восхититься.

Я фыркаю, а затем поднимаю колбу, чтобы ополоснуть водой лицо. Мы с Леобеном провели большую часть недели вдвоем, пока Коул восстанавливался после травм. Ли заплетал мне волосы, пока заживало огнестрельное ранение в плече, а я будила его во время кошмаров. Но даже после недели жизни как брат и сестра он все еще не звал меня «Кэт».

Честно говоря, мне все равно, хотя я и не очень люблю кальмаров. Каждый из нас троих справляется с моей личностью по-разному. Коул молчит, Ли отпускает шуточки, а я делаю то же, что и всегда, – старательно выстраиваю крепость из отвлечения и отрицания.

Ведь благодаря этому я и пережила вспышку – целыми днями взламывала серверы «Картакса», помогая повстанцам «Небес» под руководством Новак распространять медицинские коды среди выживших на поверхности. Чем усерднее работала, чем дольше торчала в подвале хижины, где находилась лаборатория отца, тем меньше страдала, когда слышала, как вдалеке взрывались люди, или когда думала о том, что им приходится давиться кусками человеческой плоти ради иммунитета.

На этой неделе у меня не было недостатка в способах убить время. Приходилось постоянно следить за панелью Коула, пока его тело регенерировалось. А еще я тренировалась с Леобеном и читала документы, которые мы с Коулом забрали из хижины. Но при этом я почти не спала, почти не ела и старательно отгоняла лишние мысли. Вероятно, это не приведет ни к чему хорошему, но пока работает. Мне удается отвлечься от того, что причиняло мне наибольшую боль.

Я почти не думала о зеленоглазом ребенке со шрамами на груди.

Цзюнь Бэй.

Она тень на окраине моих чувств, загадка, которую так и не удалось разгадать. Всю неделю я ждала, когда вернутся мои детские воспоминания, но они остаются расплывчатыми и разрозненными. Не уверена, удастся ли мне что-либо что-то вспомнить еще или этого не случится из-за моего страха увидеть большее. Мое детство напоминает черную дыру, на орбите которой я застряла. Мне не вырваться с нее, а если подойду слишком близко, то это может разорвать меня на части. И мне потребуется вся жизнь, чтобы восстановиться после того, что со мной сделали.

Но сейчас необходимо сосредоточиться. У меня слишком много работы. Судя по всему, после Саннивейла больше не было нападений. Ни на одной панели больше не загорелись оранжевые светодиоды, а люди не превращались в толпы безмозглых убийц из-за добавленного к вакцине от гидры кода. В «Картаксе» скрывают правду о произошедшем и продолжают вести ежедневные трансляции по совместной спутниковой сети, которую создали вместе с «Небесами». Каждое утро Дакс и Новак появляются на приборных панелях джипов, рассказывают об успешном применении вакцины и обещают, что впереди нас ждет новый, объединенный мир. А все выжившие продолжают праздновать окончание чумы – в бункерах и в каждом лагере выживших бушуют вечеринки.

И никто не знает, что в их панелях осталась скрытая угроза, настоящий враг.

Доктор Лаклан Агатта. Величайший в мире кодировщик гентеха и человек, которого я когда-то называла папой.

Три года я любила его и упорно ждала, когда он вырвется из рук «Картакса», забравшего его, а затем вернется домой. На моем лице все еще проступают его черты, а в клетках – его ДНК. И если верить тому, что он сказал мне в лаборатории, его мысли прорезают мое сознание. Я пока не понимаю, что это означает и почему он решил это сделать, но знаю, что эти перемены во мне были только началом плана. Присоединенная процедура, которую он добавил к вакцине, дала ему доступ к каждой панели на планете, а его цель ужаснее, чем превращение людей в монстров.

Исследования, которые Лаклан проводил на Коуле, выявили связь между геномом и инстинктами, что позволило определить ген, управляющий гневом – безотчетной яростью, скрытой внутри каждого из нас, закодированной в наших ДНК. Стоит только учуять резкий запах зараженного, ген активируется. А люди превращаются в безмозглых, кровожадных убийц. Лаклан думает, что с помощью вакцины может сделать человечество лучше. Он хочет навсегда перекодировать сознание каждого, насильственно стереть гнев из нашей ДНК.

Но мы не позволим этому случиться. Я лучше, чем кто-либо, знаю, каково это осознавать, что твой разум тебе не принадлежит, поэтому каждую минуту с тех пор, как узнала правду, проводила исследования, выстраивала планы и училась драться.

Потому что, как только мы подготовимся, сразу же отправимся на поиски Лаклана. А потом уничтожим его.

Я закрываю колбу и бросаю ее в заднюю часть джипа. В нескольких минутах ходьбы от нашего лагеря есть ручей, и мне хочется смыть с себя эту грязь прежде, чем я попытаюсь уснуть. Правда, переодеться не во что. Да и мыло с едой и исцеляющей сывороткой почти закончились. Скоро нам придется снова отправляться в путь, но мы все еще не знаем, где Лаклан. Лучшая из зацепок, что у меня есть, это сообщение Агнес, которое я получила после расшифровки вакцины. В нем говорилось, что ей удалось отследить его до Невады. С тех пор я пыталась связаться с ней каждый день, надеясь услышать ее голос и узнать, что у нее все в порядке, правда, пока так и не смогла дозвониться.

Но я уверена, мы найдем Лаклана. Он сам сказал, что ему нужна моя помощь, чтобы завершить план. Сейчас из-за вакцины он может подавить или пробудить инстинкт, как сделал с толпой в Саннивейле, но не может изменить его навсегда. Я единственный человек, который не умрет, если его ДНК перекодируют, поэтому Лаклан хочет использовать меня, чтобы перекодировать гены всех остальных. Чтобы изменить их сознание так же, как изменил мое. Конечно, преследовать его опасно, но, пока он жив, я буду лишь очередной пешкой на его шахматной доске.

У меня не остается выбора. Да и он сам хочет встретиться со мной. Хочет, чтобы я пришла к нему. Лаклан думает, что я действительно помогу ему, хотя мне эта мысль кажется нелепой.

Нам нужно быть осторожнее и не угодить в какую-нибудь ловушку во время поисков.

– Как сегодня твоя панель? – стаскивая с себя грязную майку, спрашивает Леобен.

Смуглая, покрытая шрамами кожа на груди поблескивает в неярком свете голубиных перьев.

Я опускаю взгляд на свою руку с грязными разводами. Резервный узел в моем позвоночнике превратился в совершенно новую панель – полоску пылающих кобальтовых светодиодов, которая тянется от локтя до запястья. Последние три года я верила, что у меня гипергенез, аллергия на наниты, которые требуются для большинства кодов гентеха. Я пережила вспышку с шестью жалкими алгоритмами, но теперь у меня их установлены тысячи: стимуляторы рефлексов, обезболивающие и даже код изменения формы бровей. Я могла бы кодировать без экрана и клавиатуры, и мой чип виртуальной реальности такой мощный, что может погрузить меня в полностью визуализированный мир.

Но я все еще не смогла заставить его работать.

Сейчас на панели работают те алгоритмы, что запускаются автоматически – исцеляющий код, фильтры органов чувств, даже стандартный набор изменения внешности, – но они не слышат меня. В моем черепе развернулась сеть из четырех миллионов наноэлектродов, записывающих электрические импульсы, которые проходят через мозг. Именно с помощью них перед глазами должен всплыть интерфейс коммуникатора по первому мысленному требованию, вот только панель все еще не составила шаблоны моих мыслей. Она не может понять, о чем я думаю сейчас: о коммуникаторе или функции ночного видения. Распознавание сигналов шло быстрее, пока я исцелялась от ранения, но затем установка замедлилась до черепашьей скорости. И теперь мне потребуются недели до полного контроля над алгоритмами…

Если только я не найду способ ускорить установку.

– Все еще не работает нормально, – говорю я, шаря рукой в задней части джипа и рыская под грудой вещей.

– Может, стоит отключить исцеляющий модуль? Если мы испугаем твою панель, она может снова ускориться, – говорит Леобен.

– У меня была подобная мысль, – доставая черный пистолет, соглашаюсь я. – Но мой план несколько примитивнее.

При виде оружия глаза Леобена сужаются. Это модель «Картакса» с глушителем, вкрученным в ствол, и перекодированным чипом прицеливания. Оружие заряжено обычными патронами – полыми полимерными пулями, начиненными исцеляющей сывороткой, которые оставляют только поверхностные травмы.

По крайней мере, они должны быть такими, если я не ошиблась в расчетах. Я их еще не тестировала.

Леобен впивается в меня взглядом:

– Ты серьезно?

– Это абсолютно безопасно.

Он фыркает и качает головой:

– По мне, так это звучит как предсмертные слова.

Он берет пистолет и вертит его в руках, взгляд Леобена становится отсутствующим. Его панель показывает данные с чипа прицеливания. Начальная скорость, отдача, имитация удара – все это отображается в виртуальном интерфейсе перед его глазами. Я бы тоже могла это видеть, работай моя панель. Но пока, когда я пытаюсь сосредоточиться на пистолете, вижу только искры от статики. Мои модули работают так – глючно и странно – всю неделю. И мне необходимо, чтобы они снова стали работать нормально. Мы ждали, пока заживут раны Коула, но ему уже стало лучше, и теперь мы торчим здесь из-за меня. Нет смысла бросаться вслед за Лакланом, пока моя панель не работает, и я не смогу кодировать.

Леобен проверяет патронник.

– Так какой у тебя план?

– Стреляй в бедро, – упираясь ногой в заднюю дверь джипа, отвечаю я. – С близкого расстояния, так точнее. – Я закатываю черные легинсы и указываю на алую метку, которую нарисовала на своей коже. – Я уже отметила нужное место, здесь ни артерий, ни костей. Только мышцы. А значит, потребуется всего дней пять, чтобы восстановиться. Этого должно хватить, чтобы панель установила все алгоритмы в ускоренном режиме.

Леобен стучит стволом пистолета по ладони.

– Это звучит безумно даже для тебя.

– У тебя есть идея получше?

Раздумывая, он склоняет голову в сторону.

– Вообще-то, да. Я могу выстрелить тебе в руку.

– Что? – Я отступаю на шаг назад и инстинктивно прижимаю руки к груди.

– Это безопаснее, – говорит он. – Если пуля вдруг разорвется в ноге, она может задеть артерию, а с рукой такого риска нет. К тому же там кости заживают быстрее, а исцеляющий модуль остановит кровотечение в считаные секунды. Давай, вытяни руку.

Я нерешительно смотрю на свои сжатые кулаки. План казался менее безрассудным, когда я раздумывала выстрелить в ногу. Рана в руке тоже должна ускорить установку алгоритмов панели, но кажется более пугающей и, безусловно, более болезненной. Вот только Леобен может передумать в любую минуту, а мне не хотелось бы делать это самой.

– Хорошо, – протягивая вперед левую руку, говорю я и выпрямляю пальцы, которые освещаются светодиодами панели. – Давай на счет пять…

Леобен нажимает на курок.

Выстрел из-за глушителя больше напоминает треск стекла, но все же пугает голубей в небе над нами. Они вырисовывают в небе спирали света, а их крики пронзают воздух, словно звуки града. Согнувшись пополам, я прижимаю руку к груди. Боль еще не вступила в свои права, но я чувствую ее приближение. Экстренные сообщения алыми буквами и с безумной скоростью возникают перед глазами. Показания артериального давления, оценка травм, уровень калорий. Мои модули приступают к работе, посылая адреналин в мышцы, отчего перед глазами все то расплывается, то становится четким. Я втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы, а затем смотрю на свою руку, чтобы оценить повреждения.

Но там нет никакой раны.

Леобен запрокидывает голову и хохочет:

– Видела бы ты сейчас свое лицо!

Я поднимаю глаза, чувствуя, как все тело сотрясает дрожь.

– Какого черта, Ли?

– Да я бы ни за что не стал в тебя стрелять, кальмар.

Я бросаюсь вперед, чтобы врезать ему по руке, но тут вдалеке эхом разносится взрыв, и от этого у меня перехватывает дыхание.

Леобен выглядит так, словно ничего не заметил. А я застываю и старательно прислушиваюсь к звуку, который отражается от холмов. Кто-то другой принял бы его за выстрел, но я столько раз слышала его, что он отпечатался в моей памяти.

В этот раз он прозвучал тихо, и его приглушили крики голубей, но звук очень уж напоминал взрыв облака гидры.

– Что случилось? – спрашивает Леобен.

– Я кое-что услышала. А ты?

– Эти птицы просто сводят с ума мои звуковые модули. Что ты слышала?

– Взрыв.

Улыбка Леобена исчезает, а глаза стекленеют, сканируя деревья. И тут вдалеке раздается еще один взрыв.

– Этот я слышал, – выдыхает он.

Я поворачиваюсь и бросаюсь к деревьям. Сообщения вспыхивают перед моими глазами, пока я мчусь через лес и вверх по грязному склону. Панель автоматически запускает аварийные модули, освещая тропу. Леобен следует за мной по пятам, а когда я достигаю развилки, мы бок о бок направляемся на смотровую площадку на гребне холма. Я бежала по этой тропинке много раз, высматривая на небе квадрокоптеры «Картакса», чтобы они не нашли нас, но никогда не искала дурманщика.

Вакцина расшифрована. Вирус уничтожен. Никто больше не должен взрываться.

Мы вместе ломимся сквозь деревья и оказываемся на вершине холма у самого края скалы. Последние лучи солнца исчезли за горизонтом. Отсюда виднеются три остроконечных, словно пила, вершины горы и бескрайний еловый лес на юге. Я откидываю волосы с лица и ищу дымку. Стая голубей напоминает извивающееся и скручивающееся облако света, пробивающееся сквозь полог леса, но нет никаких признаков облака.

Перед глазами все мерцает, и я тру их, чтобы мой модуль вновь перешел в режим ожидания, но он не реагирует. Панель обращает внимание на уровень адреналина, а не на мои мысли. Она все еще считает, что я в опасности.

Хотя, может, так и есть.

Если это взорвались дурманщики, то у них, скорее всего, была установлена вакцина. Я создала код, благодаря которому в «Картаксе» смогли загрузить ее в каждую панель на планете. Конечно, на поверхности оставалось несколько выживших без панелей в руках, но с трудом верится, что двое из них взлетели на воздух рядом с нашим лагерем. А если это действительно облака гидры, то вакцина больше не работает.

Но мне даже не хочется думать об этом.

– Я ничего не вижу, – вновь потирая глаза, говорю я. – Не знаю, дело в моих модулях или нет. Панель все еще не реагирует на мои команды.

Леобен подходит к краю обрыва и всматривается в горизонт. Он проверяет тепловые сигнатуры и тестирует воздух на аномальные показатели. Если облако есть, то панель вычислит его.

– Ничего, – говорит он. – Но это определенно был взрыв. Правда, слабее, чем от дурманщиков. Скорее, напоминало взрывчатку.

– Но почему их было два и они произошли именно сейчас?

Мы одновременно поворачиваемся друг к другу.

– Дерьмо, – выдыхаю я. – Коул.

Леобен разворачивается так быстро, что это движение едва различимо, а затем молниеносно бросается к деревьям и несется вниз по тропе. Я мчусь за ним, мое сердце бьется, а перед глазами возникает сообщение о новой порции адреналина в крови. Я не смогла определить по звуку, где произошли взрывы. Может, в соседнем лагере, а может, и в лаборатории. Но Коул мог пострадать. От этой мысли что-то разрывается внутри меня и тело пронзает такая же реальная боль, как от раны.

Я пытаюсь связаться с Коулом, но слышны только помехи.

– Ты можешь с ним связаться? – кричу я Леобену.

– Он недоступен, – влетая в лагерь, отвечает парень. – Отправляйся к точке сбора! – Он срывает брезент с джипа и захлопывает задние двери. – Я побегу по тропе на всякий случай.

– Нет, – задыхаясь, выдавливаю я и съезжаю по склону. – Я побегу. Панель все еще не работает. Я не смогу управлять джипом. Давай ты.

Леобен хмурится, но кивает и забирается на водительское сиденье.

– С ним все в порядке, кальмар. Будь осторожна.

– И ты, – говорю я.

Он выруливает с поляны по грязным следам шин, которые ведут к грунтовой дороге, петляющей вокруг лаборатории. Именно там точка сбора.

Коул услышит взрывы и будет ждать нас там. Должен ждать.

Я несусь по смятому брезенту к просвету между деревьями, который ведет к нашему наблюдательному пункту. Леобен и Коул проводили там по очереди все это время, наблюдая за лабораторией на тот случай, если там появится Лаклан. Как только я покидаю лагерь, тропа резко устремляется вниз и петляет по скалистому, заросшему деревьями склону. Я быстро спускаюсь по ней, пробираясь сквозь деревья, и тут замечаю фигуру у подножия.

Человека, который стоит на коленях на земле. Темные волосы, черная куртка.

– Коул! – кричу я и мчусь к нему.

Он на земле. Надо было взять аптечку.

– Коул, ты как?

Человек встает и поворачивается ко мне. Я останавливаюсь. Это не Коул. Это Цзюнь Бэй.

Глава 2

Лес словно смолкает, а время замедляется. Цзюнь Бэй смотрит прямо на меня, и я чувствую, как внезапно перехватывает дыхание. Это она. Зеленые глаза, черные волосы, худые плечи под мужской курткой, свисающей до колен. Она делает шаг ко мне, а я отшатываюсь назад, ошеломленная напряжением в ее глазах. Ее взгляд пронзительный и острый, словно лезвие бритвы. Она смотрит на меня, а затем хмурится и вглядывается в деревья…

А затем вдруг исчезает.

На месте, где она только что стояла, ничего нет. Я оборачиваюсь и осматриваюсь, но ее нигде не видно. Ни следов на траве, ни грязи. Ничего, кроме деревьев, травы и покрытых мхом скал, скрывающихся под промокшим от дождя покровом леса.

– Черт побери, – сгибаясь пополам и упираясь руками в колени, выдыхаю я.

Кажется, сейчас мне даже хуже, чем после падения на тренировке с Леобеном. Должно быть, это сбой в VR[2]. Панель глючила всю неделю, но такого еще не было. Это не просто включение ночного видения в неподходящий момент или помехи в аудиофильтрах. Это трехмерное отображение человека прямо передо мной. Идеального до мельчайших деталей. Распущенные волосы до плеч, бледная кожа, румянец на щеках.

Она выглядела очень реалистично.

Я прижимаю руки к глазам, пока не появляются неоновые пятна. А в это время в голове вспыхивают разрозненные воспоминания: лаборатория, лес, другие дети. Провода и скальпели, ремни и серые одеяла, от которых чесалось все тело. Я отбрасываю их, вжимая ногти левой руки в ладонь. Меня не волнует, что этому трюку меня научил Лаклан, потому что сейчас важнее то, что эта боль заглушает ураган, бушующий во мне, и возвращает самообладание. За спиной раздаются шаги, и я оборачиваюсь, а затем хватаюсь за пистолет, когда вижу какую-то фигуру между деревьями.

Черная куртка, рюкзак за спиной и винтовка в одной руке. Сверкающие светло-голубые глаза встречаются с моими, и адреналин, бегущий по венам, растворяется от облегчения.

– Коул, – выдыхаю я и устремляюсь к нему.

Он раскрывает объятия и смущается, когда я бросаюсь на него и обхватываю руками за шею.

– Привет, – бормочет он, покачнувшись от моего веса. – Ты в порядке?

Я просто киваю и крепче сжимаю его в объятиях. Он весь день провел в лесу на наблюдательном пункте, и от него пахнет землей и дождем, а еще еле уловимо им самим. Этот запах для меня словно маяк в шторм. Такой родной. Мы перекинулись всего парой слов за несколько дней, не говоря уже о прикосновениях. Я спала в джипе Леобена почти все это время, чтобы не беспокоить Коула, пока он исцелялся, но теперь это решение кажется глупым. Потому что даже от этих объятий мои бушующие мысли успокаиваются.

Он отстраняется и смотрит на меня сверху вниз.

– Что ты здесь делаешь?

– Мы слышали взрывы. Я думала, ты ранен.

– О, конечно, – более спокойным голосом произносит он. – Они были к югу отсюда, около лагеря выживших. Я решил, что это фейерверки.

Фейерверки. Я приглушенно хмыкнула.

– Не верится, что мы об этом не подумали. И отправились спасать тебя.

– Ну-у, – тянет он и отступает назад, чтобы осмотреть меня целиком, останавливаясь взглядом на ушибленных руках и том месте, где должна висеть моя кобура, – похоже, ты просто перетренировалась.

Я закатываю глаза и отмахиваюсь от его слов. А он улыбается и проводит рукой по темным взъерошенным волосам. Они уже падают на глаза, потому что исцеляющая технология, которая отвечает за регенерацию клеток, влияет и на их рост. Бо́льшую часть недели он провел в медикаментозной коме, восстанавливаясь от полученных во время взрыва травм, и только сейчас начал набирать вес, который потерял за это время. Но его глаза цвета неба в ясный день летнего солнцестояния совсем не изменились. И от того, что я просто смотрю в них сейчас, я чувствую, как сдавливает грудь.

– Ты уверена, что в порядке? – спрашивает он.

Я оглядываюсь на то место, где из-за сбоя VR стояла Цзюнь Бэй. Мне хочется рассказать об этом Коулу, но я все еще не отошла от потрясения. И сомневаюсь в том, что я видела, и тем более в том, что чувствовала.

– Все отлично, – наконец выдавливаю я. – Ли, наверное, волнуется. Он поехал на точку сбора.

Коул кивает с остекленевшим взглядом:

– Я свяжусь с ним. Вечером я засек новый сигнал из лаборатории, но так и не смог в нем разобраться. У Ли это получается лучше. Я скажу ему, чтобы он все проверил.

По нашим наблюдениям, солдаты «Картакса» вынесли из лаборатории все оборудование, чтобы изучить его. Они также забрали обломки взорванного генкита и тело человека-марионетки, которого я приняла за Лаклана. Мы прятались от них, хотя на самом деле они нам не враги. Они хотят остановить Лаклана, и мы хотим того же. Возможно, нам придется работать вместе. Мы с Ли даже как-то хотели сдаться «Картаксу», пока модули Коула пытались исцелить его. Но мы не знаем, как там отреагируют на то, кто я, или на то, что без меня Лаклан не сможет осуществить свой замысел. Они могут запереть меня и никогда не выпустить. Или просто убить. Ведь это самый простой и логичный способ остановить Лаклана.

– Ли сказал, что все проверит, – говорит Коул.

– Может, нам тоже туда поехать? – спрашиваю я. – Если в лаборатории появился новый сигнал…

– Все в порядке, – моргнув, чтобы закончить сеанс VR, отвечает Коул. – Думаю, это был просто кондиционер.

Я хмурюсь:

– Тогда почему ты попросил Ли проверить лабораторию?

Коул улыбается и убирает волосы с моего лица.

– Захотел остаться с тобой наедине.

Мои щеки начинает покалывать от жара.

– Коул, у нас так много дел.

Он наклоняется и прижимается губами к моей шее.

– Например?

Я с улыбкой отталкиваю его.

– Ну, прочитать записи Лаклана, составить список того, что потребуется, чтобы выследить его. И знаешь, спасти мир.

Его взгляд опускается на мои губы.

– Мир подождет.

Я уже открываю рот, чтобы начать спорить, но вместо этого притягиваю его к себе.

Это не идеальный поцелуй. Мы просто два уставших человека, на которых навалился миллион проблем, занимающий все мысли. Столько еще предстоит сделать, и в том числе разобраться с тем, что таится в глубинах моего разума, но один легкий поцелуй Коула делает все это неважным. Когда его рука скользит по моей талии, плечи расслабляются, а дыхание сбивается. Он отклоняет меня и продолжает поцелуй, а я сжимаю его темные вьющиеся волосы, чтобы притянуть ближе. Рычание вырывается из его горла. Коул кидает рюкзак на землю и толкает меня к дереву, пока мои лопатки не упираются в кору.

– Я схожу с ума от того, что ты рядом, – шепчет он, спускаясь поцелуями по моей шее.

Его руки скользят по моим бедрам, и он плавно поднимает меня и прижимает к дереву. Жар пронизывает мое тело, ноги инстинктивно обхватывают его талию.

– Как только все закончится, я увезу тебя. Мы исчезнем на целый месяц.

– Да? – с улыбкой спрашиваю я, когда его поцелуи очерчивают мою шею. – И куда мы отправимся?

– На пляж, – без колебаний отвечает он. Его губы замирают на ямочке между ключицами. – Куда-нибудь подальше, где тепло. Я подумывал об Австралии.

Я запрокидываю голову, когда его щетина щекочет мою кожу.

– Кажется, ты уже все продумал.

– Да, – выдыхает он, целуя меня в подбородок. – Я даже могу представить, как это будет выглядеть. Уединенное местечко, где будем только мы вдвоем. Мы просто исчезнем. Множество людей захотят поступить так же, как только откроют бункеры. Будет несложно затеряться в толпе.

Я смотрю на него сверху вниз.

– Этого ты хочешь, как только мы разберемся с Лакланом? Исчезнуть?

Он отстраняется, чтобы посмотреть на меня.

– Конечно. Я больше не хочу работать на «Картакс», не сейчас, когда у меня есть ты.

– Да, знаю, – говорю я, а затем убираю ноги с его талии. Он опускает меня на землю, его щеки пылают. – Но это не значит, что мы должны прятаться.

Он хмурится:

– Они от нас не отстанут, Кэт. Мы нужны им независимо от того, существует ли вирус, с которым нужно бороться. Но я не позволю им снова проводить на мне эксперименты.

– Нет, конечно, нет… – замерев, бормочу я.

Я не думала об этом. И вообще не думала ни о чем другом, кроме поимки Лаклана. Но Коул прав, конечно, в «Картаксе» не захотят нас отпускать. Моя естественная ДНК может меняться. Мое тело, мои клетки, даже мой разум можно изменить, что делает меня уникальной. Код гентеха напоминает маску – он вносит изменения в работу генома, но не может повлиять на сущность, и это ограничивает его возможности. Может изменить только внешность. Способность изменять собственную, естественную ДНК произвела бы революцию в гентехе.

И эта способность скрыта внутри моих клеток. Конечно, ученые «Картакса» захотят изучить меня. Поэтому теперь мне придется всю жизнь скрываться и бегать от них.

Не в таком будущем мне бы хотелось оказаться.

– Прости, – говорит Коул. – Мне не следовало об этом говорить.

Я потираю шею.

– Нет, ты прав. Нам придется прятаться. Мы никогда не станем свободными.

Он прикасается к моей щеке.

– Мы выстроим свою жизнь, обещаю. Куда бы ты хотела отправиться, когда все закончится?

– Я… я даже не знаю. Думаю, мне понадобится лаборатория. Мне бы хотелось продолжать кодировать.

Несмотря на то что последние три года моей жизни оказались пропитаны ложью, у меня все еще сохранилось несколько любимых воспоминаний – например, то, где мы работали с Лакланом и Даксом в хижине. Как кодировали вместе и обсуждали гентех. Я всегда думала, что в один прекрасный день после вспышки вновь смогу насладиться этим.

Но если мы с Коулом скроемся, я не смогу найти себе напарника для кодирования. Возможно, у меня больше никогда не появится такой возможности. И от этой мысли я неожиданно чувствую сильную, ноющую боль.

– Мы найдем тебе лабораторию, – говорит Коул.

Прикусив ноготь, я киваю, а затем мой взгляд скользит по поляне за его плечом, и воздух застывает в легких.

Из-за деревьев выступает металлическая конструкция. Не знаю, как не заметила ее раньше. Она напоминает опору линии электропередачи. Шесть метров стальных балок и заклепок. Но почему-то она кажется мне знакомой, и это пугает.

Я не видела ее раньше, потому что ее там не было. Это снова глюк модуля VR.

– Что случилось? – спрашивает Коул.

Его глаза стекленеют. А затем он смотрит туда же, куда и я, и застывает при виде опоры.

– Так ты тоже это видишь? – спрашиваю я.

Он бросает на меня настороженный взгляд.

– Твоя панель передает открытый сигнал. Что это такое?

– Я не знаю. Думаю, очередной глюк модуля. Что-то подобное было минуту назад.

Я пытаюсь вызвать меню панели, но перед глазами возникает только небольшое мерцание. Опора все еще возвышается над нами, а воздух наполняется электрическим гулом. Я понимаю, что это не происходит в действительности, но все равно вздрагиваю от страха, когда рядом со мной появляется бледная фигура.

Догадываюсь, кого увижу, собираюсь с силами и оборачиваюсь.

Цзюнь Бэй вернулась и стоит посреди поляны. Ветер треплет ее длинные черные волосы. На ней все та же куртка поверх белой больничной рубашки и поношенные черные сапоги. На щеке выпавшая ресница, а на ногах еле заметные темные волоски. Рукав куртки сползает вниз, когда она поднимает руку, чтобы убрать волосы с лица, и кобальтовые светодиоды освещают изгиб ее лица.

Она выглядит такой живой.

Коул замирает рядом со мной, широко раскрыв глаза. Цзюнь Бэй дрожит, ее руки крепко сжимают куртку на плечах. Белые крапинки проносятся по ее лицу и застревают в волосах. Снег. Он кружит в воздухе, разлетаясь в разные стороны, и уже через мгновение падает на нас. Ветер проносится по поляне, Цзюнь Бэй дрожит. Она вытирает нос тыльной стороной ладони, а затем морщится и пронзительно чихает.

Мое сердце сжимается. Она еще ребенок.

Ей, наверное, лет четырнадцать или пятнадцать. Испуганная и одинокая. Она вдруг кажется мне такой хрупкой. На ее шее красные шрамы, на запястье повязка.

Это Лаклан сделал с ней. Он причинил ей боль. Он разрезал ее. Какой монстр мог так поступить с ребенком?

– Зачем ты мне это показываешь? – спрашивает Коул дрожащим голосом.

Он выглядит так, словно я вскрыла старую рану.

– Это… это не я. Я не знаю, что происходит, – говорю я.

Цзюнь Бэй скрещивает руки на груди, стараясь согреться. Она поднимает голову и всматривается в деревья позади нас, а я оборачиваюсь и смотрю в направлении ее взгляда. Кто-то есть в лесу, кто-то идет по тропе. Тени мелькают между ветвями, ветер доносит шорох шагов. Метель кружит по лесу, показывается наступающий отряд охранников в черной форме «Картакса». Коул сжимает мою руку, когда позади них появляется еще одна фигура.

Лаклан.

Несмотря на тусклый свет, я мгновенно узнаю его. Эти глаза, подбородок, растрепанные волосы. Те же черты, что запечатлены в моих костях и ДНК. У меня перехватывает дыхание, как только он оказывается в поле зрения. Этот человек забрал мою жизнь – он скормил мне ложь, изменил мое лицо и искромсал мою личность на множество кусков. Всю неделю мы обсуждали, как убьем его, и казалось, что при виде Лаклана я тут же схвачусь за пистолет. Думала, что сразу же почувствую всепоглощающую ярость.

Но все оказалось не так просто.

Лаклан внимательно осматривает поляну своими серыми глазами, и при виде Цзюнь Бэй его левая рука начинает подрагивать. Это нервный тик, который я не раз видела в хижине. Он появляется, когда Лаклан чем-то расстроен. И сейчас, при виде этого, что-то отзывается внутри. Я злюсь, но в то же время чувствую сильную, ноющую боль.

Лаклан не просто забрал мою личность. Он забрал любимого папу.

– Все в порядке, он ненастоящий, – прижимая меня к себе, говорит Коул.

Его тело словно камень, а глаза сверкают, когда Лаклан проходит мимо нас. Коула охватывает ярость – и я чувствую, как она заполняет воздух. Я знаю, что он хочет убить Лаклана. И ничто не смогло бы удержать его, если бы тот действительно сейчас оказался здесь. Это нормальная, естественная реакция, и я думала, что буду чувствовать нечто подобное. Но ведь прошла всего неделя с тех пор, как я звала этого человека папой. Я три года любила, боготворила его и гордилась тем, что похожа на великого доктора Лаклана Агатту. И при этом знаю, что он опасен, и ненавижу его за то, что он сделал со мной.

Но не уверена, что смогла бы убить его.

– Снова убегаешь? – вышагивая по траве, спрашивает Лаклан.

Охранники встают полукругом за его спиной и вскидывают винтовки. Я не понимаю, почему Цзюнь Бэй не бежит, пока не замечаю, что от металлической опоры вьются тонкие, словно дым, синие струйки, потрескивающие электричеством. Трифазы. Облако из управляемых магнитами нанитов, которые были созданы для уничтожения органических веществ. Это то самое оружие, которое Новак использовала, чтобы заставить нас поехать в Саннивейл, но я никогда не видела, чтобы трифазы выглядели так. Светящиеся жгуты струятся из опоры между деревьев к другим опорам, которые загораются у меня на глазах. Вместе они образуют непрерывную, колыхающуюся реку света.

Это ограждение. Барьер, который они выстроили вокруг лаборатории, чтобы не дать нам сбежать.

Он в нескольких метрах за спиной Цзюнь Бэй, но ее волосы колышутся от электричества в воздухе.

Когда охранники и Лаклан останавливаются неподалеку от нас, Коул крепче обнимает меня.

– Передай, чтобы отключили ограждение, – говорит Лаклан одному из охранников.

На миг воцаряется тишина. А затем тонкие струящиеся тросы затихают. Земля под ними обуглилась, и черная дымящаяся линия прорезает снег.

Цзюнь Бэй поворачивается, чтобы осмотреться, но все равно стоит на месте.

– Возвращайся, – говорит Лаклан. – Тебе некуда идти.

– Я что-нибудь придумаю, – бормочет она.

– Нет, не придумаешь, – возражает он. – Есть люди, готовые на все, чтобы заполучить ваши дары. Ты везде будешь пленницей. Я знаю, что на самом деле тебе не хочется убегать, иначе бы ты уже ушла. Ты понимаешь, что это самое безопасное для тебя место.

С его губ срывается тихий, горький смешок, когда она поворачивается к Лаклану. А затем девочка поднимает руку и оттягивает воротник больничной рубашки, демонстрируя красные и фиолетовые шрамы.

– Это ты называешь «безопасным»?

– Наши исследования важны, дорогая, – говорит Лаклан. – И, уверен, ты сама это понимаешь.

Она качает головой:

– Ты ничего обо мне не знаешь. – Ее голос дрожит, а блестящие волосы падают на лоб. – Ты меня совершенно не знаешь. Никто из вас не знает. Никто не знает меня.

– Цзюнь Бэй… – начинает Лаклан, и его голос становится строже, но она поднимает руку:

– Ты прав в одном, – говорит она. – Я не хочу убегать. Я пришла сюда сегодня потому, что хотела, чтобы ты посмотрел на это.

Ее взгляд становится стеклянным, а жгуты вновь разгораются позади нее. Я в замешательстве смотрю, как она моргает, разрывая сеанс. Она включила ограждение, но я не понимаю, зачем она это сделала. Она же пыталась сбежать. И, скорее всего, продумала план побега и вооружилась. Нашла способ пробраться мимо охранников. Но вместо этого она сжимает руки в кулаки и поворачивается к струям света. Коул крепче сжимает меня в объятиях, и осознание обрушивается на меня, вызывая тошноту.

Она пришла сюда не для того, чтобы сбежать. Она пришла сюда умереть.

– Остановите ее! – ревет Лаклан, и стража бросается вперед.

Но и Цзюнь Бэй не стоит на месте.

Ее глаза зажмурены, волосы развеваются на ветру. Она быстрая, но маленькая, и охранники настигают ее. Руки в перчатках хватают девочку за запястья, за волосы, отрывают ее от земли.

– Отпустите! – кричит она, вырываясь из рук.

Она ударяет одного охранника по каске, другого бьет локтем в горло, только их слишком много. Один из них спотыкается и падает на ограду, и половина его тела развеивается пеплом по ветру. Но остальные опрокидывают Цзюнь Бэй на землю и оттаскивают от синего колышущегося ограждения, пока она кричит от ярости.

– Успокойте ее! – кричит Лаклан. – Быстрее!

Охранники крепче сжимают тело девочки. Один из них достает из кармана пузырек.

И тут она внезапно перестает сопротивляться.

Взгляд становится стеклянным. Губы бесшумно двигаются, словно она кодирует, и от этого у меня на затылке волосы встают дыбом. Я не знаю, что она делает, но чувствую что-то… тень воспоминания в моей памяти. Что-то жестокое и отчаянное. Что-то серьезное.

Цзюнь Бэй смотрит в глаза Лаклана и нашептывает команду, а затем солдаты падают на землю.

Глава 3

Я зажмуриваюсь и закрываю лицо руками. Воспоминания врезаются в меня, словно метеориты в землю. Ограждение. Охранники. Взлом их панелей. Видение с Цзюнь Бэй исчезло, но образы продолжают мелькать в голове.

Коул сильнее сжимает меня в объятиях, когда мои ноги подгибаются, а перед глазами начинают плясать серебристые блики.

– Посмотри на меня, – уговаривает он. – Посмотри мне в глаза. Я здесь. Я реальный.

Я сжимаю его футболку в руках, пытаясь сделать вдох, но легкие не слушаются. Я всю неделю пыталась держать свое прошлое под замком, но когда увидела Цзюнь Бэй такой, что-то раскололось внутри. Дверь в детство открылась, а стены осыпались. Тело дрожит, воспоминания о скальпелях и проводах проносятся в голове, как стая перепуганных птиц.

– Это лишь видение. – Голос Коула дрожит. Он обхватывает мое лицо руками и прижимается лбом к моему. – Кэт, пожалуйста, возвращайся ко мне.

Я моргаю, разгоняя серебристые блики у меня перед глазами, и смотрю на него. Мое имя на его губах словно маяк для корабля в шторм. Его светло-голубые глаза прикованы к моим, и как только наши взгляды встречаются, я снова могу дышать. Ураган воспоминаний стихает, а перед глазами все проясняется. Я смотрю на то место, где стояла дрожащая Цзюнь Бэй, и у меня возникает мысль: «Это была не я».

И от этой мысли по телу проносится волна ужаса. Девушка, которую я только что видела на поляне, не походила на другую версию меня – она выглядела как совершенно другой человек. Это было заметно в выражении ее лица, в ее позе, в ее поджатых губах. Я думала, что держала свое прошлое под замком из-за страха, что воспоминания окажутся болезненными, но теперь уже не так уверена в этом.

Может, меня пугала мысль, что эти воспоминания на самом деле вовсе не мои.

– Я не… она, – глядя на Коула, шепчу я.

Знаю, что он тоже видит… правду, с которой мне не хотелось сталкиваться. Я думала, что смогу запереть прошлое в дальнем углу, чтобы сосредоточиться на поимке Лаклана, но это оказалось безумной затеей. Лаклан сказал мне, что дал мне свой интеллект – скрестил мой разум со своим, – но мне все еще не хочется в это верить.

И теперь я чувствовала разрастающиеся противоречия внутри. Стену между ее прошлым и моим настоящим.

– Я знаю, что ты не она, – шепчет Коул. Его пальцы дрожат, когда он обхватывает мой затылок и прижимает меня к себе. – Ты такая, какая есть, Кэт. И не должна забывать об этом. Просто оставайся такой, какая ты есть.

Я закрываю глаза и прижимаюсь лицом к его плечу. Я все еще пытаюсь отдышаться и успокоить бешеный пульс. Уверена, Коулу было так же тяжело смотреть на это видение, как и мне, и я не понимаю, как он держится. Юноша делится со мной своими силами прямо сейчас, поддерживает меня. И только благодаря ему я все еще стою на ногах.

– Пойдем, – отстраняясь, говорит он и крепко сжимает мои руки. Коул бросает взгляд на траву, где охранники повалили Цзюнь Бэй. – Давай спустимся к ручью, чтобы ты могла умыться. Нам вдвоем здесь не по себе.

Он закидывает рюкзак на плечо, не выпуская моей руки, и даже простого соприкосновения наших ладоней достаточно, чтобы успокоить меня. Он уводит меня с поляны, и, пока мы идем между деревьями, Коул остается все таким же молчаливым и напряженным.

– Не этого ты ожидал от возможности побыть со мной вдвоем? – спрашиваю я.

Он издает смешок:

– Да, точно не этого.

Мы спускаемся со склона. Петляющий по заросшим мхом валунам ручей глубиной по колено. Коул расслабляется, как только мы приближаемся к нему. Он бросает рюкзак у кромки воды, снимает и аккуратно складывает куртку, кладет ее на каменистый берег. На нем остается лишь майка с белыми рогами «Картакса» на груди, из-под которой виднеются шрамы. Его черные матовые лей-линии вьются по коже от панели к внешним уголкам глаз.

– Я должен был предупредить тебя о таких записях, – говорит он. – Ты найдешь еще подобные на панели после полной ее установки.

Я опускаюсь на колени у ручья и погружаю руку в воду, пытаясь смыть грязь.

– Что это было?

Коул подтягивает штанины и садится на корточки рядом со мной.

– Это была VR-запись, воссозданная из видеоархивов. Мы делали такие, чтобы сохранять моменты, которые не хотели забывать. Иногда Лаклан стирал наши воспоминания, и мы возвращались с экспериментов, которые длились несколько дней, не зная, что происходило последние несколько недель.

Я замираю и просто смотрю на него несколько мгновений.

– Это ужасно.

Он зачерпывает воду из ручья и брызгает себе на лицо.

– Иногда воспоминания не стоят той боли, которую они в себе несут, – отвечает он. – Все, что считали важным, мы шифровали и сохраняли в VR.

– Так у тебя тоже есть подобные VR-записи? – спрашиваю я.

Он качает головой, а затем снова зачерпывает воду и брызгает себе на лицо.

– Больше нет. Когда я присоединился к программе тайных агентов, все данные с моей панели полностью стерли. Так же как у Ли и Анны.

Он говорил об Анне Синклер. Светловолосой девушке, чье досье лежит в моем рюкзаке, чье лицо не раз всплывало в бесчисленных воспоминаниях из нашего детства в лаборатории.

– Они стерли твои файлы? Все до одного?

– Я сам им разрешил.

И тут меня осеняет:

– Так ты не видел Цзюнь Бэй… несколько лет.

Он качает головой с горькой улыбкой на лице:

– Я не видел ее с той ночи. Именно тогда она и сбежала. Я присоединился к программе тайных агентов через пару месяцев после этого.

Я раскачиваюсь на пятках, пока в голове прокручиваются кадры с Цзюнь Бэй – отчаяние в ее глазах. Как охранники повалили ее на землю. Я опускаю руки в воду и брызгаю себе на лицо, смывая грязь с кожи.

– Она убила тех охранников, да? – спрашиваю я.

Тень мелькает на лице Коула.

– Да.

Я закрываю глаза и выдыхаю. Когда Коул сказал мне, что Цзюнь Бэй убила четырнадцать человек во время побега из лаборатории, я решила, что она застрелила их.

Но оказалось, что она использовала для этого свой разум.

Я видела на записи, как шевелились ее губы. Она кодировала. Похоже, она атаковала их панели через беспроводное соединение и закачала им кусок кода, который мгновенно убил их. Считается, что такой код создать невозможно, но, видимо, это не так.

Должно быть, Цзюнь Бэй написала «Косу смерти».

Два «Святых Грааля» генхакеров, которые никто и никогда не мог написать, или, по крайней мере, мне так казалось, это «Коса смерти» и «Амброзия». Алгоритм, способный убить людей, и алгоритм, способный остановить смерть. Над другими сложными головоломками – рак, старение, слабоумие – бьются, и вполне успешно, множество лабораторий и лагерей генхакеров по всему миру.

Но люди неохотно соглашаются на тестирование алгоритмов, связанных со смертью. До меня доходили слухи о других «Косах смерти», но я никогда им не верила. У гентеха уровней биологической защиты больше, чему у ядерного оружия. В каждую панель встроены миллиарды систем безопасности, которые остановят запуск смертоносного кода.

Но Цзюнь Бэй, видимо, нашла способ обойти их, когда была еще ребенком. Я сама только что видела, как она убила четырнадцать человек одной командой.

Коул тянется к своему рюкзаку, достает из него фляжку и опускает ее в ручей, чтобы наполнить.

– Я и не знал, что она находилась на грани срыва. Думал, она хотела сбежать, но на записи все выглядело совершенно по-другому. Должно быть, убив тех солдат, она запаниковала и убежала. Она даже вещи с собой не взяла. А ведь было холодно. Не представляю, как ей это удалось.

Я достаю руки из воды и вспоминаю, как кружился снег в воздухе на записи.

– Значит, это случилось зимой?

– В декабре, – достав фляжку из ручья, говорит Коул.

– Понятно, – задумавшись, бормочу я.

Мне удалось выстроить примерную временную шкалу моего прошлого с того момента, как Лаклан изменил меня. Это примерно совпадает с его уходом из «Картакса», что произошло в середине июля. Те воспоминания сумбурные – я помню, как сражалась с ним и пыталась вырваться, но каждый фрагмент того времени освещен ярким летним солнцем.

Цзюнь Бэй убежала из лаборатории зимой, но следующее воспоминание появляется спустя целых полгода.

Пропали шесть месяцев моей жизни.

– Сколько мне лет? – шепчу я.

– Восемнадцать, – говорит Коул. – Как и всем нам. Ты же знаешь.

Я поднимаюсь, чувствуя, как подкашиваются ноги и к горлу подступает тошнота.

– Нет, я думала, что мне шестнадцать. Даты не совпадают. Шесть месяцев жизни выпадают. Я не знаю, что произошло после того, как Цзюнь Бэй сбежала из лаборатории, и до того, как я оказалась в хижине.

Глаза Коула сужаются:

– Ты уверена?

Мои руки дрожат.

– Я не могу вспомнить ничего, что связано с тем периодом. И понятия не имею, где была.

– Эй, – потянувшись ко мне, говорит он.

Но тут у меня перед глазами что-то вспыхивает, и я спотыкаюсь на камнях. Коул испуганно хватает меня за плечо.

– Кэт, с тобой все в порядке?

Его лицо расплывается и становится нечетким, а над его головой высвечивается его имя, ниже мигает значок коммуникатора.

– Черт, – выдыхаю я с облегчением.

Я уж подумала, что вновь увижу одну из VR-записей Цзюнь Бэй. И именно этого ожидала… но, похоже, моя панель наконец-то заработала. Пытаюсь вызвать меню, и оно тут же вспыхивает перед глазами, а папки и файлы парят в воздухе, словно их приклеили к изогнутой стене.

– Что случилось? – спрашивает Коул.

– Все в порядке. Панель заработала.

Я погружаюсь в сеанс VR и прокручиваю файлы. Там множество фотографий, видео и сотни текстовых записей с кодами гентеха и пометками, датированные разными годами. Половина из них защищена паролем. Их можно взломать, правда, это займет много времени. Но главное, что они вообще есть.

Каждый файл, написанный Цзюнь Бэй, хранится у меня в руке.

Коул открывает рот, чтобы ответить, но замирает и смотрит на деревья позади меня. Я поворачиваюсь и тоже смотрю туда. За моей спиной простирается лес, в небе парят голуби, а вокруг царит темнота. Сквозь кроны и листву виднеется огонек, а кроме пронзительных криков птиц слышится глухой стук.

Это «Комокс». Люди «Картакса» нашли нас.

Глаза Коула заливает чернота. Его защитные инстинкты больше не зашкаливают и теперь полностью находятся под его контролем. Он подхватывает винтовку и рюкзак.

– Беги к дороге, – говорит он. – Ли едет за нами.

Он срывается с места, и я мчусь за ним, направляясь к грунтовой дороге, которая огибает лабораторию. Деревья расплываются по краям. Еще неделю назад я бы ни за что не смогла бежать так быстро, но мои ноги стали сильнее. Они усовершенствованы алгоритмами, а кровь благодаря нанитам наполнена кислородом. Мы мчимся через сосновую рощу, вылетаем на дорогу и останавливаемся, когда джип Леобена с визгом тормозит возле нас. Я бегу к нему, слыша, что «Комокс» приближается, но Леобен выскакивает мне навстречу.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я. – Нам нужно уходить!

– Они уже обнаружили нас, – говорит он. – И будет только хуже, если мы попытаемся бежать. Здесь только один квадрокоптер. Возможно, это обычный патруль.

– Они не отвечают на мои позывные, – говорит Коул. – И не выходят на связь. Что-то здесь не так.

– Ну, мы превосходим их в силе, – говорит Леобен. – Давай посмотрим, чем это закончится. Они на прицеле пулемета из джипа. Если приземлятся, мы с ними справимся.

Квадрокоптер «Комокс» ревет у нас над головами, его винты посылают порывы ветра. Я вижу, как поблескивают лобовое стекло и белые рога логотипа «Картакса» на брюхе. Прожекторы выхватывают из темноты джип, и «Комокс» зависает над нами.

Я закрываю глаза руками и отступаю назад, натыкаясь на Коула.

– Не переживай! – кричит он. – Скорее всего, они захотят с нами поговорить…

Его слова тонут в выстрелах, которые по дуге летят из брюха «Комокса», и джип Леобена взрывается.

Глава 4

Ударная волна сбивает все на своем пути, но мне удается удержаться на ногах. Коул крепче обхватывает меня руками и прижимает к груди. Яркая вспышка превращает ночь в день, а рев от взрыва пронзает воздух, и уши закладывает. Над нами вздымается стена жара, наполненная удушающим запахом дыма и горящего пластика. Коул вздрагивает, и на мгновение его руки стискивают меня, а потом он начинает падать.

– Коул! – медленно опуская его на землю, кричу я.

Вспышки от выстрелов пронзают темноту, оставляя оранжевые полосы на небе, освещенном звездами и перьями голубей. Кусок искореженного металла с лязгом падает рядом с головой Коула.

– Вставай, вставай!

Он стонет и, пошатываясь, поднимается, но уже слишком поздно.

Накренившись, «Комокс» разворачивается и возвращается к нам. Глаза Коула почернели, и он с трудом даже стоит на коленях. Я не понимаю, ранен он или нет. Его спина еще не зажила после взрыва генкита в лаборатории, к тому же у его тела есть запас прочности. Если осколок прилетел в спину, то вряд ли исцеляющие модули смогут его вылечить прямо сейчас.

– Ли, мне нужна твоя помощь! – срывая голос, кричу я. Но его нигде не видно, а «Комокс» уже с ревом несется к нам. – Давай, Коул. Тебе нужно встать.

Я подставляю плечо ему под руку, и он, пошатываясь, встает на ноги, но мы успеваем сделать лишь несколько шагов по грунтовой дороге, прежде чем «Комокс» начинает снижаться. Его прожекторы находят нас, а порывы ветра несут к нам стену черного дыма, клубящуюся над джипом.

– Ли! – кричу я и кашляю, согнувшись пополам.

Коул спотыкается и падает на колени, увлекая меня за собой. Я пытаюсь поднять его, но у меня ничего не выходит.

– Беги, – выдыхает он.

– Нет! У нас получится.

Но я сама не уверена в этом. «Комокс» близко, а Ли нигде не видно. Коул бежать не может, а я не смогу даже поднять его, не то что нести. Но и здесь его не брошу. Мы пообещали, что нас больше ничто не разлучит. Ни Лаклан, ни «Картакс».

Мы только нашли друг друга. Я не могу его потерять.

– Я не оставлю тебя. – Я падаю на колени рядом с ним и сжимаю его руки. – Мы будем вместе, что бы ни случилось.

Глаза Коула черные и потускневшие, а брови нахмурены, но я знаю, что он меня слышит. «Комокс» дергается и приземляется. И тут рядом со мной появляется тень.

– Я возьму его.

Это Леобен. У меня перехватывает дыхание от облегчения. В отсветах оранжевого пламени, пожирающего джип, видны темные потоки крови на его лице. Он подхватывает Коула и поднимает его.

– К деревьям, быстрее! – приказывает он и мчится в лес.

Я, пошатываясь, устремляюсь за ним, чувствуя, как внутри растет надежда. С помощью Леобена мы сможем выбраться отсюда. Кто-то кричит из «Комокса», но слова теряются в реве винтов. Мы пересекаем дорогу и спускаемся по тропинке к деревьям. Спотыкаясь, я бегу вслед за Леобеном и Коулом. Мои глаза слезятся от дыма, поэтому я задираю майку, чтобы прикрыть рот и остановить кашель.

– Сюда! – поднимаясь на склон и таща за собой Коула, кричит Леобен.

Лес окутывает темнота, но мы бежим вперед сквозь папоротники и кустарники, которые рвут мои легинсы. Голуби из-за взрыва безумно кружатся в небе, а от их перьев в небе вспыхивают вихри света, которые служат нам отличным прикрытием. Из-за них и крон деревьев ни одна система «Комокса» не сможет нас выследить. Даже самые крутые алгоритмы прицела не смогут ночью вычленить что-то из миллионов светящихся птиц.

– Я подключился к джипу Коула, но не уверен, что он сможет проехать к нам через эти деревья, – говорит Леобен, а затем останавливается и смотрит вверх.

«Комокс» парит над нами, порывы ветра колышут деревья, и прожекторы, словно обезумевшие, шарят по лесу. Сейчас, под стаей птиц, нас сложно найти.

– Они скоро отстанут, – кричит Леобен, и тут сверху доносится металлический скрежет, похожий на звук перезарядки. – В укрытие! – кричит он и тащит Коула к дереву, когда на нас обрушивается град пуль.

Я инстинктивно прикрываю голову руками и несусь в укрытие. Вокруг меня парят светящиеся перья и проносятся голуби, падающие словно камни. Стая разлетается в стороны с яростными криками, а затем еще одна волна пуль со свистом пронзает воздух.

Нет, это не пули. Это дротики с транквилизатором.

Они врезаются в землю вокруг меня, и в стороны разлетаются брызги желтой сыворотки. Солдаты «Картакса» не хотят нас убить – они хотят захватить нас в плен. Пытать и допрашивать. В голове всплывает образ операционного кресла с наручниками под ослепляющей лампой. Я отскакиваю от дерева и мчусь за Леобеном с Коулом, но тут что-то врезается мне в ногу.

– Черт, – останавливаясь, выдыхаю я.

Из икры торчит дротик. Я наклоняюсь и с шипением выдергиваю его. Желтая жидкость пузырится на кончике иглы, окрашенной в алый цвет. Предупреждение о повышении кровяного давления вспыхивает внизу перед глазами.

– Давай же! – кричит Леобен.

– В меня попали! – кричу я и хромаю в их сторону.

Он тянется ко мне свободной рукой и обхватывает за талию, а затем тащит вперед. Позади нас еще больше дротиков устремляется в землю. Перенеся часть веса на Леобена, я хромаю так быстро, как только могу, хотя перед глазами все плывет. Мы пробираемся сквозь деревья, голуби носятся в разные стороны, а воздух наполнен их пронзительными криками. Мы, пошатываясь, спускаемся по склону в долину, которую посередине делит ручей, и звук двигателей «Комокса» стихает. Мы передвигаемся не очень быстро, но, похоже, план Леобена сработал. Видимо, они потеряли нас из-за птиц.

Мы останавливаемся у самого подножия склона. Ручей здесь глубиной по щиколотку, но широкий, а дно усыпано камнями. Леобен втягивает воздух и всматривается в деревья. Не знаю, как ему удается удерживать нас двоих.

– Мы не можем здесь оставаться, – говорит он.

– Но они улетели.

Я смотрю на Коула. Его черные глаза полуприкрыты, а лицо блестит от пота. Похоже, ему становится хуже.

– Нам нужно помочь Коулу.

Леобен качает головой:

– Если в «Комоксе» солдаты, они начнут прочесывать лес. Мы должны выбраться отсюда. Ты сама как?

– Я в порядке, – говорю я.

Левую ногу покалывает, и я передвигаю ее с трудом, к тому же ощущаю, как транквилизатор разносится по телу, но все еще могу бежать, если Леобен поможет мне и будет тянуть вперед. Мы с плеском пересекаем ручей, и ледяная вода обжигает нервы, возвращая ноге чувствительность.

– Куда мы идем?

– Туда, где больше птиц… – Леобен снова замирает, а затем поднимает голову и прислушивается к эху разносящегося по долине грохота.

Крики голубей становятся все пронзительней, когда вдали начинают сотрясаться деревья. Это не похоже на «Комокс», и это точно не солдаты. Глаза Леобена сужаются, а затем на его лице появляется усмешка, когда джип Коула въезжает в долину и мчится вдоль ручья.

– Черт побери, – выдыхаю я. – Ли, ты просто невероятный.

– О, я в курсе, – бормочет он. – До сих пор не верится, что они взорвали мой джип.

Машина Коула мчится по ручью, разбрызгивая воду, а затем автопилот останавливает джип рядом с нами и открывает задние двери. Леобен затаскивает Коула внутрь и, потянувшись ко мне, хватает за плечи, чтобы посадить на заднее сиденье. Там чище, чем в джипе Леобена, – вся одежда разложена по пакетам и нет залежей мусора, но все равно тесно из-за наших рюкзаков, одеял и нескольких коробок с документами, которые мы вытащили из лаборатории.

– В аптечке есть антидот для транквилизатора, который должен подействовать мгновенно, – говорит Леобен.

А затем хватает Коула за плечи и переворачивает так, чтобы тот лежал на боку.

– Они не отправятся за нами? – спрашиваю я, пока тянусь через Коула, чтобы достать рюкзак.

Покалывание в левой ноге превратилось в онемение, расползающееся по спине.

Леобен качает головой, а затем пролезает между сиденьями на водительское место.

– Если они умны, то не станут приближаться к джипу. Для одного квадрокоптера такая погоня слишком опасна. У нас может быть ракетная установка, или мы можем заманить их в ловушку. Скорее всего, они приземлятся и вызовут подкрепление или выпустят беспилотники. Я сомневаюсь, что они нас заметят под стаей голубей, но могут установить посты на дорогах. Давай просто не будем стоять на месте и посмотрим, получится ли у нас переиграть их.

Он прижимает руку к приборной панели, и стекла сразу темнеют, а задние двери захлопываются у меня за спиной. Мы разворачиваемся и въезжаем обратно на склон. Трясущимися руками я открываю рюкзак и достаю аптечку. Там в ряд стоят пузырьки с разными значками «Картакса». Раньше они для меня ничего не значили, но теперь, когда панель заработала благодаря модулю VR рядом с каждым из них, у меня перед глазами возникает текст. Миорелаксанты[3], антикоагулянты[4] мгновенного действия. Я достаю флакон, который подписан «АНТИДОТ ДЛЯ ТРАНКВИЛИЗАТОРА», и прижимаю колпачок с иглой к шее.

И уже через секунду чувствую, как он прожигает и пронзает мои клетки, препятствуя нарастающей волне онемения.

– Ты знаешь, куда его ранило? – оглянувшись, спрашивает Леобен.

– Нет.

Я выбрасываю пустой пузырек и поворачиваюсь к Коулу. Его глаза закрыты, дыхание поверхностное, а лицо побледнело и блестит от пота.

– Ты когда-нибудь видел его в таком состоянии?

Леобен кивает:

– Несколько раз. Некоторые из алгоритмов тайных агентов экспериментальные, и они не очень хорошо сочетаются с остальными модулями. Если мы переусердствуем, это приведет к сбою в системе. Вколи ему исцеляющую сыворотку, быстрее. Он плохо выглядит.

– Сейчас, – бормочу я и снова принимаюсь рыться в рюкзаке и вытаскиваю коробку со шприцами, наполненными исцеляющей сывороткой.

Она с шипением открывается, и меня обдает холодным воздухом. Осталось всего три. Сыворотка работает лучше, если ее ввести прямо в рану, поэтому мне придется найти это место на теле Коула, прежде чем вколоть ее ему.

– Коул, ты меня слышишь?

Я наклоняюсь к нему и осматриваю спину. А затем, поставив коробку со шприцами на пол, принимаюсь водить руками по телу в поисках припухлости или других намеков на осколки. Кожа на его спине все еще отливает серебром и кажется очень твердой из-за наносетки, которая активировалась после взрыва в лаборатории, когда его спину разорвало, но на ней ни следа новых ранений. Я обхватываю его лицо руками, стараясь не думать о том, каким слабым он сейчас выглядит.

– Коул, мне нужно, чтобы ты сказал, где болит.

Он лишь качает головой. Мы выезжаем на гравийную дорогу, он стонет от этого рывка, и его лицо бледнеет еще сильнее. От каждого толчка джипа его веки дрожат, а я все еще не нашла рану. Перекатив Коула на живот, я провожу рукой по его боку в поисках раны и замираю.

Из-под ребер торчит кусок металла.

– Черт, – выдыхаю я.

– Что там? – выворачивая руль, откликается Леобен.

Я хватаюсь за сиденья, чтобы не свалиться, а затем открываю рюкзак, пытаясь отыскать маленький генкит, которым пользовалась, но его там нет. Он остался в джипе Леобена.

Который разлетелся на тысячу маленьких кусочков.

– Черт, – снова говорю я.

– Я начинаю волноваться, кальмар.

– У него осколочное ранение, – объясняю я. – Не знаю, какой величины осколок застрял внутри, и у меня нет генкита.

Без генкита я могу лишь включать и отключать алгоритмы на панели Коула. Но не смогу установить что-то новое или, в случае необходимости, направить поток искусственно созданных нанитов, способных исцелить его. Панели созданы, чтобы взаимодействовать друг с другом. Но они не предназначены для установки обновлений и изменения других панелей. На них даже нельзя кодировать – у панелей нет возможности компилировать и проверять коды гентеха или оптимизировать их для уникальной ДНК человека. Для этого нужны генкиты.

Леобен влетает на склон и снова выезжает на дорогу.

– У тебя есть исцеляющая сыворотка?

– Да, но она не поможет, если у него внутри останется кусок металла.

Мы с Леобеном встречаемся взглядами в зеркале заднего вида.

– Ты можешь его вытащить?

– Я боюсь, что ему станет хуже.

– В полевых условиях медики выдергивают осколки, а потом вкалывают лекарство, – говорит он. – Исцеляющая сыворотка поставит его на ноги.

Я киваю, но сомнение все еще не отпускает. Исцеляющая сыворотка способна справиться с большинством ран, но это не означает, что люди бессмертны. Существуют код для насыщения крови кислородом на случай остановки сердца и код приоритета исцеления жизненно важных органов тела, но если мозг умрет – если искра жизни погаснет хоть на мгновение, – то никакое количество исцеляющей сыворотки и алгоритмов не гарантирует ее возвращение. Тело может исцелиться, сердце может начать биться вновь, но вы можете уже никогда не очнуться.

Я прижимаю пальцы к ране у ребер Коула. Его жизненные показатели низкие, а модули все еще не заработали, к тому же я не знаю, сколько энергии осталось у его панели. Он провел весь день на наблюдательном пункте под дождем, поэтому голоден и истощен. Если я выдерну этот осколок, то его тело исцелится быстрее, но и шансы, что он умрет, возрастут.

– Поторопись, кальмар, – просит Леобен, маневрируя между деревьями.

Коул заходится влажным кашлем, сотрясаясь всем телом. Его веки трепещут.

– Что… что ты делаешь?

– Шшш, – успокаиваю я. – Просто не двигайся. У тебя в боку застрял кусок металла.

Он стонет и неловко ерзает. Его дыхание прерывается.

Если я буду тянуть дальше, то он все равно умрет. И от этой мысли сжимается горло. Я хватаюсь за окровавленный край металла, задерживаю дыхание и вытаскиваю его.

Он с хлюпаньем выскальзывает из раны, а следом начинает литься кровь. Коул напрягается, с его губ срывается крик, а тело вновь сотрясается от дрожи. Осколок по форме напоминает нож. Беспощадный, острый, размером с мой палец. Я бросаю его на пол, достаю один из шприцев и вонзаю его глубоко в рану.

– У вас там все в порядке? – Леобен поворачивает к нам голову. – Его жизненные показатели упали. Что ты?.. – Он замолкает, а затем его взгляд устремляется в заднее стекло джипа. – Проклятье! Похоже, это будет не так просто.

Я обхватываю Коула одной рукой, а другой зажимаю рану на его боку и смотрю назад. «Комокс» вернулся и теперь парит над лесом, а его прожекторы рыскают по земле.

– Я думала, они должны были приземлиться и вызвать подкрепление.

– Должны были, – дергая руль, бурчит Леобен. Мы съезжаем с гравийной дороги обратно в лес и теперь мчимся между деревьями. – Они не следуют правилам ведения боя, установленным в «Картаксе», и, уверен, используют ручное управление.

– Может, нам стоит остановиться?

Я приподнимаю руку и осматриваю рану на ребрах Коула. Он продолжает истекать кровью.

– Коул ранен, а нам некуда бежать…

– Я не для того последнюю неделю прожил в грязи, чтобы сдаться сейчас, кальмар, – кричит Леобен.

Мы взбираемся на склон и начинаем спускаться по камням. От тряски меня бросает из стороны в сторону. Я хватаюсь за спинку сиденья Леобена, чтобы поймать равновесие. Пока мы несемся по зарослям кустарников, «Комокс» ревет над нами, а его прожекторы пронзают темноту. Коул откашливается и пытается сесть.

– Коул, – выдыхаю я и крепче обхватываю его. – Не двигайся. Ты как?

Он кивает и пристально смотрит в заднее окно, а затем поднимает руку к цепочке на шее.

– Приманка, – шепчет он.

– Слишком рискованно, – кричит Леобен и выворачивает руль, направляя джип в лес. – Тем более мы можем от них оторваться.

– Что это значит? – спрашиваю я. – Что такое «приманка»?

Коул тянет за цепочку. Из-под воротника футболки появляется блестящий черный кулон. Дубинка. То же оружие, которым я воспользовалась, чтобы вырубить Дакса в Саннивейле. Она выбивает все панели гентеха в радиусе шести метров. Тогда, в Саннивейле, она не подействовала на меня, потому что моя панель еще не установилась, и сейчас мы тоже отключимся.

Если мы активируем ее, когда «Комокс» подлетит достаточно близко, она повлияет на пилотов.

– Ты сказал, что они используют ручное управление, – говорю я.

Коул кивает:

– Мы можем вырубить их. – Он приподнимается на локте, морщась от этого движения. – Мы должны остановить джип на открытом участке. Вы с Ли убежите, а я дождусь, пока они опустятся ниже, и активирую дубинку. Как только квадрокоптер упадет, вы сможете вернуться.

Леобен качает головой и выворачивает руль, чтобы вернуть нас на дорогу.

– Слишком опасно. Если что-то пойдет не так, мы попадемся к ним в руки.

– Они дважды отправились за нами, Ли, – стиснув зубы, говорит Коул. Его лицо все еще бледное и блестит от пота. – А если все сработает, мы заполучим квадрокоптер. И вечером сможем оказаться на другом конце страны.

Леобен сжимает челюсти, а затем бросает взгляд на зеркало заднего вида. «Комокс» приближается к нам, а голуби с криками разлетаются в стороны. Мы никогда не сможем обогнать их на джипе. Они заставят нас взлететь на воздух еще одной ракетой. Или будут преследовать часами.

– Мы сделаем это, – говорю я и поворачиваюсь к Коулу: – Но я не оставлю тебя. Если они доберутся до тебя, то я буду рядом.

На мгновение мне кажется, что он начнет спорить, но Коул кивает.

– Черт побери! – взрывается Леобен.

Он качает головой, но снижет скорость и выруливает на поляну. Его дверь распахивается, но перед тем, как вылезти, он поворачивается ко мне:

– Шесть метров, хорошо?

– Беги, – сжимая дубинку в руке, говорит Коул.

Леобен вновь чертыхается, а затем выскальзывает из машины и уносится в ночь. Коул тянется к моей руке, а другой сжимает черный кулон. Джип сотрясается, а воздух наполняется ревом двигателей, когда «Комокс» начинает снижаться. Двенадцать метров, девять. Шесть метров. Они уже достаточно близко, чтобы активировать дубинку. Коул сжимает мою руку и смотрит мне в глаза.

А затем поворачивает кулон, и все погружается в темноту.

Глава 5

Когда темнота рассеивается, мне на мгновение кажется, что я лежу на диване Агнес под одним из ее одеял. Я чувствую запах лавандового мыла и слышу ее голос, словно она находится в соседней комнате. Звон кастрюль и тихие шаги доносятся с кухни. Я понимаю, что это маловероятно, но память сейчас подобна одеялу, в которое хочется завернуться. Возможно, тогда, проснувшись в ее доме, я в последний раз чувствовала себя в безопасности. Я знала, что она наблюдает за мной, варит чечевицу и напевает что-то себе под нос, а ее ружье стоит у стены. И в данный момент мне хочется затеряться в этом воспоминании, но я не могу отбросить чувство, будто что-то не так.

– Поднимайся, – голос, словно лезвие, врезается в воспоминание.

Я закрываю глаза, пытаясь вернуться обратно в дом Агнес. Туда, где полки заполнены едой и припасами. К женщине с тонкими седыми волосами и проницательными глазами.

– Поднимайся, черт возьми, – вновь требует более резкий и настойчивый голос.

Я открываю глаза, но не вижу никаких следов Агнес. Воздух холодный и тяжелый, а еще пахнет дождем. Я лежу на заднем сиденье джипа, задние двери распахнуты, а полуночное небо наполнено кобальтовыми огнями от голубиных крыльев. Леобен рядом, его белокурые волосы пропитаны кровью.

Случившееся возвращается в болезненном тумане: «Комокс», погоня, дубинка. Я закрываю рот рукой, вываливаюсь из машины и отправляю в траву содержимое желудка.

– Это последствия дубинки, – говорит Леобен. – Некоторых после нее тошнит. Вставай. Коул приходит в себя. Помоги мне перенести снаряжение.

Я выпрямляюсь и вытираю рот. Мы у подножия склона на поляне, заросшей травой по колено. «Комокс», преследовавший нас, упал, отчего одно окно разбилось, а один из винтов погнулся. Он уткнулся в дерево, которое переломилось от удара и завалилось на поляну, поэтому все вокруг усыпано осколками стекла и листьями.

– Черт побери, – выдыхаю я. – Это и правда сработало.

– Да, – говорит Леобен. – Но нам нужно поторопиться. «Картакс» отправит подкрепление.

Он вылезает из джипа, поворачивается и обхватывает плечи Коула одной рукой, чтобы помочь ему. У Коула бледное лицо, потускневший и расфокусированный взгляд, но он уже пришел в себя.

– Эта штука сможет лететь? – спрашиваю я.

Посмотрев на квадрокоптер, Леобен хмыкает и перекидывает руку Коула через шею.

– Не знаю. Он спроектирован таким образом, что подобный удар не должен был сильно ему навредить, но он мог получить сильные повреждения. В любом случае кто-то уже вылетел ему на смену, и мы точно не успеем скрыться на джипе.

– А что с пилотом?

– Все еще без сознания, – говорит Леобен, помогая Коулу выбраться из машины. – Он там один. Не уверен наверняка, но, судя по результатам сканирования, он ранен.

Он направляется к «Комоксу», таща за собой Коула. Я забираюсь на заднее сиденье джипа и, подхватив свой рюкзак, просматриваю груды одеял и документов, пытаясь определить, что нам понадобится. Похоже, Леобен уже все упаковал. Мой черный рюкзак открыт, из него торчат аптечка, несколько папок с записями Лаклана и несколько тонких коробочек со значками «Картакса». Я закидываю его за спину, беру винтовку Коула, а затем бегу вслед за ними. «Комокс» опасно балансирует на расколотых остатках дерева, одно посадочное шасси зарылось в землю, а второе висит в воздухе на уровне груди. Крошечные осколки разбитого окна хрустят под сапогами, отражая кобальтовое свечение голубиных перьев. Стальной трос толщиной с мое предплечье тянется от брюха «Комокса» к земле.

– Придется резать, – кивая на кабель, говорит Леобен. – Это якорь, чтобы мы его не украли.

– Как, черт возьми, мы это сделаем?

Леобен свободной рукой показывает на мой рюкзак, а другой сильнее прижимает Коула.

– Я закинул несколько световых лент в твой рюкзак. В голубой коробке.

Я скидываю рюкзак на землю и, открыв его, вытаскиваю бирюзовую коробку, в которой что-то дребезжит. От значка на боку у меня перед глазами тут же всплывает предупреждение: «Мощные лазеры. Используйте защитные очки».

Я моргаю, и слова исчезают. Все еще не могу привыкнуть к панели и тому, что у меня перед глазами периодически всплывают текст и изображения.

– И что с ними делать?

– Давай я, – говорит Леобен и прислоняет Коула к зависшему в воздухе шасси «Комокса», а затем шагает ко мне.

У Коула все еще потускневший взгляд и дыхание поверхностное, но на щеках появился румянец, а кровотечение, кажется, остановилось. Леобен забирает у меня коробку, вытаскивает цепочку из черного металла, на одном конце которой находится кнопка включения и светодиодный индикатор заряда батареи. Он пролезает под брюхо «Комокса» и обматывает черную цепочку вокруг кабеля.

– Не смотри, – говорит он, а затем закрывает глаза и включает световую ленту.

Я отворачиваюсь, когда вспышка белого света разлетается от цепочки. Звук, напоминающий выстрел, эхом разносится по воздуху, пугая голубей. А затем Леобен отскакивает в сторону, тряся рукой так, словно обжег ее.

– Что это за чертовщина? – спрашиваю я, моргая и пытаясь прогнать бурю ярких пятен перед глазами.

Кабель перерезан, и его обрубленные концы светятся оранжевым светом. Одна его половина свисает с брюха «Комокса», вторая лежит на земле.

– Противоугонное средство, – говорит Леобен, вылезая из-под квадрокоптера и подхватывая Коула. – Наверное, придется и дверь взрывать. Она заперта, а эти штуки надежнее танков.

Я убираю коробку со световой лентой в рюкзак, разглядывая поврежденный корпус «Комокса». Похоже, у меня получится протиснуться в разбитое окно.

– Возможно, я смогу залезть внутрь, – говорю я.

Леобен смотрит на окно, а затем окидывает меня взглядом.

– Ладно. Только поторопись. Пилот все еще без сознания, но скоро должен очнуться. Будь осторожна, кальмар.

Я застегиваю рюкзак и, оставив его на земле, хватаю винтовку Коула.

– Кажется, я просила тебя не называть меня кальмаром.

Леобен фыркает. Я закидываю винтовку за спину, отталкиваюсь от разбитого дерева и хватаюсь за шасси, чтобы подняться. «Комокс» скрипит и раскачивается подо мной, когда я сжимаю боковую ручку и карабкаюсь к окну.

– Сможешь пролезть? – спрашивает Леобен.

– Думаю, да.

Я замахиваюсь винтовкой и выбиваю зазубренный осколок из рамы, чтобы расчистить себе путь, а затем засовываю голову в окно и осматриваю грузовой отсек.

Внутри темно, а еще пахнет резиной и маслом. Черные матовые стены усеяны крючками и грузовыми ремнями, а у стены в ряд выстроены парашюты. Рядом с коробкой, похожей на оборудование гентеха, лежат два вещевых мешка, но нигде не видно оружия. В кабине на панели управления лежит пилот, все еще без сознания. Я забрасываю винтовку Коула в окно, а затем встаю на колени и, проскользнув внутрь, падаю на пол. Человек в кабине не двигается.

– Пилот еще не очнулся, – поднимаясь, говорю я.

– Видишь ручку?

Я хватаю винтовку Коула и, пошатываясь, поднимаюсь по наклонному полу, потом хватаюсь за желтый рычаг окна. Дверь с шипением поднимается вверх, а к шасси медленно выезжает трап. Леобен приседает и поднимает Коула, я выбегаю им навстречу, чтобы помочь забраться.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

Коул кивает, но его взгляд все еще туманный, а шаги неуверенные, он залезает в трюм, хватаясь за один из ремней на потолке, чтобы удержаться на ногах. Когда он поднимает руку, то невольно задевает рану на ребрах и вздрагивает.

– Лучше некуда.

Леобен забирается внутрь с моим рюкзаком и бросает его на пол, вытаскивает из кобуры на боку пистолет. Выразительно смотрит мне в глаза и переводит взгляд на пилота. Я киваю и, прижав винтовку к плечу, иду за ним в кабину.

Панель управления «Комоксом» напоминает приборную панель джипа – такой же изогнутый экран со светодиодами, только здесь встроено два штурвала. На панели высвечивается карта местности, а рядом список предупреждений. Обхватив один из штурвалов, на панели лежит пилот.

У меня перехватывает дыхание. Это Дакс.

– Дакс? – Леобен заскакивает в кабину пилота, убирая пистолет обратно в кобуру.

Он аккуратно сжимает плечи Дакса, поднимает его с панели управления и прислоняет спиной к креслу.

Голова Дакса запрокидывается назад. Он выглядит изможденным, под глазами залегли темные тени, а по бледной веснушчатой щеке тянется синяк. На лбу после аварии появилась глубокая рана, и при виде его залитого кровью лица голову заполняют воспоминания о нападении в Саннивейле.

Внезапно я вновь чувствую руки Дакса на своей шее и его пулю в спине. Слышу крики жителей Саннивейла, с которыми они набрасываются друг на друга. Я понимаю, что той ночью не Дакс причинил мне боль – на него влиял код Лаклана, – но именно его лицо запечатлено в воспоминаниях. Его дыхание, его голос. Мышцы сводит от напряжения, когда я смотрю на него, и в глубине души мне хочется, чтобы он почувствовал себя таким же беспомощным и напуганным, какой себя чувствовала я на полу в том коридоре.

Леобен поворачивается ко мне с широко раскрытыми глазами:

– Опусти оружие!

Я застываю и перевожу взгляд на винтовку. Оказывается, я продолжала целиться в Дакса, сжимая приклад так сильно, что побелели костяшки.

– Черт, – ругаюсь я и опускаю ствол. – Прости.

– Убирайся отсюда! – грубо вскрикивает Леобен. – Я сам с ним разберусь.

– Ладно, – бормочу я и отступаю в грузовой отсек, где скидываю с плеча винтовку.

Руки трясутся, сердце колотится. Дакс был моим другом. Моим напарником по кодированию. Я мечтала, что мы будем вместе после того, как закончится эпидемия.

А теперь я не была уверена, что смогу доверять самой себе, если окажусь рядом с ним с оружием в руке.

– Там Крик? – спрашивает Коул позади меня. Он забирает у меня винтовку и пытается пробраться в кабину, отчего «Комокс» стонет и раскачивается на расколотом дереве. – Какого черта он здесь делает?

– Не знаю, – говорит Леобен, опускаясь на место штурмана и хватаясь за второй штурвал.

Он надавливает на него, и двигатели «Комокса» со скрипом запускаются. Они звучат неправильно – их привычный устойчивый ритм сбился, и от нагрузки начинают дрожать стены.

– Эта штука не выдержит еще одной атаки. Нужно убираться отсюда, пока не появились солдаты «Картакса».

– Мы не возьмем его с собой! – рявкает Коул и хватается за воротник лабораторного халата Дакса.

– Коул, – предупреждающе говорит Леобен.

– Он явно не на нашей стороне, Ли, – возражает Коул. – Он же стрелял в нас.

Леобен тянется и хватает Коула за запястье.

– Дакс стрелял дротиками с транквилизаторами и не собирался нас убивать. Но он прилетел сюда не просто так, и, думаю, нам стоит узнать почему.

Я с сомнением перевожу взгляд с одного на другого и обратно. С одной стороны, я согласна с Коулом – Дакс взорвал джип Леобена и стрелял в нас. Он явно не планировал дружеский визит. Моим первым желанием было вытащить его из квадрокоптера и оставить на поляне, расщедрившись лишь на аптечку.

Но, с другой стороны, как только кошмарные воспоминания о Саннивейле угасают, меня охватывают другие чувства. Хоть и кажется, что с наших розыгрышей в хижине прошла вечность, я не могу не ощущать эхо той привязанности, смотря на него. В хаосе моего прошлого Дакс один из немногих, кого я помню совершенно ясно. Потому что эти воспоминания мои. Мы оба были тогда молоды и наивны, но он много значил для меня.

И, возможно, так будет всегда.

Я поворачиваюсь к Коулу:

– Думаю, мы должны выслушать его.

Коул разочарованно рычит, а затем сдергивает Дакса с кресла и тянет в грузовой отсек.

– Хорошо, пусть летит с нами. Но сидеть он будет там.

Леобен провожает его взглядом, а затем наклоняет штурвал. Дверь закрывается. Коул толкает Дакса на одно из мест и пристегивает ремнями поверх халата, чтобы тот не свалился. Лобовое стекло украшают брызги грязи и щепки от дерева, но сквозь него видно безумные светящиеся вихри, которые вырисовывает стая.

– Куда мы полетим? – спрашиваю я.

– На юг, – отвечает Коул. – Ты говорила, что твоя подруга проследила за Лакланом до Невады?

– Да, Агнес, – кивнув, подтверждаю я, и меня охватывает тревога от мысли, что она отправилась за Лакланом в одиночку.

Я до сих пор не знаю, почему она ушла так внезапно и почему не отвечает на мои звонки. Но она должна быть в порядке. Она самый упрямый человек, которого я знаю.

– Значит, в Неваду, – поворачивая штурвал, говорит Леобен.

Мы взлетаем под скрежет металла. Ветер от винтов влетает в разбитое окно. Когда мы поднимаемся выше, рев двигателей усиливается, становится более монотомным и пронзительным, а сбитый ритм напоминает непрерывный скулеж. Хотя прошел всего час после заката, мы так далеко забрались на север, что летом здесь небо темнеет ненадолго. Горизонт уже окрасился в бледно-голубые тона, и проглядывают первые намеки на солнечный свет. Коул натягивает металлическую шторку на разбитое окно, чтобы сдержать порывы ветра, а затем хватается за один из ремней на потолке, встает рядом со мной и переводит взгляд на Дакса.

– Может, тебе лучше присесть? – спрашиваю я. – Еще несколько минут назад твое самочувствие оставляло желать лучшего.

– Я в порядке, – говорит он. – Просто моим модулям нужно было время.

– У тебя из тела торчал кусок металла.

– Знаю. – Он закидывает винтовку на плечо. – Но у меня были ранения и посерьезнее.

Мы взлетаем над стаей голубей, и Леобен увеличивает скорость, отчего «Комокс» кренится вперед. Я опускаю одно из сидений возле кабины пилотов и сажусь на него, разглядывая Дакса. Он выглядит ужасно. Волосы грязные, одежда мятая и испачканная, как будто он не менял ее несколько дней. Правда, на челюсти нет и намека на щетину, хотя, скорее всего, у него стоит какой-нибудь алгоритм, отвечающий за это. Синяк на щеке темный и явно болезненный, а рана на лбу глубокая, и из нее все еще сочится кровь. Похоже, последняя неделя далась ему так же тяжело, как и нам.

Он начинает кашлять, его веки трепещут, а затем он моргает, приходя в себя. Дакс поднимает на меня глаза, а затем они расширяются от удивления.

– Принцесса, – невнятно бормочет он. – Ты жива.

Коул вскидывает винтовку:

– Не называй ее так, если хочешь и дальше оставаться в сознании.

Дакс переводит замутненный взгляд на него, а затем на Леобена, сидящего в кабине. После чего вздыхает и откидывается на спинку сиденья.

– Все пошло не так, как я планировал.

Я встаю и взмахиваю рукой, прося Коула убрать оружие.

– Какого черта ты стрелял в нас, Дакс?

Он прижимает пальцы к ране на лбу, и они окрашиваются кровью.

– В джипе было оружие. Я опасался, что вы подстрелите меня, поэтому и взорвал его. Я прилетел сюда, чтобы помочь вам. Центральный штаб «Картакса» объявил вас в розыск.

Леобен оглядывается на него из кабины:

– Центральный штаб?

Дакс кивает, щурясь, словно пытается разглядеть что-то за оповещениями, которые всплывают у него перед глазами.

– Бринк отправил к вам посланника и солдат. Они отправились к лаборатории, где вы разбили лагерь.

– Черт! – вскрикивает Леобен.

– Кто такой Бринк? – спрашиваю я.

Коул беспокойно переступает с ноги на ногу.

– Глава Центрального штаба «Картакса». Именно там управляют всей организацией: военными, учеными, бункерами.

– Почему я никогда об этом не слышала?

– Потому что именно это им и нужно, – говорит Коул. – В Центральном штабе не попадают под радары. Они обычно не вмешиваются, пока все не становится… сложно.

– Ну, сейчас все, определенно, сложно, – говорит Дакс, дергая ремни. Он выглядит пьяным, его лоб заливает пот. – Нам нужно спрятаться, и быстро. Я забил в навигатор место… – Он замолкает, когда под нами раздается взрыв, достаточно громкий, чтобы заглушить на миг гул винтов. – Что это было?

– Наверное, снова чертовы фейерверки, – говорит Леобен. – Похоже, мы пролетаем над лагерем выживших.

Побледнев, Дакс переводит взгляд на металлическую шторку, закрывающую разбитое окно, а затем на меня.

– Улетай отсюда. Держись от него на расстоянии не меньше полутора километров.

– Не ты здесь отдаешь приказы, – говорит Коул.

– Просто сделайте, как я говорю, – резко отвечает ему Дакс.

Он снова заливается кашлем, наклоняясь вперед и приоткрывая рот.

По шее ползут мурашки. Этот взрыв совсем не напоминает фейерверк. Звук был совершенно другим. Он очень похож на те взрывы, которые мы с Леобеном слышали в лагере. «Комокс» кренится влево, а я встаю и захожу в кабину. Леобен с остекленевшим взглядом наклоняется вперед и всматривается в происходящее внизу. Все еще царит ночь, лес окрашен в оттенки синего и серого, но первых лучей рассвета хватает, чтобы увидеть темные полосы дорог, петляющих между деревьями. Под нами находится лагерь – с десяток машин припарковано вокруг нескольких приземистых строений. Я вглядываюсь в лес, пытаясь отыскать хоть намек на фейерверк или взрыв, но ничего не вижу.

Дакс снова кашляет. Я оглядываюсь на него, и мурашки от шеи ползут вдоль позвоночника. Он все еще смотрит на разбитое окно «Комокса». Он посмотрел на него сразу, как услышал взрыв, а потом перевел взгляд на меня. Сквозь металлическую заслонку с шипением проникает воздух – она не герметична, но это не важно. Нам больше не нужны воздушные шлюзы, ведь вакцина найдена.

– Ты в порядке, Дакс? – насторожившись, спрашиваю я и иду к нему.

– Я в порядке, – сглотнув, отвечает он и вытирает пот на лбу рукавом халата.

– А по виду не скажешь.

Я опускаюсь на одно колено рядом с ним и всматриваюсь в лицо. Он потеет, его глаза налиты кровью, а синяк на шее окрашен в фиолетовые и красные цвета. Я тянусь к воротнику его рубашки, но он хватает меня за запястье.

– Пожалуйста, – шепчет он.

– Не трогай ее! – выкрикивает Коул.

– Все нормально, Коул, – успокаиваю его я.

А затем высвобождаю руку из хватки Дакса и снова тянусь к его воротнику. Он пораженно вздыхает, закрывает глаза и сжимает в руках ремни.

Я расстегиваю верхнюю пуговицу его рубашки и тянусь к следующей. Оказавшись так близко, я ощущаю, что от Дакса исходит неприятный запах – он явно не мылся последние несколько дней, как и мы. Но дело не только в этом. Что-то меня настораживает в этом запахе. Я развожу в стороны полы его рубашки и вижу бледную грудь, усеянную темными синяками.

Это не может быть то, о чем я думаю. Но когда Дакс поднимает голову и его изумрудные глаза встречаются с моими, меня охватывает ужас.

Он заражен.

Глава 6

– Что там происходит? – спрашивает Леобен.

Он оглядывается через плечо и видит синяки на груди Дакса. После чего отпускает штурвал и встает с кресла. «Комокс» вздрагивает, но затем включается автопилот. Леобен обходит Коула и опускается на колени рядом с Даксом. Его глаза широко раскрыты от удивления, он не сразу понимает, что означают синяки на лице и груди Дакса.

– Нет, – выдыхает он.

Коул шагает к кабине и наклоняется вперед, выглядывая в лобовое стекло.

– Мы в опасности? Мы могли заразиться?

– Скорее всего, нет, – говорит Дакс. – Мы летим достаточно высоко. Шлейфы не очень большие.

– Какие шлейфы? – спрашиваю я. – Что, черт возьми, происходит?

Дакс откидывается на спинку сиденья и закрывает глаза.

– Появился новый штамм вируса, на который не действует вакцина.

Леобен молча смотрит на Дакса. Я хватаюсь за спинку одного из сидений и, даже не посмотрев, валюсь на него, оттого что у меня подкосились ноги. Я знала, что мы слышали не фейерверки. Это были дурманщики. Я закрываю глаза и снова вижу облака гидры на горизонте, а еще покрытые синяками тела, которые взрываются, оставляя лишь дымку. Этот мир за последние два года стал живым кошмаром, и хотя Лаклан все еще угрожает человечеству, мне дышалось немного легче от мысли, что мы смогли победить вирус.

Но оказалось, все, что мы сделали, было зря. Вакцина не работает.

Черт, меня сейчас стошнит.

– Что еще тебе известно? – спрашивает Леобен, сжимая одной рукой кресло Дакса. – Как давно появились зараженные?

Дакс закатывает грязный рукав лабораторного халата над криптоманжетой, прикрепленной к его панели. Это пластина из черного металла, обхватывающая его руку, напоминает ту, что была на нем, когда мы летели в «Хоумстейк», один из бункеров «Картакса». Как только Дакс нажимает на кнопку рядом с запястьем, мигающие в ряд огоньки на одной стороне манжеты становятся ярче, и в воздухе появляется голограмма. Изображение колышется и поначалу сбивается статическими помехами, но потом они исчезают, и мы наконец видим лагерь выживших. Это где-то на севере, потому что на скалистом берегу лежит снег, а океан серый и спокойный до самого горизонта. Человек, пошатываясь, идет к воде, пока люди разбегаются от него с криками. На мелководье он падает на колени и запрокидывает голову.

Он содрогается, а из его тела вырывается клубящаяся дымка.

Затем появляется женское лицо. Алые волосы, непреклонный взгляд. Новак. Лидер «Небес». Каждое утро они с Даксом появлялись на приборной панели джипа во время ежедневной трансляции. С фирменной улыбкой она заверяла, что все будет хорошо, что вакцина работает, а бункеры скоро снова откроются.

Но эта трансляция совершенно другая. В ней нет и намека на улыбку Новак, а еще нет Дакса, потому что сейчас он сидит передо мной весь в синяках и трясется от лихорадки. Он нажимает на кнопку, и появляется карта мира, на каждом континенте и острове которой мигают красные точки.

– Новый штамм распространился повсюду, – говорит он. – Мы обнаружили его всего три дня назад, и до сих пор нам удавалось скрывать это от людей, но наши попытки поместить зараженных в карантин не увенчались успехом. Пока зараженных всего два процента, но и этого достаточно, чтобы вирус выжил. «Картакс» запустит эту трансляцию в ближайшие дни. Они скажут правду… объявят, что мы можем потерять вакцину.

Голограмма карты исчезает, и Леобен потирает глаза, покачиваясь на пятках. Я от шока приваливаюсь к стенке «Комокса». Мне даже не хочется думать, что останется от мира, если вакцина перестанет действовать. После того, что сделал Лаклан, ему не стоит доверять написание еще одной. А без него это может занять годы. Еще несколько лет чумы: бункеров, дурманщиков и съеденных кусков плоти для поддержания иммунитета. А еще можно поставить крест на будущем и поездке на пляж с Коулом. Я даже не представляю, справлюсь ли с этим. Единственный способ пережить вспышку, который я знаю, – отвлечься и защитить свое сердце.

Но я ощущаю проблеск надежды.

Каждый человек на этой планете знает про появление вакцины и видел мир без чумы. Все выжившие, все гражданское население в бункерах до сих пор празднует. Они сейчас катятся на американских горках, вагончик которых вот-вот полетит вниз. Не знаю, как они отреагируют, если эта вакцина перестанет действовать.

Могут начаться беспорядки. Или даже война.

Это может стать началом конца.

Леобен поднимается и шагает к кабине, а оказавшись рядом с Коулом, что-то переключает на панели управления. «Комокс» вздрагивает и начинает снижаться посреди леса.

– Что ты делаешь? – кричит в отчаянии Дакс и опускает рукав, закрывая манжету. – «Картакс» идет за нами. Нам нужно уходить.

– Мы никуда не пойдем, – переведя на него пылающий взгляд, говорит Леобен. – Ты заражен. Господи, Дакс, нам нужно разобраться с этим, а тебе нужно в медицинский отсек.

Мы пролетаем сквозь стаю голубей, которые стремятся убраться подальше от нас, и опускаемся на темную, заросшую травой поляну. Когда мы приземляемся, «Комокс» скрипит, а под ногами что-то дребезжит. Над нами возвышаются стройные сосны, а вдали виднеются три горных вершины. Коул прислоняет винтовку к перегородке «Комокса» и тяжело опускается на одно из сидений. Его кожа все еще бледная, а значит, наниты усердно трудятся над его травмами. Если рана на боку все еще причиняет ему боль, то он никак не показывает этого.

– Мы не должны останавливаться. Мы теряем время, – застегивая рубашку, бормочет Дакс.

Я рассматриваю синяки на его лице. Шок отступает, а разум приступает к поиску решения проблемы.

– Расскажи мне подробности, – прошу я. – Насколько отличается штамм?

– Он совершенно другой, – говорит Дакс. – Похоже на двенадцатилетнюю мутацию.

– Что? – Я выпрямляюсь. – Ты шутишь?

На лице Дакса появляется грустная улыбка:

– Мне бы очень этого хотелось.

Я молча смотрю на него, а затем начинаю вышагивать по грузовому отсеку. Мутации в гентехе классифицируются по времени, которое бы понадобилось для появления подобного результата в ходе естественной эволюции. В каждом новом поколении любого вида случайным образом изменяется несколько генов, но чем дальше, тем существеннее становятся эти изменения. Срок, который понадобится на это, зависит от организма – для мутации в человеческой ДНК, распространившейся на целую популяцию, потребуются столетия, а бактериям хватит и нескольких дней. Чем больше срок мутации конкретного вида, тем значительнее изменение.

Вирус гидры мутирует очень быстро – период заражения составляет всего три недели. И если это действительно двенадцатилетняя мутация, то все может быть совершенно по-другому. Чума бушует всего два года, но за это время облака гидры стали подниматься выше, а взрывы – мощнее. Если то, что говорит Дакс, правда, то новый штамм выглядит так, каким бы мог стать после еще десяти лет мутации.

– Как он мог так быстро мутировать? – вернувшись из кабины, спрашивает Леобен.

Когда рев винтов превратился в глухой стук, он опустил одно из сидений напротив Дакса и сел на него. Его тело дрожало от напряжения.

– Иногда случаются генетические скачки, подобные этому, – говорит Дакс. – После того как мы поняли, что вакцина не действует, мы пересчитали весь код, имитировав десятилетие мутаций. И вакцина совершенно не подходит для этого штамма.

– Его можно исправить? – спрашиваю я.

– Это вполне легко сделать, – говорит Дакс.

Он встречается со мной взглядом, и я чувствую отголосок связи, существовавшей между нами, когда мы кодировали вместе. Два интеллекта, работающие в гармонии и сосредоточенные лишь на решении возникшей головоломки.

– Моя команда вычислила, какие необходимо внести изменения, но их нелегко интегрировать в вакцину, потому что мы имеем дело не только с ней.

– Черт, – выдыхаю я. – Дополнительный код.

Дакс мрачно кивает. Я откидываю голову назад и прижимаю руки к глазам. После расшифровки Дакс сказал мне, что изначально вакцина состояла из пяти миллионов строк, но на панели по всему миру загрузилось девять. Имплант в моей голове добавил еще четыре миллиона строк – присоединенную процедуру, благодаря которой Лаклан смог устроить атаку в Саннивейле.

Но присоединенная процедура добавилась не отдельным блоком, который можно с легкостью удалить. Мне не удалось разобраться в ней за прошедшую неделю, но, судя по тому, что я увидела во время расшифровки, коды вакцины и присоединенной процедуры идеально сплелись. Словно кто-то разрезал две книги и сшил их в одну, перемешав страницы. На анализ и разделение каждой строчки может потребоваться не один месяц.

Но без копии чистой вакцины ее не восстановить. Вы же не сможете создать какую-нибудь запчасть для машины, если никогда ее не видели.

– Лаклан сделал это нарочно, – говорю я, продолжая шагать по грузовому отсеку. – Если бы алгоритм можно было легко изменить, мы бы смогли блокировать его атаки.

– Да, – соглашается Дакс. – Но еще это означает, что мы не можем изменить вакцину. Моя команда пытается переписать исходный код, но это может занять несколько недель.

– А как же Лаклан? – спрашивает Леобен. – Он же может переписать вакцину для вас. Может, заключим с ним сделку? Пусть он оставляет свое добавленное дерьмо, пока работает над вакциной.

– Как ты можешь такое говорить? – развернувшись, возмущаюсь я. – Мы не сможем доверять тому, что он пришлет нам.

– А я бы закачал все, что пришлет Лаклан, – подавив кашель, говорит Дакс. – Я уже пытался связаться с ним. И даже отправил необходимые изменения на все учетные записи, которые мне только пришли в голову, в надежде, что он обновит вакцину и отправит мне новую версию, но он так и не ответил. Лаклан потратил полжизни на работу над этой вакциной, и мне не верится, что он подвергнет ее риску. Руководство «Картакса» в отчаянии, а бо́льшая часть моей команды заражена. Время на исходе. Если у Лаклана действительно имеется грандиозный план по изменению мира, то сейчас прекрасная возможность заставить «Картакс» помочь.

Леобен мрачнеет:

– Как заразилась твоя команда?

Дакс переводит взгляд на рельефный металлический пол «Комокса».

– Произошел несчастный случай. Один из контейнеров с образцом оказался негерметичным. Или так выглядело. Хотя я проверил каждый из образцов несколько раз. Думаю, в Центральном штабе захотели повысить нашу мотивацию и ускорить работу.

Я резко вдыхаю.

– Они заразили тебя?

На лице Дакса появляется кривая улыбка, которая не отражается в его глазах.

– После этого все действительно стали работать эффективнее.

– Нет, – вставая, говорит Леобен. – Они не могли этого сделать. Ты же их ведущий ученый. Неужели они настолько безумны, чтобы рисковать твоей жизнью? Я думал, там ты будешь в безопасности…

– Именно поэтому я здесь, – перебивает его Дакс. – В Центральном штабе решили, что мы слишком долго возимся с вакциной, поэтому там начали строить свои собственные планы. Они рассылают приказы прямо сейчас, и Бринк ищет вас. Мне кажется, он собирается выследить Лаклана. Только это не ваша битва. Если Лаклан захочет исправить вакцину, он так и сделает. Но никто из вас не должен рисковать своей жизнью ради этого.

Что-то необузданное и свирепое сверкает в глазах Леобена.

– Ты действительно думаешь, что мы станем убегать от них? Поэтому ты не хотел, чтобы мы узнали, что ты заражен? Господи, мы всю неделю строили планы, как выследить Лаклана. Мы собирались убить его, но я буду счастлив, даже если мы просто посадим его в клетку. Если «Картакс» собирается отправить нас за ним, я только «за».

– Они не отправят тебя, – говорит Дакс. – Или Катарину. Вакцина создана на основе твоей ДНК, а она дочь Лаклана. Они не знают, что она все еще жива, но если найдут ее, то сделают заложницей. И, вероятно, тоже заразят.

Я смотрю в окно на деревья, кусая ноготь. В «Картаксе» все еще считают, что Лаклан мой отец, и я не сомневалась, что они пойдут на многое, чтобы заставить его сдаться. Вот только Лаклану наплевать на мою безопасность. Он обрушил гнев на тысячи жителей Саннивейла, когда я, безоружная и беззащитная, была там. Вряд ли он сдастся, если я стану заложником, но он говорил, что без меня ему не завершить свой план.

А значит, есть вероятность, что я смогу выманить его, если стану приманкой.

– Что ты придумал, Крик? – спрашивает Коул. – Куда мы можем сбежать?

– Коул… – начинаю я, но он перебивает меня:

– Я не стану смотреть, как тебя заражают, Кэт.

– Мой план посложнее простого побега, – говорит Дакс.

Он бросает взгляд на вещевые мешки и прозрачные пластиковые короба, спрятанные в дальней части грузового отсека. В них виднеются пробирки с исцеляющей сывороткой, перевязочные материалы и пустые капельницы. Канюли запечатаны в стерильные пакеты и лежат поверх пластиковых банок с мутными, желеобразными клеточными каркасами – такими запечатывают тяжелые раны, чтобы ускорить регенерацию тканей.

– А это еще зачем? – спрашиваю я. – Для операции?

Но Дакс даже не смотрит на меня. Он смотрит на Леобена.

– Тебя узнают, – говорит он. – Вас обоих. Существуют способы изменить вашу ДНК, чтобы вас не распознали при сканировании, но не ваши черты. Я знаю кое-кого, кто проведет вас в бункеры по фальшивым документам, но там везде камеры.

От его тона меня пробирает дрожь. Большинство алгоритмов гентеха не могут значительно изменить внешность человека, но это возможно. Скорее всего, именно благодаря им марионетка в лаборатории так походила на Лаклана. Большинству кодов понадобится несколько месяцев, чтобы изменить костную структуру или форму хряща в ушах, но есть способы ускорить этот процесс. Например, алгоритм изменения кожи работает быстрее, если тело отчаянно пытается вырастить новую. А нос изменится не за несколько недель, а за несколько дней, если его перед этим сломать.

Я смотрю на коробки с медицинским оборудованием. На перевязочные материалы. На капельницы.

– Ты хочешь, чтобы мы изменили свои лица, – выдыхаю я.

Леобен бледнеет:

– Нет, Дакс.

– Это единственный способ, – говорит Дакс. – Иначе вам никогда не попасть в бункер.

– Я не собираюсь отсиживаться в бункере, – возражает Леобен.

– У тебя может не остаться выбора. Бринк не собирается терять работающую вакцину. Он готовится к запуску протокола «Всемирный потоп».

Натянутая, давящая тишина наполняет воздух.

– Что за протокол «Всемирный потоп»?

Никто не отвечает, но от выражения лица Коула меня пробирает до костей. Не понимаю, как Бринк собирается спасти вакцину – невозможно спасти ее, не внеся изменения.

Если только…

Я поворачиваюсь к Леобену, когда в голове всплывает наш первый разговор в бункере, куда мы прилетели. В «Хоумстейке». Я сказала ему, что никогда бы не поселилась в бункере и не позволила бы меня запереть, и тогда Леобен сказал, что именно люди на поверхности настоящие тюремщики, потому что из-за них вирус все еще жив. Без них у гидры закончились бы носители, и она бы испарилась.

Существует два способа убить вирус – вы можете победить его с помощью вакцины, а можете удалить все возможные пути для заражения, и тогда он умрет сам по себе.

Но Дакс сказал, что этот штамм распространился по всему миру. А значит, каждый из выживших на земле может стать потенциальным носителем.

– Черт побери, – шепчу я. – Они собираются убить всех.

Глава 7

Я шагаю по грузовому отсеку «Комокса», онемев от шока. Холодный воздух проникает через металлическую заслонку. На ладонях все еще остался песок, а нога, в которую попал дротик, болит.

На поверхности все еще живут дети и целые семьи. Как в «Картаксе» могут думать об их убийстве?

– Они не сделают этого, – говорю я.

– У них может не остаться выбора, – возражает Дакс.

Он вытирает рукавом пот со лба, и от этого движения его начинает трясти. С каждой минутой он выглядит все хуже.

– В бункерах «Картакса» живет три миллиарда человек, их защищают воздушные шлюзы и вакцина, которая должна работать. Моя команда в конце концов разберется в коде и исправит его, но если позволить вирусу распространяться и мутировать дальше, то к тому времени, как мы закончим, вакцина снова окажется бесполезной.

– Но на поверхности миллионы людей…

– Знаю, – тихо говорит Дакс. – Поверь мне, я хочу остановить это так же сильно, как и ты. Сейчас на кону стоит моя жизнь, буквально, и это зависит не от меня. Теперь все зависит от Бринка и Лаклана.

– Мы должны вернуться. – Леобен разворачивается и направляется в кабину. – Если в «Картаксе» планируют запустить протокол «Всемирного потопа», мы не можем облажаться. Нам нужно подкрепление – беспилотники, разведка, солдаты. Нам необходимо найти Лаклана. Я не стану сбегать и уж тем более менять свое чертово лицо.

Он таким тоном произносит последнее слово, что я вздрагиваю – его ужасают не только мысли об операции. Но и мысль, что кто-то изменит часть его личности. И я прекрасно его понимаю, потому что тот же ужас сейчас охватывает меня. И пусть в своем отражении, в окне «Комокса», я вижу черты Лаклана – его нос, линии челюсти, – они мои тоже. Меня уже изменили однажды.

Не думаю, что смогу смириться с мыслью о том, чтобы сделать это снова.

– Ли, пожалуйста. – Дакс расстегивает ремни и пытается встать, чтобы пойти за Леобеном, но сгибается от кашля.

– Ты заражен, – повернувшись к нему, говорит Леобен. – Как ты мог подумать, что я спрячусь в бункере?

– Ты должен это сделать, – хватая ртом воздух, возражает Дакс. – Вакцина не работает. Они снова начнут проводить на тебе исследования.

– Я переживу это, – огрызается Леобен. – Как делал это с самого детства.

– Знаю, что переживешь, – откидываясь на спинку сиденья, говорит Дакс. – Но теперь я их ведущий ученый. И если выживу, они заставят меня проводить эти тесты. Если понадобится, они причинят мне боль, а я не смогу справиться с этим.

Я в замешательстве перевожу взгляд с Леобена на Дакса и обратно. Они сверлят друг друга взглядами, и в их глазах не только гнев. Даже атмосфера между ними изменилась. Воздух наполнила та же энергия, что окутывала Коула в подвале, когда я сказала ему, что Цзюнь Бэй жива. Леобен был телохранителем Дакса, когда они прилетели за нами к «Хоумстейку». Они путешествовали вместе, останавливались в одной комнате.

Но казалось, их связывает нечто большее.

– Дело не только в тебе, Ли, – говорит Коул. – Если мы вернемся, то и Катарина будет в опасности. Высадите нас где-нибудь, я вызову джип, и мы спрячемся.

– Что? – возмущаюсь я. – Нет, Коул. Леобен прав – мы уже не сможем справиться с этим сами. Теперь это касается не только нас. И теперь дело не только в Лаклане. Мы должны вернуться в «Картакс».

– Черт возьми, она права, – протискиваясь в кабину, говорит Леобен. – Если Бринк отправил команду в лабораторию, мы должны вернуться и встретиться с ними.

Он медленно опускается на место пилота и нажимает на штурвал. Винты «Комокса» начинают вращаться, грузовой отсек скрипит.

Коул запрокидывает голову и сжимает кулаки от раздражения. Мы отправляемся навстречу опасности. Я знаю это. И есть вероятность, что в «Картаксе» причинят мне вред, чтобы выманить Лаклана. А еще они могут узнать правду о том, кто я на самом деле. О Цзюнь Бэй. Они могут запереть меня в лаборатории. Или убить. Но я не стану убегать от этого. Не изменю лица, не спрячусь в бункере и не стану смотреть, как войска «Картакса» убивают всех выживших на поверхности. Особенно если я как-то могу помочь и остановить это.

«Комокс» поднимается над поляной и, покачиваясь, пролетает сквозь стаю. Леобен разворачивается и направляется в сторону трех остроконечных вершин. Лаборатория «Проекта Заратустра» находится в центре долины, возвышаясь над умытой дождем травой. Окна заколочены, а вентиляционные трубы на крыше сверкают в бледном утреннем свете. Мы прожили последнюю неделю в часе ходьбы отсюда, но я не бывала здесь с той ночи. Вот только мысли о ней то и дело всплывали в дальних уголках сознания, возрождая воспоминания о запертых дверях и руках в перчатках. И теперь, когда мы приближаемся, они усиливаются, обостряя мои чувства. Я вижу скальпели, наручники, зарешеченные окна.

Мне кажется, словно я вновь пытаюсь сбежать из лаборатории, но мне это не удается.

Коул выпрямляется.

– Они здесь.

Перед нами появляется парковка лаборатории, где на траве стоит сверкающий «Комокс», а за ним выстроились в ряд солдаты.

– Я уже связался с ними, – говорит Леобен. – Они знают, что мы летим. – Он тянет за штурвал, и мы снижаемся.

– Они накажут тебя за то, что ты отправился на наши поиски? – оглянувшись через плечо, спрашиваю у Дакса.

Он откинулся на спинку сиденья и запрокинул голову, его лоб блестит от пота.

– Мне все равно, – отвечает он. – Я уже заражен. Что еще они могут мне сделать?

Леобен сжимает руками штурвал. Не знаю, что происходит между ним и Даксом, но уверена, между ними что-то есть, хотя он мне об этом ничего не говорил. Мне трудно представить их вместе. Дакс слишком серьезно ко всему относится, а Леобен, наоборот, все пытается превратить в шутку. Тем не менее между ними напряженная атмосфера, и я удивляюсь, как не заметила этого, когда мы путешествовали вместе.

Хотя это было мрачное время, которое освещалось лишь одним лучиком света – Коулом.

– Ну что ж, снижаемся, – зависнув над парковкой, говорит Леобен.

От порывов ветра по траве бежит рябь. Прожекторы «Комокса» высвечивают потрескавшиеся бетонные стены лаборатории. Входная дверь открыта, и возле нее застыло несколько солдат, которые вскидывают винтовки, как только мы приземляемся.

Коул тут же закрывает меня собой.

– Не делай резких движений. Дай нам провести переговоры. – Он тянется к моей руке и на мгновение сжимает ее, а затем отпускает.

Я открываю рот, чтобы приободрить его, сказать о том, как жалею, что привела его сюда, зная, что он хотел скрыться, но дверь «Комокса» с шипением открывается, а трап опускается на землю.

Коул и Леобен поднимают руки и выходят из квадрокоптера. Когда они спускаются по трапу, солдаты целятся в них из винтовок, но не слышно ни приказов, ни лязга наручников, ни свиста пуль. Коул поворачивается ко мне и еле заметно кивает, после чего я поднимаю руки и следую за ними, а Дакс, пошатываясь, идет следом.

Трава блестит от дождя, холодный воздух звенит от криков голубей. Перед выстроившимися в ряд солдатами стоит мужчина с рыжеватыми волосами в серой военной форме. Он делает шаг вперед и обводит нас взглядом, а затем останавливается на мне.

– Катарина, – говорит он. – Приятно наконец-то с вами познакомиться. Меня зовут Чарльз Бринк.

Я выпрямляюсь. Бринк. Глава Центрального штаба «Картакса». Я удивлена, что он лично прилетел сюда. Его голос звучит дружелюбно, но меня он сверлит пристальным взглядом, словно пытается прочитать. Он высокий, с выверенной улыбкой и тщательно выстроенными морщинками вокруг глаз, которые придают ему добродушный вид.

– Вольно, лейтенанты, – говорит он. – Моя команда сообщила, что на прошлой неделе вы оба использовали технологии тайных агентов.

– Нас ранило, сэр, – начинает Коул, но Бринк перебивает его:

– Ты планировал отправиться за Лакланом в одиночку.

Плечи Коула опускаются:

– Да, сэр.

Бринк кивает с удовлетворенным видом:

– Трудно осуждать тебя за это. Но я рад, что ты решил вернуться. Вижу, ты к тому же позаботился о мисс Агатте. Мы беспокоились, что с ней что-то могло случиться.

Он идет вдоль строя солдат, чтобы встать передо мной.

– Тебе должно быть сейчас нелегко, Катарина. Нас всех шокировало известие о том, что Лаклан оказался совершенно не таким, каким все его считали. Я знаю твоего отца с детства, но даже не представлял, что он способен на такое. Да я даже не догадывался, что у него есть дочь. Он, видимо, сильно постарался, скрывая твое существование все эти годы. Кто твоя мать?

Я бросаю неуверенный взгляд на Коула. Стоит мне сейчас допустить ошибку, и Бринк может догадаться, что Лаклан на самом деле не мой отец.

– Она умерла, когда я была маленькой, – говорю я. – У нее был гипергенез.

Взгляд Бринка стекленеет, когда он начинает что-то проверять в своей панели.

– Ах, ну разумеется. Исследования гипергенеза. Интересно. Что ж, я рад, что ты присоединилась к нам.

Он отступает назад к солдатам, и на мгновение его локоть погружается в закрытый броней торс одного из них.

На самом деле его здесь нет.

Передо мной трехмерный образ человека, прорисованный модулем VR. Как было с Цзюнь Бэй. Только этот вызван не из файла, сохраненного на моей панели. Он передается напрямую, как звонок на коммуникатор. Лаклан и Дакс вели подобные беседы с другими кодировщиками, когда мы жили в хижине, но я никогда не видела их собеседников. Границы изображения нечеткие, но это единственное подтверждение фикции. Мне понадобится время, чтобы привыкнуть к тому, что люди появляются так.

– Крик, – поворачиваясь к Даксу и приподняв бровь, говорит Бринк. – Удивлен, что вижу тебя здесь.

– Я послал его, – доносится голос из лаборатории.

А затем оттуда появляется фигура – парень примерно моего возраста, может, немного старше. Солдаты расступаются в стороны, когда он встает с ними в ряд и хлопает ладошами, словно стряхивает пыль. Бледная кожа, прямые и темные спутанные волосы до плеч. Когда он выходит на свет, я узнаю́ его.

Я знаю его.

Эту позу, глаза, черты лица. При взгляде на него в мыслях возникают код и спиральные нити ДНК, но моя память совершенно пуста. Он одет в черные рваные джинсы, кожаную куртку и футболку, на которой спереди изображена молекула. Дофамин[5]. Часть лба закрыта треугольным куском темного стекла, который сидит на нем как влитой. Он тянется вдоль линии роста волос до скулы и, образуя дугу, закрывает левый глаз. Это маска кодировщика – компьютер, подключенный непосредственно к сети электродов на его черепе. Они соединяются через отверстия, просверленные во лбу. Несколько лей-линий спускаются от краев маски по щеке и по боковой стороне шеи, а затем исчезают под воротником.

– Я решил, что Дакс сможет привести Катарину, – говорит парень. – И, похоже, оказался прав.

Он рассматривает нас, на лице застыла полуулыбка, и от нее во мне зарождается слабое, трепыхающееся пламя страха. Бринк меня совершенно не пугает, потому что сразу видно, что он делец. Да и солдаты под броней и касками обычные люди. Но этот парень другой.

Он кодировщик и явно умен – это видно по пронзительному взгляду и черному стеклу на лбу. Единственная причина, по которой люди надевают такую маску, – возможность кодировать немного быстрее, чем это доступно через панель. Маска не использует кабели в теле или память панели, поэтому реагирует на каждую команду на долю секунды быстрее. Не стоит недооценивать того, кто готов просверлить десятки отверстий в черепе.

– О, Мато, – говорит Бринк. – Как тебе лаборатория?

– Грязновата, – отвечает он, отряхивая воротник куртки.

Он проходит мимо Коула и Леобена, бросая на них мимолетный взгляд, останавливается рядом с Даксом и внимательно рассматривает синяки на его лице, а затем поворачивается ко мне.

– Катарина Агатта, – говорит он.

Его взгляд спокойный и серьезный. Мне виден только один его глаз, но тот, что скрыт под маской, все же едва различим, в свете прожекторов «Комокса» угадываются нижние ресницы.

– Я Сомата Уотсон, но чаще меня зовут Мато. Приятно наконец-то познакомиться с тобой лично.

– Мы знакомы? – спрашиваю я, стараясь следить за тем, чтобы голос звучал ровно.

Я уверена, что Цзюнь Бэй знала этого парня, но он точно не мог знать меня.

Его маска становится чуть прозрачнее, а лей-линии подчеркивают тонкие, острые черты лица. Его красота холодная, и сразу видно, что он умен, но чувствуется и оттенок высокомерия.

– Именно я блокировал твои попытки взлома серверов с хакерами «Небес», – объясняет он. – Это были неплохие – правда, примитивные – атаки. Когда-нибудь ты можешь стать хорошим кодировщиком. Твой многоуровневый червь заставил меня слегка попотеть прошлым летом.

Я не стала ему отвечать. Он действительно обсуждает мои атаки, пока мутировавший штамм чумы расползается по миру?

Бринк откашливается:

– Мато, миссия.

На лице Мато мелькает разочарование, а затем маска снова темнеет.

– Да, миссия. Насколько я понял, Катарина, Лаклан установил тебе нейронный имплант. Вот почему мы здесь. Я думаю, это может нам помочь.

Мы переглядываемся с Даксом. Это он обнаружил имплант во время расшифровки вакцины. Оказалось, что тот вырабатывал вещество, которое подавляло мои воспоминания, а еще из-за него к вакцине Лаклана добавился код. За последнюю неделю я несколько раз пыталась проверить его, но все запущенные мной тесты показывали, что он пуст.

– Кажется, все данные с него стерты.

– Она права. – Дакс отталкивается от бока «Комокса», на который опирался во время моего разговора с Мато. Похоже, он уже с трудом стоит. – Судя по показателям после расшифровки, на нем не осталось никаких данных. Лаклан замел все следы.

– Да, я знаю, – говорит Мато. – Я тоже изучил результаты, но, очевидно, внимательнее, чем ты. У меня установлен такой же имплант, поэтому мне известно, как он работает. Но в файле с данными Катарины есть запись, которую я не могу объяснить. И это может помочь нам найти Лаклана.

– Подожди, – останавливаю его я. – Что значит «найти» его?

– Думаю, твой отец поместил в него отслеживающий жучок, – объясняет Мато. – И он указывает твое местоположение.

Я осторожно поднимаю руку к затылку. Когда моя новая панель начала устанавливаться, я тут же попросила Леобена проверить ее на отслеживающие жучки. Если я так важна для Лаклана, как он утверждал, то вряд ли бы он оставил меня без присмотра во время эпидемии. Леобен ничего не нашел в моей панели, но мы не догадались проверить имплант. Мы решили, что я чиста, раз Лаклан не пришел за нами.

После событий в Саннивейле прошла неделя. Если ему так нужна была моя помощь, то почему он все еще не объявился?

– Я бы хотел взломать имплант, – говорит Мато. – И отследить сигнал Лаклана. Эта лаборатория… устарела, но в ней есть все необходимое для этого. Хочешь, мы сделаем это прямо сейчас?

Это прозвучало как вопрос, но я прекрасно понимала, что он не спрашивал моего разрешения. Правда, все еще не определилась, что чувствую по поводу взлома этим парнем чего-то в моем теле, не говоря уже о чем-то в моем черепе. Но если есть шанс, что это приведет нас к Лаклану, то нам стоит попробовать.

– Хорошо, – соглашаюсь я.

– Отлично, – говорит Бринк. – Как только мы узнаем, где Лаклан, тут же привезем его. Франклин, ты присоединишься к команде захвата.

– Да, сэр, – отвечает Коул.

– Я буду добровольцем, – говорит Леобен.

Бринк качает головой:

– Не в этот раз, лейтенант. Ты слишком важен, чтобы рисковать тобой. Мне с самого начала не следовало позволять Даксу забирать тебя с базы.

Леобен сжимает челюсти, но ничего не говорит.

– А как же я? – подаю я голос.

Бринк поворачивается ко мне, на его лице читается удивление:

– У тебя нет никакого опыта участия в боевых операциях. Ты будешь только мешать.

– Если вы хотите схватить Лаклана живым, чтобы он смог изменить вакцину, то вам понадобится кто-то, кто сможет с ним договориться. И я могу вам в этом помочь.

Бринк оглядывает меня с головы до ног.

– Возможно. Но сначала вычислим его местонахождение, а потом вернемся к этому вопросу. Почему бы вам не отправиться внутрь? Мне нужно отдать несколько распоряжений лейтенанту Франклину.

– Пошли, – беря меня за руку, бормочет Леобен.

– Приятно было познакомиться, Катарина, – говорит Бринк, когда мы проходим мимо его трехмерного образа. – Ты умна. Тебя ждет светлое будущее в «Картаксе». Свой ум ты явно унаследовала от отца, а внешне, должно быть, в мать.

Я моргаю и озадаченно переглядываюсь с Леобеном. Во мне совсем ничего нет от матери. Все, кто видел меня, говорили, что я копия Лаклана. Его ДНК внутри каждой моей клетки. У меня его руки, нос, даже оттенок кожи.

– Почему вы так говорите?

– Ну, ты совершенно на него не похожа, – говорит Бринк. – Он никогда не показывал тебе свои старые фотографии?

Я выдерживаю его взгляд, пытаясь придумать ответ. Я не понимаю, о чем он говорит, и не знаю, как выглядел Лаклан в молодости. Но знаю ДНК Лаклана лучше, чем кто-либо другой: серые глаза, узкий нос, оливковая кожа. Четкие фенотипы[6]. Он не может выглядеть как-то иначе, иначе, чем я его помню, а значит, вполне возможно, что Бринк проверяет меня. Он сказал, что знает Лаклана с детства. С одной стороны, это может быть ловушкой, попыткой определить, та ли я, за кого себя выдаю.

А с другой – у него нет причин для этого. Я уже разрешила Мато взломать. А значит, он легко может просканировать мою ДНК.

– У него не так много фотографий, – говорю я.

Бринк кивает. Если он что-то и подозревает, это никак не отражается на его лице.

– Я думал, что он просто захотел изменить внешность, но, встретив тебя, увидел в этом иной мотив. Должно быть, ему было приятно видеть твои черты в зеркале, раз он не мог видеть тебя саму, пока вы были в разлуке. Полагаю, это было напоминанием о том, ради чего он работал. Хотя я всегда считал, что ему больше шли его натуральные рыжие волосы.

Глава 8

Леобен уводит меня в лабораторию, оставляя Коула и Дакса с Бринком. Я в оцепенении иду по коридору с треугольными лампами дневного света, которые свисают с потолка, прокручивая слова Бринка в голове: «Я всегда считал, что ему больше шли его натуральные рыжие волосы».

У Лаклана не могло быть рыжих волос. Или это бы читалось в его генетическом профиле. Волосы Лаклана темно-каштановые, почти черные. У него даже нет рецессивных признаков гена рыжих волос.

Я бы это знала. Та же ДНК хранится и в моих клетках.

Леобен распахивает одну из дверей и заводит меня в маленькую лабораторию. Стеллаж у дальней стены заполнен жуткими хирургическими инструментами, рядом с ним гудит генкит, а в центре комнаты стоит металлический стол, на который подняли пластиковые стулья. Стены и пол выложены глянцевой белой плиткой, к одной из стен прикреплен лабораторный стол с несколькими раковинами. По экрану в углу под потолком идут зеленые и фиолетовые статические помехи.

Когда я вхожу в комнату, на меня не накатывают воспоминания – просто смутные сенсорные вспышки боли, холода и полузабытья от обезболивающих. Я смотрю на полки со скальпелями и пилами, датчиками и мотками кабелей. Коул говорил, что иногда воспоминания не стоят той боли, которую они в себе несут. И, стоя в этой комнате, мне трудно не согласиться с этим.

Может, существуют вещи, о которых лучше не вспоминать.

Леобен захлопывает за нами дверь.

– Здесь можно разговаривать свободно. – Он указывает на потолок: – Ни одной камеры. Они боялись, что кто-нибудь взломает компьютеры лаборатории и увидит, что здесь творилось.

Я коротко киваю и отхожу в дальний угол комнаты, потирая прядь все еще влажных волос между пальцами.

– У Лаклана же каштановые волосы, да?

– Столько, сколько я себя помню.

– Тогда о чем говорил Бринк?

Леобен скрещивает руки на груди и прислоняется к лабораторному столу.

– Может, Лаклан использовал в молодости какой-то алгоритм, чтобы изменить их цвет на рыжий.

Я качаю головой:

– Тогда еще не существовало гентеха. Если он и использует что-то, чтобы изменить цвет волос, то делает это сейчас. Но даже в этом случае под темными волосами скрывался бы ген рыжих. Гентех не изменяет естественную ДНК. Только мое тело на это способно. К тому же я знаю геном Лаклана, и его волосы темные.

– Может, он маскирует свою ДНК, – говорит Леобен. – Дакс же сказал, что может подделать наши, чтобы мы попали в бункер.

Я упираюсь руками в лабораторный стол и склоняюсь над одной из раковин. Это возможно. Я слышала об алгоритмах, которые обманывали генкиты, искажая ДНК. Генкиты не очень надежны, поэтому я и не понимала, кто он на самом деле, пока жила в хижине. И если Лаклан действительно рыжий, то он пошел на многое, чтобы скрыть это. Но тогда мне непонятно другое – Лаклан превратил меня в свою дочь. Он сделал меня похожей на себя.

Так почему он сделал меня похожей на свой ненастоящий образ?

– Скорее всего, Бринк просто пытается забраться тебе в голову, – говорит Леобен. – Это в стиле Центрального штаба. Ты же видела, что они сделали с Даксом.

Я перевожу на него взгляд:

– Кстати… Дакс. Ничего не хочешь мне сказать?

Он отворачивается, задевая каблуком дверцу шкафчика под лабораторным столом.

– Нечего рассказывать.

– Ну-ну. Так почему ты промолчал?

Он приподнимает бровь:

– Может, потому что Дакс твой бывший, а в вашу последнюю встречу он стрелял в тебя, а ты откусила ему ухо.

– Справедливо, – бормочу я.

Он запрокидывает голову:

– Я даже не думал, что Дакс мне действительно небезразличен, но теперь, когда он заражен… Не могу сосредоточиться на чем-то другом.

Я отхожу от стола, стараясь не обращать внимания на вспышку ревности после его слов. То, что происходило между мной и Даксом в хижине, сложно назвать отношениями, к тому же последние два года мы провели врозь, а сейчас я с Коулом. Мне следует порадоваться за Ли, и я рада, но почему-то мне до сих пор сложно расслабить плечи.

Я снимаю один из стульев со стола.

– Как давно вы вместе?

– Мы не вместе. – Он подходит ко мне, хватает стул и ставит его на пол. – Я не знаю. Год примерно.

Я закатываю глаза:

– Год? Нет, ребята, вы определенно вместе.

Он поднимает два последних стула обеими руками и опускает их. Его движения быстрые, но грациозные.

– Не все влюбляются с первого взгляда, как вы с Коулом. Между нами ничего нет. Он пытался разобраться с вакциной, поэтому проводил тесты, чтобы лучше изучить меня, и мы… подружились.

Мурашки побежали по коже при мысли о Даксе, который проводит исследования на Леобене. Не представляю, как это могло их сблизить. Я перевожу взгляд на изогнутые шрамы, которые выглядывают из-под воротника его майки, и он тут же поднимает руку, чтобы прикрыть их.

– Кстати, об исследованиях, – говорит он, поглядывая на стеллаж с медицинскими инструментами. – Я никогда не спрашивал – Лаклан проводил какие-нибудь тесты на тебе, когда вы жили в хижине?

– Я еще не закончила разговор о Даксе, – возражаю я.

– Зато я закончил. – Он скрещивает руки на груди. – Так проводил?

Я сажусь на один из стульев, чувствуя, как покалывает кожа на груди там, где когда-то находились шрамы, как у него. Сейчас там ничего нет, но остались шрамы вдоль позвоночника.

– Нет, тогда он не причинял мне вреда, если не считать кода, который он загрузил, чтобы помешать мне копаться в своей панели. Из-за него полопалась кожа на спине, когда я попыталась установить эстетический модуль.

– По моему мнению, это смело можно записать в графу «причинение вреда». Какой же он урод!

– Да, – бормочу я, ерзая на стуле от неосознанного желания броситься на защиту Лаклана.

Почему-то, несмотря на все случившееся, мне все еще тяжело слушать оскорбление в его адрес. И это раздражает.

– Я не понимаю смысла всей этой шарады под названием «сделать тебя своей дочерью», – говорю я. – Особенно если я не похожа на него.

Леобен прислоняется к лабораторному столу, скрещивая руки на груди.

– Каким он был в роли твоего отца?

Я пожимаю плечами, а затем начинаю водить пальцами по царапине на металлическом столе.

– Не знаю… Он много работал. С ним было приятно кодировать вместе, но в остальное время он вел себя довольно сдержанно. Он никогда не был по-настоящему ласковым, но всегда защищал меня, поэтому я считала, что такой и должна быть любовь.

Леобен качает головой:

– Это не любовь, кальмар. Так что выкинь из головы это дерьмо. Не стоит путать чувство защищенности и любовь.

Мои плечи напрягаются.

– Я знаю, что такое любовь.

– И при этом влюбилась в парня, который помешан на твоей защите.

Я поднимаю на него глаза, сжимая руки в кулаки:

– А ты переживаешь из-за парня, который проводил на тебе эксперименты.

Леобен отводит взгляд.

– Черт, – говорю я. – Прости, Ли. Мне не стоило этого говорить.

– Все нормально, – глядя на стол, отвечает он. – Я знаю, насколько все кажется странным, поверь мне.

Я вздыхаю, проводя руками по лицу. Наверное, Леобен прав насчет Коула. Я знаю, что влюбилась в него слишком быстро и, вероятно, отчасти из-за того, что он защищал меня. Возможно, именно это чувство я принимаю за любовь. Но между мной и Коулом есть что-то большее. И это длится уже много лет, пусть я и не могу их вспомнить. То, что связывает нас, может, и кажется кому-то странным, но это не означает, что чувства ненастоящие.

– Думаю, Лаклан нас всех сделал немного странными, – говорю я. – Прости меня. Я рада, что вы нашли друг друга.

Он лишь кивает, но так и не поднимает глаз.

– Хочешь сходить и проверить, как он? Я могу и сама подождать паренька-ученого.

Он смотрит на меня:

– Ты уверена, что ему стоит позволять что-то взламывать в твоей голове?

– Ну, я не в восторге, но если это поможет найти Лаклана, то стоит попробовать. Иди посмотри, как там Дакс. Со мной будет все хорошо.

Он отталкивается от лабораторного стола.

– Пожалуй, так и сделаю. Но я не влюбился в него, ясно?

Я закатываю глаза:

– Как скажешь, Ли.

Он улыбается мне напоследок и выходит за дверь, оставляя меня в одиночестве. Я прижимаю руки к металлическому столу. Краем глаза вижу стеллаж с медицинскими инструментами, нервирующий меня и пытающийся вытащить воспоминания, которые совершенно не хочется воскрешать. Не знаю, может ли кто-нибудь, после такого детства, какое было у нас, остаться нормальным. Но при всем при этом, где-то в глубине души, мне все еще не верится, что я выгляжу не так, как человек, который сделал это с нами. Как человек, которого на каком-то подсознательном уровне все еще считаю своим отцом. Меня должно радовать, что у меня нет его настоящих черт.

Вот только вместо этого чувствую себя так, словно еще одна соломинка, за которую я цеплялась, сломалась в моих руках.

Дверь с лязгом открывается, и в лабораторию заходит темноволосый ученый, Мато, с металлическим подносом в руках. Мое сердце пускается вскачь, когда он ставит его на стол и осматривает комнату. Не знаю, что он собирается делать с имплантом, но что-то подсказывает мне, что это будет не очень приятная процедура.

И если он выяснит, кто я такая на самом деле, то нет никаких шансов, что «Картакс» отпустит меня.

– Какое ужасное место! – говорит он. Кладет руки на спинку стула и осматривается. – Иногда ученые «Картакса» такие старомодные. Испытания на людях – это прошлый век. Бринк идиот, если не понимает, какой Лаклан динозавр. Без обид, конечно.

Я подавляю еще одно рефлекторное желание вступиться за Лаклана.

– Разве ты не один из их ученых? Может, тебе не стоит так говорить?

Он переводит на меня взгляд, и на его лице появляется равнодушная улыбка.

– О, я из Центрального штаба. И могу говорить все, что мне хочется.

Он садится напротив меня, а затем откидывается на спинку стула. Мне сложно читать его. Работая с «Небесами», я сталкивалась с несколькими хакерами вроде него – дерзкими, умными, но при этом слишком уверенными в своих способностях. Вот только это парень из Центрального штаба «Картакса», и что-то подсказывает мне, что он так самоуверен, потому что знает, насколько хорош.

Я до сих пор не вспомнила, откуда Цзюнь Бэй его знала. Такого человека непросто забыть, и не только из-за его маски кодировщика. Он примерно моего роста и выделяется среди высоченных солдат. Большинство людей еще в детстве устанавливают себе алгоритм для улучшения опорно-двигательного аппарата, чтобы управлять своей осанкой и пропорциями тела, потому что практически все хотят быть высокими. Особенно парни.

Забавно, но большинство людей считало, что появление гентеха разрушит взаимосвязь между биологией и гендерными признаками, и по большей части так и вышло. Существуют алгоритмы, которые воссоздают признаки Y-хромосомы, те, что препятствуют ее проявлениям, и те, которые купируют вообще все половые признаки. Но с появлением возможности с такой легкостью изменять внешность некоторые гендерные стереотипы, наоборот, укоренились. Высокий рост и фигура. Ресницы и подбородок. Ширина плеч и обхват руки. Мало кто устоял перед возможностью соответствовать общепринятым эталонам красоты.

Живя в хижине, я считала, что низкая лишь потому, что у меня гипергенез. Не существовало алгоритмов, которые были бы достаточно безопасными и могли добавить мне несколько сантиметров, уменьшить грудную клетку или удлинить ноги. Но Цзюнь Бэй могла выглядеть так, как ей хотелось, и для нее сохранение внешности, которую определяли естественные гены, скорее всего, было принципиальным решением.

Так же поступил и Мато, и сейчас, когда я встречаюсь с ним взглядом и вижу затаенный, острый как бритва интеллект в его глазах, начинаю понимать почему. Кажется, своим ростом он делает заявление – это способ напугать людей так же, как я испугалась Коула в хижине, когда увидела, что он безоружен. Он давал понять, что при желании может убить меня голыми руками.

Наверное, рост Цзюнь Бэй и Мато дает понять, что их настоящая сила кроется в уме.

Мато вынимает металлическую ручку из кармана и удерживает ее между большим и указательным пальцами левой руки, а остальными пальцами ударяет по ней, чтобы она вращалась.

– Тебе повезло, что у тебя стоит такой имплант. Они очень редкие.

– Как… подавители памяти?

Он склоняет голову.

– Они могут подавлять воспоминания, но их используют не для этого. Ты хоть видела, как он выглядит?

Я поднимаю бровь:

– Я думала, это обычный чип. Только в черепе, верно?

– Не совсем.

Он снова принимается крутить ручку, но его глаза стекленеют, а у меня перед глазами вспыхивает его полное имя.

Поколебавшись, я принимаю его сигнал, и над столом появляется трехмерное изображение головы человека. Я молча разглядываю его. Мне все еще сложно привыкнуть, что в любой момент передо мной может появиться что-то, настолько реалистичное, как это.

Я протягиваю руку к изображению, но пальцы проходят сквозь него. Голова медленно вращается, ее кожа и череп полупрозрачного желтого цвета, поэтому мне видно функционирующий мозг. К внутренней стороне черепа прикреплен красный продолговатый чип размером с ноготь на большом пальце. Когда я вижу его, кожу на затылке начинает покалывать.

– Этот прямоугольник и есть имплант, – говорит Мато, продолжая вращать ручку. – А это – нейронная сеть.

Изображение меняется, и появляется толстая красная линия, которая тянется от чипа и обвивает спинной мозг. За ней, словно виноградные лозы, вырастают еще несколько кабелей. Они разделяются и ветвятся, пока не начинают напоминать ветви огромного дерева, разросшегося в мозгах.

Изображение пульсирует у меня перед глазами, и от этого покалывание в затылке превращается в боль.

В моей голове есть такая же штука.

– Это потрясающая технология, – со стеклянным взглядом говорит Мато.

Я открываю рот, но не доверяю своему голосу. В моих мозгах, наверное, тысячи кабелей. Всю неделю я знала, что Лаклан как-то смог повлиять на мой интеллект, но до этого момента не понимала, насколько все ужасно. Какое это насилие. Он не играл в сотворение идеальной дочери. Он проводил эксперимент. Это жестоко и жутко. И инструменты, которые он использовал, все еще внутри меня.

Черт, меня сейчас стошнит.

Я отворачиваюсь от изображения и, приоткрыв рот, делаю глубокий вдох.

Кажется, кафельные стены давят на меня, а в комнате внезапно не остается воздуха.

– Ох, – вздыхает Мато и взмахивает рукой. Изображение тут же исчезает. – Мы можем отложить взлом, если тебе стало плохо.

Я качаю головой, стараясь контролировать дыхание.

– Все в порядке. – Я заставляю себя выпрямиться и поворачиваюсь к столу. Не думаю, что если отложим это, то мне станет легче, к тому же мне не хочется выглядеть слабой перед этим парнем. – Что делает имплант?

Мато останавливает крутящуюся ручку и перекладывает ее в правую руку. Но в этот раз, когда она начинает вращаться, падает на стол.

– У меня лучше получается левой рукой, чем правой, – глядя на меня, говорит он. – Но это не из-за практики, а из-за импланта.

Он снова принимается крутить ручку в левой руке. Прекрасная, идеальная дуга.

– Ты хочешь сказать, что используешь какой-то код? – спрашиваю я.

– Именно. Только это ментальная команда, зашитая в имплант. Всякий раз, когда я думаю о том, чтобы начать крутить ручку, мое тело тут же на это реагирует.

Я хмурюсь, когда он вновь принимается ее вращать. Что движения можно контролировать кодами, известно давно, именно так и работают марионетки. В их телах разрастается сеть, которая передает импульсы в мышцы и нервы. Некоторых спортсменов даже ловили на использовании подобных технологий. Как бы людям ни хотелось это отрицать, но компьютеры намного лучше справляются практически с любой задачей. И хотя их невозможно запрограммировать так, чтобы они повторяли все движения, которые может совершать человек, но если создать код, воспроизводящий лишь одно действие – например, ловля мяча, – то это будет получаться лучше и быстрее, чем у самого талантливого человека.

Но не все так идеально. Даже со всеми проводами в мышцах тело скорее прислушается к мыслям, чем к командам алгоритма. Вот почему марионетки дергаются.

Но имплант не соединен проводами с мышцами. Он отправляет команды прямо в мозг.

– Прелесть импланта в том, что этот навык занимает какое-то место в нашем мозгу, и для этого задействованы несколько нейронов, – говорит Мато. – Когда я записываю новое движение в имплант, то он посылает команду прямо в мой спинной мозг и подавляет те нейроны, которые за это отвечают, пока они не атрофируются. – Он снова поднимает ручку левой рукой, его глаза стекленеют, а затем он вновь пытается щелкнуть по ручке, но его движения становятся такими неуклюжими, как будто он вообще едва может удерживать ее в руках. – Сейчас я использую только свой мозг, но нейроны, которые когда-то контролировали мою руку, исчезли.

Его глаза снова стекленеют, и ручка вновь начинает вращаться. Только в этот раз она не просто крутится в его руках, а плавно перекатывается между пальцами, не сбиваясь, даже когда Мато поднимает руку. Сейчас он просто красуется, но тошнота, которая накатила на меня, когда я впервые увидела имплант, утихла, и ей на смену пришло любопыт-ство.

– Так ты больше не можешь пользоваться левой рукой? – спрашиваю я. – А если имплант сломается?

Он вздыхает:

– Кодировщик с таким потенциалом, как у тебя, не должен быть настолько ограниченным. Если имплант может двигать моей рукой лучше, чем я, то почему бы мне не позволить ему делать это? Бо́льшая часть нашего мозга занимается простым контролем над телом, а это ценное пространство. Если подавлять нейроны в мозгу достаточно долго, то мозг начнет их использовать для чего-то другого. И нейроны, которые раньше контролировали мою левую руку, теперь могут быть использованы для чего-то более полезного – мыслей, воспоминаний, вычислений. Имплант не инструмент для управления движениями. Это система для реорганизации человеческого мозга.

Я сижу, уставившись на него. Какой безумный замысел: изменение нейронных связей в мозгу и перенос контроля за движениями на имплант, чтобы заново использовать это пространство и стать умнее. Меня ужасает мысль, что Лаклан поместил это в мою голову против моей воли, но в то же время в груди трепещет волнение от того, как я могу использовать это. Это же передовые технологии. Мато опускает ручку, и я ловлю себя на том, что смотрю на него, зачарованная интеллектом, отражающимся в его глазах.

Интересно, что он уже загрузил на имплант и что получил взамен.

– Так что это не подавитель памяти, – говорит он, катая ручку по столу. – Но с помощью него можно изолировать те части мозга, в которых хранятся воспоминания, и подавить их. Хотя есть множество более простых способов, чтобы сделать это.

Я киваю и беспокойно ерзаю на стуле, переведя взгляд на ручку, которую он крутит на столе. Есть множество более простых способов сделать все то, что Лаклан сделал со мной. Спрятал, изменил, подавил воспоминания… да он даже пропустил вакцину через мое тело. Но Лаклан никогда не тратил время и силы на бесполезные действия.

Слишком многого я не понимаю в его поступках, и это начинает пугать.

– Ты готова попробовать взломать имплант? – спрашивает Мато. – Если тебя слишком напугало его изображение, то мы можем подождать…

Я смотрю на него и прищуриваюсь, ожидая увидеть снисхождение на его лице, но вместо этого вижу выражение, которое часто замечала у Леобена во время наших тренировок. Свирепость в глазах, намек на улыбку на лице, словно он загоняет меня в угол, но при этом знает, что я достаточно сильна, чтобы противостоять ему. Мне до сих пор не удалось вспомнить, откуда Цзюнь Бэй его знала, но что-то поднимается во мне, когда я смотрю на него. Голос, готовый ответить на его вызов.

– Я не боюсь, – наклоняясь над столом, говорю я. – Приступай. Давай сделаем это.

Глава 9

Мато откидывает темные волосы с лица, встает из-за стола и принимается разматывать два кабеля генкита. Один из них обычный считывающий, который вводится под кожу, а второй больше – витой черный шнур толщиной с карандаш. Он используется для подключения к узлам, которые растут внутри человеческого тела вместе с панелью, – в коленях, в бедрах, плечах и позвоночнике, чтобы контролировать сеть кабелей, по которым распространяется код.

– Мы подключимся к твоей панели как обычно, – говорит он, передавая мне тонкий считывающий кабель.

На его конце тонкая полая игла, чтобы проколоть кожу и при необходимости пустить наниты.

Я беру кабель, чувствуя, как напрягается тело от мысли, что мне придется присоединить его. Если Мато просканирует мою панель, то узнает, кто я, и тогда мне уже вряд ли удастся отсюда выбраться. Остается лишь надеяться, что его не очень интересуют мои модули и ДНК.

Как только до светящейся панели остается несколько сантиметров, кабель вырывается из руки и впивается в кожу. Я вздрагиваю, светодиоды мигают, запуская соединение, и на мгновение лаборатория расплывается у меня перед глазами. А затем в правом нижнем углу появляется зеленый значок, информирующий о подключении к генкиту.

– Соединение отличное, – говорит Мато со стеклянным взглядом.

Он проявил уважение, когда передал кабель мне, вместо того чтобы подключить его самому. Когда игла впивается в руку, это не самое приятное ощущение, боль не сильная, но и ее хватает, чтобы большинство людей боялись этого. Хотя кодировщики привыкли. Кодировать в гентехе можно и по беспроводному соединению, но нет ничего быстрее и безопаснее подключения напрямую.

– С этим будет сложнее, – поднимая черный витой шнур, говорит он. А затем вешает его на крючок на торце стола. – Нам необходимо подключиться к самому импланту, а для этого необходимо установить разъем. Ты сможешь достать его, как только мы закончим, или оставить, как я, чтобы не пришлось потом его снова устанавливать.

Я вздрагиваю. Он собирается ввинтить кусок металла мне в череп.

– А ты не можешь использовать узел в спине?

– Нет, мне необходимо подключиться напрямую. – Он поднимает с тележки инструмент, напоминающий пистолет с большим дулом. Установщик разъемов. – Ты можешь сделать это сама, но, на мой взгляд, будет проще, если это сделаю я.

Он подходит ко мне, но я поднимаю руки.

– Притормози, – говорю я. – Не понимаю, как ты собираешься найти маячок, если все данные с импланта стерты.

Мато нетерпеливо вздыхает:

– Маячок нельзя стереть. Думаю, Лаклан спрятал его в плате питания импланта. Я увижу его, если смогу перезагрузить имплант. Я действительно считал, что ты умнее.

Я откидываюсь на спинку стула.

– Мог быть повежливее.

Он одаривает меня сдержанной обезоруживающей улыбкой.

– Ты даже не представляешь, насколько грубость помогает в работе. – Он поднимает пистолет. – Так это сделаешь ты или я?

В груди все сжимается при виде установщика разъемов.

– Думаю… думаю, это лучше сделать тебе.

– Без проблем.

Он обходит стол, показывая рукой, чтобы я наклонилась вперед. Чувствуя, как напрягаются плечи, я прижимаю руки к столешнице и почти утыкаюсь в нее лицом. Мато убирает волосы в сторону, оголяя основание черепа.

– Боль продлится пару секунд, – говорит он.

Ствол пистолета прижимается к коже, а затем раздается жужжание, и я чувствую, как на основании шеи выбривается круг. Сердце колотится от ожидания. Я пришла в лабораторию по собственной воле, но теперь у меня в руке торчит кабель, а я сама в руках члена Центрального штаба «Картакса», который держит пистолет у моей головы.

Но и уйти отсюда сейчас не могу.

Я закрываю глаза и впиваюсь ногтями в ладони. Металл холодит кожу. Мато слегка сдвигает пистолет, а потом затвор щелкает и что-то врезается мне в затылок.

Он солгал насчет боли. Я чувствую, как разъем пробивает кожу, и потом она не стихает.

– Чеееерт, – зажмурившись, шиплю я.

Ощущение такое, словно в голову воткнули нож. Перед глазами все плывет. Я выпрямляюсь и подношу дрожащую руку к затылку. В медленно немеющую кожу теперь вшит холодный металлический круг.

– Ладно, давай попробуем подключиться, – поднося кабель к затылку, говорит Мато. Тот с щелчком, отдающимся в черепе, фиксируется в разъеме. – Соединение отличное. Все готово к взлому. Я пригласил Крика, чтобы он следил за твоей панелью и общим состоянием.

На экране, висящем в углу, загорается синий фон, на котором вращается белый логотип. Круг, разделенный знаком молнии, напоминает змею, которая пытается съесть свой хвост.

– Это заставка с импланта, – говорит Мато. – Его создала хакер по имени Регина. Ты слышала о ней?

– Конечно.

Регина одна из самых известных кодировщиков в мире. Некоторые считают, что она не менее талантлива, чем Лаклан, но Регина никогда не создавала коммерческие алгоритмы. Она лидер в городе-коммуне генхакеров, который называется Энтропия и находится посреди пустыни Невады. Они воссоздали странствующих голубей и не раз писали коды для «Небес» во время вспышки, но я почти ни с кем из них не общалась. Хакеры Регины, как правило, держатся особняком. Я никогда не видела этот логотип раньше, но, когда смотрю на экран, чувствую, что он мне откуда-то знаком.

– Я не знала, что Регина работает с подобным.

– Она работает со всем, – говорит Мато. – В мои обязанности входит следить за серверами «Небес», но я также слежу и за Энтропией. Ты удивишься, если узнаешь, для скольких задумок «Картакса» мы использовали файлы, украденные с серверов Регины. На мой взгляд, Бринку нужно было разрабатывать вакцину не своими силами, а сотрудничать с ее людьми.

Дверь лаборатории распахивается, и Мато оборачивается. Внутрь заходит Дакс, его поддерживает один из солдат. Синяк на его лице распространился почти на всю щеку. Его зеленые глаза скользят по комнате – к генкиту, к Мато, к кабелю в моей голове. А затем парень тяжело опускается на один из стульев.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

– Точно лучше, чем ты.

Дакс слабо улыбается:

– Еще бы. – Он переводит взгляд на Мато: – Спасибо, что прикрыл меня перед Бринком, Сомата.

– В следующий раз, когда захочется украсть квадрокоптер, предупреди заранее, – бормочет Мато. – Он бы бросил тебя за решетку.

Дакс кашляет, его плечи дрожат.

– Тюремная камера – сейчас меньшая из моих проблем.

Я перевожу взгляд от одного к другому. Дакс теперь возглавляет команду ученых «Картакса», так что, уверена, ему приходится часто общаться с Центральным штабом, но, похоже, они с Мато знают друг друга не только из-за этого. В воздухе не витает напряжение, как между Даксом и Ли, но все же что-то есть. Они оба амбициозные и опытные кодировщики. Может, они просто нашли общий язык.

– Думаю, все готово, – говорит Мато. – Дакс, ты будешь следить за ее жизненно важными показателями, а я поработаю над имплантом. Если я прав и у нее есть маячок, то, как только мы его перезагрузим, он тут же пошлет сигнал. И тогда останется лишь отследить его и определить, где прячется Лаклан. Катарина, ты готова?

Я смотрю на Дакса, который нервно барабанит пальцами по столу. Он трет глаза и явно борется с лихорадкой, мучающей его. Я не ожидала, что он станет следить за моей панелью во время взлома. До сих пор Дакс был на моей стороне, а в «Комоксе» ясно дал понять, что мне не нужно страдать из-за поступков Лаклана. Но трудно предугадать, какой будет его реакция, если он выяснит, что я не его дочь.

– Ты готова? – раздраженно переспрашивает Мато.

Я оглядываюсь на него:

– Да, готова. Давайте сделаем это.

Его взгляд стекленеет.

– Хорошо. Начинаем взлом через три, два, один.

Кабель в голове вибрирует, а панель внезапно начинает мигать. Я готовлюсь к приливу боли, но ничего не происходит. Никакого давления в затылке или болезненных ощущений, нарастающих внутри. Вращающийся логотип на экране сменяется списком показателей с цифрами.

– Это отчет о диагностике импланта, – глядя на экран, говорит Мато. – Судя по данным, ты получила травму несколько дней назад. Это произошло во время расшифровки.

Я хватаюсь за стол.

– Подожди, ты хочешь сказать, что у меня повреждения мозга?

Мато склоняет голову:

– Скорее сотрясение. Этим и опасны импланты. Но я как-то запустил код, последствия от которого оказались намного хуже. Все будет в порядке, но тебе следует отдыхать, пока не поправишься.

– Черт, – бормочу я.

Всю прошлую неделю мы с Леобеном каждый день тренировались часами напролет. Наверное, я падала на землю сотни раз и при этом почти не спала. Это в корне противоречит тому, что мне следовало делать.

Я смотрю на экран, ожидая, когда на нем что-то изменится. Я даже не знаю, продолжается ли взлом. Перед глазами ничего не расплывается, а сердцебиение в норме, но в руке зарождается боль. Тянется от панели вниз к ладони, словно по коже льется кипяток. Через мгновение она так усиливается и распространяется, что мне хочется сжать руку в кулак.

– Рука болит, – говорю я. – Так должно быть?

Мато хмурится:

– Я ничего не вижу в журнале событий импланта. Крик, что с ее панелью?

– Кажется, я что-то вижу, – бормочет Дакс. – Сейчас попытаюсь разобраться.

Я тяжело сглатываю, стараясь держать руку неподвижно. Боль медленно и предательски расползается по моей коже, заставляя клетки плавиться.

– Может, остановимся? – спрашивает Мато.

Дакс качает головой:

– Нет, нашел. Похоже, в ее спинном узле зависли какие-то команды. Одна из них связана с панелью и активирует алгоритм – я пока не разобрался какой, – а вторая, скорее всего, связана с имплантом. – Он поворачивается к экрану и, сосредоточившись, отправляет на него целые страницы текста. – Похоже, эти команды должны были выполниться во время расшифровки, но они почему-то зависли.

– Что это значит? – стискивая подлокотник стула и стараясь перебороть боль, спрашиваю я. Она становится все сильнее, словно у меня под кожей копошится армия насекомых. – Я думала, ты получил вакцину целиком.

– Так и было, – говорит Дакс. – Но не думаю, что эти команды связаны с вакциной. Тут что-то другое.

Мато переводит взгляд на экран и вчитывается в текст. Там отображаются коды двух команд, рядом с которыми сообщения об ошибках, датируемые днем расшифровки. Дакс прав, они должны были запуститься еще тогда, но почему-то остановились. Вот только если эти команды не связаны с вакциной, то что, черт возьми, они должны делать?

– Команда для импланта должна была изменить его настройки, – прищурившись, говорит Мато. – Она должна была отключить модуль подавления памяти, но, похоже, к тому моменту это уже произошло. Ты вырезала панель перед расшифровкой, верно? Думаю, именно поэтому команда не сработала.

– Я перезагружу спинной узел и попробую удалить команды, – говорит Дакс.

Его взгляд стекленеет, код на экране начинает мигать…

А затем лаборатория исчезает.

На меня наваливается невероятная тяжесть, живот сжимается. Перед глазами появляются черные, серые и ослепительно-белые вспышки. Внезапно я оказываюсь на металлическом столе, над которым горят яркие лампы. Воздух теплый и пахнет жасмином. Сквозь окно рядом со мной видно выжженную пустыню, тянущуюся до гор на горизонте, которые окутаны дымкой. Стены отштукатурены и обклеены пластиковой пленкой. По этому, а еще по батарее пробирок с наножидкостью и жужжащему генкиту я понимаю, что нахожусь в импровизированной лаборатории.

Лаклан возвышается над столом и смотрит на меня.

Я моргаю и, вернувшись обратно в реальность, втягиваю воздух. Боль поднимается все выше по руке и окутывает локоть. Лицо Лаклана все еще мелькает у меня перед глазами. Наверное, это еще одно воспоминание Цзюнь Бэй.

Но когда она была в пустыне?

– Катарина, – схватив меня за плечо, зовет Мато, в его глазах я замечаю проблеск беспокойства. – Имплант только что перезагрузился. Ты в порядке?

Я киваю, но стискиваю зубы, сжимая и разжимая кулак. Боль в руке просачивается сквозь пальцы и прожигает ладонь. Кажется, от команд, которые запустил Дакс, меня вновь окунуло в штормящее море воспоминаний. Я ощущаю, как они царапают мои чувства.

– Сработало? – спрашиваю я. – Ты нашел маячок?

– Потерпи еще минутку, – отвечает Мато. – Мы почти закончили.

Боль в руке прожигает кожу, а перед глазами начинают плясать белые пятна. Я открываю рот, чтобы попросить Мато остановиться – сказать, как горит рука, – но внезапно все вновь расплывается перед глазами.

Я замираю, не двигаясь и не дыша. Кажется, стоит мне моргнуть, и я вновь погружусь в новое воспоминание, но у меня еще остаются силы держаться. Оно затягивает меня, но ему мешает что-то еще. Какая-то граница у меня в голове. Барьер между моими мыслями и воспоминаниями Цзюнь Бэй.

Словно внутри выстроена стена, которая делит меня пополам.

Я пытаюсь сделать глубокий вдох, но боль расползается до шеи и простреливает в основании черепа. А затем что-то начинает вибрировать у меня под кожей.

– Что-то не так, – с остекленевшим взглядом говорит Дакс и встает. – Мы должны оста…

Но он опоздал. Мое предплечье сотрясает дрожь, а светодиоды на панели начинают мигать, когда из руки с брызгами крови вырываются десятки черных кабелей.

Я сжимаю зубы, чтобы сдержать крик, а затем все вновь плывет перед глазами.

Новое воспоминание перекидывает меня через стену в моем сознании, и на этот раз у меня нет сил с этим бороться. Я снова в пустыне, лежу на кровати, а к руке тянется капельница с мерцающей зеленой жидкостью. Руки забинтованы, на шее лейкопластырь. У дальней стены стоит генкит возле прозрачных двойных дверей, за которыми виднеются темные грозовые облака. Небо пронзают молнии, освещая силуэты стаи бело-золотистых странствующих голубей.

Вот где Лаклан изменил мою ДНК.

Я чувствую это кожей, костями. Он сделал это не в хижине, а в какой-то другой лаборатории. Стены исписаны какими-то заметками, а на полу возвышаются стопки бумаги. Лаклан стоит у окна, сложив руки за спиной, и смотрит на голубей.

Я моргаю и оказываюсь на полу лаборатории «Проекта Заратустра», а в ушах звенит эхо от собственного крика. Надо мной возвышается Дакс, его зеленые глаза широко распахнуты от шока. Кабели, вырвавшиеся из моего предплечья, втягиваются обратно, оставляя после себя кровавые разводы.

– Принцесса, – выдыхает Дакс и хватает меня за плечи, чтобы помочь подняться. – Все закончилось.

Дыхание перехватило, горло пересохло. По руке течет кровь и капает с локтя. Не знаю, почему десятки кабелей только что вырвались из-под кожи, но они уже исчезли, а вены наполнились обезболивающим, от которого кружится голова.

– Сработало?

– Да, – говорит Мато, и на темном стекле его маски вспыхивают еле заметные знаки. – Имплант перезагрузился. Я отслеживаю сигнал. Но это непросто. Думаю, Лаклан использует имплант, чтобы отслеживать не только твое местоположение, но и состояние здоровья. Он получает данные о всех твоих жизненно важных показателях.

Я зажмуриваюсь, прижимая окровавленную руку к груди. Голова кружится от потери крови, обезболивающих и мысли, что Лаклан получает мои жизненно важные показатели. Он не просто следит за мной, а изучает меня.

Я всего лишь один из его экспериментов.

– Я отследил сигнал, – повысив голос, говорит Мато. – Мы поймали его. Он в Неваде. В Энтропии.

Я моргаю, пытаясь справиться с волной головокружения от обезболивающего. Энтропия. Город, которым управляет хакер Регина. Теперь понятно, почему я видела в воспоминании голубей и горы в пустыне за окном. Наверное, там у Лаклана лаборатория. Если в том месте он изменил мою ДНК, то, возможно, именно там сейчас и прячется.

– Есть еще кое-что, – говорит Мато. На экране появляется текст. – Я нашел это в скрытой папке на импланте. Думаю, этот файл был прикреплен к коду, добавленному к вакцине.

Я всматриваюсь в текст, хотя перед глазами все продолжает расплываться. Рука болит, давление падает. Мне нужно прилечь. А еще желательно вколоть исцеляющую сыворотку, но я не могу пошевелиться. Я даже вдохнуть не могу.

На экране яркими буквами светится сообщение от Лаклана: «Если вы читаете это, значит, я выиграл. Эта работа знаменует начало новой эры и позволит перекодировать человечество в более совершенный и сильный вид. Вы не сможете остановить это так же, как не можете остановить восход солнца. Для человечества наступила новая эра, и мир уже никогда не станет прежним».

– Черт побери, – выдыхаю я. – Ты это видишь, Дакс?

Но он не отвечает. Он вытаращился на меня, прикрыв рот рукой. Сообщение на экране сменилось отчетом – журналом отправки сигнала, который только что отследил Мато. Он показывает наше местоположение в Канаде и координаты точки в Неваде. В Энтропии. Рядом с данными Лаклана напечатан шестнадцатеричный идентификатор его панели, как и рядом с моим.

Вот только он принадлежит не мне.

По крайней мере, это не тот набор цифр, который знает Дакс. Это строка из шестнадцатеричных символов, которую Коул продиктовал мне в хижине, когда я пыталась найти для него Цзюнь Бэй. Я вычислила ее сигнал, но он оказался замаскирован – перескакивал между городами и серверами, скрывая ее местоположение. Это доказывало, что она жива, но мне не удалось определить ее координаты.

Но тогда в хижине я нашла не панель Цзюнь Бэй. А маячок, который спрятан в моем собственном черепе.

– Боже мой, – побледнев, говорит Дакс. – Ты не Катарина. Ты Цзюнь Бэй.

Глава 10

Мато отступает назад с нечитаемым выражением лица. Дакс молчит, словно язык проглотил, и с ужасом в глазах смотрит на меня. Он встает со стула, моргает…

А затем бросается на меня через стол.

– Что ты с ней сделала? – кричит он.

Схватив меня за плечи, Дакс стаскивает меня со стула и бросает на пол. Кабель скрипит в моей панели, а тот, что в голове, отключается. Тело простреливает нестерпимая боль, когда мое раненое предплечье ударяется о бетон.

– Где Катарина?

Я сжимаюсь, хватаю ртом воздух.

– Это я! Дакс, это я!

– Не ври мне! – В его глазах плещется безумие. – Скажи мне, где она!

– Я н-не вру! – выдыхаю я. – Я не Цзюнь Бэй. Уже нет.

– Отпусти ее! – Мато хватает Дакса за куртку и оттаскивает от меня. – Я вызвал остальных. Они сейчас придут.

Дакс отпускает меня и, спотыкаясь, отступает назад. Я поднимаюсь и отхожу от него, глотая воздух. За мной по полу тянутся кровавые разводы, а боль в руке такая сильная, что меня начинает мутить. Дакс выпрямляется и пытается отдышаться. Его руки покрыты моей кровью. Тут двери в коридор распахиваются и в комнату врываются Коул с Леобеном, а за ними по пятам следуют солдаты. На мгновение перед глазами появляется мерцание, а затем рядом с ними возникает Бринк. Он смотрит на меня, и я пытаюсь убраться подальше, но мне некуда идти.

Нет выхода, нет спасения. Именно этого я и боялась. Они узнали правду обо мне и теперь никогда меня не отпустят. Но они должны… мы узнали, где прячется Лаклан. И я уверена, что могу помочь его найти.

Как только Леобен осматривает лабораторию, его глаза чернеют. Схватив Дакса, он оттаскивает его в сторону. Коул направляется ко мне, но солдаты вскидывают винтовки, и комнату заполняет эхо щелчков от взведенных курков и приказы остановиться. Один из них хватает меня за запястья и толкает на колени.

– Так-так, – говорит Бринк. Я слышу, что он старается сохранять голос ровным, но ему с трудом удается скрыть потрясение. – Цзюнь Бэй. Похоже, ты все-таки вернулась домой. Мне следовало догадаться, что ты тоже будешь участвовать в плане Лаклана.

– Нет, – возражаю я, стараясь вырваться из рук солдата. – Я и понятия не имела, что он задумал. Я больше не Цзюнь Бэй – а еще неделю назад считала себя дочерью Лаклана. И тем более не хотела, чтобы это все произошло. Единственное мое желание – спасти вакцину.

Бринк цокает:

– Видишь ли, мне трудно в это поверить. Ведь это ты добавила присоединенную процедуру к вакцине. И ты написала код, который помог разослать ее всем.

– Она говорит правду, – вмешивается Коул. – Она такая же жертва, как и все мы. Она не помнит своего прошлого.

– Это правда, – подтверждает Леобен, но Бринк поднимает руку.

Половина солдат теперь целится в Коула и Леобена, притесняя их к стене. Бринк переводит взгляд на Мато:

– Ты нашел Лаклана?

Мато осматривает комнату. Его темные волосы всклокочены, глаза сужены.

– Да, нашел. Он в Энтропии. Скорее всего, работает вместе с хакерами.

– Хорошо, – говорит Бринк. – Но мы можем сэкономить время. Если Цзюнь Бэй добавила код Лаклана к вакцине, то, готов поспорить, она знает, как это исправить.

Мои глаза расширяются:

– Клянусь, я ничего об этом не знаю. Нам нужен Лаклан. Не я здесь угроза.

– Ну, мы можем это проверить.

Бринк поднимает руку и подзывает солдата, который стоит у двери. Тот вытаскивает из-за пояса черный телескопический стержень и щелкает кнопкой, чтобы он выдвинулся. Затем поворачивает ручку, и на конце стержня появляются танцующие кобальтовые искры.

– Что… что вы делаете?

Солдат, удерживающий мои запястья, сильнее сжимает их.

– Остановись, – говорит Мато, и в его голосе слышатся резкие нотки. – Бринк, мы не можем причинить ей вред больше, чем уже причинили. Маячок передает Лаклану ее жизненно важные показатели. Если он увидит, что мы ее мучаем, то может запустить новую атаку.

Бринк рычит от разочарования. Он осматривает комнату, и его взгляд падает на Коула.

– Хорошо. Тогда используйте его.

– Нет! – кричу я, пытаясь вырваться из рук в перчатках, которые удерживают меня на месте.

Солдаты роняют Коула на пол у моих ног, и он тут же встречается со мной взглядом.

– Успокойся, – говорит он. – И продолжай говорить правду. Мы им не враги.

– Остановитесь! – вскрикивает Леобен, расталкивая солдат.

Он выхватывает одну из винтовок, и на мгновение мне кажется, что сейчас все закончится. Ли целится в солдата, удерживающего Коула, но тут Бринк поворачивается, и тело Леобена внезапно сотрясает дрожь.

Он падает на колени, его глаза чернеют и становятся пустыми. Он все еще в сознании, но, не моргая, смотрит прямо перед собой и не дышит. Винтовка падает на пол. Руки безвольно опускаются по бокам, но мышцы напряжены. Словно Бринк поставил его на паузу.

– Ч-что вы с ним сделали? – заикаясь, спрашивает Дакс.

Бринк бросает заинтересованный взгляд на Дакса.

– Он в порядке. Тайные агенты очень эффективны, но Центральный штаб не создал бы оружие, которое не может контролировать. – Он поворачивается ко мне: – Теперь все зависит от тебя, Цзюнь Бэй. Ты добавила код к вакцине. И теперь расскажешь, как его убрать.

– Я не знаю как. Пожалуйста, Бринк! – молю я.

Он скрещивает руки на груди и кивает солдату, удерживающему Коула. Тот поднимает потрескивающий синий стержень и прижимает к его спине.

Эффект мгновенный. Кобальтовые искры растекаются по плечам Коула. Его голова откидывается назад, сухожилия на шее натягиваются.

Комнату наполняет рев боли, а на коже, куда пришелся удар, расплывается ожог, который тут же чернеет. Дакс вздрагивает и отводит взгляд. Мато даже не поморщился, но его пальцы сжимаются в кулак.

– Прекратите! – кричу я, стараясь вырвать руки из хватки солдата. – Пожалуйста… я помогу вам найти Лаклана. Я же нужна ему. Вы должны мне поверить!

– Еще раз, – говорит Бринк.

Рука поднимается, и стержень вновь опускается на Коула, а по коже разбегаются кобальтовые искры. Он кричит, а его тело сотрясает дрожь. На его спине уже две почерневших болезненных полосы.

– Ты же убьешь его! – кричу я.

– Расскажи, как исправить вакцину! – давит Бринк.

– Я не знаю! Это код Лаклана. Я ничего об этом не знаю!

– Еще один удар! – рявкает Бринк.

Солдат поднимает стержень, кончик которого потрескивает синими молниями, и время замедляется.

Коул побледнел, а его взгляд стал рассеянным. Он выглядел так же после взрыва джипа Леобена. Он не переживет еще одну перезагрузку. Его тело уже переполнено исцеляющими нанитами.

И этот удар может убить его.

От этой мысли что-то дрожит внутри – стена между моим разумом и воспоминаниями Цзюнь Бэй. При виде мучений Коула по ней расходятся трещины, и все, что она удерживала, расползается по телу. Прошлое Цзюнь Бэй вырывается, стонет и пронзает меня словно ножи. Я вижу рядом светловолосую девушку, которая что-то шепчет мне на ухо. Коула, стоящего под дождем и кричащего на Леобена. Вижу лысую девушку с белоснежной кожей, свернувшуюся в клубок на полу. Чувствую жжение от швов на груди и шрамы на шее. Воспоминания волной обрушиваются на меня.

Но сейчас это не раздробленные фрагменты.

Образы, всплывающие в голове, не мимолетны и не размыты. Они целостные и живые. Во мне осталось больше прошлого Цзюнь Бэй, чем я думала. Это не просто горстка разрозненных картинок. Скорее уж океан воспоминаний, бушующий в сознании и давящий на стену, чтобы увеличить трещины и выбраться наружу.

От груза воспоминаний дыхание сбивается. Кажется, они сейчас сметут меня, разорвут тонкие нити, которые все еще удерживают мою личность. На секунду я слышу голос Цзюнь Бэй, как тогда, когда я сражалась с Лакланом.

А потом внезапно все исчезает.

Комната вновь приобретает четкие очертания. Коул лежит на полу, а солдат опускает на него стрежень. Я инстинктивно лезу в панель и вытаскиваю первый попавшийся вирус, откликнувшийся на мой зов. Он из файлов Цзюнь Бэй, прятался в глубине ее папок с кодами. Мой разум устремляется в атаку, врезается в панель солдата и закачивает вирус.

Солдат роняет стержень и падает на пол, прежде чем я осознаю, что сделала.

Голова солдата с глухим треском ударяется о плитку. Дакс отшатывается, его глаза широко распахнуты. Коул ошалело оглядывается на упавшего солдата.

Мое сердце останавливается. Солдат не просто упал. Он мертв.

Я только что убила его «Косой» Цзюнь Бэй.

Коул с ужасом смотрит на меня:

– Что ты творишь, Кэт?

Я молчу, пытаясь успокоиться. Я не знала, что этот вирус убьет его. Но он собирался причинить Коулу боль, и у меня не оставалось выбора.

– Я сделала то, что должна была, – говорю я, и мой голос звучит до странного отстраненно. – Бринк, вы должны отпустить нас. Мы знаем, где Лаклан. И можем найти его.

Бринк окидывает меня оценивающим взглядом. Он не сердится из-за того, что я убила солдата, а скорее выглядит заинтересованным.

– Лаклан действительно сделал это с тобой, – подходя ближе, бормочет он. Его ноги погружаются в тело солдата, а карие глаза устремлены на меня. – Видимо, ты действительно ему не безразлична.

– Да. Без меня он не сможет завершить свой план. Поэтому он позволит мне подобраться к нему ближе, чем кому-либо другому. Пожалуйста, позвольте мне помочь вам остановить его.

– Она права, – встревает Мато. Его глаза странно поблескивают, когда он смотрит на меня. – Лаклан поставил на ней маячок, и он понимал, что это поможет найти его. Он хочет, чтобы она пришла к нему. И ее помощь понадобится мне в этой миссии.

– И когда эта миссия стала твоей? – спрашивает Бринк.

– Тогда, когда стало известно, что Лаклан находится в Энтропии, – говорит Мато. – Я единственный, кто сможет добраться до него, если он там, Бринк. И для этого мне нужна Катарина.

Взгляд Бринка тускнеет. Глаза Леобена вновь становятся карими, а тело начинает трястись, освободившись от чужого контроля. Ли пошатывается и оглядывается по сторонам.

– Возможно, ты прав, – говорит Бринк. – Полагаю, это честная сделка. Катарина только что подарила нам свой код «Косы». Мы пытались воссоздать его с тех пор, как она сбежала. На каждую панель каждого солдата «Картакса» мы закачали алгоритм, который записывает все входящие атаки. Благодаря этому протокол «Всемирного потопа» теперь запустить намного проще.

Я резко вдыхаю от ужаса. Я передала «Косу» Цзюнь Бэй «Картаксу». И предоставила им возможность убить всех на поверхности.

– Леобен идет с нами, – говорю я.

Бринк качает головой:

– Об этом не может быть и речи. Он слишком ценен для нас.

– Но он нужен мне, – заставляя себя выпрямиться, говорю я. – Он отправится с нами, или я убью здесь всех солдат.

Бринк взмахивает рукой:

– Вперед.

Мне кажется, что он блефует, но солдаты напрягаются.

– Я могу достать и вас, – говорю я. – Ваш сигнал поступает на мой модуль VR. И по этой связи можно передать данные вам.

Бринк молчит. Я обманываю, и он, скорее всего, это знает, но все равно снова окидывает меня оценивающим взглядом. Не знаю, делает ли это меня более или менее ценной для него. Я уже вообще не понимаю, кем становлюсь.

Но знаю, что не уйду отсюда без своего брата.

Бринк кривит губы.

– Прекрасно, – резко отвечает он. – Можете забрать «Комокс», на котором прилетели. У тебя есть три дня, Катарина. На твоем месте я бы молился, чтобы Лаклан действительно нуждался в тебе.

– Пойдем, – говорит Леобен.

Он обхватывает Коула руками и поднимает с пола, а затем поворачивается к Даксу. Его глаза горят, и что-то – яростное и настойчивое – происходит между ними. Но через секунду Леобен отворачивается и, пошатываясь, выходит в коридор, практически неся на себе Коула.

Мато берет меня за руку.

– Пойдем, – говорит он. Его прикосновение нежное, а высокомерие в голосе исчезло. – Пойдем, Катарина.

Я позволяю ему увести меня от мертвого солдата, а затем следую за ним по коридору и через зал ожидания на улицу.

«Комокс», на котором мы прилетели, ожидает нас на траве. Его винты уже вращаются. Леобен спешит вверх по трапу вместе с Коулом. Я бегу за ними с Мато. Волосы бьют по лицу и задевают рану на руке, которую я прижимаю к груди. Дверь с шипением захлопывается. Я закрываю глаза и вновь вижу перед глазами безжизненное тело солдата на полу. Снова ощущаю тот порыв, который подтолкнул меня воспользоваться «Косой» Цзюнь Бэй и отправить ее в панель солдата.

Чувствую огромный океан ее воспоминаний, запертых в моем сознании.

Мы поднимаемся в темное небо сквозь светящуюся стаю голубей и направляемся на юг, прочь от лаборатории. У нас есть три дня, чтобы найти Лаклана и заставить его исправить вакцину. Он еще не сделал это сам и не связался с «Картаксом», но должен знать о новом штамме. Уверена, он так же, как и «Картакс», не хочет, чтобы вирус мутировал дальше. Может, он ждет, когда я приду к нему. Может, он все еще пытается завершить свой план.

И сейчас я в «Комоксе» мчусь к нему сквозь темноту ночи. Мы либо остановим его, либо угодим прямиком в ловушку.

Глава 11

К утру мы добираемся до северной границы Невады, и слабая тень от «Комокса» скользит по бесплодным пустынным равнинам. Нет ни одного деревца, лишь бескрайние просторы оливковых и коричневых скрюченных кустиков, которые пересекают бледные полосы дорог. С востока летит стая голубей с черно-кобальтовым оперением, а их крики едва различимы за гулом винтов. Пейзажи, проносящиеся под нами, кажутся мне смутно знакомыми, но океан воспоминаний, который я мельком увидела в лаборатории, вновь заперт в глубинах моего разума.

В «Комоксе» царит тишина. Мне удалось вздремнуть пару часов на одном из пластиковых складных сидений. Леобен в кабине. Мато стоит и смотрит в окно, а Коул сидит рядом со мной с закрытыми глазами, прислонив голову к стене. Он не спит, но и не пытается заговорить со мной. Его исцеляющий модуль работает во всю силу, и не думаю, что его мучают сильные боли, но с тех пор, как мы покинули лабораторию, вокруг него выросла стена молчания, к которой я даже боюсь прикоснуться.

Да я и сама не настроена на разговор. И все еще прижимаю перебинтованную руку в пластиковой повязке к груди. Она до сих пор болит. Мне следовало бы просканировать свои модули и выяснить, что вызвало выброс проводов, или, по крайней мере, активировать обезболивающие, но я не могу себя заставить погрузиться в панель и притупить боль.

Я убила человека.

Эта мысль, словно кровоточащая рана, которую не стоит трогать, а нужно просто дождаться, пока она сама заживет. Вот только прошло уже несколько часов, а чувство вины не стихает. И даже, наоборот, становится острее. К тому же совсем не помогает молчание Коула и тот затаенный ужас, который плескался в его глазах в лаборатории. Это же просто нелепо. Он делал то же самое, чтобы защитить меня, к тому же я и раньше убивала. Я пережила вспышку и ела человеческое мясо. На моих руках много крови.

Но такого никогда не было.

Каждый раз, закрывая глаза, я вижу вспышку команд и как отскакивает голова солдата от пола после падения. Мне даже не хочется думать о «Косе» Цзюнь Бэй, потому что меня не покидает страх, что это каким-то образом снова запустит код. Словно у меня в голове заряженный пистолет, но нет уверенности, что именно я держу палец на курке. Я убила того парня инстинктивно, но инстинкт был не моим. Ничто из пережитого за последние три года не могло заставить меня атаковать таким кодом. Это был шаг Цзюнь Бэй.

Ее прошлое врывается в мои мысли, вторгается в мои поступки, и я не знаю, нравится ли мне это.

Теперь я понимаю, как себя чувствовал Коул в роли тайного агента, когда выполнял приказы и реагировал на события так, как ему это навязывали. Вот только разница в том, что протоколы Коула контролируются его панелью, а инстинкт, призвавший убить того солдата, исходил из моего собственного разума.

– Мы почти достигли координат, которые нам дал «Картакс», – выкрикивает Леобен из кабины. – В Энтропии есть зенитные ракеты?

Мато с обеспокоенным видом поворачивается к нам:

– Вполне возможно, а что?

– Я вижу город, а значит, они видят нас. – Леобен наклоняет штурвал, и «Комокс» опускается. – Лучше снизиться и выйти из поля видимости.

Я поднимаюсь со своего места и, ухватившись здоровой рукой за камуфляжную сетку на потолке, пересекаю грузовой отсек. Коул остается на месте, а Мато следует за мной в кабину. Его рука сжимает сетку так близко от моей, что я чувствую натяжение ремней. Я до сих пор не вспомнила, откуда Цзюнь Бэй знала Мато, но следила за ним время от времени весь полет и знаю, что он тоже наблюдал за мной. Пытаясь уснуть, я дважды краем глаза замечала, что он смотрит на меня, и от этого по телу пробегала неприятная дрожь. Но со своими чувствами к нему я так и не определилась. Это напоминало то, что я ощущала, когда мы с Даксом работали вместе. Так мало людей, которые способны кодировать на таком же высоком уровне, как и мы, что всякий раз, когда мне встречается один из них, это кажется чем-то значительным, словно два корабля, пути которых пересекаются в огромном и открытом море.

Я знаю, что Цзюнь Бэй писала коды для «Картакса», когда жила в лаборатории, так что, возможно, она работала вместе с Мато. И какой бы ни оказалась их связь, она была серьезной.

Но он все еще мне ничего не сказал.

– Вон там город, – говорит он, поднимая руку и указывая на лобовое стекло.

Изогнутая маска сейчас темная, почти непрозрачная, и полностью закрывает левый глаз и лоб. Не знаю, по какой причине она постоянно меняет цвет и почему Мато вообще решил ее носить, но кажется, это сознательно поставленный барьер между ним и остальным миром.

Я смотрю туда же и натыкаюсь на пятно вдалеке. Активировав зрительный модуль, я приближаю изображение. Посреди бесплодной каменистой и бурой пустыни возвышаются яркие стальные и бетонные башни – зеленые и алые, белые и лимонно-желтые. У подножия горы хаотично разбиты клумбы и полянки с цветами, а между ними поблескивают водные каналы.

Энтропия.

Впервые я услышала о городе из новостей о странствующих голубях, когда они только появились. Кодировщики Энтропии воссоздали несколько стай, а также десятки других видов животных и растений, которые исчезли с лица земли. Регина переехала сюда и основала коммуну несколько десятилетий назад. С тех пор люди приезжают в Энтропию и обживаются в горах, захватив уже большую часть этого кусочка штата. Когда правительство ужесточило законы о генхакинге, Регина объявила город и прилегающие территории суверенным государством и возглавила его. Они забаррикадировали дороги, установили границы и оборвали все контакты с внешним миром.

Регина говорит, что здесь живет команда художников, ученых и почитателей гентеха, посвятивших жизнь собственному переосмыслению.

Мне всегда казалось, что это напоминает секту.

– Не знала, что город такой большой, – когда мы приближаемся, говорю я.

Здания, выстроенные на склонах и занимающие каждый сантиметр горы, очень разнообразные: от сверкающих небоскребов до покосившихся деревянных лачуг. Между ними зигзагами петляют узкие улочки, а в воздухе кружит дымка из дронов и странствующих голубей.

При виде этой зубчатой пирамиды, которая возвышается над оазисом, раскинувшимся посреди безжизненного ландшафта, что-то сжимается внутри. Здесь все хаотично, дико и красиво.

Я точно бывала здесь раньше, но не помню этого. Леобен поворачивает «Комокс» и направляется к скалистому горному хребту. Я всматриваюсь в пустыню вокруг города. Километры бесплодных каменистых равнин тянутся от подножия горы и натыкаются на широкое кольцо темного, сверкающего пурпура. Словно город опоясывает какая-то естественная граница. Это, наверное, остротрав – дальний родственник пшеницы, но его листья настолько острые, что могут раскромсать шины и изрезать нарушителей границы до смерти.

Это кольцо, скорее всего, способ Регины уберечь свой город от инфекции, как безопасные полукилометровые зоны вокруг бункеров «Картакса», чтобы облака гидры не добрались до жителей. Границу пересекают две дороги, которые ведут к многолюдным контрольно-пропускным пунктам посреди пустыни.

– Черт, да это место огромное, – поворачиваясь на кресле пилота, говорит Леобен. – Какой у нас план? Нам потребуется несколько дней, чтобы обыскать эти здания.

– Я уже все продумал, – говорит Мато. – Но сначала нам нужно приземлиться, пополнить запасы и пересесть на машины. Координаты, которые нам дали, ведут в убежище «Картакса», расположенное в часе езды от границы.

– Как мы пройдем через блокпосты? – спрашивает Леобен. – Похоже, их охраняют вооруженные люди.

– Я смогу провести вас, – говорит Мато. – Я житель Энтропии. И вырос здесь.

Я смотрю на него:

– Ты жил здесь?

Он кивает, не сводя взгляда с города вдали, окутанного туманом, и несколько прядей темных волос падают на маску.

– Я уехал отсюда за пару лет до вспышки. Вот почему Бринк позволил мне возглавить эту миссию. Я смогу договориться с Региной о встрече – мы работали вместе, и она уважает меня. Она станет полезным союзником в поисках Лаклана.

– Серьезно? – спрашиваю я. – Да Регина, возможно, сейчас работает с ним. Нам нужно попытаться не привлекать внимания. Почему мы не можем просто отправиться туда, куда указывали координаты Лаклана?

Мато качает головой:

– Я вычислил местоположение с точностью до нескольких километров. А значит, он в городе, но нам придется его отыскивать. В любом случае он уже знает, что мы здесь. Регина оторвана от происходящего в мире, но она вряд ли стала бы поддерживать план, который подверг бы ее людей риску. Она поможет нам найти его.

Мы с Леобеном обмениваемся обеспокоенными взглядами. Мато, кажется, не слишком переживает из-за встречи с Региной, но мне почему-то от этой мысли становится не по себе. Мы балансируем на натянутом канате – нам нужно найти Лаклана и заставить его изменить вакцину, но стоит нам сделать неверный шаг, и он вновь сможет меня контролировать. И тогда уже его ничто не остановит. Он воспользуется моей ДНК, чтобы влезть в головы всех людей – превратить их в своих подопытных крыс.

Но Леобен прав, мы потратим на поиски несколько дней. И если Регина может нам помочь, то стоит рискнуть и встретиться с ней.

– Так, я вижу убежище, – говорит Леобен. – Пора садиться. Держитесь.

Когда «Комокс» начинает снижаться, Коул все еще сидит с непроницаемым выражением лица. Не знаю, беспокоится ли он из-за этого плана или все еще расстроен из-за произошедшего в лаборатории. Когда мы начинаем спускаться, я сажусь рядом, осторожно просовываю раненую руку в ремни безопасности и прижимаюсь к боковой стенке «Комокса».

Из окон прекрасно видно каменистую пустыню и двухэтажное бетонное здание, в котором, видимо, и находится убежище. Оно выкрашено в тот же бледно-бежевый цвет, что и заросшая безжизненными кустарниками земля. Когда мы приземляемся, от винтов в небо поднимается облако пыли и перьев – черных с кобальтовыми кончиками, как у птиц, что кружили над лабораторией. Они, должно быть, уже распространились по всей стране. Я никогда не видела, чтобы популяция размножалась так быстро.

«Комокс» вздрагивает и приземляется. Дверь открывается, и трап опускается на землю, а в грузовой отсек врывается горячий сухой воздух. После полутьмы, царившей в квадрокоптере из-за тонированных стекол, глаза ослепляет солнечный свет, но зрительный модуль быстро настраивается, и я вновь ясно вижу здание. А еще бардак в нем. Окна заколочены, вокруг валяется хлам. На одной из стен виднеются почерневшие полосы от кучи обугленных шин, а у проржавевших останков сгоревшей машины лежит торшер.

– Видимо, его разгромили, – говорит Леобен, расстегивая ремни безопасности.

Он проходит по грузовому отсеку к трапу и поднимает руку, чтобы прикрыть глаза.

– Так задумано, – говорит Мато. – Это сделано для того, чтобы сюда не лазили. Оборудование спрятано в подвале.

– Лучше бы там была еда, – говорит Леобен, спускаясь по трапу. – Я покопался в запасах «Комокса». На этой штуке ничего нет, даже воды. А еще нам нужна одежда… вряд ли нам стоит идти в Энтропию в экипировке «Картакса».

– В убежище должно быть много припасов, – отправляясь вслед за ним, говорит Мато. Когда он выходит на свет, его маска темнеет, становясь черной, матовой и непроницаемой, словно кусок угля. – Да и рядом с блокпостом должен быть рынок. Вряд ли нам много чего понадобится для этой миссии.

– Мне нужно поесть, – говорит Леобен. – И желательно здесь.

Они направляются к зданию. Коул быстро встает, потирая ребра. Он идет за Леобеном и Мато, но я хватаю его за руку. Возможно, у нас больше не появится шанса поговорить наедине о том, что произошло в лаборатории: о «Косе» и солдате. Об океане воспоминаний, который я увидела во время расшифровки.

– Подожди, – прошу я. – Мне нужно с тобой поговорить.

– А это не может подождать? – старательно избегая моего взгляда, спрашивает он. – Мне тоже не помешает немного еды.

– Это очень важно.

Я отстегиваю ремни, вытаскиваю раненую руку и прижимаю ее к груди. Шагнув к входной двери, Леобен оглядывается на нас и ловит мой взгляд, а затем протискивается внутрь и утягивает за собой Мато.

– Не доверяю я этому парню, – наблюдая, как закрывается дверь, говорит Коул. – Я никому не доверяю в Центральном штабе, но Мато кажется мне особенно опасным.

– Так вот почему ты ведешь себя так странно?

– Я веду себя странно? – спрашивает он и наконец встречается со мной взглядом. – Кэт, я только что видел, как ты убила человека с помощью оружия, которое еще недавно ужасало тебя саму, когда ты увидела, как его использует Цзюнь Бэй. Почему ты не сказала, что оно все еще у тебя?

– Потому что я сама не знала этого.

Он хмурится:

– Тогда как ты смогла им воспользоваться?

Я смотрю на потертый металлический пол «Комокса».

– Именно об этом я и хотела с тобой поговорить. Когда солдат избивал тебя, я снова погрузилась в воспоминания. И их оказалось больше, чем мне казалось.

Коул замирает.

– И как много ты вспомнила?

Я ковыряю носком ботинка одну из заклепок на полу.

– В том-то и дело. Мне показалось, что я вспомнила почти все, но сейчас все стало как прежде. Думаю, воспоминания Цзюнь Бэй все еще подавляются имплантом. Когда я мельком увидела их, они походили на океан, который мог в любой момент смыть меня.

Лицо Коула бледнеет.

– Что ты подразумеваешь под «смыть меня»?

– Не знаю, – посмотрев на него, признаюсь я. – Просто ее так много, Коул, а меня почти нет. И я не представляю, кем бы стала, если бы все это вспомнила. Я уже изменилась после проблесков, которые видела, а это лишь малая часть. Сейчас их сдерживает стена, но не уверена, что это продлится долго. Я почувствовала, как она треснула, когда солдат избивал тебя, и поэтому смогла запустить код. Хотя даже не осознавала, что делаю.

Черты его лица смягчаются.

– Ты не хотела его убивать?

– Нет, – выдыхаю я. – И не знаю, хорошо это или плохо. Это произошло инстинктивно… но это был ее инстинкт, Коул. Инстинкт, который выработался до того, как Лаклан изменил меня. Я поступила так, как поступила бы она, и не уверена, что смогу себя остановить.

Коул прижимает ладонь к моей щеке, а в его глазах сверкает беспокойство.

– Ты должна запереть их, Кэт. Это твоя жизнь. Твой разум. Ты должна научиться контролировать это, прежде чем контролировать начнут тебя.

Он говорит это таким тоном, что я отступаю от него.

– Ты сейчас о «Косе» или о воспоминаниях Цзюнь Бэй?

Он оглядывается на здание.

– Думаю, опасно и то и другое. Я же говорил тебе, что Лаклан стирал наши воспоминания после того, как заканчивал эксперименты. Вот почему мы сохраняли VR-записи и наши шрамы. Но стирать воспоминания легко, а вот подавлять их трудно. Так почему Лаклан решил именно подавить воспоминания Цзюнь Бэй, а не стереть их?

– Я… я не знаю, – говорю я. – Хотя, возможно, он хотел, чтобы я вспомнила их.

– Вот именно, – отвечает Коул. – Но зачем?

– Они начали возвращаться во время расшифровки, – бормочу я. – Но не полностью. Дакс сказал, что обнаружил часть процедуры, которая так и не завершилась в Саннивейле, – команды импланту, которые не сработали из-за того, что я вырезала панель. – Я резко поднимаю глаза. – А что, если Лаклан хотел, чтобы воспоминания вернулись именно во время расшифровки? Что, если именно это должен был сделать заглючивший код?

Коул задумывается, но ничего не отвечает. Я смотрю на него, пока мысли носятся в голове. Большая часть плана Лаклана оказалась блестящей – он инсценировал свою смерть, сбежал из «Картакса» и убедил нас закачать его код каждому человеку на планете. И лишь один пункт не имеет смысла – он почему-то думал, что я присоединюсь к нему. Почему-то был уверен, что помогу ему, несмотря на то, что он сделал, и то, что я видела.

Хотя это нелепо. Настолько нелепо, что даже трудно поверить, будто это вообще входило в план Лаклана…

А может, и нет.

– Он не мог предугадать, что я вырежу панель, а код даст сбой, – говорю я. – Он думал, что ко мне вернутся воспоминания Цзюнь Бэй, когда запустил атаку на Саннивейл.

Тут кое-что приходит мне на ум, и у меня перехватывает дыхание. Из-за этих воспоминаний я могу стать совершенно другим человеком. Не знаю, стану ли Цзюнь Бэй или останусь собой, но вполне возможно, что на события той ночи я бы смотрела другими глазами.

И уж точно бы не испугалась происходящего. В панели хранится файл «Косы».

Когда я встретилась с Лакланом в заброшенной лаборатории, он сказал, что никто в Саннивейле не угрожал мне, и был прав. Я могла бы пройти сквозь толпу целой и невредимой, оставив за собой груду тел.

Я смотрю на Коула, и мой желудок сжимается.

– Он думает, что я присоединюсь к нему, если воспоминания Цзюнь Бэй вернутся?

– Не знаю, – хватая меня за руку, говорит Коул. – Но верю, что ты вольна сама выбирать. Если между твоим сознанием и этими воспоминаниями есть стена, то она там не просто так.

Я закрываю глаза. Не представляю, что в этих воспоминаниях может заставить меня хотеть сотрудничать с Лакланом. Его план по использованию вакцины противоречит всему, во что я верю. Личный выбор. Свобода. Право принимать решение, каким будет собственное тело.

А еще не могу представить воспоминание, которое заставило бы меня убить человека так легко, как это вышло с солдатом.

Я открываю глаза:

– Цзюнь Бэй бы убила того солдата?

Коул отводит взгляд и отпускает мою руку.

– Не важно, что она бы сделала.

– А для меня важно. Пожалуйста. Она бы убила его?

Он поворачивается и медленно поднимает глаза. Но он не просто смотрит на меня, а что-то выискивает. Ищет ответ на вопрос, которого я не знаю.

– Конечно, она бы убила его, – тихо говорит он. – Она защищала нас всех, меня особенно. Цзюнь Бэй убила бы всех в той комнате, но не за то, что они причинили мне боль. Она бы убила их просто затем, чтобы завладеть «Комоксом».

Глава 12

Коул спускается по трапу «Комокса» под палящее солнце и, прищурившись, осматривает пустыню. Я следую за ним по потрескавшейся земле. Не знаю, то ли из-за слов Коула о Цзюнь Бэй, то ли из-за моей уверенности в том, что эта правда, но даже одной мысли, что океан воспоминаний хлынет на меня, достаточно, чтобы во мне зародилась паника.

Мне не хочется жить со стеной в голове, но и терять себя тоже не хочется. К тому же я не знаю, кем стану, если воспоминания Цзюнь Бэй вернутся. Я уже грызу ногти, как она, хотя никогда не делала этого в хижине. Видимо, ее прошлое уже давно влияет на меня. Замечу ли я вообще, что изменилась? А может, буду как легендарная лягушка в кипящей воде[7] – не пойму, что происходит, пока не станет слишком поздно.

– Я никогда раньше не был в пустыне, – говорит Коул. – Потрясающие цвета.

Я оглядываю безжизненный каменистый ландшафт, но вижу лишь разные оттенки коричневого. Я вспоминаю про его блокнот, который все еще спрятан в рюкзаке.

– Ты все еще хочешь когда-нибудь стать художником?

Вопрос, кажется, застает его врасплох.

– Возможно. Но мне хочется для начала убедиться, что у нас будет это «когда-нибудь». – Он замолкает и, потирая рукой повязку на ребрах, смотрит вдаль. – Кто-то приближается.

Я смотрю туда же. К нам направляется машина, вздымая облако пыли.

– Я позову остальных.

– Подожди… – говорит он. – Кажется, это мой джип.

Я прищуриваюсь и всматриваюсь в машину. Она темная и окутана пылью. Но как только подгружаются зрительные модули, я могу разглядеть знакомые линии неповоротливого джипа «Картакса». Он исцарапанный, а солнечные батареи слишком маленькие. Это точно его машина. Мы собирались заменить солнечные батареи, которые украл Маркус, после того как вырезал исцеляющий модуль из моей панели, но Коул не смог найти подходящую замену.

– Может, «Картакс» послал его за нами?

– Нет, – говорит Коул с улыбкой на лице.

Дверь убежища распахивается у нас за спиной, и оттуда выбегает Леобен с винтовкой в руках. Увидев джип, он постепенно останавливается.

– Не верю своим глазам.

– В чем дело? – спрашивает Мато, следуя за ним по пятам.

– У нас подкрепление, – усмехаясь, говорит Леобен.

Джип мчится по пустыне, то и дело подпрыгивая на камнях и кустах под завывание двигателя. Он огибает валуны и останавливается перед нами, поднимая стену пыли. Отшатнувшись, я прикрываю глаза от облака грязи и песка, и в тот же момент водительская дверь распахивается.

Из джипа вылезает высокая девушка моего возраста, в черных военных штанах и майке «Картакса». Ее длинные светлые волосы собраны в высокий хвост. У нее загорелая кожа, веснушки на носу и щеках, а еще пронзительные светло-голубые глаза, как у Коула. Когда она шагает по песку, ее подтянутые мышцы изгибаются под геометрическими узорами, вытатуированными на ее руках, от чего во мне всплывает новая порция воспоминаний.

Анна Синклер. Объект номер два «Проекта Заратустра».

– Привет, засранцы, – говорит она.

Коул устремляется к ней, а она, смеясь, бежит к нему навстречу и обнимает за шею. Он, зажмурившись, крепко сжимает ее в объятиях.

– Коул, что с твоими волосами? – оттолкнув его, спрашивает она и зарывается в его взъерошенные кудри. – У тебя такой забавный вид.

– Обожаю татуировки, – подбегая к ним, говорит Леобен.

Анна обнимает его, и они втроем раскачиваются в крепких объятиях.

Какой-то части меня хочется присоединиться к ним, но я не могу заставить себя сделать и шаг. Я застыла и просто смотрю на них. Они выглядят так естественно, так правильно. Как семья.

И я тоже часть этой семьи. Но мне кажется, что я стою за пределами их прошлого и не понимаю, как изменить это.

Анна проводит рукой по «ежику» на голове Леобена.

– А ты стал блондином? Кто позволил вам принимать такие решения?

Она поворачивается, и ее глаза сужаются при виде Мато.

Но когда она наконец переводит взгляд на меня, улыбка сползает с ее лица.

– Черт побери, – выдыхает она.

Как только ее светло-голубые глаза встречаются с моими, меня пронзают воспоминания. Вот она, маленькая и напуганная, сидит на корточках в лаборатории с белыми стенами, удерживая на руках бесшерстного котенка. Вот смеется с Коулом, сидя на серой двухъярусной кровати. А вот лежит на полу в луже крови, которая вытекает из пореза на шее.

С воспоминаниями на меня накатывает странное сочетание шока, привязанности и ярости. При виде Анны я не чувствую того, что ощущала, когда впервые вспомнила свое прошлое с Коулом или Леобеном. Не чувствую запертых воспоминаний или внезапного всплеска любви. Цзюнь Бэй любила Анну, но между ними происходило и что-то еще. Пролегала пропасть – необъятная, холодная и жестокая, – и я чувствую, как она разрастается между нами.

– Ты очень на него похожа, – подходя ближе, говорит она.

При ее приближении мои плечи сковывает напряжение. Она стройная и длинноногая, выше меня сантиметров на тридцать, и шагает с той же смертоносной грацией, как Коул и Леобен. Она тоже тайный агент. Мне об этом рассказывал Коул, и я вижу это в ее позе и движениях. И хотя у нее нет лей-линий, но ее так же окружает опасная энергия. Даже во время спаррингов с Леобеном я не чувствовала себя такой маленькой и слабой, как сейчас, стоя перед ней.

– Анна… – начинает Коул.

– Я знаю, кто она, – говорит Анна, не отрывая от меня взгляда. – Это информация вчера поступила по каналу спецназа от Центрального штаба. И я не знала, верить в это или нет.

Она наклоняется ко мне, но не для того, чтобы обнять, как было с Леобеном, когда мы впервые увиделись после того, как я узнала правду. В ее глазах нет ни капли теплоты, лишь затаенное любопытство.

Любопытство и почти не сдерживаемая угроза.

– У тебя его нос, – говорит она. – И подбородок. Но ты действительно Цзюнь Бэй.

Мое горло сжимается.

– Это… сложно. Мы до сих пор не поняли, что сделал Лаклан, но моя ДНК…

– Да, – перебивает Анна и, выпрямившись, поворачивается к Коулу: – Это точно Цзюнь Бэй.

– Меня зовут Катарина.

Она тут же оборачивается ко мне с широко раскрытыми глазами:

– Ты оставила имя, которое тебе дал он?

Ее голос звучит строго, и во мне тут же зарождается ярость. После того как я вспомнила прошлое, желание обнять Ли или упасть в объятия Коула было естественным, но с Анной все по-другому. Между нами что-то стоит, то, чего я не понимаю. Поэтому сейчас мне кажется естественным скрестить руки на груди и отзеркалить ее взгляд.

– Я буду использовать то имя, которое захочу. Я уже не та, что была раньше.

Она поднимает бровь:

– А говоришь, как она.

– Эй, – окликает нас Леобен, а затем подходит к нам и обнимает меня за плечи. – Можешь называть ее кальмаром. Ей это нравится.

– Черт возьми, Ли, – возмущаюсь я, но он лишь улыбается в ответ, и это слегка уменьшает повисшее в воздухе напряжение.

– Это правда, Анна, – говорит Леобен. – Она уже не та, что была раньше. Да и мы уже не те, какими были тогда, верно?

Анна переводит взгляд от нас к Коулу и обратно, а потом пожимает плечами:

– Отлично, поверю на слово. Давайте лучше обсудим миссию.

– Да, давайте, – соглашается Мато, присоединяясь к разговору. Все это время он молча смотрел на нас с недовольным видом. – Зачем ты приехала, Анна?

Она взмахивает рукой в сторону джипа:

– Эта махина вернулась на базу прошлой ночью. Я посмотрела детали вашей миссии и решила присоединиться, чтобы спасти ваши задницы. Я сказала своему командиру, что, какой бы план ты ни придумал, он будет дерьмовым, поэтому вам понадобится любая возможная помощь.

– Вы знакомы? – спрашивает Леобен, глядя то на Анну, то на Мато. – Анна обычно не разговаривает так с незнакомцами.

– Мы провели вместе пять месяцев на Аляске, – отвечает Мато, и его голос звучит сурово. – Маленькая база, крошечные кварталы.

Леобен кивает:

– Тогда понятно.

– Мы многое узнали друг о друге, – скрестив руки на груди, говорит Анна. – В том числе и то, что за голову Мато объявлена награда в Энтропии. Так что вся эта миссия обречена на провал.

Я поворачиваюсь к Мато:

– Это правда?

Сверля взглядом Анну, он проводит рукой по темным волосам, но не отвечает.

– Просто великолепно, – вздыхает Леобен. – Какого черта они охотятся за тобой?

Мато вглядывается в горизонт и вздыхает:

– Потому что я возглавлял группу сопротивления. Мы пытались свергнуть Регину, но облажались.

Я рассматриваю лицо Мато. Ему явно не больше девятнадцати, но похоже, это происходило несколько лет назад.

– Сколько тебе было лет?

– Шестнадцать, – говорит он. – Но в Энтропии по-другому относятся к возрасту. Несколько своих выдающихся алгоритмов Регина написала еще подростком. Вы должны понять… в Энтропии в ходу лишь одна валюта – код. А состояние Регины такое значительное, что позволило ей удерживать власть в руках десятилетиями. Но она не отслеживала последние достижения в гентехе, и люди стали задавать ей вопросы. Поэтому мне удалось убедить некоторых из них, что у меня достаточно потенциала, чтобы занять ее место.

Анна фыркает:

– Видимо, все-таки недостаточно. Тебе пришлось бежать в «Картакс».

– К счастью, да, – отрезает Мато. – Иначе бы у вас не было и шанса отыскать Лаклана. На поиски в этом городе у вас могут уйти недели. Вам понадобится помощь, и я единственный, кто может вам ее оказать.

Коул качает головой:

– Я согласен поговорить с Региной, но не хочу, чтобы ты рисковал своей головой.

– У меня есть план, поверьте, – отчаявшись, уверяет Мато. – Я знаю, как себя вести здесь.

Анна закатывает глаза:

– Ты знаешь, как себя вести? Да ты и святого выведешь из себя. Эта миссия – дерьмо собачье. Тебя бросят в камеру…

– В Энтропии нет тюрьмы, – говорит Мато. – Ты не понимаешь, о чем говоришь, Анна. Если нас поймают, то меня отведут к Регине, и это единственный способ связаться с ней. И именно тогда я с ней и поговорю. Или мы можем продолжать стоять за границей города и спорить еще три дня, пока Бринк не убьет всех нас.

Анна хмурится:

– Ты хочешь, чтобы тебя схватили? Это и есть твой план?

– На кону миллионы жизней, – говорит Мато. – Знаю, ты не слишком высокого обо мне мнения, Анна, но я не просто так занимаю должность в Центральном штабе, а ты вступила в ряды военных и поклялась выполнять все наши приказы. Вы втроем можете обсуждать тактику сколько угодно, но миссия продолжается. Пойду поищу кое-какие припасы. Выдвигаемся, как только закончу.

Он поворачивается и направляется к убежищу. Анна провожает его взглядом, сжимая руку в кулак, а когда за ним захлопывается дверь, издает стон.

– Ненавижу этого парня, – говорит она. – Он все еще крутит ручку?

– Ага, – подтверждает Леобен. – И у него это хорошо получается.

Глаза Коула устремлены вдаль.

– Мато прав, – говорит он. – Это, наверное, лучший способ найти Лаклана. Он, конечно, рискованный, но не уверен, что есть более безопасные варианты. Нужно разобрать вещи в джипе.

– Да, – соглашается Леобен, продолжая обнимать меня за плечи. – Мы пока поищем припасы.

– Хорошо, – говорит Коул. – А нам с Анной нужно наверстать упущенное.

Леобен переводит взгляд с Коула на Анну и кивает:

– Конечно. Пошли, кальмар. Давай достанем немного еды.

Я позволяю Леобену провести меня через входную дверь в грязный коридор, куда налетел мусор и песок. Внутри все выглядит так же ужасно, как и снаружи, но, видимо, так и задумывалось. Любой, кто заглянет сюда, увидит всего лишь помойку и сразу свалит отсюда.

Леобен направляется к потайному люку в полу в задней части дома, за которым прячется лестница, ведущая в тускло освещенный подвал. Я бреду за ним по бетонному коридору и сворачиваю на огромный склад, который заставлен полками с одеждой, одеялами и туалетными принадлежностями. Я оглядываюсь в поисках Мато, но его нигде не видно.

– Ты голодна? – спрашивает Леобен.

Я смотрю на повязку на пострадавшей руке. Мне нужно поесть, чтобы запастись энергией, которая требуется панели для работы, но от одной мысли о еде мой желудок сжимается.

– Нет, – говорю я. – Давай лучше поищем какую-нибудь одежду.

– Отличная идея. – Он идет в глубь гигантского склада. – Не верится, что Анна здесь.

– Да, – следуя за ним, соглашаюсь я. – Но, кажется, я ей не нравлюсь.

Мы пробираемся мимо различной экипировки для выживания, шин и запасных частей для «Комокса». У дальней стены стоит стол, заваленный одеждой.

– О, Анна никого не любит, кроме Коула, – подходя к нему, говорит Леобен.

На столе возвышаются стопки сложенных брюк и футболок, большинство из которых черного и серого цвета в стиле «Картакса». Но некоторые очень странных цветов, и на них напечатаны различные узоры и животные.

– Они брат и сестра. Ты ведь помнишь?

Я перевожу взгляд на него:

– Серьезно? Ну, генетически?

– Да, – говорит Леобен, доставая футболки и бросая их на пол за спиной. – У них общий донор. Лаклан говорил, что это случайность – они создали тысячи эмбрионов из множества доноров, но выжили только мы.

– Кажется, я что-то такое припоминаю.

– Ну, именно ты это поняла. Ты собрала генкит из запчастей, хранившихся в подвале, и проводила на нас тесты. Думаю, ты жалела, что сказала им, потому что… ревновала к тому, насколько они близки. Коул всегда вставал на сторону Анны, и вы с ней очень сильно ругались.

– Видимо, с тех пор мало что изменилось, – бормочу я.

Леобен поднимает зеленую футболку с динозавром и натягивает ее поверх майки.

– Ей просто нужно время, чтобы прийти в себя.

– А остальные знают, кто их родители? – спрашиваю я. – Ну, биологические.

Леобен снимает футболку и примеряет… розовую с моржом.

– Вообще-то, я знаю. Я клон какого-то французского парня, у которого был иммунитет к куче вирусов. Он давно умер, и, думаю, в «Картаксе» не удержались и сделали его копию. Может, даже несколько.

– Ого, – выдыхаю я.

Я не удивлена, что в «Картаксе» создали клон человека, которого ученые посчитали интересным, но использовать чужие гены для создания ребенка незаконно. В первые годы после появления гентеха ходили ужасающие слухи о черном рынке, где можно было купить эмбриональных клонов или эмбрион ребенка от двух любых родителей на выбор. Не знаю, было ли такое на самом деле или их распускали протестующие против гентеха, но в «Картаксе» явно не заморачивались насчет нарушения этих законов.

– Это Дакс узнал для меня, – замерев с задумчивым взглядом, говорит он.

– Прости, что не попыталась забрать его с нами, – говорю я.

Он рассеянно качает головой:

– Нет, там ему будет лучше. Они смогут предоставить ему комфортные условия, пока мы не исправим вакцину. Я просто не могу смириться с тем, что я сейчас единственный человек на планете, у которого есть иммунитет, и при этом ничего не могу сделать, чтобы помочь ему. – Он смотрит на меня. – С такой скоростью ты отгрызешь себе руку.

Я опускаю глаза и понимаю, что прогрызла кожу на пальце до крови.

– Не хочешь немного поспать? – спрашивает Леобен, стаскивая с себя футболку с моржом. – И кстати, когда ты ела в последний раз?

Я пожимаю плечами:

– Я была занята. Много чего творится в последнее время.

– Да, много всего. – Он закатывает глаза. – Знаю, что ты отличаешься от Цзюнь Бэй, но все же в чем-то похожа на нее. Каждый раз, когда дела шли плохо, она грызла ногти и с головой погружалась в решение проблемы, борясь с какой-нибудь головоломкой в коде так, будто на кону стоял мир на земле.

– Ну, сейчас на кону действительно стоит мир на земле.

– Ты не поняла. Я пытаюсь сказать, что если ты не позаботишься о себе, то сломаешься, как бывало раньше. Только, вероятно, ты не станешь срываться на ком-то из нас, если это случится.

Я стискиваю одну из футболок в руках.

– Она делала тебе больно?

Он поднимает глаза:

– Мы все причиняем друг другу боль. Цзюнь Бэй защищала всех нас и чаще других отправлялась на тесты к Лаклану, но иногда все же срывалась. Она никогда не причиняла боль мне, но была слишком жестока с Анной, и пару раз я видел, как она набрасывалась на Коула.

У меня перехватывает дыхание от мысли, что она причиняла боль Коулу. Леобен тянется и берет меня за руку, а затем переворачивает ладонью вверх. Порезы в виде полумесяцев от ногтей уже зажили, но после них остались бледно-розовые линии и засохшая кровь.

– Знаю, ты переживаешь из-за того, что можешь стать такой, как она, – говорит он. – Но она бы так не сделала. Ты делаешь больно себе, когда теряешь контроль. Я заметил. Цзюнь Бэй тоже использовала для этого боль, но всегда обращала ее против кого-то другого.

Он сжимает мою ладонь и накрывает ее второй рукой.

– Я не виню тебя за то, что ты пытаешься это скрыть. Наверное, мне тоже хотелось быть кем-то другим. И, может, именно поэтому я так тяжело все это переживаю. Мне следовало бы попытаться облегчить тебе задачу, а не усложнять.

Он убирает руки, и меня тут же охватывает тоска по теплу его прикосновений.

– Означает ли это, что ты начнешь называть меня Кэт? – спрашиваю я.

Он ухмыляется:

– Не-а, черт возьми.

Я закатываю глаза и отхожу от стола с футболками.

– Кажется, я все-таки проголодалась.

– Еда должна быть дальше по коридору. Слева. Попробуй ризотто.

Я подхожу к двери и останавливаюсь:

– Спасибо, Ли.

Он подмигивает мне и принимается рыться в еще одной стопке футболок.

– Всегда пожалуйста, кальмар.

Я иду по коридору мимо двойных дверей, за которыми оказывается помещение, похожее на огромную кухню. На пути встречаются кладовки с оружием, спасательным снаряжением и даже с пузырьками нанолекарств. Заглянув в приоткрытую дверь, я вижу тускло освещенную коморку с каким-то техническим оборудованием – кучи планшетов, экранов и скрученных кабелей.

Я захожу внутрь. Здесь может быть генкит. Теперь, когда мой модуль беспроводной связи работает в полную силу, я могу использовать более компактный и изящный, чем был у меня, компьютер, но на полках нет ничего подобного. Я протягиваю руку и щелкаю выключателем, тут же загораются встроенные в стену экраны.

Это видео с камер наблюдения. На одном экране по очереди переключаются изображения с верхних этажей здания. На другом видно «Комокс» и простирающуюся за ним пустыню. На третьем – подвал, на четвертом – джип. А рядом с ним стоят и разговаривают Коул с Анной. Мой звуковой модуль подключается к аудиоканалу, и через несколько мгновений потрескиваний я тоже слышу их.

– Ей тяжело, – говорит Коул. – Слишком со многим приходится разбираться.

Я замираю, уставившись на них. Они, скорее всего, обсуждают меня. И я бы никак не могла их услышать… да и никто другой. Мне не стоит подслушивать. Я отступаю назад, но тут Анна запрокидывает голову и издает громкий стон. Я останавливаюсь.

– Ты что, пытаешься разжалобить меня? – спрашивает она. – Господи, Коул, ты неисправим, когда дело касается ее.

– Я в порядке, – говорит он. – И в здравом уме.

– Лучше бы так и было, солдат. Многое поставлено на карту.

– Знаю, – тихо отвечает Коул. – Поверь мне, я ничего не забыл. И контролирую ее.

Глава 13

Я смотрю на экран, и меня охватывает паника. Анна забирается в джип, а Коул отправляется сюда. Я спотыкаюсь и ударяюсь о полки, пластиковая коробка с грохотом падает на пол, и по бетону разлетаются модули памяти.

– Черт, черт, – шепчу я и выключаю свет, чтобы вырубить экраны.

Оставив все как есть, я выхожу из каморки и закрываю за собой дверь. Сердце колотится о ребра, а по коже расползается обжигающе ледяной ужас.

«Я ничего не забыл. И контролирую ее», – слова, словно нож, вонзаются в меня. Я не успеваю зажать рот рукой, и с губ срывается крик. Закрыв глаза, я пытаюсь все обдумать. Должно быть какое-то объяснение. Коул не лжет. Он переживает, что мы поедем в город. И беспокоится из-за Лаклана. Он обученный телохранитель и понимает, что мы сломя голову бежим, что очень сильно напоминает ловушку. Мато говорит, что у него есть план. Но Лаклан всегда был на два шага впереди.

Только ничего из этого не объясняет, почему Коул и Анна так обо мне говорили.

– Эй, кальмар!

Я поворачиваюсь, и паника вновь захлестывает меня. Леобен идет ко мне с футболками и коробкой бумажных полотенец в руках.

– Нашла еду?

Я продолжаю ошеломленно смотреть на него, и вопрос повисает в воздухе.

– Я… я не голодна, – заикаясь, выдавливаю я.

– Ты в порядке? – Он упирает коробку в бедро и всматривается в мое лицо, а затем поднимает глаза: – Эй, Коул!

Я оборачиваюсь, и сердце начинает колотиться. Коул спускается в коридор, его кожа покраснела от солнца, а левое плечо закрывает повязка. На его лице нет и намека на вину или нервозность – никаких признаков, что он только что обсуждал меня с Анной. И при виде меня его взгляд становится мягче.

– Похоже, вы очень старательно искали припасы, – говорит он, разглядывая футболку и коробку с бумажными полотенцами, которые держал Леобен. – Мы разгрузили джип. И убрали заднее сиденье, чтобы вы могли начать складывать туда вещи.

Я сглатываю и вонзаю ногти в ладонь правой руки, отчаянно пытаясь взять себя в руки. Коул выглядит так же, как и всегда, но на записи, которую я видела минуту назад, он казался напряженным и холодным. Там определенно что-то происходило, но, даже когда боль расцветает в моей руке и расползается по телу, помогая успокоиться, я не могу подобрать слов, чтобы спросить его об этом.

Не могу придумать, что сказать. Впервые с тех пор, как Коул появился в хижине, я смотрю на него так, как все остальные – не как на друга или родственную душу. А как на оружие «Картакса». Его лей-линии внезапно превращаются в темные стрелы, пронзающие кожу. Он, наверное, считает мой пульс. И, вероятно, догадывается, что я схожу с ума. Он тайный агент, но почему-то я позволила себе забыть об этом. Его глаза сужаются, когда он смотрит на меня, и меня захлестывает волна страха.

Должна ли я его бояться?

Еще вчера этот вопрос показался бы мне смешным, но внезапно я ощущаю угрозу, которую он представляет. Его силу. Его военную подготовку. Смертельную грацию в движениях. Его лоб морщится, а в глазах мелькает подозрение, когда он переводит взгляд с меня на Леобена и обратно. Я знаю, что должна солгать. Он не должен узнать, что я подслушала их разговор. О чем бы они ни говорили, я не готова оправдываться перед ним, если до этого дойдет.

– Я в порядке, – говорю я. – Искала еду.

Леобен озадаченно смотрит на меня, но ничего не говорит. Он переводит взгляд за мое плечо, и я оглядываюсь. К нам шагает Мато в черной куртке с заклепками на плечах, пришитыми на манер эполет, в серой футболке и рваных черных джинсах. Его темные волосы заплетены в косу, а в руках металлический портфель. То, что Мато носил в «Картаксе», не очень отличается от того, что он надел сейчас, но при этом его имидж совершенно изменился. Сейчас он больше похож на хакера, а не на кодировщика.

– Где ты достал эту одежду? – спрашивает Леобен.

Мато кивает за плечо:

– Принтер в дальней комнате.

– О, умно́! – восклицает Леобен.

Мато оглядывает нас троих.

– Мне нужно поговорить с Катариной, а потом мы можем ехать.

Леобен пихает Коулу коробку бумажных полотенец, но футболки оставляет себе.

– Возьми. Я пока достану нам нормальную одежду. Ты уверена, что в порядке, кальмар?

– Да, все хорошо, – бормочу я. – Принеси мне что-нибудь синее.

Леобен кивает и, хотя все еще выглядит озадаченным, шагает вперед.

– Договорились. Я буду в дальней комнате.

Коул смотрит на нас с Мато, теребя в руках коробку. Кажется, он не хочет оставлять меня наедине с ним, и от иронии происходящего мне хочется смеяться. Никогда бы не подумала, что предпочту остаться один на один с членом Центрального штаба «Картакса», чем с Коулом.

Но мне и в голову не приходило, что он скажет, что контролирует меня.

– Увидимся через минуту, – говорю я. – Мне тоже нужно поговорить с Мато.

Нахмурившись чуть сильнее, Коул снова обводит нас взглядом, а затем разворачивается и уходит обратно к лестнице. Когда под его ботинками начинают скрипеть ступеньки, я судорожно выдыхаю.

Мато с любопытством в глазах провожает взглядом Коула, но если он и заметил напряжение, повисшее между нами, то ничего не говорит.

– Давай поговорим здесь, – предлагает он и направляется к открытой двери.

Комната завалена палатками, спальными мешками и различным снаряжением для выживания. В центре комнаты стоит пустой стол, вокруг которого расставлено несколько стульев. Мато ставит металлический портфель на пол и отодвигает для меня стул. Я молча опускаюсь на него, а он садится рядом, поднимает портфель к себе на колени и спокойно смотрит на меня.

– Как твоя рука? – спрашивает он.

Черное стекло его маски кодировщика медленно светлеет, пока не становится почти прозрачным. Его левый глаз кажется более тусклым, а бровь изогнута. На лбу виднеются несколько рядов маленьких черных портов, где провода врезаются в череп.

Я перевожу удивленный взгляд на руку, потому что успела забыть о панели. Но как только вспоминаю о ней, боль тут же возвращается.

– Еще болит.

Он кивает, а затем несколько секунд просто всматривается в мое лицо, мне становится неуютно.

– Ты меня помнишь? – спрашивает он.

Я открываю рот, но не знаю, что сказать. От того, что сквозь маску прекрасно видно лицо Мато, этот момент кажется мне чем-то сокровенным, словно сейчас он обнажает передо мной душу.

– Ну… да, – говорю я. – Но ничего конкретного. Твое лицо показалось мне знакомым, и я уверена, что она тебя знала.

– Она, – произносит он, растягивая слово и как бы прислушиваясь к его звучанию. А затем откидывается на спинку стула. – Да. Мы начали общаться, как только я появился в «Картаксе». Я изучал алгоритмы Лаклана и заметил, что она подделала некоторые файлы. Я понял, что она неординарная личность, поэтому отыскал ее и уговорил кодировать вместе. Мы разработали десятки различных кодов.

Я хмурюсь, и любопытство продирается через пелену неопределенности, которая возникла после подслушанных слов Коула.

– Но она же жила в лаборатории «Проекта Заратустра». Была пленницей. Как она с тобой общалась?

Он взмахивает рукой:

– Она много лет знала, как выбраться в Интернет. Мы иногда встречались в виртуальной реальности, но в основном просто делились кодами. Я даже не догадывался, где она на самом деле и что ее удерживают взаперти. Пока не стало слишком поздно.

Я наклоняюсь вперед:

– Ты говорил с ней после побега?

– Нет, она никогда мне не писала. Как много ты помнишь?

Я опускаю глаза и обвожу пальцами свежие кровавые полумесяцы на своей ладони.

– Не многое. Воспоминания разрозненные, но шесть месяцев после ее побега просто… исчезли, и именно этот период мне хочется вспомнить больше всего. Именно тогда Лаклан изменил меня и начал воплощать в жизнь свой план. Мне кажется, что если я смогу понять, что и почему он сделал, то у нас появится шанс найти его.

– Ну, – щелкая застежками на металлическом портфеле, говорит Мато, – вполне вероятно, что это поможет.

Портфель открывается, и я вижу мягкую обивку, на которой лежит футляр из черного стекла. Он напоминает маску Мато, но форма другая, в виде гладкого цилиндра. Манжета. Она крепится на предплечье и соединяется с панелью. Я видела несколько подобных раньше, но эта немного отличается.

– Это моя, – говорит Мато. – Я уже давно подключил маску, но все еще храню ее на крайний случай. Она немного большая для тебя, но подстроится под твой размер.

Я наклоняюсь вперед и чувствую, как провода в руке начинают извиваться под кожей, отчего с губ срывается крик боли. Мато бережно, словно сокровище, поднимает ее и открывает, нажимая на неприметное место. Внутри манжеты ряды серебряных портов, вплавленных в черное стекло. Я опускаю взгляд на руку и оттягиваю повязку, чтобы взглянуть на ряды воспаленных ран на коже. Они идеально подходят под отверстия в манжете.

– Когда я увидел, что из твоей руки вырвались провода, то сразу понял, что они для нее, – говорит Мато и опускает манжету на стол. – Порты уникальны и подходят лишь для этой модели. Цзюнь Бэй всегда говорила, что хотела себе такую. Не знаю, почему провода появились во время взлома импланта, но рад, что это случилось. Эта манжета пригодится нам, когда мы войдем в Энтропию.

Я смотрю на футляр из черного стекла и вспоминаю урывками. Стекло на коже. Как подключается к разъемам панель.

– Что она может?

Мато протягивает мне манжету:

– Проверь сама.

Провода в моей раненой руке отчаянно дергаются. Я снимаю повязку полностью, а затем аккуратно поднимаю манжету. Она немного длинновата для меня, но с одной стороны виднеется небольшой загиб, куда прекрасно впишется тыльная сторона локтя. Я верчу стекло в руках, а затем опускаю на стол и раздумываю. Вероятно, прикрепить к своему телу что-то, принадлежавшее человеку, которого я встретила недавно, не самая лучшая идея, но мне хочется понять, что, черт возьми, происходит с моей панелью. А с помощью этой манжеты я смогу в этом разобраться. Поэтому делаю глубокий вдох и прижимаю предплечье к изогнутому черному стеклу.

Все происходит мгновенно. Из-под только зажившей кожи вновь вырываются провода, и я не могу сдержать крик боли. Манжета защелкивается на руке и сжимается, пока между ней и кожей не остается и миллиметра. Раздается треск, а затем жесткое стекло делится на сегменты от предплечья до запястья. Боль от кабелей становится еле терпимой, но через мгновение наступает холодное и сладостное оцепенение.

Перед глазами начинает мерцать.

А затем всплывает интерфейс беспроводного модуля, и теперь он выглядит по-другому. Вместо обычного списка беспроводных соединений они теперь высвечиваются у источников, когда я поворачиваю голову. От манжеты вдаль разлетаются импульсы, слегка подсвечивая маску Мато, его панель, а также панель управления кондиционером, встроенную в стену. Я оглядываюсь вокруг и вижу еще множество других мерцающих источников, которые раньше находились вне радиуса действия моего модуля беспроводного соединения – тоненькие контуры вокруг камер в других комнатах, яркий свет примерно там, где стоит джип.

– Она увеличивает радиус беспроводного сигнала, – говорю я.

Неудивительно, что Цзюнь Бэй хотела эту манжету. Она совершенствовала искусство взлома сетей и панелей на тех, к кому могла подобраться. А с этой манжетой ее подопытных становилось больше. Я поворачиваю голову и вижу джип, «Комокс», беспроводной уличный фонарь вдалеке.

Самый далекий сигнал, который я получаю, расположен примерно в полутора километрах от меня.

– Да, она действительно это делает, – говорит Мато. – Но не только.

Я поднимаю руку и чувствую, как растягивается манжета на моей коже. Перед глазами вспыхивает меню. Это не интерфейс моей панели, а что-то новое. Передо мной отражаются установленные алгоритмы, а гора кодов Цзюнь Бэй рассортирована по папкам и базам данных. Тут же всплывает сообщение с предложением провести сканирование ДНК и обновить некоторые из алгоритмов. Я сосредотачиваю взгляд на иконке с мотком кабеля, и из манжеты, извиваясь как змея, выскальзывает серебристый провод.

Это считывающий кабель с иглой на конце.

– Черт возьми! – говорю я. – Это еще и генкит?

Мато усмехается:

– А еще манжета поможет тебе контролировать имплант. Ее программное обеспечение намного сложнее, чем все, что ты сможешь запустить в своем теле.

– Это… это потрясающе.

Я сжимаю пальцы в кулак. Я больше не чувствую боли от проводов, только прикосновение прохладного стекла к коже. И что-то в этом кажется знакомым и невероятно правильным. Это не ощущается так, словно я подключилась к чему-то, а скорее как часть моего тела, которой меня лишили.

– Цзюнь Бэй, наверное, носила ее, – говорю я. – Она так естественно ощущается.

Мато кивает:

– Я вижу, но в записях «Картакса» нет упоминаний, что она использовала манжету в лаборатории. А значит, это случилось после того, как она ушла.

– Те полгода, – проводя пальцем по швам на стекле над запястьем, бормочу я. – Они просто… исчезли.

Мато защелкивает портфель.

– Звучит так, словно их стерли.

Я поднимаю глаза:

– Стерли?

Он кивает:

– ЭРО-86 можно использовать как нейроподавитель, а можно полностью стирать им воспоминания. В «Картаксе» так иногда поступают с тайными агентами. Он уничтожает последние образовавшиеся нейроны в мозгу и стирает память в обратном порядке. Если запустить его на несколько минут, то ты забудешь последнюю неделю. Подержишь чуть дольше – и уже недосчитаешься нескольких лет. А раз ты ничего не помнишь из тех шести месяцев, то, скорее всего, это с тобой и сделали.

Я откидываюсь на спинку стула. Он прав – похоже, кто-то стер воспоминания об этих шести месяцах. Но почему именно они, почему воспоминания о них не подавили, как и все остальные? И зачем Лаклан давал мне эту манжету? Если бы Цзюнь Бэй была его пленницей, он бы контролировал все ее действия.

Так почему он дал ей манжету, которая сделала ее более сильным хакером?

– Скорее всего, ты не сможешь вернуть эти воспоминания, – говорит Мато. – Но если ты носила такую манжету раньше, то, вероятно, жила где-то неподалеку отсюда. Их нельзя купить за деньги, только с помощью кода, потому что их разработал тот же человек, который создал твой имплант и мою маску.

– Регина, – выдыхаю я.

Он кивает.

– Возможно, у нее ты сможешь отыскать некоторые ответы.

Я разглядываю интерфейс, а беспроводной сигнал от манжеты гудит в моих чувствах. Мато в одном этом разговоре рассказал мне больше, чем я узнала за прошлую неделю. А еще дал мне генкит. Я открываю рот, чтобы поблагодарить его, но в коридоре раздаются шаги, и в комнату заходит Коул. При виде меня выражение его лица становится мягче, но я не отвечаю на его улыбку. В голове все еще не укладывается подслушанный мной разговор с Анной.

– Все загружено в джип, – говорит он, но резко замолкает, когда замечает манжету на моей руке. – Что это такое?

– Криптоманжета, – говорю я. – И генкит. Вот для чего были те провода, что вырвались из руки. Думаю, Цзюнь Бэй носила такую после того, как сбежала из лаборатории.

Коул смотрит на черное стекло, обхватывающее мою руку.

– Зачем тебе это?

– Ты серьезно? – спрашиваю я. – Без генкита я бесполезна. Только кодами я могу защитить себя.

– Почему мы не можем найти такой же, как у тебя был? – спрашивает Коул.

– Мне нравится этот, – расстроенно говорю я. – Это всего лишь манжета.

Он переводит взгляд с меня на Мато.

– Отлично. Это не моя рука. Если вы готовы, то мы можем ехать.

Он разворачивается и уходит. Я провожу пальцами по черному стеклу манжеты, а затем поворачиваю руку, чтобы лучше ее рассмотреть. Не знаю, почему Коул так расстроился, увидев ее. Эта штука может стать лучшим оружием, которое у нас есть. Файл «Косы» все еще хранится у меня в панели, и теперь я могу отправить его любому в радиусе полутора километров. Конечно, мне не хочется никому вредить, но меня немного успокаивает, что я могу это сделать.

Только, видимо, Коул так не считает.

– Он боится тебя, – говорит Мато, провожая взглядом Коула.

Его маска снова темнеет.

Я убираю пальцы от гладкого стекла.

– Почему ты так считаешь?

– Я понял это в лаборатории, когда ты убила солдата. Он испугался того, на что ты способна. Они все боялись тебя, даже Бринк.

– А ты?

Мато качает головой:

– Нет, я не боюсь. Знаю, ты не помнишь этого, но мы кодировали с тобой вместе много лет. И в тот момент я даже не поверил своим глазам, потому что считал это невозможным. Сейчас я словно вижу тебя впервые.

Я медленно поднимаю на него глаза, но тут меня охватывает дрожь, а вверху перед глазами загорается сигнал тревоги. Надпись белыми буквами гласит: «Фоновое сканирование». Манжета засекла что-то вдалеке. Я поднимаю глаза и, не задумываясь, словно делала это тысячи раз, запускаю импульс, от которого все подсвечивается вокруг – камеры, микрофоны, открытые соединения.

– В чем дело? – спрашивает Мато.

Я сужаю глаза и вглядываюсь в три ореола, загоревшиеся в потолке надо мной. Они слабые и маленькие. Высоко над нами, в небе.

– Дроны, – вставая из-за стола, говорю я. – Кто-то нас нашел.

Глава 14

Мато встает со стула, и на его маске загорается огонек.

– Я тоже их вижу.

Я смотрю на светящиеся пятна и принимаюсь сканировать их беспроводные сигналы с помощью манжеты. Над нами парят три беспилотника, но я не могу определить, что это за модели и есть ли у них оружие. Нет никаких намеков на то, кто их послал – «Картакс», Энтропия или вообще Лаклан. Перед глазами высвечивается подробная информация о сигнале для взлома, но я даже не представляю, как это сделать.

Мне даже на ум не пришло, что это можно сделать, пока они летят.

– Мы должны предупредить остальных, – говорю я. – Они под прицелом.

Я отступаю от стола и направляюсь в коридор. Меня охватывает спокойствие от тяжести манжеты на руке. Такое же чувство я испытывала, когда спала в обнимку с винтовкой Лаклана в хижине. Заряженное и готовое к бою оружие. Я не могу не задуматься, ощущала ли это Цзюнь Бэй, когда носила ее.

Посылая еще один импульс, чтобы выследить дронов, я прохожу мимо дверей и поднимаюсь по заметенной песком лестнице, ведущей на первый этаж здания. Они все там же и все так же медленно кружатся над убежищем. А значит, наблюдают за нами.

– Скорее всего, они из Энтропии, – говорит Мато, следуя за мной по пятам. – Наверное, разведчики. Мы же сами хотели, чтобы нас обнаружили и отвезли к Регине. Все идет по плану. Они просканируют нас и улетят на базу, а затем кто-нибудь отправится на наши поиски.

– Может быть, – вылезая из люка, говорю я. – Но мне не нравится, что остальные на улице.

Песок, залетевший с улицы, скрипит под ботинками. Я подхожу к двери и, остановившись, выглядываю наружу. Коул с Леобеном стоят у задней двери джипа, Анна сидит на капоте, подняв лицо к солнцу. Никто из них, кажется, не заметил беспилотников, бесшумно парящих над нами. На мгновение меня удивляет, что я заметила их раньше трех тайных агентов, но потом я вспоминаю о манжете на моей руке.

Видимо, в ней стоит беспроводной сканер намного лучше, чем у них.

– Ребята! – кричу я из коридора.

Я шагаю к двери, но тут одна из точек резко приближается. Раздается свист, и что-то врезается в мою руку. Закричав и прижав руку к груди, я отскакиваю далеко назад. Мато с широко раскрытыми глазами подхватывает меня, чтобы затащить в здание, но еще один свист пронзает воздух, и что-то врезается уже в его руку.

Он кричит от боли, и мы вместе валимся на пол в коридоре. Что бы ни ударило меня, я чувствую скорее не боль, а жжение, что еще хуже. На руке между большим и указательным пальцами набухает шишка вокруг крошечной точки от укола. Я отползаю подальше, пытаясь скрыться от дронов. Чем бы в нас ни стреляли, это не должно было нас ранить.

Это должно было вживиться в нас.

Коул вскидывает голову, его глаза чернеют. Он оглядывается и, открыв двери джипа, достает винтовку. Я пытаюсь крикнуть ему, чтобы он спрятался…

Но как только открываю рот, пустыня исчезает.

Проморгавшись, я оглядываюсь по сторонам и тут же встаю. Мы с Мато больше не в убежище, а в высокой округлой комнате без окон. Бетонные стены украшают горшки с вьющимися растениями и сотни металлических клеток, в которых сидят животные – птицы, змеи, ящерицы. Их крики разносятся по воздуху.

– Что за чертовщина? – выплевываю я, пытаясь успокоить колотящееся сердце.

Это похоже на вспышки воспоминаний, вот только сейчас со мной Мато.

– Все в порядке, – вставая и отряхиваясь, говорит он. Прядь его черных волос выбилась из косы и теперь падает на маску. – Мы все еще в пустыне. Это смоделированный виртуальный мир. Регина хочет поговорить с нами.

Все еще пытаясь отдышаться, я прижимаю руку к груди и осматриваю комнату. А затем тянусь туда, где должна находиться стена в убежище, и упираюсь в твердую, невидимую поверхность. Под ногами скрипит песок, хотя подо мной гладкий, блестящий бетонный пол. Все выглядит очень реалистично, а отрисовка изображения невероятно плавная, я шагаю вперед, осматривая стены.

Кажется, будто я прошла через портал и очутилась в совершенно другом месте.

– Где мы? – выдыхаю я, потирая руку в том месте, куда меня подстрелили.

Жжение прошло, но шишка не рассосалась.

– Это лаборатория Регины, – говорит Мато, поправляя куртку.

Она отличается от той, что была на нем еще минуту назад – простая черная куртка. Я опускаю глаза и осматриваю себя. На мне серые штаны «Картакса» и чистая черная майка. Кожа на руках гладкая и чистая, распущенные волосы раскинулись по плечам.

В убежище не было VR-камер, чтобы записать и отправить наши изображения Регине. А значит, это трехмерный образ, который генерируется моей панелью на основе информации о моей внешности. Внезапно мне приходит на ум пугающая мысль, что в образе могли сохраниться черты Цзюнь Бэй, поэтому я судорожно ищу отражающую поверхность. Но из стеклянной двери шкафа на меня смотрит мое собственное лицо.

Я даже не ожидала, что так обрадуюсь при виде моих черт и черт Лаклана.

Обернувшись, я осматриваю комнату. Она огромная, и крики животных эхом отражаются от изогнутых стен. Здесь собраны, наверное, сотни различных видов, в том числе и десятки разных голубей. Это определенно лаборатория, но она не похожа ни на одну из тех, что я видела раньше. Черные лабораторные столы с полками, забитыми стеклянной посудой и контейнерами с образцами, тянутся вдоль стен. Пол слегка скошен к огромному темному отверстию в центре пола, закрытому решеткой. Над ним висит стальная платформа с цепями. Похоже, она предназначена для того, чтобы опускаться через отверстие вниз. С одной стороны комнаты тянется широкий коридор, в котором что-то вроде оранжереи: вдоль стен в несколько рядов клумбы, на которые капает вода, а затем стекает ручейками в канализационное отверстие на полу.

Здесь столько природы, жизни и цвета, что эта лаборатория совершенно не походит на те стерильные и захламленные помещения, в которых я привыкла работать. В соседней комнате видны арка с цветущими виноградными лозами и небольшой алтарь с красными свечами, фотографиями в позолоченных рамках и чашей с фруктами. У стены стоит огромный терминал для кодирования, напоминающий модели, которые я видела в «Картаксе». К нему подсоединены гудящий генкит и четыре цилиндрических стеклянных резервуара, заполненных пузырящейся прозрачной жидкостью.

А в них четыре человеческих тела.

– Черт побери, – глядя на резервуары, говорю я. – Почему она держит эти тела здесь?

Их кожа в каких-то пятнах, а невидящие глаза открыты. Они выглядят как безволосые подростки, плавающие в серых скафандрах.

– Это не тела, – раздается рядом с нами тихий голос. – Они живы, и мне нравится думать, что они нас слышат, поэтому я бы предпочла, чтобы ты их не оскорбляла.

Я поворачиваюсь и отступаю назад, когда из коридора выходит женщина с двумя охранниками. Я никогда не видела ее раньше, даже на фотографии, но не сомневаюсь, что это Регина. Ее кожа покрыта блестящими чешуйками красивых оттенков черного и зеленого леса, а на лице их рисунок напоминает перевернутую корону. Ее глаза так же черны, как и чешуя вокруг них, скулы заостренные и угловатые, а с плеч струится шелковое платье, шлейфом собираясь у ног. Между чешуйками светятся маленькие точки кобальтового цвета, словно на ее коже мерцают звезды. Она низенькая – даже по моим меркам, – с длинными иссиня-черными волосами, ниспадающими на плечи и увенчанными хрустальной тиарой. Вокруг ее шеи обвилась белая змея, а на плече сидит ворон.

Она целиком и полностью великолепна.

Некоторые хакеры, которых я видела на базе в Саннивейле, тоже сильно изменили свои тела, но ни один из них не сравнится с Региной. Все они выглядели как люди, запустившие определенный алгоритм, а она – словно превратила себя в совершенно другой вид. Каждое изменение, которое она вносила, было продуманным и безукоризненным – например, чешуйки у ее глаз и рта чуть меньше, как и бывает в природе. Такие детали она, наверное, прописывала в коде не один месяц. Когда она вошла, два охранника замерли в коридоре. На них серая военная форма, но они ничем не напоминают солдат «Картакса». Тело женщины покрыто бледным густым мехом, а вместо ногтей когти. У мужчины маска кодировщика, как у Мато, но у него она закрывает весь лоб и оба глаза.

– Сомата, – подходя к нам, мурлычет Регина. Ее движения пугающе плавные и грациозные. – Как я рада снова тебя видеть. Но, надеюсь, ты не забыл, что тебе не стоит появляться в городе.

Мато мрачнеет:

– Чем ты в нас выстрелила, Регина?

– Ничем таким, что причинит тебе боль, пока ты ведешь себя хорошо. – Она подходит к одному из лабораторных столов и снимает змею с плеч, а затем, воркуя, опускает ее в одну из клеток. – Мы называем это долгоносиками. Они маленькие, но очень действенные. А еще они активируются в зависимости от местоположения. И если вы попытаетесь попасть в город, то долгоносики впрыснут в ваше тело смертельную дозу нейротоксина[8]. – Она поворачивается, снимает ворона с плеча и сажает себе на запястье. – И я бы на вашем месте не пыталась их удалить. Это может оказаться последним, что вы сделаете. Пока долгоносики спят, вам ничего не угрожает, но если они активируются, то вам лучше развернуться и убраться подальше.

– Мы пришли, чтобы попросить о помощи, – говорит Мато.

– Ты, как всегда, сразу переходишь к делу, Сомата, – укоряет Регина. – Так дела не делаются, мой дорогой. Но если ты хочешь попасть в мой город, то мы можем заключить сделку. Поживем – увидим. – Ее черные глаза впиваются в меня. – Я ведь еще даже не познакомилась с Катариной. Ты предпочитаешь использовать это имя?

Я обмениваюсь с Мато взглядами.

– Так меня зовут.

– Я знаю, кто ты, – поглаживая чешуйчатыми пальцем клюв ворона, говорит она. – Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь. «Проект Заратустра» и то, что с тобой и другими детьми делал Лаклан, одна из самых ужасных вещей, о которых я слышала. Жестоко использовать людей для подобных экспериментов.

Я перевожу взгляд на тела в баках, и она тоже поворачивается к ним.

– О, это не подопытные, – говорит она. – Я их спасла. Их создали в «Картаксе», но эксперимент провалился, и эти бедняжки родились без присущего людям интеллекта. Они немного соображают, но в основном одни рефлексы, а еще они иногда двигаются под музыку, но практически ни на что самостоятельно не способны.

Мурашки бегут по спине, когда я смотрю на тела в баках.

Один из них шевелится, и его нога дергается. Я тут же отворачиваюсь и вздрагиваю. Не представляю, каково это жить в стеклянной тюрьме, не имея возможности передвигаться, но, может, все ощущается не так плохо, если ты вообще не знаешь, каково это.

Регина почесывает ворону шею и задумчиво смотрит на тела.

– Они всегда напоминают мне о том, почему я основала этот город. Ученые «Картакса» любят экспериментировать на людях, но им не нравится, когда люди экспериментируют на себе. Идеология Энтропии прямо противоположна. В «Картаксе» хотели проводить эксперименты на этих детях, поэтому я и забрала их с собой.

– Подожди, ты работала в «Картаксе»? – спрашиваю я.

Регина переводит взгляд с меня на Мато и обратно.

– Да, конечно. Сомата не рассказал тебе? Я устроилась туда сразу после колледжа и работала с Лакланом много лет.

Я смотрю на Мато. Он не рассказывал, что Регина работала с Лакланом. Если она сотрудничает с ним, то план обречен на провал. Мы проиграли. Над нами парят дроны, а в моей руке прячется смертельное оружие.

Возможно, мы уже попали в ловушку, которой я так боялась. Видимо, Регина догадывается, что меня так шокировало, и взмахивает рукой:

– Не волнуйся, дитя мое. Я не помогаю ему сейчас. Мы с Лакланом поругались, когда я уходила из «Картакса», и уже давно не общались. – Она прислоняется к лабораторному столу, отбрасывает волосы с плеча и снова усаживает на него ворона. Он хлопает крыльями и переступает лапками, чтобы устроиться поудобнее, вглядываясь в нас с Мато своими маленькими черными глазками. – Я так понимаю, вы здесь не ради птиц?

Мато склоняет голову:

– Птиц?

Ее лицо озаряется:

– Разве ты ничего не слышал? Сегодня вечер возвращения на родину. Соберется несколько миллионов голубей – прекрасных, со светящимися перьями. Мы устраиваем вечеринку, чтобы полюбоваться на них. Все нарядятся и будут сиять. Соберется самая красивая стая, которая у нас когда-либо была. А ведь даже не мы создали их. Они сформировали светящийся ген самостоятельно. Разве природа не прекрасна?

Я недоуменно переглядываюсь с Мато. Он говорил, что Регина оторвана от происходящего в мире, но я не думала, что она будет такой. Она явно что-то знает о плане Лаклана и наверняка слышала о новой вспышке вируса, но ее заботит лишь вечеринка голубей.

– Мы пришли сюда из-за вакцины, – говорит Мато. – И ищем Лаклана. Это очень важно.

– Тогда тебе следовало позвонить, – укоряет она. – Прошло много лет, а я не слышала от тебя ни слова.

– Ты прогнала меня, – возмущается Мато.

Она поворачивается к нему:

– Но ты все равно мог позвонить. Я не знала, жив ты ли мертв.

Мато вздыхает:

– Ты знала, что я жив, Регина.

Я в замешательстве перевожу взгляд с него на Регину. Они разговаривают друг с другом, как мать и сын.

– Вы родственники?

Регина вскидывает голову и, приподняв бровь, смотрит на меня.

– Нет. Но я знаю Мато с самого рождения. Его родители работали со мной в Энтропии. Сейчас они живут в бункере, и, уверена, им он звонит.

Мато запрокидывает голову и в отчаянии закрывает глаза.

– Не ты ли говорила, что я изгнан под страхом смерти?

– О, тебе пришлось уйти, – объясняет она. – И не только из-за твоего маленького переворота. Мы неспроста не допускаем детей в Энтропию, и мне не стоило делать для тебя исключение. Это город радикальных идей, но все жители поддерживают их. Тебе не предоставили выбора, но не стоило забирать его у тебя. – Она оценивающе оглядывает его с головы до ног. – Тебе было необходимо уехать и познакомиться с другими мировоззрениями.

Мато проводит рукой по лицу:

– Да, да, личное развитие. Я помню. Слушай, нам нужна твоя помощь. Появился новый штамм вируса, и он сопротивляется вакцине.

– Да, знаю, – повернувшись к другой клетке, говорит она. Распахивает дверцу и снимает ворона с плеча. – Некоторые из моих людей пытались получить образец, но не смогли. Да и уровень заражения низкий. Я не беспокоюсь об этом.

– Но инфекция распространяется, – возражаю я. – Это очень опасно. Вирус может мутировать, если его не остановить.

– Ты говоришь, как Лаклан, – вздыхает она. – И предупреждаю твой вопрос: нет, я не знаю, где он. Я пыталась исправить вакцину. Мне бы тоже хотелось, чтобы мои люди были защищены от этой маленькой вспышки.

– Эта маленькая вспышка может стать огромной, – говорит Мато. – Да, еще мало кто заразился, но вирус ничто не сдерживает. Нам дали три дня в «Картаксе», чтобы найти Лаклана и исправить вакцину, иначе они запустят протокол «Всемирного потопа».

Регина замирает, а ее рука застывает на прутьях клетки, но затем она качает головой, будто отгоняет эту мысль.

– Бринк этого не сделает, – говорит она. – Уверена, Лаклан пришлет ему код. Это просто ссора старых друзей.

– Это реальность, Регина, – отрезает Мато. – Люди умирают от вируса, а в «Картаксе» всерьез обсуждают протокол «Всемирного потопа». У Бринка теперь есть «Коса», и он воспользуется ей. Ты слишком долго прожила в своем пузыре.

– Может, это ты слишком долго пробыл в «Картаксе», – резко отвечает она. – Очевидно, вся загвоздка в «Нулевом коде», который Лаклан добавил при расшифровке.

– «Нулевой код»? – переспрашиваю я.

Она явно говорит о тех четырех миллионах строк, которые добавились к вакцине, – присоединенная процедура Лаклана.

Регина кивает:

– Да, «Нулевой код». Путеводитель человеческого разума. Я разрабатывала свою версию много лет, но, судя по тому, что мне уже удалось разобрать, она не такая продвинутая, как у Лаклана. Мы изменяли наше тело десятилетиями, но никогда не могли изменить наш мозг. И я безумно рада, что ему удалось создать алгоритм, который позволит нам это делать.

Меня распирает смех. У меня на руке манжета, а в мозгах имплант, разработанные Региной. Она возглавляет город, населенный генхакерами, которые считают ее своей королевой. Она, наверное, один из самых инновационных инженеров в истории человечества.

Но при этом совершенно не от мира сего.

– Лаклан не хочет, чтобы мы это делали, – говорю я. – Он добавил этот код к вакцине, чтобы повлиять на сознание каждого человека на земле. Это не инструмент, которым мы можем воспользоваться, а оружие, которое он запустит, чтобы изменить нас, потому что считает нас несовершенными.

Регина выглядит искренне удивленной:

– Вы в этом уверены?

– Конечно, я в этом уверена. Мато, покажи ей записку.

Его глаза стекленеют, и между нами вспыхивает записка, которую Мато обнаружил во время взлома импланта. Меня снова пробирает дрожь до костей, когда я вижу последнюю строчку: «Для человечества наступила новая эра, и мир уже никогда не станет прежним».

Регина долго в тишине смотрит на записку, а затем разворачивается и принимается расхаживать по комнате.

– Я хорошо знаю Лаклана, он идеалист, но даже для него это слишком. – Она задумывается, словно просчитывает что-то в голове. – Мы должны найти способ связаться с ним.

– Он в твоем городе, – говорю я.

Она поднимает голову:

– Почему ты так думаешь?

– Потому что у меня в голове стоит один из твоих имплантов с маячком, сигнал которого привел нас сюда.

Прищурившись, она всматривается в мое лицо, а затем поворачивается к стоящей у двери охраннице, покрытой бледным мехом:

– Медведица!

Она делает шаг вперед, сжимая в когтистых руках винтовку:

– Да, мэм.

– Отправь дронов патрулировать входные тоннели. – Регина подходит к шкафчику над одним из лабораторных столов и проводит пальцем по черной линзе, встроенной в дверь. А затем достает оттуда металлическую коробку. – Достань все записи с камер видеонаблюдения в городе и просмотри их. Возможно, он вновь изменил черты лица, поэтому все тщательно проанализируй. – Она открывает коробку и достает обойму с какими-то странными пулями. – Если вычислишь его, попробуй подстрелить вот этим.

– Да, мэм.

Медведица делает шаг вперед и берет обойму, а затем разворачивается и быстро выходит из лаборатории.

– Что в той обойме? – спрашивает Мато.

– Долгоносики, – закрывая коробку и стискивая ее в руках, говорит Регина. – Только твой запрограммирован держать тебя подальше от города, а эти не выпустят Лаклана из него, если нам удастся его подстрелить.

– Так ты поможешь нам найти его? – спрашивает Мато.

– Я этого не говорила. Его найду я, – отвечает она. – Не думаю, что он так ужасен, как вы считаете, но это убедило меня поговорить с ним.

– Тогда впусти нас в город, – просит Мато. – Мы сможем помочь.

– Ты все еще изгнанник, – говорит Регина. – Хотя, возможно, я разрешу тебе ненадолго сюда попасть. В обмен на кое-что.

– Ты не в том положении, чтобы торговаться, – отрезал Мато. – Протокол «Всемирного потопа» убьет тебя и твоих людей. Даже если ты мне не веришь, так рисковать глупо.

– Это мой народ, – скрестив руки, говорит она. – И я буду поступать так, как захочу.

– Хорошо, – вздыхает Мато. – Что тебе нужно? «Комокс»? Какой-то код? Я смогу достать тебе это к концу дня.

Размышляя, Регина приподнимает голову:

– Я возьму Катарину.

Я отступаю назад, ударяясь локтем о невидимую стену убежища.

– Что значит «ты возьмешь меня»?

– Твоя ДНК уже давно очаровывает меня, – объясняет она. – И я десятилетиями бьюсь над способом изменить естественную ДНК людей.

– Я думала, что в этом городе запрещено проводить эксперименты на людях, – говорю я.

– О, так и есть, – подтверждает она. – По крайней мере, против их воли. Но ты станешь не испытуемым, а одним из ученых. Я видела твои коды. И знаю, что ты способна проводить исследования на собственном теле. Я просто буду контролировать и направлять тебя. Приходи и поработай со мной в этой лаборатории, пока твои друзья ищут Лаклана. Вы все станете желанными гостями в Энтропии. Возможно, тебе здесь даже понравится.

– Она не разменная монета, – говорит Мато. – И тоже часть этой миссии.

– Кажется, твоя миссия провалилась, раз ты не можешь попасть в город.

Мато поднимает руки вверх:

– Я не променяю Катарину на возвращение домой и твое спасение. Мне жаль, что я пытался устроить переворот, но сейчас ты в опасности – все жители города в опасности. Но если ты не понимаешь этого, то явно не заслуживаешь быть их лидером.

На лице Регины вспыхивает боль, но она тут же отворачивается.

– Отлично, – скрестив руки на груди, говорит она. – Если ты так считаешь, то явно не нуждаешься в моей помощи. Можешь возвращаться в «Картакс» и сказать Бринку, что я сама исправлю вакцину.

Она взмахивает рукой, и лаборатория исчезает.

Глава 15

Я моргаю и переношусь обратно в убежище. После разрыва сеанса VR-связи очертания медленно становятся четкими. Коул хватает меня за руку, и я невольно вздрагиваю от прикосновения. Он тут же отпускает меня, озадаченный моей реакцией.

Мато опирается на стену, чтобы не упасть, и качает головой, пытаясь прийти в себя. Леобен и Анна молча стоят напротив нас. Скорее всего, они простояли тут все время, слушая нас.

– Это было похоже на дерьмовое шоу, – говорит Анна. Она поднимает руку и показывает на маленький след от укола в центре одной из татуировок. – В плане Центрального штаба есть пункт о том, чтобы получить пулю и покинуть город?

– Нет, – отвечает Мато. – Это не должно было случиться. С ней стало сложнее, чем раньше, когда я жил здесь.

– Она предложила нам сделку, – говорю я. – Вы заходите в город, а она работает со мной и изучает мою ДНК.

– Да, мы это уже поняли. Но я согласен с Мато – ты не разменная монета, – возмущается Коул. – Если она сотрудничает с Лакланом, а ему нужна твоя ДНК, то как только ты переступишь порог ее лаборатории, он тут же завершит свой план. Ты не можешь всерьез думать над этим.

Я потираю след от укола на тыльной стороне ладони, глядя на Мато. В глубине души я понимаю, что безумно опасно соглашаться на сделку Регины: если она и в самом деле сотрудничает с Лакланом, то дать ей доступ к моей ДНК равносильно тому, что дать ее и ему. Я боялась попасться в ловушку, и это, вероятно, самая явная ловушка, которую можно представить.

Чересчур явная.

– Не думаю, что она с ним сотрудничает, – говорю я. – Похоже, она понятия не имеет о том, что происходит. И прямо сейчас организует вечеринку. Ей хочется изучить мою ДНК, но не думаю, что она сделает что-то против моей воли. Мато говорил, что валюта в Энтропии – код, и, думаю, она просто предложила сделку на тех условиях, к которым привыкла.

– Ты всерьез думаешь над ее предложением? – спрашивает Мато.

– Да. Я не в восторге от него, но в ее распоряжении беспилотники, охранники и камеры. Она может помочь нам найти Лаклана.

Коул качает головой:

– Она просто хочет проводить на тебе эксперименты. Уверен, она причинит тебе боль. Ты не можешь доверять этим людям. Они все одинаковые.

Я замираю, все еще держа палец на ранке.

– Что значит «этим людям»? Ты имеешь в виду кодировщиков?

Коул качает головой:

– Ты знаешь, что я имею в виду.

Но я в этом не уверена. Я тоже кодировщик, и, судя по его словам, мне он тоже не доверяет.

– Решать Катарине, – говорит Мато, и в его голосе слышится надрыв. – Она может защитить себя. И прекрасно это продемонстрировала, когда воспользовалась «Косой», чтобы вытащить тебя и Леобена из лаборатории.

Коул переводит взгляд с меня на Мато и обратно.

– Ты не можешь пойти на эту сделку. Это безумие. Я звоню Бринку.

– Он больше не выходит на связь, – говорит Мато. – Чего и следовало ожидать после угроз Катарины.

– Что? – переспрашиваю я. – Неужели он всерьез решил, что я могу убить его с помощью коммуникатора? Я же блефовала.

– Ну, как видишь, это сработало, – говорит Мато. – Он заблокировал соединение, поэтому я самый высокопоставленный офицер Центрального штаба, с которым вы можете сейчас связаться. Думаю, у нас еще есть шанс попасть в город и без Регины, но если этот вариант не сработает, то только Катарине решать, соглашаться на сделку или нет.

– А как еще мы сможем туда попасть? – поднимая руку, спрашивает Леобен. Между его большим и указательным пальцами, как и у меня, виден след от укола. – Я довольно неплохо разбираюсь в технике, но даже не представляю, как удалить эту штуку.

– Я кое-кого знаю, – отвечает Мато. – Она в основном пишет алгоритмы для кожи. И работает на рынке возле ближайшего блокпоста. Предлагаю поехать туда и узнать, сможет ли она их достать. Хотя ее услуги стоят дорого. Нам придется отдать ей «Комокс».

– Чертовски выгодная сделка, – бурчит Леобен. – Надеюсь, ты понимаешь, что для нас это звучит так, будто мы должны отдать «Комокс» только потому, что ты не звонил своей мамочке.

– Регина мне не мать! – возмущается Мато.

– Заткнитесь, парни, – оттолкнувшись от стены, стонет Анна. – Поехали. Я хочу поскорее вытащить эту штуку из руки.

Леобен с Коулом осматривают здание, а затем мы все забираемся в джип и уезжаем. Коул с Анной заняли передние места. Леобен сидит посредине, скрестив ноги и прислонившись к задней двери, а мы с Мато друг напротив друга, прижавшись к боковым дверям джипа. Все молчат, но Коул с Анной время от времени фыркают от смеха, а значит, скорее всего, они переписываются. Я загружаю интерфейс коммуникатора, но там пусто – никакого приглашения в групповой чат, только список трансляций Новак из рассылки «Небес» и фотография кальмара в солнечных очках, которую Леобен прислал мне, пока мы летели. Что бы ни обсуждали Коул с Анной, они решили сделать это между собой.

Я все еще не знаю, что думать насчет их подслушанного разговора.

Они могут переживать, что я выкину что-нибудь безрассудное – я взорвала воздушный шлюз в «Хоумстейке» и вырубила Коула перед тем, как отправиться к Лаклану в лабораторию «Проекта Заратустра». А еще вытащила Коула с Ли из лаборатории, воспользовавшись смертельным кодом, хотя даже не догадывалась, что это он. Может, и не стоит удивляться, что Коул волнуется из-за того, что я могу завалить миссию.

Но даже если так, боль от его слов не становится меньше.

Когда мы выезжаем на дорогу, ведущую к Энтропии, Мато выпрямляется и смотрит в окно. Вдоль нее стоят рекламные щиты, предлагающие купить продукты питания. Дозы иммунитета, боеприпасы и пакеты для заморозки. Город и гору, на которой он построен, облизывает туман. Облака водяного пара слегка касаются металлических спиралевидных шпилей на высотных зданиях, покосившихся деревянных домов и стаю голубей, напоминающую огромную тучу, кружащую у вершины. Широкая и смертоносная полоса остротрава винного цвета, опоясывающая горы, поблескивает на солнце.

– Откуда здесь столько людей? – спрашивает Анна и наклоняется к лобовому стеклу для лучшего обзора, когда мы приближаемся к рынку.

Вокруг блокпоста полукругом стоят десятки столов, заваленных товарами, а над ними растянуты красно-белые навесы. Рядом расположились кафе с зоной отдыха и несколько торговцев, которые продают припасы с кузовов своих грузовиков. Тут, наверное, собралось несколько сотен людей. Я не видела такого количества с тех пор, как мы оказались в «Хоумстейке».

– Не все живут в городе, – объясняет Мато. – Многие обустроились здесь, в пустыне. Они используют рынок для обмена модулями и кодами. Большая часть этого уголка Невады наводнена генхакерами.

– Вот и пусть торчат здесь, – морщась, говорит Анна. – Не знаю, почему вы, люди, хотите превратиться во фриков.

Я не сдерживаюсь и закатываю глаза:

– Ты действительно только что назвала людей фриками, Анна? Сколько у тебя хромосом?

– Сорок шесть, – обернувшись, отвечает она. – Я единственная из нас, у кого верное количество. Ты действительно ничего не помнишь?

– Нет, – бормочу я. – Не все. Так что особенного в твоей ДНК? Какой дар у тебя?

Она мгновение смотрит на меня, а затем поворачивается к Коулу и обменивается с ним взглядами.

– Не знаю. Лаклан никогда мне не рассказывал.

Она говорит непринужденно, но что-то подсказывает мне, что это ложь. Я пытаюсь вспомнить данные из ее папки, которую хранил Лаклан. Там не было ничего существенного, только пара заметок о проблемах с кожей, которая была покрыта крошечными бугорками, а еще упоминалось о чрезмерном росте и размере некоторых органов.

Но существует множество мутаций, которые могут привести к подобным изменениям.

– Ты уверен, что хочешь лезть в эту толпу, Мато? – спрашивает Леобен, когда мы подъезжаем к рынку и, замедлившись, сворачиваем на парковку.

Люди, встречающиеся нам на пути, смотрят на джип, но абсолютно без любопытства. Это необычный автомобиль, но на нем нет ни одного значка «Картакса». Коул паркуется на пустое место, с которого прекрасно видно рынок.

– Я вижу девушку, которая нам нужна, – говорит Мато. – Пойду поговорю с ней. Катарина, будет проще, если ты отправишься со мной. Лаклан вроде знаменитости в Энтропии, и ты тоже после трансляции с расшифровкой вакцины. Думаю, не повредит, если ты подтвердишь, что это важно.

– Конечно, – бурчу я.

Заглянув в мешок с одеждой, которую собрал Леобен, я вытаскиваю синюю хлопковую футболку и натягиваю ее поверх майки «Картакса».

– Я пойду осмотрюсь, – говорит Анна. – Нам не помешают глаза с другой стороны рынка, а по первому взгляду на Коула и Ли сразу понятно, что они болванчики «Картакса».

– Ну спасибо, – язвит Леобен.

Мато косится на Анну:

– Честно говоря, ты будешь выделяться здесь больше остальных. В Энтропии тебя бы звали «эталоном» – кем-то, кто цепляется за традиционные взгляды на внешность человека. У Коула и Леобена хотя бы есть лей-линии. А ты выглядишь так, словно только что выбралась из бункера.

– Ух! – восклицает Леобен.

Глаза Анны вспыхивают:

– Послушай, фрик, я не посмотрю на твое звание, если будешь так со мной разговаривать.

Мато лишь качает головой:

– Пустые угрозы не к лицу тайному агенту, Анна.

Она хватается за ремень безопасности, чтобы отстегнуть его и броситься на Мато, но Коул останавливает ее руку.

– Эй, – тихо, но уверенно говорит он. – Успокойся. Ли, почему бы тебе не пойти и не последить за другой частью рынка? Давайте сосредоточимся на том, чтобы вытащить из нас эти штуки.

– Без проблем, – говорит Леобен и распахивает заднюю дверь джипа. – Но только попробуй меня не позвать, если они действительно начнут драться.

Он вылезает и шагает сквозь толпу. Я выскальзываю из джипа вместе с Мато и закрываю за нами двери. Пока мы идем по рынку, на его губах играет улыбка.

– Зачем ты ее бесишь? – шиплю я. – Она надерет тебе задницу.

Он качает головой:

– Анна может попытаться сделать это в любое время. Они думают, что лучше нас из-за своих накачанных тел, боевой подготовки и опыта. Но понятия не имеют, как устроен мир. Они никогда ничего не смогут контролировать.

Я останавливаюсь и, дернув его за рукав куртки, поворачиваю к себе лицом. Не могу подавить внезапно возникшее желание встать на их защиту.

– Это моя семья. И не надо говорить о них такие вещи. Я забочусь о них.

Мато удивленно смотрит на мою руку.

– Неужели? – спрашивает он, но в его голосе не слышно и капли резкости. Скорее в нем звучит любопытство. – Тогда почему Цзюнь Бэй оказалась в Энтропии три года назад, когда их держали взаперти в лаборатории?

Я убираю руку с его рукава.

– Лаклан привез ее сюда. Скорее всего, она была его пленницей.

Мато подходит ближе:

– Не прикидывайся дурочкой, Катарина. Ты же не такая. Мы оба знаем, что Лаклан не давал Цзюнь Бэй манжету, подобную той, что у тебя на руке. Вряд ли бы он подарил ее тому, кого держал в плену. Так как тогда она ее получила?

Я опускаю глаза на поблескивающее черное стекло на моей руке.

– Я… я не знаю. Я еще не разобралась с этим.

Мато заинтересованно смотрит на меня:

– Что ж, надеюсь, ты это узнаешь, когда мы попадем в город.

Он вновь начинает пробираться сквозь толпу, а я следую за ним. Несколько человек замечают нас и перестают разговаривать, их глаза устремлены на меня, а значит, они меня узнали. Я сдергиваю резинку с косы и расплетаю волосы, стараясь скрыть лицо.

Чем дальше мы идем, тем многолюднее становится толпа. Длинные столы выстроились под брезентовыми навесами и ломятся от товаров, отремонтированных модулей и имплантов. Некоторые люди выглядят так, словно приехали издалека – встречаются даже семьи с детьми на трейлерах, – но есть и генхакеры невообразимого вида, которые, скорее всего, пришли из города. В воздухе витает запах паленого пластика, тянущийся от нестройного ряда принтеров, работающих на солнечных батареях. К ним выстроилась толпа людей, которые бросают в желоба ненужный пластик и забирают свеженапечатанные инструменты и детали.

Мато идет к лотку, в котором продают генномодифицированные овощи. Длинные, витые бобовые стручки со странной полупрозрачной оболочкой свалены в кучу рядом с разноцветными грудами картофеля. Нам навстречу выходит девушка. Она явно генетик со смуглой, до странности гладкой кожей, которая блестит на солнце и пересекается прямыми тонкими линиями на суставах. У нее длинное, нескладное тело и изящно вылепленное лицо. Она напоминает ожившую куклу. В подвеске, висящей на ее шее, содержится идентификационный глиф, который тут же распознает моя панель, и перед глазами появляется ее общедоступный профиль, пол и имя. Рэйн.

– Мато, – с улыбкой приветствует она. – До меня доходили слухи, что ты вернулся. Давненько не виделись.

– Как быстро распространяются новости, – обнимая ее через стол, говорит он. – Рэйн, хочу познакомить тебя с Катариной.

– Я знаю, кто она.

Я протягиваю свою руку. Она крепко сжимает ее и трясет, ее кожа холодная, гладкая, как у кожаного изделия.

– Я рад, что нашел тебя, – говорит Мато. – Вообще-то я хотел заключить с тобой сделку.

– Да? – спрашивает она, а затем проводит пальцами по чему-то квадратной формы, лежащему на столе.

Оно начинает трястись от ее прикосновения, и я вздрагиваю. Мне не показалось. Это кусок бледного мяса, увеличенного до размеров и формы потертого пластикового контейнера, стоящего рядом. Его покрывает слой светло-розовой и жутко морщинистой кожи, на которой видны тоненькие волоски. Рэйн замечает мой взгляд.

– Мы называем их киломит. Это плацебо, без вируса и с минимальным количеством нервных волокон. Просто удобный для хранения белок. – Она поднимает бледный продолговатый кусок и, повертев его в руках, протягивает мне.

Я отступаю:

– Нет, спасибо.

– Предпочитаешь настоящее? – спрашивает она. – Нравится, когда еду готовят из того, что должно было умереть за тебя?

– Я не ем мясо, – говорю я.

Рэйн улыбается:

– Так я тебе и поверила. А как ты получала иммунитет?

– Ну, за исключением этих случаев.

Она перекладывает киломит с руки на руку.

– А их можно заразить с помощью шприца. Главное, убедиться, что вирус взят от зараженного на второй стадии.

Мои глаза расширяются:

– Это человеческое?

– По большей части.

Рэйн кладет трясущийся кусок обратно на стол, и я еле сдерживаю дрожь. Она поворачивается к Мато:

– Так что тебе нужно?

Он тянется к рукаву, чтобы показать ей след от долгоносика, но замирает и оглядывается через плечо.

Я поворачиваюсь вслед за ним. Джип на том же месте, а рядом с ним стоит Коул с винтовкой в руках, наблюдая за автобусом, который только подъехал. Из него медленно вылезают люди с чемоданами и сумками, а кто-то из них принимается спорить с охранником на блокпосте. Их лица закрыты очками и противогазами, которые часто встречаются на таких рынках, но здесь никто больше их не носит.

«Картакс» еще не объявил о мутировавшем штамме, поэтому люди уверены, что они в безопасности, раз у них есть вакцина.

Я перевожу взгляд на Коула. Он пробирается сквозь толпу, направляясь к нам. Когда крики возле автобуса становятся громче, Рэйн достает дробовик из-под прилавка. Все на рынке замирают, откладывают дела и поворачиваются к прибывшим. Коул ускоряется, а его глаза заливает чернота. Мой желудок сжимается. Люди устремляются к блокпосту, навстречу прибывшим.

Несколько секунд я не понимаю, что происходит, а потом вижу ее.

Женщина. Молодая, в камуфляжной куртке и обрезанных шортах, с зачесанными назад темными волосами. Лицо и обнаженную кожу ног покрывают черно-синие синяки. Она с остекленевшим взглядом кричит на охранников блокпоста и размахивает руками. Ее поддерживают люди в противогазах. Наверное, это друзья или члены семьи, которые привезли ее сюда, чтобы ей помогли.

И не задумались, что привели зараженную женщину в толпу людей.

Я делаю глубокий вдох и, ощутив едва уловимый серный запах, зажимаю нос. Становится понятно, почему так изменилась атмосфера на рынке. Почему слышны повышенные голоса. А люди бегут за прибывшими в противогазах. Это гнев. Запах от женщины распространяется на толпу. Даже зажимая пальцами нос, я чувствую, как во мне просыпается ответная реакция.

Хотя ее не должно быть.

У этой женщины явно первая стадия. Тут невозможно ошибиться, ясно по черно-синим пятнам на ее коже. Это первый признак инфекции, ко второй стадии они становятся желто-зелеными. Такого запаха не должно быть сейчас. Удивительно, что она вообще ходит. Она должна валяться в лихорадке, а не драться с охранниками Энтропии. Я оглядываюсь на Коула и, схватив Мато за руку, оттаскиваю от прибывших, но людей очень много, а гнев расползается быстро. В такой толпе это очень опасно. Реакция может разгореться, как лесной пожар, и тогда все накинутся друг на друга, а не только на зараженных.

Если мы не уберемся отсюда в ближайшее время, то окажемся в их числе.

– Пошли! – кричу я, утаскивая Мато сквозь толпу навстречу Коулу и старательно зажимая второй рукой нос.

Мимо меня к блокпосту проносится мужчина, чуть не сбивая меня с ног. Крики становятся громче, а толпу постепенно охватывает бешенство.

– Нам нужно вернуться к джипу, – уговариваю я.

Мато тоже зажимает нос, но я вижу, как его тело дрожит, поддаваясь гневу. Коул бежит ко мне, расталкивая людей и что-то крича, но мне его не слышно. Я протискиваюсь мимо прилавка, который завален сломанными генкитами, и, распихивая всех локтями, пробираюсь сквозь толпу. Но тут женщина хватает меня за запястье, впиваясь ногтями в кожу.

Уже слишком поздно. Люди начали набрасываться друг на друга.

– Коул! – кричу я, отталкивая женщину. Мне приходится убрать руку от носа, и запах тут же прошибает меня. – Дубинка!

Не знаю, слышит ли он меня. Женщина рычит и отстает, но ее место занимают другие, хватая меня за лицо и футболку. Я вскидываю руки, чтобы прикрыть глаза, и оборачиваюсь в поисках Мато. На другой стороне рынка инфицированная женщина вырывается из рычащей толпы. Ее панель мигает, на теле видны кровоточащие укусы, на ее ногах и руках множество ран, а по шее струится кровь.

Меня охватывает ужас, когда она выпрямляется, вздрагивает и запрокидывает голову назад.

А затем воздух сотрясает взрыв.

Глава 16

Ударная волна врезается в тело, и я падаю на землю. Рынок накрывает вздымающаяся стена пыли, опрокидывающая столы. Еда, запчасти и поломанные генкиты взлетают в воздух. Зонтики срываются с держателей и катятся по песку, а автобус заваливается набок. Я поднимаю руку и инстинктивно закрываю нос и рот, но это облако совсем не похоже на алую дымку, которую я привыкла видеть. Оно не устремляется в небо мелкими капельками, не разносится по ветру.

Нет, оно брызгами разлетается во все стороны вместе с осколками и кусками мяса.

От ощущения этих брызг на коже к горлу подступает тошнота. Мне хочется задержать дыхание, но легкие горят, и это все равно не поможет. Вирус уже проник в мое тело. У зараженной женщины была панель в руке, а значит, это мутировавший штамм.

Вирус сопротивляется вакцине и проникает в каждого из присутствующих.

Покачиваясь, я поднимаюсь на колени, чувствуя, как шумит в ушах после взрыва. Все молчат, застыв во всеобщем неверии. Неподалеку от меня вскакивает женщина с затуманенными от шока глазами. Из ее живота торчит металлический стержень. Пошатываясь, она опускает на него глаза и срывается на крик.

Тишина тут же трескается, словно стекло.

Вокруг раздаются вопли. Я убираю руку от носа и втягиваю воздух, задыхаясь от горячего, влажного запаха крови и чумы. В нем больше нет серных ноток, которые вызывают гнев, и люди больше не бросаются друг на друга. Теперь они напуганы, покрыты зараженной кровью и пытаются убежать с рынка. Мои глаза горят и слезятся, когда я поднимаюсь на ноги. Коул пробирается сквозь толпу и хватает меня за руку, чтобы помочь подняться. Его глаза все еще черные.

– Пошли! – кричит он. – Нужно убраться отсюда.

Я хватаюсь за перевернутый прилавок, чтобы удержаться на ногах, и поворачиваюсь к Мато.

Он по другую сторону прилавка двигает коробки с проводами и кабелями, чтобы пробраться к джипу. Начинается давка – сотни грязных тел карабкаются друг по другу, чтобы убраться подальше от места взрыва. Толпу захлестнула паника. Все понимают, что этот дурманщик был ненормальным. От зараженных не пахнет во время первой стадии, и они уж точно не взрываются. Да и облако с дымкой совсем другое. Женщина словно разлетелась по рынку биологическими дробинками.

И могла заразить нас всех.

Коул тащит меня от лотка к парковке. Мато следует за нами, а джип мчится нам навстречу, сшибая столы по пути. Двери распахиваются. Анна выпрыгивает с пассажирского сиденья, сжимая в руках винтовку.

– Залезайте! – кричит она.

Коул запрыгивает внутрь, утаскивая меня за собой. Леобен напряженно сидит за рулем и следит за толпой. Мы залезаем через дверь багажника, а Мато забирается через заднюю. Анна захлопывает за нами двери и секунду спустя оказывается на своем месте. Леобен вжимает педаль газа в пол, и машина устремляется вперед.

– Что за чертовщина? – оглядываясь на нас, спрашивает он. – Вы заражены?

– Сейчас проверю, – вызывая меню манжеты, говорю я и отправляю команду вытащить считывающий кабель.

– Отправляйся в город, – говорит Мато.

– Мы не можем поехать туда, – возражает Анна, поднимая руку и показывая след от укола, где спрятался долгоносик. – Ты ничего не забыл?

– Нам и не нужно в сам город, а лишь за границу Энтропии, – объясняет Мато. – У Регины есть соглашение с «Картаксом» о бесполетной зоне, но она не такая большая.

Леобен выворачивает руль, и джип разворачивается, подпрыгивая на опрокинутом столе. Мы мчимся обратно к разбегающейся толпе и воротам блокпоста. Сейчас они открыты, и море машин устремляется через них. Крики с рынка стихают, когда мы вливаемся в поток и мчимся по пыльной дороге, которая прорезает полосу остротрава. Я не понимаю, почему все бегут. Если мы заразились, то нам не поможет то, что мы уберемся с места взрыва.

– Почему нам нужно попасть в бесполетную зону? – спрашиваю я.

– Потому что в «Картаксе» пытаются изолировать новый штамм, – говорит Мато.

У меня перехватывает дыхание. Сюда летят беспилотники. Я закрываю глаза, вспоминая маленькие светящиеся точки, которые мчались по небу к Саннивейлу. А потом превратили город в ад на земле. Вот что в их понимании «изоляция». Взорвать потенциальных носителей, не оставив от них и мокрого места.

И сейчас руководство «Картакса» собирается сделать то же самое с рынком.

Считывающий кабель выскальзывает из манжеты. Я обхватываю и вытягиваю его грязной рукой.

– Держи, так быстрее, – вытаскивая металлическую ручку из кармана, говорит Мато.

Он снимает колпачок, на секунду прижимает ее к запястью и передает мне. На его коже появляется синий кружок.

– Пока индикатор синий, у нас все в порядке.

Я беру ручку и опускаю на запястье.

Раздается шипение, а затем кожу начинает щипать, а руку покалывает. Повторив процедуру с Коулом, я протягиваю ее Леобену.

– Сколько нам еще ехать? – спрашивает Коул.

– Примерно минуту, – отвечает Мато.

Леобен вонзает ручку в руку, хотя на самом деле ему это не нужно. А затем передает ее Анне.

– Что, черт возьми, это был за взрыв? – проверяя себя, спрашивает она. – Это из-за нового штамма?

– Пока не знаю, – говорю я. – Но собираюсь это выяснить.

Я провожу наконечником кабеля по руке, соскребая полоску пены. Дакс сказал, что взрывы нового штамма меньше, чем обычно. Но не упоминал, что взрывались зараженные на первой стадии. Это не укладывается в голове. Дакс тоже на первой стадии. Он, вероятно, сейчас так же далек от второй стадии, как и женщина на рынке. Я перевожу взгляд на Леобена. Не знаю, понял ли он, что это значит.

Перед глазами всплывают результаты сканирования с дюжиной таблиц и генетических диаграмм. Зараженная женщина точно была носителем нового штамма – здесь сотни генетических изменений, которых я раньше не видела. Дакс не преувеличивал, когда говорил, что этот штамм сильно мутировал. Это словно другой вирус. Не понимаю, как он мог измениться так быстро.

– Это новый штамм, да? – спрашивает Коул.

– Да, – подтверждаю я. – Но это не означает, что мы заразились. Уровень заболеваемости пока низкий.

– Ну, я чиста, – говорит Анна и поднимает руку.

Я смотрю на наши индикаторы. У всех они голубые. Я выдыхаю от облегчения.

– Это хорошо, но у нас гости, – наклоняясь вперед, объявляет Коул.

Мато оборачивается и смотрит в окно. С юга мчится облако дронов, разделяясь, как только начинает приближаться к рынку. Но они не выстраиваются в ударную позицию, как было в Саннивейле, а разбиваются на две группы. Четыре беспилотника летят на рынок.

А еще четыре устремляются за нами.

– Черт, – ругается Коул. – Нам нужно поторопиться.

Леобен вжимает педаль газа в пол. Мы мчимся по пустыне, подпрыгивая на камнях.

– А ты не можешь связаться с «Картаксом»? – спрашиваю я у Мато. – Скажи им, что мы здесь. Бринк не станет нас убивать.

– Я уже пытался, – говорит он с остекленевшим взглядом. – Звонил им еще с рынка. Но они не стали меня слушать.

Леобен объезжает остановившуюся машину, и джип начинает покачиваться.

– И что нам теперь делать? Миссии конец?

– Нам нужно добраться до бесполетной зоны, – хватаясь за ручку двери, чтобы не упасть, говорит Мато. – Не знаю, окажемся ли мы там в безопасности, но иных вариантов нет.

– И когда мы туда доберемся? – заряжая винтовку, спрашивает Анна, а затем опускает окно.

– Еще чуть-чуть, – отвечает он.

Я вытягиваю шею и всматриваюсь в лобовое стекло. Мы почти добрались до полосы остротрава, но до нее ехать еще минуту, а этого времени у нас нет. Я поворачиваюсь и смотрю на дроны, чувствуя, как колотится сердце. Четыре из них спускаются ниже и преследуют поток машин, несущихся от блокпоста. Анна залезает с ногами на пассажирское сиденье и целится в небо. Она выпускает очередь пуль, но это все равно что стрелять по танку.

– Мы можем их взломать? – спрашиваю я у Мато.

– Я как раз пытаюсь, – говорит он.

Его маска стала совершенно прозрачной, поэтому мне видно его закрытые глаза и сосредоточенный вид.

Я снова смотрю на беспилотники и отправляю к ним из манжеты импульс, после чего перед глазами вспыхивают их беспроводные сигналы. Я не представляю, как их взламывать. Даже не знаю, можно ли это сделать, но сейчас нас преследует аж четыре дрона, и самое время попытаться атаковать их каким-нибудь вредоносным кодом. Однако это не принесет много пользы, если они не подключены к общей сети. Нам ни за что не успеть взломать их все, если они получают команды не по единому сигналу. Тогда придется сосредоточиться и взломать каждый беспилотник, а затем по отдельности отправлять им команды. Я анализирую их беспроводные сигналы с помощью манжеты и понимаю, что у каждого по несколько десятков уровней безопасности, при этом каждая точка входа выглядит по-разному.

– Они не связаны в единую сеть, – выдыхаю я.

Возможно, если я сосредоточусь на одном дроне, то уничтожу его, а Мато справится с еще одним, но нам не вырубить их все.

– Мы не успеваем доехать! – кричит Леобен в ответ.

Впереди маячит полоска остротрава, но до нее еще нужно добраться. Да и по беспилотникам не скажешь, что они собираются замедлиться перед бесполетной зоной.

– Я работаю над этим, – отрезает Мато.

Его маска начинает поблескивать, но дроны уже активируют оружие, а на панели джипа загораются красные предупреждения.

Уже слишком поздно. Они нас сейчас атакуют. Высвечивается сообщение о возможном попадании, и сердце пускается вскачь. Коул переплетает наши пальцы и сжимает мою руку. Я готовлюсь к удару и взрывной волне, которая испепелит нас…

Но ничего не происходит.

– Черт возьми, – повернувшись к Мато, выдыхает Анна.

Я отслеживаю ее взгляд, продолжая сжимать руку Коула. Маска Мато светится белым, его губы слабо шевелятся, а дроны замерли в небе. Они парят в воздухе. Неподвижно. Маска Мато несколько раз вспыхивает, и беспилотники внезапно начинают падать, кувыркаясь в воздухе. Их стальные тела врезаются прямиком в полосу остротрава и взрываются, выпуская густые облака дыма.

С губ срывается протяжный выдох.

– К-как? – заикаясь, спрашиваю я.

Это невозможно. Я видела их сигналы… Они не были подключены к единой сети. Я никогда не слышала о коде, способном совершить такое.

Леобен резко тормозит, оглядываясь через плечо на Мато. Машины и грузовики с визгом проносятся мимо нас. На рынке раздается взрыв, освещая пустыню, и джип качает от ударной волны. Оставшиеся четыре дрона только что снесли рынок и теперь разворачиваются, чтобы направиться к нам.

– Еще четыре, – говорит Леобен. – И быстро приближаются.

Мато хмыкает, подтверждая, что все услышал. Его глаза зажмурены, а мышцы на шее напряжены. Последняя четверка со свистом рассекает воздух. Но затем Мато вздрагивает и стискивает челюсти.

Его маска снова вспыхивает, после чего четыре дрона кружатся в воздухе и падают вниз, словно камни.

– Черт побери, – уставившись на Мато, шепчу я.

Сжимая руку Коула, пытаюсь осознать произошедшее. Даже не представляю, как Мато это сделал. Четыре одновременных взлома, причем дважды. Это что-то невозможное, даже с маской. Необходимо было полностью сосредоточиться на каждом беспилотнике. Возможно, постоянно тренируясь, реально справиться с двумя из них, но не с четырьмя. Попробуйте спеть четыре разных песни одновременно, при этом пытаясь выбраться из четырех разных лабиринтов. Человеческий мозг просто на такое не способен. Но Мато только что сделал это на моих глазах. Что-то меняется во мне по отношению к нему. Я никогда не видела ничего подобного. И внезапно все его высокомерие перестает казаться заносчивостью.

Он абсолютно и совершенно невероятен.

– Как тебе это удалось? – шепчу я, но он не отвечает.

Его маска почернела, а тело неподвижно.

– Мато? – зовет Анна, отстегивая ремень безопасности.

Коул выпускает мою руку и хватает его за плечи.

– Черт, он не дышит.

Глава 17

Анна выскакивает из джипа, подбегает к задней двери и распахивает ее. Над обломками дронов поднимается дым. Автомобили и грузовики все еще проносятся мимо нас со свистом, стараясь уехать подальше от взорванного рынка.

– Сердце остановилось, – говорит Коул, стоя на коленях над Мато.

– Прочь с дороги! – кричит Анна. – Я знаю, что нужно делать.

Я отползаю к примятым коробкам с припасами и втискиваюсь между передними сиденьями, чтобы освободить им пространство. Не понимаю, как сердце Мато могло остановиться от взлома беспилотников, но больше причин для этого нет. Круг на его запястье синий. Он не инфицирован. Лицо исцарапано, а на коже размазана кровь, но ран нет.

Он не может умереть у нас на глазах.

– Чертов имплант, – ругается Анна, забираясь в заднюю часть джипа.

Я моргаю и с ужасом смотрю на Мато. Он говорил, что имплант опасен и что уже как-то пострадал из-за него. Вот только мне и в голову не приходило, что он может убить.

Анна достает из кармана серебряную капсулу, на крышечке которой мигает алый огонек.

– Что это? – спрашиваю я.

– Адреналин, – говорит она. – Нужно вколоть ему в сердце. Что-то подобное уже случалось на Аляске.

Коул перестает делать непрямой массаж сердца, расстегивает забрызганную пеной куртку Мато и разрывает помятую футболку, оголяя грудь. На бледной коже над его сердцем виднеется круг из пяти черных портов. Анна хлопает капсулой по центру с такой силой, что тело Мато сотрясается. Его маска вспыхивает белым, а спина выгибается. Он делает резкий вдох и, взмахнув рукой, ударяет Анну в грудь. Она отлетает к борту джипа и ударяется головой о стойку окна, а пузырек выскальзывает у нее из рук и падает на песок. Анна ошеломленно хватается за ручку, чтобы удержать равновесие, но на ее лице расплывается улыбка.

– С возвращением, засранец, – говорит она.

Мато переворачивается, прокашливается и скручивается в калачик на полу джипа, прижимая руки к груди.

– Господи, Анна. Ты сломала мне ребро.

– Я спасла твою чертову жизнь.

– А он спас жизни нам, – глядя через стекло на беспилотники, говорит Леобен.

От рынка в нашу сторону мчится пикап, его кузов забит людьми. Проезжая мимо, они смотрят на нас, их лица покрыты кровью и пылью. Сомневаюсь, что все пережили взрыв на рынке, но многие из нас все еще живы благодаря тому, что сделал Мато.

– Нужно позвонить Регине, – продолжает Леобен, и в его голосе появляются стальные нотки. – Скажи ей, чтобы она пустила нас в этот проклятый город. Мы не можем больше тратить время на дурацкие игры. Нужно найти Лаклана сегодня же вечером.

– Ли… – начинает Коул, но Леобен перебивает его:

– Я видел дурманщика, – сверкая глазами, говорит он, а затем в отчаянии хлопает по рулю. – Женщина выглядела примерно так же, как сейчас Дакс. Возможно, ему остались считаные часы, и я не собираюсь сидеть и ждать, пока он умрет. У нас есть «Комокс», а в убежище много оружия. Я мог бы стереть с лица земли половину города в одиночку, и с радостью это сделаю.

Кажется, даже воздух вокруг него начинает мерцать. Я еще не видела Леобена таким. Не думаю, что он пошутил насчет Энтропии.

Мато качает головой, его щеки раскраснелись, а тело сотрясает кашель.

– Регина все еще не хочет пускать нас.

– Ты с ней связался? – спрашивает Анна.

– Она позвонила мне, – с остекленевшим взглядом говорит Мато. – Хотела убедиться, что со мной все в порядке, а потом разорвала связь.

– Если это поможет, я могу устроить так, что ты будешь не в порядке, – предлагает Анна.

Мато закрывает глаза:

– Если она не изменила свое мнение после уничтожения дронов, то я уже и не знаю, что позволит мне вернуться домой.

Вернуться домой. Слова эхом отдаются в ушах. Я перевожу взгляд с Мато на Леобена. Это уже не просто желание найти Лаклана и исправить вакцину. Это личное. Леобен говорил, что Дакса ему безразличен, но теперь готов стереть город с лица земли, чтобы спасти его. Мато сказал, что это его дом, но от него ничего не останется, если Бринк запустит протокол «Всемирного потопа». Не знаю, что случилось в прошлом между Мато и Региной – и почему она ведет себя, как его мать, – но это воскрешает воспоминания об Агнес, и от них щемит сердце.

– Передай Регине, что я согласна на сделку, – говорю я.

– Кэт… – начинает Коул, но я поднимаю руку:

– Мато чуть не умер, спасая нас. Думаю, я смогу вытерпеть несколько экспериментов.

– Спасибо, – говорит Леобен.

– Мне следовало согласиться, как только она предложила, – говорю я. – Надеюсь, еще не поздно.

Глаза Мато снова стекленеют.

– Катарина согласна прийти.

Он ждет ответа, пока за его спиной вьется дым от обломков дронов. В джипе повисает тишина, но тут Анна вскрикивает и хватается за руку. Шишка от долгоносика ползет под ее татуированной кожей.

– Слава богу, – оттягивая рукав, говорит Мато.

Шишка ползет по его предплечью. Я поднимаю руку и смотрю на след от укола, но он не двигается. Трицепс Коула дергается, рана на его руке набухает, а потом из нее появляются металлические антенки и крохотное тельце. Долгоносики Коула и Мато падают на пол джипа одновременно, а следом за ними выскальзывают и те, что были у Анны и Леобена.

Но мой так и не двигается.

– Черт… это невероятно отвратительно, – говорит Леобен, провожая взглядом своего долгоносика.

– Она позволяет нам въехать в город, – объясняет Мато. – И будет нам помогать.

– Как вовремя, – бормочет Анна и, стащив резинку с волос, переплетает хвост. – Мы только что спасли множество ее людей.

– Мы? – переспрашивает Мато.

– Что? – Анна пожимает плечами: – Я только что воскресила тебя из мертвых. Можно же хоть немного начать доверять мне.

– Ладно, ладно, – говорит Леобен. – Готовы отправиться в город?

Я поднимаю руку:

– Мой все еще в руке.

Мато хмурит лоб:

– Может, он неисправен?

Коул качает головой:

– А может, это просто чертова ловушка? Может, в городе нас ждет не Регина, а Лаклан, чтобы схватить Кэт и завершить свой план.

Мато поджимает губы и смотрит на меня:

– Что думаешь, Катарина?

Я смотрю на долгоносика в руке, а затем перевожу взгляд на Коула. Я понимаю, почему ему это не нравится. Мне тоже. Но мы с головы до ног покрыты пеной от взрыва, и если не найдем Лаклана в ближайшее время, то в «Картаксе» запустят протокол «Всемирного потопа». И наши шансы увеличатся, если мы начнем сотрудничать с женщиной, которая правит этим городом, даже если существует вероятность, что она наш враг.

Я тру лицо, пытаясь обдумать сложившуюся ситуацию. Пена засохла на коже, а руки покрыты царапинами. Мне очень хочется попасть в безопасное место, помыться и просчитать все варианты.

И при этом я понимаю, что в панели спрятано оружие, которое можно использовать для того, чтобы выбраться оттуда.

– Все в порядке, – опуская руки, говорю я. – Ничего страшного. Поехали.

Коул мрачнеет и скрещивает руки на груди. Леобен вжимает педаль в пол и направляет машину к грунтовой дороге, которая прорезает полосу остротрава. После того как мы пересекаем ее, едем еще километра три по бесплодной пустыне до полей у подножия горы. Перед нами на горе возвышается город, ощетинившийся домами и небоскребами.

– Не думала, что он такой большой, – глядя в лобовое стекло, говорит Анна.

– И здания на поверхности – лишь малая его часть, – отвечает Мато. – Бо́льшая часть города расположена под землей, в бункере. В пустыне слишком жарко летом, и здесь невозможно оставаться на солнце даже несколько минут без специальных алгоритмов. Поэтому гора по большей части полая, в нее встроены жилые помещения. Их нереально много.

– Кто все это построил? – спрашиваю я.

– На самом деле «Картакс», – потирая ребра, говорит Мато. – Здесь собирались построить один из первых бункеров, но во время расчетов перепутали сланец с известняком. Они это поняли уже после того, как выдолбили основную часть бункера, пробурили шахты под систему обеспечения, выстроили стальной каркас и залили его бетоном. Нижние уровни стали проваливаться под землю, поэтому в «Картаксе» решили забросить его. Несколько десятилетий назад Регина заключила с ними сделку и перевезла сюда своих людей. Они где-то достали несколько буровых машин и с тех пор постепенно поглощают гору изнутри для новых жилых помещений.

Леобен поднимает бровь:

– «Картакс» отдал ей бункер? Чертовски выгодная сделка. А что они попросили взамен?

– Примерно лет тридцать назад она почти самостоятельно разработала зародыш для панели, – говорит Мато.

Я молча пялюсь на него. Я знала, что первые зародыши разработали в «Картаксе», но не знала, что это сделала Регина. Люди вживляли себе предшественников панелей уже много лет, но это были громоздкие импланты, для установки которых требовалась операция. Написать алгоритм гентеха для воссоздания кожи или костной ткани легко, но почти невозможно заставить тело вырастить кусок кремния. В природе нет таких аналогов, неоткуда скопировать подобный сценарий.

Появление саморазрастающегося зародыша было подобно удару молнии и изменило историю гентеха, ведь теперь не требовалось идти в больницу, чтобы вживить панель.

Неудивительно, что люди поклоняются Регине. Она не просто создала мою манжету, благодаря ей светятся кобальтовые светодиоды в моей руке.

Мато застегивает куртку поверх разорванной футболки и прислоняется спиной к дверце джипа.

– Как ты уничтожил дроны? – спрашиваю я. – Они ведь не были подключены к единой сети… я видела их сигналы. Их необходимо было взламывать по отдельности. Ты загрузил какой-то код с помощью импланта?

Мато бросает взгляд на Анну и Коула.

– Это не какой-то специальный алгоритм, но ты права, я смог контролировать его с помощью импланта. Вполне возможно, ты тоже сможешь этому научиться.

Анна стонет:

– В наши планы не входит ее смерть.

– Это опасно, только если ты начинаешь спешить, – говорит Мато.

– И в чем заключается опасность? – спрашиваю я.

– Это называется дроблением. Сейчас покажу.

Дробление. Я знаю что-то об этом термине, но я не помню, что он означает. Взгляд Мато стекленеет, и у меня перед глазами появляется запрос на сеанс виртуальной связи. Когда я принимаю его, тут же всплывает изображение головного мозга, которое Мато мне показывал в лаборатории. От импланта во все стороны тянутся и извиваются алые провода.

– Каждая мысль активирует различные области мозга, – говорит он. – А они, в свою очередь, комбинация воспоминаний, чувств и центров обработки мозга. Логика, эмоции, ментальные модели мира. Поэтому можно воспринимать мозг как многозадачный компьютер с различными алгоритмами, работающими во множестве разделов, которые объединены в единую сеть, чтобы помочь нам ориентироваться в мире.

Изображение вспыхивает разными цветами – узором из зеленых и желтых пятен, прорезающих мозг насквозь.

– Но мы очень любим рассуждать, – продолжает Мато. – И думать о трех или четырех вещах одновременно, поэтому сигналы из различных разделов мозга смешиваются, а вместе с ними и мысли. Трудно удерживать две отдельные мысли в голове, не совмещая их в одну. Но с имплантом это возможно.

Изображение меняется. Мозг прорезает красная светящаяся стена, вырывающаяся из импланта. Она напоминает яркий и колыхающийся барьер, выстроенный в голове человека. Светящиеся пятна по обе стороны делятся, образуя два маленьких узора вместо одного.

– Дробление подразумевает разделение твоего мозга – а фактически разделение твоих мыслей – на отдельные составляющие, – продолжает он. – Некоторые люди могут делать две вещи одновременно без особых усилий, например рисовать одной рукой и писать другой. Регина изучала их, пытаясь отыскать безопасный способ воспроизведения. Она предполагала, что мы будем способны на большее, если отделим лишний шум.

Светящийся барьер в мозгу словно пульсирует у меня перед глазами. И я тут же вспоминаю о стене, которая, по моим ощущениям, сдерживает воспоминания Цзюнь Бэй. Мне казалось, это что-то психологическое… что-то, что я смогу преодолеть, если наберусь сил взглянуть в лицо своему прошлому.

Но если она порождена имплантом, то это может быть в буквальном смысле стена.

– Эти барьеры создаются с помощью слабых электрических полей, – говорит Мато. – Они блокируют передачу импульсов мыслей между разделами мозга, поэтому с помощью импланта можно изолировать или отделить любую его часть. Но если ты научишься синхронизировать мысли с имплантом, то сможешь делать два дела одновременно. Или даже четыре, или восемь.

– Или умрешь, – встревает Анна. – Не забудь упомянуть об этом.

– Только если станешь торопиться, – возражает Мато. – Или слишком быстро опустишь барьеры.

Я поднимаю глаза:

– То есть падение барьеров опасно?

– Это вызывает электрическую бурю в нейронах, и они, пытаясь подключиться, могут перезагрузиться.

Я смотрю на изображение импланта, парящего в воздухе. Когда стена в моем сознании начала трескаться, то мне показалось, что я могу потерять себя. Думала, это просто страх из-за того, что воспоминания Цзюнь Бэй переполнят мой разум. Но если так работает импульс, то есть вероятность, что, разрушив эту стену, я пострадаю физически.

– Именно это сейчас случилось с тобой? – спрашиваю я. – У тебя был… инсульт?

Мато кивает:

– Только маленький.

– Микроинсульт?

– Я в порядке.

Анна закатывает глаза:

– При мне это случается уже второй раз. В прошлый раз, на Аляске, он провалялся в отключке три дня. Никто не мог понять, как его разбудить.

Мато пожимает плечами:

– Зайти далеко очень просто. Дробление вызывает привыкание. Трудно жить в одном измерении, когда знаешь, что можешь разделить свой разум на столько частей, на сколько захочешь. Это чувство невозможно описать.

По коже бегут мурашки. Я оглядываюсь через окно на дым, поднимающийся от разрушенных дронов. Что-то разрастается внутри меня, давит на чувства. Что-то слишком непонятное и неопределенное, чтобы выразить это словами. Я чувствую, что делала это раньше – носила манжету и использовала имплант. Я или, по крайней мере, Цзюнь Бэй разделяла свой разум. И часть меня отчаянно хочет сделать это снова.

Это желание настолько сильное, что пугает меня, поэтому я и не уверена, что оно мое. Кажется, оно исходит от той части разума, которая убила солдата в лаборатории и сейчас заставляет грызть ногти. Из океана воспоминаний, запертого внутри меня. Коул сказал, что мне нужно научиться его контролировать, прежде чем он начнет контролировать меня, но я уже чувствую, как поводья пытаются вырваться у меня из рук.

Мне еще предстоит разобраться во множестве вещей. Понятно, что манжета и имплант – это оружие, и уж точно не Лаклан дал их Цзюнь Бэй. Мато прав – такие «игрушки» не дают заключенным.

Но если Цзюнь Бэй не удерживали взаперти полгода после ее побега, то что она тогда делала?

Я смотрю через лобовое стекло на город, надвигающийся на нас. Не знаю, почему Цзюнь Бэй оказалась в Энтропии, и не понимаю, как это связано с Лакланом, но собираюсь это выяснить.

Глава 18

Мато показывает нам путь, и мы сворачиваем от сельскохозяйственных полей на старую грунтовую дорогу, которая ведет на перевал между двумя холмами. У подножия горы городских зданий намного меньше, и это в большинстве деревянные лачуги. Они стоят близко друг к другу и взбираются вверх по склону, а их крыши напоминают лоскутное одеяло из пластика и стали. Над ними возвышаются небоскребы, находящиеся чуть выше по склону горы, между ними виднеются извилистые улочки. Дорога скрывается в расщелине скалы, и мы въезжаем в грубо вырубленный тоннель, достаточно широкий, чтобы по нему мог проехать грузовик.

– Почему мы спускаемся под землю? – спрашиваю я. – В одном из воспоминаний я видела Лаклана у окна, из которого открывался вид на пустыню. А значит, он был в одном из зданий города.

– Лаборатория Регины в бункере, – объясняет Мато. – Она ждет тебя там. Если она согласится нам помочь, то мы тут же отправимся обыскивать здания на поверхности. Возможно, она даже даст нам машины и людей. Но сначала нам нужно увидеться с ней и определиться, где мы будем жить все это время. Это общественная площадь, и здесь есть квартиры, которые мы сможем занять. Отсюда легко можно добраться до любой части города.

Я всматриваюсь в небоскребы и дома на склоне горы, пока мы въезжаем в тоннель, освещаемый желтыми огнями, которые в едином ритме скользят по капоту. Каждые несколько минут дорога расширяется и сбоку появляются огромные парковки, освещенные люминесцентными лампами и заполненные различным транспортом.

– Давай сюда, – говорит Мато и указывает на одно из таких ответвлений.

Леобен сбрасывает скорость и сворачивает в пещеру, заполненную машинами. Некоторые из них покрыты пылью и пеной, а значит, тоже приехали с рынка. Мы паркуемся рядом с пикапом, у него помята дверь и разбито стекло. Прижав руку к ребрам, Мато медленно распахивает задние двери и вылезает наружу. Я подползаю ближе, хватаю рюкзак и следую за ним. Остальные тоже не отстают.

– Нам необходимо пройти через шлюзы, чтобы попасть внутрь, – говорит Мато. – Не волнуйтесь, это просто душевые.

Он показывает на ряд дверей в стене, над которыми нарисованы символы шлюзов. Они не похожи на «Мойку и обдув» в «Хоумстейке», а гораздо меньше и не такие навороченные.

– Увидимся на той стороне, – говорит он. – Я предупрежу Регину, что мы идем.

Я закидываю рюкзак на плечо и иду к одному из шлюзов, но Анна хватает меня за руку.

– Куда собралась? – спрашивает она. – Первое, что ты делаешь, оказавшись в этом месте, уходишь в одиночестве? Если не забыла, у тебя в черепе все еще есть маячок. И Лаклан знает, что ты здесь. Тебе нужно быть осторожнее.

– Ох, верно, – чувствуя, как неловкость скручивает тело, вздыхаю я и позволяю ей утянуть меня за собой.

Я оглядываюсь на Коула и Леобена, но они направляются к дверям на другой стороне парковки.

– Давай дождемся, когда один из них пройдет процедуру, чтобы тебя встретили с другой стороны, – говорит Анна, вставая в одну из длинных очередей. – Тебе не стоит оставаться одной, пока мы здесь.

– Хорошо, – бормочу я, а затем снимаю рюкзак и ставлю его между ног.

Анна поворачивается ко мне и скрещивает руки на груди:

– Это место выглядит старым.

– Это же бункер, верно? – спрашиваю я. – Как он может быть старым?

В «Картаксе» открыли вирус гидры только тридцать лет назад, примерно в то же время, когда был изобретен генкит. А Мато рассказывал, что это был один из первых вырытых бункеров.

– Вообще-то да, – говорит Анна.

Она расчесывает пальцами свой длинный светловолосый хвост, вытряхивая кусочки пены, и морщится при этом. Дверь открывается, в маленькую ослепительно-белую душевую заходит женщина, которая тоже была на рынке, а затем дверь с щелчком закрывается вновь. Анна смотрит на меня сверху вниз, подняв одну бровь:

– Вижу, вы с Коулом снова вместе.

Я нервно скребу пену на коже, старательно избегая ее взгляда. Мне до сих пор не известно, о чем они разговаривали с Коулом, но ее явно не обрадовала новость, что мы снова вместе.

– Мы еще пытаемся разобраться.

Она стонет и откидывает волосы за спину.

– Он перестает здраво мыслить, когда дело касается тебя.

Я прищуриваюсь:

– Что ты хочешь этим сказать?

Она смотрит на меня таким суровым взглядом, что мне хочется сбежать подальше.

– Ты даже не представляешь, как сильно его обидела. И не видела, что с ним было после твоего ухода. Я боялась, что он просто не переживет этого. Он почти не ел, почти не спал. Разрешил Лаклану проводить над собой любые эксперименты: вскрывать, загружать экспериментальные коды. Его перестало что-либо волновать.

Я опускаю глаза:

– Я не знала, что все было так плохо.

Анна упирает руки в бока:

– Или, может, тебе просто было плевать? Ты стала его единственным смыслом существования, а потом просто исчезла. Мы с Ли не сводили с него глаз, чтобы убедиться, что он ничего с собой не сделает. Ли даже присоединился к программе тайных агентов, чтобы присматривать за Коулом, хотя должен был стать кодировщиком. Нам с ним пришлось собирать Коула по кусочкам после твоего ухода.

Я смотрю на нее, еле сдерживая слезы. Она сорвалась на меня, но в глубине души мне кажется, что я заслужила это, хотя и не я бросила Коула. Но потом я вспоминаю запись той ночи, когда сбежала Цзюнь Бэй. Она не собиралась бросать остальных. Она пыталась покончить с собой.

– Анна, это была не я…

– Как удобно, что во всем можно винить кого-то другого, – перебивает она. – Она убежала. Она причинила нам боль. Она оставила этот шрам.

Анна поднимает голову и показывает короткий бледный шрам под левым ухом. И меня словно кто-то толкает. Внезапно в голове вспыхивает воспоминание о лежащей на полу в луже собственной крови Анне с закрытыми глазами.

– Это она сделала с тобой? – выдыхаю я.

Леобен говорил, что Анна и Цзюнь Бэй ссорились… но порез на шее выглядит смертельно опасным. Он совсем рядом с артерией. Ссора с другим ребенком – это одно… но попытка убить его – совсем другое.

– Не верится, что ты этого не помнишь, – с горькой улыбкой говорит Анна. – И главное, как удобно. Обвести всех вокруг пальца и начать все заново как ни в чем не бывало.

Я впиваюсь ногтями левой руки в ладонь.

– Анна, я тоже пытаюсь в этом разобраться. Лаклан изменил мою ДНК и повлиял на мои мысли.

– Да-да, ты все время это твердишь, – говорит она, склоняясь надо мной.

Уверена, Анна использует свой рост и боевую подготовку, чтобы запугать меня, и хотя знаю, что она не причинит мне вреда, но все же от ее взгляда по телу пробегает инстинктивная дрожь страха.

– Я знаю лишь то, Катарина, – начинает она, – что у тебя сейчас манжета на руке и ты собираешься пуститься во все тяжкие с Мато, а еще, похоже, с радостью отправилась сюда, хотя прекрасно знала, что здесь ждет Лаклан. Ты можешь и дальше всех убеждать, что стала другим человеком, но мне кажется, что ты совсем не отличаешься от той, кем была раньше.

Дверь в душевую распахивается, и Анна отступает, жестом показывая, что пропускает меня вперед.

– После тебя, – говорит она.

Пару секунд я просто стою, чувствуя, как меня трясет, но затем поднимаю рюкзак и направляюсь внутрь. Дверь захлопывается у меня за спиной, а в углу автоматически включается душ. Я опускаю рюкзак и прижимаю основания ладоней к глазам, пытаясь взять себя в руки.

– Соберись, – шепчу я, стараясь восстановить дыхание.

Я снова вонзаю ногти в ладонь, а затем опускаю руки и осматриваюсь.

Душевая маленькая, потрепанная, но чистая. В стене виднеется желоб для грязной одежды и коробка с ультрафиолетовой лампой для сумок и обуви. Я засовываю в нее рюкзак и ботинки, а затем снимаю одежду с кусочками пены и отправляю в желоб. Раздевшись, подхожу к душу и прислоняюсь к стене.

Вода врезается в мою кожу – она обжигающе горячая и щиплет от дезинфицирующего средства, – но я подставляю лицо, волосы и тело под струи, чтобы смыть пену и кровь.

Слова Анны эхом отдаются в голове. Неудивительно, что я ей не нравлюсь. Цзюнь Бэй чуть не убила ее, а потом просто бросила их всех. Это выглядит так, словно она сбежала из лаборатории в ту ночь, чтобы отправиться в Энтропию. Видимо, она смогла как-то вырваться из рук Лаклана и выбраться оттуда. Я видела, что она была в отчаянии той ночью и собиралась умереть, но в итоге убила четырнадцать человек. Поэтому меня не удивляет, что она запаниковала и сбежала.

Вот только мне не понятно, почему она не связалась с остальными.

Мне хочется бросить все и отправиться искать ответы, но мне нельзя забывать о том, почему мы здесь. Лаклан где-то в городе. Солдаты «Картакса» убьют нас, если мы не отыщем его. Мне нужно сосредоточиться на миссии – если мы не исправим вакцину, то прошлое никак мне не поможет.

Вода и дезинфицирующее средство смывают засохшую кровь с рук и шеи, стекая алыми струями по плиткам к металлическому стоку. Душевая действительно выглядит старой. Пол покрыт узорной керамической плиткой, в зазорах между которой виднеется цементный раствор. Сейчас, в эпоху гентеха, это большая редкость, потому что современная плитка – это разновидность пластена, на который нанесена керамика, и даже сложные узоры выращивают, как кораллы.

Вся душевая кажется архаичной и немного странной. Меня удивляет, что «Картакс» не построил здесь шлюзы. Думаю, именно поэтому жителям Энтропии пришлось вырастить полосу остротрава и установить блокпосты, чтобы очертить зону безопасности. Вирусные частицы живут примерно час без носителя, поэтому пена на моей коже не может кого-то заразить. Так почему в «Картаксе» просверлили чуть ли не всю гору насквозь, но не установили хорошие шлюзы? Похоже, этот бункер даже не предполагалось использовать для защиты от воздушной чумы.

Вода отключается автоматически, а затем в потолке запускается мощный вентилятор. Я выжимаю волосы и, склонив голову, высматриваю, чем бы вытереться насухо. С шипением открывается ящик в стене, где я нахожу белое полотенце и чистую, аккуратно сложенную одежду.

Только это не моя одежда. Я поднимаю серую футболку и растягиваю ее в руках. Та, что я отправила в желоб, была сшита из низкотехнологичного, генномодифицированного хлопка, который часто используют в производстве из-за дешевизны. А эта сделана из полимерной нити и слегка теплая, потому что, судя по размеру, ее только что отпечатали на принтере.

И, думаю, это принтер с открытым доступом, потому что спереди на футболке появилось изображение желтого кальмара.

– Черт возьми, Ли, – бормочу я.

Я достаю свои ботинки и рюкзак из ультрафиолетового короба, тщательно вытираюсь и натягиваю одежду, а затем осматриваюсь еще раз и выхожу из душевой. Я попадаю в просторное помещение, в дальней стене которого выстроились в ряд лифты. Пол выложен плиткой, а стены и потолок бетонные. Возле одного из лифтов стоят Леобен, Коул и Мато, а из соседней душевой выходит Анна, пытаясь расчесать пальцами свои мокрые, спутанные волосы.

– Эта футболка тебе идет больше, – усмехается Леобен.

Я закатываю глаза:

– Хватит прикалываться, Ли. Ты сводишь меня с ума.

– Готовы? – спрашивает Мато, придерживая дверь лифта.

Я перевожу взгляд с него на лифт и внезапно начинаю нервничать. Сейчас, когда мы оказались здесь, меня удивляет, как я согласилась оказаться в одном городе с Лакланом и отправиться в лабораторию к женщине, которая, возможно, сотрудничает с ним.

Это должно было напугать меня. Отправить в объятия паники. Но все мои мысли только о том, что тут делала Цзюнь Бэй после побега. Кто помог ей сюда добраться… кто дал манжету. Я чувствую, как воспоминания зашевелились во мне с тех самых пор, как увидела город из окна «Комокса», и сейчас, когда мы собираемся отправиться в его сердце, ощущение лишь нарастает.

И это не беспокойство или страх. Скорее похоже на радость от возвращения домой.

– Господи, – вздыхает Анна, толкая меня к лифту. – Шевелись. Пойдем и покончим с этим.

Глава 19

Мы заходим в лифт. За стальными современными дверьми скрывается металлическая клетка, которая выглядит такой же старой, как и бункер. Снизу, сквозь решетку в полу, дует холодный ветер, и влажная кожа покрывается мурашками. Лифт достаточно большой, и помимо нас здесь еще находятся мужчина с серебряными цепями на коже и женщина с жесткими седыми волосами, напоминающими лошадиную гриву. Двери закрываются, и мы спускаемся в глубь горы под аккомпанемент стонущих тросов.

– Мы можем снять комнату или что-то подобное? – спрашивает Леобен.

Мато качает головой:

– В этом нет необходимости. У меня есть одно место на примете. К тому же свободные квартиры считаются общими. Это город-коммуна, и здесь нет частной собственности. Еда плохая, электричество с перебоями, а связь ловит не везде, но в целом это отличное место.

Меня удивляет теплота в его голосе. Здесь он выглядит более расслабленным, чем в «Картаксе», и лучше вписывается в обстановку. Среди солдат «Картакса» в своей маске он казался уродцем, но по сравнению с жителями Энтропии его изменения еще скромные.

Лифт замедляет ход, и двери открываются в бетонный коридор. Я выхожу и оглядываюсь по сторонам, пытаясь найти хоть что-то, что помогло бы вернуть воспоминания. Подсказку, зацепку или намек на то, что я бывала тут раньше. Но все выглядит знакомым лишь потому, что подобную планировку я уже видела в другом бункере – «Хоумстейке». Двери по обе стороны коридора открыты, и я вижу такие же, как там, жилые помещения. Те же, что и в «Картаксе», крошечные квартирки из бетона и стали, только они недостроены. С неокрашенных потолков свисают пучки проводов, а в стенах, где должны находиться вентиляционные каналы, зияют дыры. В некоторых квартирах есть ванные комнаты, некоторые пустуют, а в некоторых лежат личные вещи жильцов.

Коул идет рядом со мной, и его плечо время от времени задевает мое. В глубине души мне хочется, чтобы он взял меня за руку и оказался еще ближе, но в то же время хочется оттолкнуть его к Анне. Моя голова и так забита мыслями, места для размышлений о чувствах к нему просто не остается, но каждый раз, когда наша кожа соприкасается, я вспоминаю слова Анны о том, что он потерял смысл жизни после ухода Цзюнь Бэй. Что он позволял Лаклану проводить любые тесты, которые тому хотелось. В лесу он сказал мне, что присоединился к программе тайных агентов через несколько месяцев после ее ухода, после чего в «Картаксе» стерли все VR-клипы, которые он хранил с самого детства.

Наверное, ему было безумно больно. И хотя я злюсь на него и до сих пор не разобралась в том, что он скрывает, мне все же хочется обнять его.

– И где наша комната? – заглядывая в одну из пустующих квартир, спрашивает Анна.

– Сюда, – говорит Мато и сворачивает в коридор, из которого доносится гул голосов. – Мы пройдем через парк. Если хотите, можем поесть. Регина написала мне. Она пожелала нам устроиться поудобнее и сказала, что отправит кого-нибудь за Катариной, когда та будет готова.

– Поудобнее? – переспрашивает Леобен. – У нас что, черт возьми, светский визит? Нам нужно отыскать Лаклана. И в запасе не так много времени.

– Ты довольно неплохой хакер, верно? – посмотрев на него, интересуется Мато.

Леобен пожимает плечами:

– Я не интересуюсь ДНК, но неплохо разбираюсь в технике.

– Я нечасто говорю комплименты, лейтенант, – говорит Мато. – И видел твои работы. – Он останавливается посреди коридора, и его глаза стекленеют. – Я только что предоставил тебе доступ к системам безопасности Энтропии – камерам, автоматическим дверям и лифтам. Правда, они не очень стабильно работают, потому что я проектировал их, когда мне было одиннадцать. Ты можешь отправиться на поверхность и бегать там с пистолетом, если хочешь, но мне кажется, что этот вариант более эффективен.

Леобен останавливается рядом с Мато, и его глаза стекленеют. А когда он выплывает из сеанса VR, то оценивающе поднимает бровь:

– Ты написал это, когда тебе было одиннадцать?

Мато пожимает плечами и слегка кривит губы:

– Я тоже немного разбираюсь в технике.

– Господи, Ли, – говорит Анна и толкает Леобена в спину, чтобы он шагал дальше. – Можешь перестать заигрывать с каждым встречным тощим ботаником? Это раздражает.

Леобен закатывает глаза и идет по коридору за Анной; он слегка покраснел. Мы следуем за ними, и я бросаю любопытный взгляд на Мато. Румянца не видно, но, похоже, он с трудом сдерживает улыбку. Коридор упирается в открытую площадку размером с городской квартал и высоким бетонным потолком. Перед нами оказываются стройные деревья, между ними петляют пешеходные дорожки и извилистый ручей, впадающий в озеро, вокруг которого стоят столы для пикника. Это очень напоминает парк, который можно найти в городе, вот только здесь все неправильного цвета и странной формы, а еще освещение непривычное. Красивая насыщенно-синяя трава усыпана светящимися белыми цветами. Стволы деревьев кобальтовые. Листья – желтые и белые, а по форме напоминают звезды. Кусты и кустарники ярко-оранжевого и золотого цвета тянутся вдоль пешеходных дорожек, а в воздухе кружится с десяток различных видов разноцветных голубей.

Это напоминает ожившую картину. В воздухе витает аромат, распространяющийся от фиолетовой травы, которая растет на лужайке. Каждая травинка, каждый листик и каждый цветок здесь перекодированы.

И это очень людное место.

Мне казалось, что у хакеров в команде Новак неординарная внешность, но по сравнению с некоторыми людьми в парке их модификации кажутся детской забавой. Например, очень высокий парень в цилиндре с длинными, тонкими ногами и руками, которые достают до колен. Или три женщины, сидящие за столиком, с глазами раза в два больше, чем обычно, и маленькими ртами, отчего они похожи на оживших кукол. Или пара, прогуливающаяся по одной из дорожек, с цепкими меховыми хвостами, раскачивающимися позади них.

Я делаю шаг вперед и поднимаю глаза. Парк окружен бетонными домами высотой этажей в пятьдесят. А сверху, через огромное круглое отверстие, просвечивает голубое небо. Солнечный свет падает под углом и отражается от окон квартир. Каждые несколько уровней из стены выступает зазубренный бетон, ощетинившийся арматурой. Похоже, раньше это пространство было разделено на этажи, но жители Энтропии снесли их и создали гигантское пространство в центре бункера. Оно абсолютно открыто свободному воздуху, и голуби беспрепятственно залетают сюда.

И совершенно отсутствует хоть какая-то воздушная защита.

– Мы зовем это атриумом, – говорит Мато, обводя рукой помещение. – Сверху есть взрывозащитные створки, но Регина любит держать их открытыми. Это помогает растениям.

Я медленно поворачиваюсь и осматриваю атриум. Окна некоторых квартир заставлены растениями, а по бетону вьются виноградные лозы. С одной из стен в озеро падает водопад, вокруг которого все заросло мхом и лишайником.

Это необузданный подземный город, и какая-то часть меня мгновенно влюбляется в него.

Люди в парке выглядят так, словно готовятся к вечеринке, про которую говорила Регина. Все вокруг пылает оттенками кобальта, как голубиные перья. Несколько людей открыли бочки с люминесцентной пастой и наносят узоры из нее на одежду и кожу. Это паста из водорослей. Возможно, в них тот же ген, что заставляет светиться перья.

Мы идем по одной из пешеходных дорожек, которая ведет через парк.

– Не могу поверить, что они так просто открыли створки, – говорит Анна, глядя на гигантский проем у нас над головой. – Удивительно, что они тут все не вымерли. Как им удалось прожить эти два года и не заразиться?

– Для этого и высадили границу из остротрава, – отвечаю я. – А еще есть способ заработать иммунитет.

– Фу, гадость, – бормочет Анна. – Это место словно шоу уродцев. – Она морщит нос, когда мимо нас проходит женщина с рюкзаком, из которого к ее горлу тянется трубка. – Не понимаю, почему людям так хочется измываться над своим телом.

Я осматриваю Анну сверху вниз. У нее длинные ноги, изящное тело, а кожа такая гладкая, что практически блестит, и не особо верится, что ее лицо всегда было таким идеально симметричным, как сейчас. Она потрясающе выглядит, и все ее изменения неочевидны, но она точно использует множество различных эстетических алгоритмов.

– Ты ничем не отличаешься от них, – говорю я. – Только если ты не стовосьмидесятисантиметровая богиня.

Ее губы слегка изгибаются в ухмылке:

– Да, но я использую обычные приложения, чтобы выглядеть как нормальный человек… только лучше.

– Значит, ты согласна с мнением Лаклана о людях? – спрашивает Мато, срывая лист с одного из деревьев, которое растет у дорожки. – Интересно.

Она поворачивается к нему:

– Я ни в чем не согласна с Лакланом, засранец.

– Он говорит о гентехе, – встревает Леобен, положа руку на плечо Анны. – Дакс постоянно говорил об этой фигне. Просто не обращай внимания, и Мато перестанет тебя задирать.

Анна закатывает глаза и уходит вперед, утаскивая за собой Леобена.

– А ты, Катарина? – складывая лист между пальцами и нюхая его, спрашивает Мато. Он раздраженно косится на Коула, словно хочет поговорить со мной наедине. – Что ты думаешь о человеческой форме?

– Не знаю, – говорю я. – Еще не решила.

Он имеет в виду гипотезу, в которой предполагается, что человек – венец природы; эта мысль затрагивает вопрос о том, хороша ли человеческая форма или мы просто к ней привыкли. Большинство людей придерживаются мнения, что слабые места в нашей ДНК должны быть исправлены, но так, чтобы это было почти незаметно. Они вполне спокойно относятся к измененному цвету волос или другим эстетическим уловкам, но им бы явно не понравилась чешуя Регины или хвосты, которые есть у некоторых хакеров в парке. Они утверждают, что кожа должна выглядеть естественно, а ноги оставаться ногами и при этом должны быть пропорциональны всей длине тела. Они считают, что люди, опыт которых ограничен несколькими годами кодирования, не должны спорить с результатами миллионов лет эволюции.

Их противники, генхакеры, рассматривают ДНК человека как отправную точку, а тела – как инструмент для изменений. Они считают, что эволюция всегда проходила хаотично и невероятно медленно, и радуются, что сейчас у нас появились инструменты, чтобы ее ускорить.

Во время вспышки приверженцы эволюции сосредоточились на способах повышения естественной иммунной реакции организма. Именно так Лаклан получил вакцину от гриппа Х – перекодировал человеческие антитела, чтобы они более старательно боролись с вирусом. Но генхакеры были иного мнения. Они заключили, что если вирус передается по воздуху, то лучшее средство избавиться от него – избавиться от легких.

Простой, эффективный и совершенно безумный способ.

– Я так понимаю, ты придерживаешься той же точки зрения, что и большинство генхакеров? – спрашиваю я у Мато.

Он наклоняет голову и всматривается в светящиеся цветы на деревьях, которые вырисовывают дуги на его маске.

– В основном да. Я думаю, что существовали миллиарды ветвей, по которым могла пойти эволюция, поэтому нам просто не очень повезло, что мы оказались в таких телах, как эти. Две ноги, два глаза, два яичника. А наша пищеварительная система и вовсе полная ерунда. Все это совершенно не подходит нам в повседневной жизни, но мы уже так долго живем с этим, что уже не верится, что мы сможем когда-либо измениться.

Я киваю и замедляю шаг, когда мы подходим к выходу из парка. Я никогда активно не поддерживала какую-то из сторон, но мне всегда нравились идеалы генхакеров и их мечты о будущем. Они предлагали решить проблему нехватки мировых ресурсов уменьшением среднего роста человека до одного метра. Предлагали напитать нашу кожу хлорофиллом, чтобы мы могли питаться солнечным светом. Иногда я представляю, каким бы стало человечество, если бы смогло преодолеть ограничения, установленные нашими предками.

Но в то же время план Лаклана об изменении одного гена в ДНК человечества ужасает меня.

– А что думаете вы, лейтенант? – спрашивает Мато у Коула с насмешкой в голосе.

У меня возникает чувство, что он пытается смутить Коула и вынудить его сказать, что тот не понимает, о чем мы говорим, и от этого моя шея пылает от гнева.

– Думаю, я скорее натуралист, – отвечает Коул.

Мато останавливается и удивленно смотрит на него.

– Ты не шутишь? – спрашиваю я. – Ты считаешь, что нам не следует использовать гентех?

– Нет, если это не связано с медициной, – объясняет Коул.

– Это… очень интересно, – говорит Мато, переводя взгляд с Коула на меня и обратно.

– Мы можем уже убраться отсюда? – кричит Анна, навалившись на Леобена за пределами парка. – Я повидала столько уродцев, что хватит до конца жизни. Ли считает, что сможет с помощью камер выманить старика.

– Черт, что ж ты так тихо об этом кричишь, еще не все услышали, – вскидывая руки, говорит Леобен.

– Нам сюда, – встревает Мато и направляется к коридору, уводящему в глубь бункера.

Мы с Коулом следуем за ним, и я время от времени поглядываю на него.

– Ты говорил всерьез или просто хотел позлить Мато? – спрашиваю я.

– Я не шутил, – говорит Коул, но его лицо бесстрастное, и он вновь выстроил вокруг себя стену, которую я не видела всю эту неделю. – Жаль, что для меня уже слишком поздно. Модули и алгоритмы, которые устанавливают тайным агентам, удалить невозможно.

Я тянусь к его руке, чтобы спросить, что он имеет в виду, но Коул ускоряет шаг и отдаляется от меня. Следуя за Мато, мы петляем по нескольким коридорам и поднимаемся по лестнице, пока не оказываемся около стальной двери с кодовым замком, на котором мигает зеленый светодиод. Как только Мато проводит панелью, она открывается, и мы попадаем в большую квартиру.

К стене прикреплены металлические койки, в дальней части комнаты виднеется ванная. Там, где должна находиться кухня, торчит только пластиковая труба, а голые стены исписаны генхакерскими заметками, но это место намного удобнее, чем джип, в котором я спала всю прошлую неделю.

– Нам нужно разделиться и порыться в сети, – расхаживая по комнате, говорит Анна. – Этот город значительно больше, чем я думала.

– Лаборатория, которую я вспомнила, находилась на поверхности, – говорю я. – И если он прячется там, то из ее окон видно небо.

Анна кивает:

– Это нам поможет, но вряд ли он отсиживается в том же месте.

– Можно поискать по сетевым подписям, – предлагает Мато. – Где бы ни находился Лаклан, у него должен быть хороший сигнал со спутников «Картакса»… или надежное проводное соединение. Иначе он бы не смог подсоединиться к панелям людей.

Я обхожу комнату, разглядывая надписи, нацарапанные на стене. В углу стоят коробки с книгами в мягких обложках, покрытые слоем пыли, а рядом, на полу, стеклянная банка с коллекцией ручек.

– Это была твоя комната? – спрашиваю я у Мато.

– Да, – улыбаясь, отвечает он, словно его радует, что я догадалась. – Я жил не здесь. Но это было место, куда я приходил подумать и поработать. В каком-то смысле это место стало моей первой лабораторией.

Анна приподнимает бровь, разглядывая генетические диаграммы на стенах.

– Над чем ты работал? Над способами изменить человеческую форму?

– Нет, – странно покосившись на нее, говорит Мато. – Это генетические диаграммы процессов, которые управляют старением и гибелью клеток.

Я поворачиваюсь к стене и просматриваю нацарапанные диаграммы. Многие изучают апоптоз[9] и старение клеток, как только начинают кодировать. Раскрытие тайны гибели клеток – Святой Грааль гентеха. Мы умеем исцелять тела, излечивать болезни и изменять внешность, но волшебного лекарства, способного предотвратить смерть, нет. Научный мир даже не пришел к единому мнению, от чего мы вообще умираем. В области борьбы со старением проводится множество исследований, но все они еще на начальном этапе, и прошло еще не так много времени, чтобы оценить результаты.

– Фу, умники, вы такие скучные, – нахмурившись, говорит Анна.

Она подходит к одной из коек и падает на нее.

Я прислоняюсь к стене и вчитываюсь в диаграммы, которые несколько лет назад начертил Мато. Одна из них – это анализ ДНК единственного семейства организмов, чьи клетки не стареют, – крошечных водных существ, найденных в нескольких местах по всему миру. Кодировщикам до сих пор не удалось выяснить их механизмы поддержания жизни. Я уже видела этот анализ в файлах Цзюнь Бэй, когда просматривала данные на панели, но тогда подумала, что это какое-то исследование о вирусе. Меня ввело в заблуждение имя файла.

Потому что он назывался «Гидра».

Раздается стук. Анна вскакивает с кровати и, подойдя к двери, распахивает ее. В комнату заглядывает генхакер с бледным мехом, которую я видела в лаборатории Регины.

– Катарина? – спрашивает она с улыбкой, демонстрируя изогнутый ряд острых зубов. – Регина ждет тебя.

Глава 20

Генхакер ведет меня через парк к длинной лестнице, встроенной в стену атриума. Всю дорогу желудок сводит от нервного напряжения, хотя я знаю, что не одна. Коул и Анна следят за нами, пробираясь сквозь толпу на некотором расстоянии. Но они не смогут зайти вместе со мной в лабораторию Регины. Я останусь с ней наедине. И еще не знаю, что она от меня хочет. Взять образец ДНК? Просканировать тело? Сделать биопсию мозга?

И внезапно вся эта затея кажется мне безумно опасной.

Мы добираемся до бетонной лестницы с металлическими перилами на другой стороне парка, которая взбирается вверх по стене. Когда мы поднимаемся выше, я замечаю, что тропинки и деревья образуют круг, разрезанный неровной линией. Это символ Регины, который я видела на экране, когда Мато взламывал имплант у меня в голове.

Хакер останавливается у стальной двери с прикрепленным к стене сканером безопасности и проводит по нему панелью. В проеме виднеется коридор, ведущий в то самое помещение, которое я видела во время сеанса VR, – огромную круглую лабораторию с растениями, оплетающими стены, и животными в клетках. Я останавливаюсь на лестничной площадке и в последний раз бросаю взгляд на парк, где под одним из деревьев замечаю Коула со скрещенными на груди руками. Он кивает, и я, сглотнув, захожу в лабораторию.

– С возвращением, – говорит Регина, шагая мне навстречу и широко разводя руки.

На ее плече вновь сидит ворон, но змеи, которая обвивала ее шею, нигде нет. Регина передвигается с безупречной, сверхъестественной грацией, а ее платье колышется вокруг ног. Она улыбается, и чешуйки вокруг ее глаз морщатся.

– Я так рада, что ты пришла.

– Спасибо, что разрешила нам зайти в город, – говорю я.

Она пренебрежительно взмахивает рукой:

– Не стоит благодарности. Спасибо, что согласилась на мои условия. Понимаю, было не разумно предлагать такой обмен, но я не могла позволить Мато вернуться просто так из-за того маленького переворота, который он хотел совершить в прошлый раз. Может, он и считает Энтропию своим домом и, вполне возможно, когда-то сможет возглавить коммуну, но он должен заслужить свое место здесь, как и все остальные.

Я поднимаю бровь:

– Значит, ты не будешь меня изучать?

– О нет, – сияя, говорит она. – Мы точно займемся этим.

Она разворачивается и идет к лабораторному столу, а я смотрю на терминал для кодирования, встроенный в стену. Уверена, это модель «Картакса», и, судя по значку, вращающемуся на экране, он подключен к их сети. Даже не представляю, почему в «Картаксе» предоставили Регине доступ. Я следую за ней и прохожу мимо круглой платформы, висящей посреди комнаты. На ней стоит металлический стеллаж, заполненный цилиндрическими баками с темной, вязкой жидкостью. Из щели, образовавшейся между платформой и отверстием в полу, веет холодом. Трудно разглядеть, что там, но когда я прохожу мимо, то замечаю блики света на воде где-то далеко внизу.

– Платформа качается не просто так, – заметив мой взгляд, говорит Регина и указывает на баки. – Мы обнаружили, что образцы млекопитающих растут быстрее, если их слегка качать. Это лучше воссоздает внутриутробную среду.

Я пристально всматриваюсь в баки. В темной жидкости виднеется что-то бледное и трепыхающееся. Это легкие. В каждом баке их, наверное, штук по десять, соединенных друг с другом тонкими жилами и извивающимися проводами. Регина, скорее всего, выращивает их, чтобы протестировать изменения в вакцине.

– Долгоносик все еще у меня в руке, – говорю я. – Он так и не выпал.

Регина останавливается с остекленевшим взглядом.

– Странно. Я отправила команду на отключение. Видимо, он разрушился в твоей руке. Такое иногда случается. Не переживай, со временем наниты не оставят от него и следа. Теперь он безвреден.

Она подходит к лабораторному столу в дальнем конце комнаты. На ее коже мерцают кобальтовые светодиоды. Вот только они не выстраиваются в привычную линию над панелью. Вернее, на ее предплечье есть такая от локтя до запястья, но есть и другие: на плечах, на груди и сразу несколько, словно пунктирная линия, подчеркивают скулы. А еще виднеется слабое свечение под платьем. Уставившись на нее, я хмурюсь от внезапного осознания, для чего она использует узоры на своей коже.

Черные пятна расположены так не случайно. Регина специально закодировала их таким образом, чтобы скрывать лей-линии на теле. Низкие и плоские кабели прячутся в узорах ее чешуи, разветвляются на лице и спускаются по спине. Их, должно быть, десятки. А может, и сотни.

– Они тебе нравятся? – заметив мой взгляд, спрашивает Регина. – Каждый из светодиодов – это одно отдельное ядро. Микроскопическое, правда. Когда я разработала оригинальную панель и ее установили миллиарды людей, то поняла, насколько она ограничена. Как может одна-единственная плата в руке контролировать все тело, используя провода для транспортировки нанитов к костям и мышцам? Даже это описание кажется допотопным. Но потом мне пришла в голову идея использовать эти ядра.

Я смотрю на светящиеся кобальтовые точки на ее коже.

– Это панели?

– Однофункциональные панели, – поправляет она. – На большинстве из них установлен только один или два алгоритма. Но не это делает их особенными. – Она с улыбкой поднимает руку и поворачивает ее, чтобы полюбоваться на созвездие крошечных синих точек на черно-зеленой коже. – Обычным панелям для установки нужен зародыш, который, подобно семечку, вырастит дерево, но эти панели настолько простые, что их можно вырастить с помощью нескольких синтетических генов. Хотя я бы никогда не смогла создать подобное для «Картакса».

– Почему нет?

Она улыбается:

– Они бы испугались, что люди попытаются добавить их в человеческие клетки зародышевой линии[10].

– То есть могли бы родиться с этими генами? – говорю я.

Ее улыбка становится шире:

– Все верно. Какая ужасающая мысль!

В ее голосе слышится сарказм, но от этой мысли мне не по себе. Только в одном большинство генхакеров солидарны – не вносить изменения в ДНК своих детей. Гентех не может изменить вашу естественную ДНК, когда она находится в ваших клетках. Но при этом вполне легко можно изменить геном, а затем вырастить человека со взломанной ДНК, как это сделали в «Картаксе» со мной и с другими детьми. Но такое изменение будет передано и их детям, а через несколько поколений приживется в генах людей. Есть несколько незначительных и одобренных генетических уловок, которые люди могут использовать для своих детей, но они в основном связаны с проблемами здоровья. Да и в большинстве случаев их не используют, потому что ребенок почти сразу после рождения получает панель, куда устанавливаются алгоритмы, которые в случае чего можно просто удалить.

– Мне интересно, как ты смогла выследить Лаклана, – говорит Регина. – Ты сказала, что это как-то связано с нейронным имплантом? Мне бы хотелось просканировать его, если ты не против.

Она открывает шкаф и проводит пальцем по нескольким коробочкам, прежде чем вытащить одну из них. Сняв крышку, Регина достает что-то маленькое и черное.

– Это микроанализатор, который нужно вставить в разъем у тебя в голове.

Я нервно переступаю с ноги на ногу. В последний раз, когда сканировали имплант, у меня из руки вырвались провода.

– Я думала, ты хочешь взглянуть на мою ДНК.

– Хочу, – подтверждает она. – Но сканирование будет неявным. Он просто проследит за имплантом и отправит мне информацию о том, что тот делает.

– Я… я не знаю, – говорю я. – Мато уже взламывал его, и это оказалось не очень весело.

Она вздыхает:

– Ох, он очень молод. Мато нужно научиться более деликатному подходу. Мне не следовало его так рано учить дроблению, потому что теперь он ко всему применяет грубую силу. Я надеялась, что в «Картаксе» он будет работать с Лакланом. Тот бы смог научить его ценить заботу и терпение, но Бринк почти сразу же утащил Мато в Центральный штаб. – Она приподнимает микроанализатор. – Это никак не повлияет на работу импланта. Ты даже не заметишь его. Но если твой имплант действительно отсылает сигналы Лаклану, то, думаю, есть вероятность, что мы сможем воспользоваться этим не только для того, чтобы отследить его местоположение. Но сначала мне нужно увидеть, что за маячок там стоит.

Регина протягивает мне микроанализатор, и я осторожно забираю его. Он на удивление тяжелый и сделан из тусклого черного металла с серебристым штекером на конце.

– Он работает по беспроводной связи, – говорит она и кивает на мою манжету: – Если хочешь, можешь сама запустить сканирование. Мне нужен только результат.

Я верчу микроанализатор в руках и вызываю интерфейс манжеты. Перед глазами тут же начинает подсвечиваться серебряный штекер, а рядом с ним отражается код доступа. Я все еще сомневаюсь, что Регине можно доверять, и не в восторге от идеи вставить что-то себе в голову, но она права – если имплант действительно как-то связан с панелью Лаклана, то мы можем не только определить его местоположение.

Возможно, у нас получится даже взломать его панель.

Я убираю волосы, вставляю штекер в разъем и включаю его с помощью манжеты. На мгновение перед глазами все вспыхивает, а затем появляется изображение, которое мне уже показывал Мато, – полупрозрачная человеческая голова. На нем так же высвечен красным имплант и множество ветвящихся, оплетающих мозг проводов, только теперь между двумя долями мозга проходит тонкая синяя линия, а над левым полушарием расплывается гигантское темное пятно.

– Ты пострадала, – говорит Регина. – У тебя было сильное сотрясение мозга, но, похоже, оно почти прошло.

При виде гигантского пятна у меня по коже бегут мурашки.

– Мато говорил, что это произошло во время расшифровки. Это место обозначено темным пятном?

– Нет, на повреждение указывает синяя линия, – поправляет она. – Имплант хранит карту нейронных аномалий, как эта. Хотя и темное пятно тоже редкость. Это изолированная область – часть твоего мозга, которая отрезана от всего остального. Обычно подобное происходит из-за травм, но также ее можно создать с помощью импланта.

– Это могут быть воспоминания? – спрашиваю я, вспомнив про океан, который увидела у себя в голове, когда Мато взламывал имплант.

Регина кивает, но ее брови и чешуйки на лице морщатся.

– А в этом есть смысл. Лаклан мог создать клетку с помощью импланта, чтобы скрыть от тебя воспоминания, не стирая их. Хотя здесь слишком много воспоминаний. Поглощение такого количества нейронных связей так же опасно, как и их уничтожение. Но в любом случае тебе нужно научиться контролировать имплант.

Я мгновение молча смотрю на нее.

– Ты хочешь сказать, что я смогу контролировать воспоминания с помощью импланта?

– Конечно. Я научу тебя как, если ты решишь остаться здесь. Имплант предназначен для того, чтобы реорганизовать наш разум так, как нам бы этого хотелось. При желании ты сможешь создать базу данных своих воспоминаний. Хотя это в любом случае будет лучше, чем то, что сейчас. Изолированная область такого размера может вызвать инсульт.

Я смотрю на изображение и чувствую, как на меня накатывают одновременно волнение и ужас. Для меня было бы идеальным решением возможность контролировать свои воспоминания. Мне не хочется стирать прошлое Цзюнь Бэй, но я не готова в него погрузиться, и все же от вида проводов, пронизывающих мой мозг, мне не по себе.

– Это выглядит жутковато, – говорю я.

– Имплант? – удивленно переспрашивает Регина.

– Кажется, словно внутри меня поселился инопланетянин, который контролирует мой разум своими усиками.

Она запрокидывает голову назад и смеется. Одна из птиц, сидящих в клетках у нас над головами, вскрикивает от испуга и начинает хлопать крыльями.

– Что в этом смешного? – спрашиваю я.

– Это не так, – говорит Регина, когда ее смех стихает, а на лице появляется кривая улыбка. – Ты просто очень молода. Я и забыла, как много тебе еще предстоит узнать. – Не отрывая глаз от изображения импланта, она бесшумно подходит ближе и останавливается рядом со мной. – Закрой глаза и представь себя.

Я бросаю на нее настороженный взгляд.

– Давай, – подбадривает она. – Я не стану кусаться.

Я неохотно закрываю глаза и пытаюсь мысленно нарисовать свой портрет. В моем сознании возникает образ, сшитый из воспоминаний, которые размываются, перекраивая и то и дело сменяя друг друга. Мое отражение в зеркале. Девушка в майке «Картакса», лежащая рядом с Коулом.

Цзюнь Бэй, бегущая с закрытыми глазами к забору. Я открываю глаза, отгоняя видение.

– Что ты увидела?

– Я… я не знаю. До сих пор не знаю, кто я.

– Тогда опиши первое, что приходит на ум, когда я произношу имя Катарина.

Ее подсказка помогает, и перед нами вспыхивает четкое, мерцающее изображение. Я стою рядом с лабораторией «Проекта Заратустра» после того, как поняла, что Лаклан жив. В тот момент я осознала, что мне придется остановить его.

– Я вижу девушку, которая пережила очень многое, – говорю я. – У нее сломаны ногти, а в волосах запеклась кровь, но она видит перед собой цель.

Легкая улыбка появляется на лице Регины.

– Не то.

Я нервно переступаю с ноги на ногу.

– Тогда я не понимаю, что ты хочешь от меня услышать.

– Это не то, что я хочу от тебя услышать, – говорит она. – Это то, что мне хочется, чтобы видела ты. – Она протягивает руку и проводит пальцем с обсидиановой кожей по моей щеке. – Не важно, какое у тебя лицо, Катарина. И какое тело. Даже если я каким-то образом изменю их, ты все еще будешь существовать. У тебя нет крови в волосах или сломанных ногтей. У тебя вообще нет волос. Да и весишь ты не больше двух килограммов.

Она взмахивает рукой, и изображение импланта меняется на человеческое тело с прозрачной кожей, сквозь которую светятся мозг, позвоночник и сеть нейронов.

– Это выглядит знакомым?

Я молча смотрю на изображение. Оно напоминает имплант – плотное тельце с усиками, тянущимися в разные стороны.

– Вот как ты выглядишь, – говорит она. – Ты маленькая, округлая, и у тебя много усиков, с помощью которых ты управляешь своим телом. Все остальное – иллюзия. Если ты водишь машину, то не становишься ею, а остаешься водителем. Не обманывайся насчет автомобиля из своей плоти. Ты должна понимать, кто ты на самом деле, чтобы изменить себя.

В ее глазах горит голод, когда она произносит слово «изменить», и я оглядываюсь на дверь лаборатории, задаваясь вопросом, запирается ли она снаружи.

– Я знаю о твоем даре, – говорит она. – Я посвятила свою жизнь исследованиям человеческого тела и мозга, но все результаты очень незначительные. Если бы ты согласилась поработать со мной и изучить, насколько способен изменяться твой разум, то, возможно, это ознаменовало бы рассвет нового мира.

По спине ползет дрожь. Нечто подобное Лаклан написал в записке, которую нашел Мато.

– Подумай о перспективе, – продолжает она. – Представь, что ты сможешь контролировать свои мысли, как мы контролируем алгоритмы в своих телах. Представь себе, что ты сможешь останавливать отвлекающие факторы, которые обстреливают нас каждую минуту каждого дня. Наш разум как дикий, заросший лес с густым кустарником, через который нам приходится пробираться, чтобы не сбиваться с мысли, но однажды с твоей помощью мы сможем научиться превращать его в красивый сад.

– Поэтому ты хотела, чтобы я пришла сюда? – спрашиваю я.

– Частично. – Она отворачивается, приподнимает ворона с плеча и пересаживает себе на запястье. – Еще мне хотелось загладить свою вину – любым доступным способом. Если захотите, ты и твои друзья можете остаться жить в Энтропии. Я не лгала, когда говорила, что «Проект Заратустра» был самым жестоким из всего, что я когда-либо видела. Именно из-за него я и уехала из «Картакса». – Ее взгляд скользит по телам, плавающим в резервуарах у стены. – Мне удалось забрать с собой несколько человек, но я не смогла спасти вас пятерых и с тех пор жалела, что пришлось оставить вас. Мы с Лакланом пытались пару раз вытащить вас, но так и не смогли.

В груди все сжимается.

– Лаклан пытался вытащить нас?

Она кивает, поглаживая клюв ворона.

– Нет никаких оправданий тому, что он сделал, но ты должна понимать, как в «Картаксе» контролируют это. Все было по-другому, пока власть не захватил Бринк. Прежним лидером была женщина, которую мы звали Гадюкой. Такая же быстрая и смертоносная. Она обладала невероятной способностью манипулировать людьми.

Я открываю рот, чтобы спросить Регину, как манипулировали Лакланом, но останавливаюсь. На самом деле мне не хочется знать, с помощью чего его могли контролировать. Не хочется слышать оправданий тем годам пыток, которым он подвергал меня и других. Но в глубине души, где я все еще считаю себя его дочерью, мне отчаянно хочется услышать объяснения, любые объяснения того, почему так горячо любимый мною последние три года человек делал такие ужасные вещи.

– Не думаю, что кто-то может оправиться от того, что сделали с нами в «Картаксе», – пересаживая ворона в одну из клеток на стене, говорит Регина. – Нелегко исцелиться от этого. Не в нашем мире.

Я прислоняюсь к лабораторному столу.

– А что произошло с тобой?

Задав вопрос, я тут же подумала, что он слишком личный, но Регина, кажется, не возражает.

– Однажды я попыталась выбраться из «Картакса», но мне не удалось, и Гадюка чуть не стерла меня с лица земли за это, – говорит она, рассматривая клетки на стене. – По собственной глупости я взломала свою панель и сбила алгоритм контроля за рождаемостью. А потом забеременела. Я не понимала, что показатели гормонов реальные, пока не стало слишком поздно. – Отбросив волосы с лица, Регина переводит взгляд на меня, и на ее лице появляется смущенная улыбка. – Это была просто глупая ошибка, да и мне не хотелось иметь ребенка – до того момента я вообще не хотела детей, а его отец уже был женат. Но в тот момент я была готова пожертвовать всем ради него. Поэтому мне пришла в голову мысль уйти из «Картакса», но Гадюка не позволила. Она сказала, что они заберут ребенка и поместят в интернат, чтобы я могла и дальше работать сутки напролет. Но мне больше всего на свете хотелось спокойной жизни.

Она поднимает руку к одной из клеток и, просунув палец сквозь решетку, почесывает шею ящерке, которая свернулась на палочке.

– Я сказала Гадюке, что все равно уйду, а она начала угрожать ребенку. И в одну прекрасную ночь я выбралась из «Картакса» с одеждой в рюкзаке и именами генетиков, которые могли бы меня приютить. Мне удалось добраться до пустыни, устроиться здесь и родить девочку. Она выглядела точно так же, как и я в детстве. И впервые я осознала всю привлекательность естественной ДНК. Но Гадюка нашла нас. Не знаю как. Я знала, что стоит на время оградить ребенка от внешнего мира – моя мама бы точно этого хотела, – но при этом никогда не придерживалась правил, которых не понимала. Поэтому, когда малышке было две недели, мы с ней отправились в город. А вечером у нее поднялась температура и появились синяки на теле.

Меня пронизывает озноб.

– Они заразили ее?

Регина прижимает ладони к лабораторному столу.

– Гадюка решила, что это подстегнет меня, поможет преодолеть барьеры, которые мешали мне разобраться с вакциной. И у меня не осталось выбора, кроме как вернуться в «Картакс», чтобы кодировать все свободное время, которое оставалось от общения с ребенком. Но вскоре появился запах, и я уже не могла находиться рядом с ней. Они поместили ее в стеклянный короб, и малышка все время плакала.

Я закрываю рот, не зная, что сказать.

Регина поднимает голову и горько улыбается:

– Я почти сделала это, понимаешь? Я подобралась очень близко – мне не хватило всего недели. Вакцина была написана специально для нее и не сработала бы с кем-то другим, но это был бы самый большой прорыв за многие годы. Но время вышло. Они утащили меня еще до взрыва, но я слышала его. И слышала каждый раз, когда потом садилась за вакцину. Не думаю, что когда-нибудь смогу кодировать так же вдохновенно, как в те две недели. Я отдала все, что имела, но этого оказалось недостаточно.

От ужаса произошедшего у меня пропал дар речи, поэтому я просто качаю головой. Воспоминание о покрытой синяками груди Дакса мелькает перед глазами. Он сказал, что заразилась вся команда. Что после этого работа пошла эффективней.

Как в «Картаксе» могли так поступить?

– Но я ушла не из-за этого, – говорит Регина. Она откидывает голову назад и смотрит на стену с клетками, в которых сидят змеи и птицы. – После смерти дочери я просто сдалась и позволила им удерживать меня там. Я просыпалась, когда меня будили, работала, когда мне говорили, и спала, когда разрешали. А еще пыталась кодировать, но внутри образовалась пустота, да и код тоже выглядел пустым. Но Гадюка нашла способ мотивировать меня. Она поняла, что перегнула палку, и решила все исправить.

В груди начинает покалывать.

– Что значит «все исправить»?

Регина медленно опускает голову и смотрит на меня своими черными глазами.

– Гадюка решила дать мне возможность начать все сначала с моей малышкой. Клонирование. В «Картаксе» создали копию ребенка, которого у меня забрали. Я не знала, что ее ДНК добавили в эксперимент, даже не догадывалась об этом, иначе бы ушла или убила всех и сожгла то место дотла. Когда мне рассказали, ей уже было шесть месяцев и ее маленькие ножки стучали по стеклянному резервуару, а из ручек торчали провода. Ты знала, что, находясь в таких баках, они могут открывать глаза? Я видела ее всего один раз и сразу поняла, что должна сбежать оттуда, иначе они сделают это снова – позволят мне влюбиться, а потом начнут угрожать ей. И она бы ни минуту не прожила в безопасности.

Воздух в комнате меняется, а покалывание в груди перерастает в боль.

Регина смотрит на меня своими ониксовыми глазами:

– Ты должна поверить мне. Я ушла, чтобы защитить тебя.

Глава 21

Кажется, будто комната погружается в тишину, все – журчание воды, стекающей по стенам, крики птиц в клетках – растворяется, и только слова Регины эхом звучат в ушах: «Я ушла, чтобы защитить тебя».

Океан воспоминаний разбивается волнами о стену в моем сознании, когда я всматриваюсь в ее лицо, выискиваю черты сквозь ее чешую цвета ониксов и изумрудов, которая покрывает всю кожу. Высокие скулы, прямые, изящные брови. Я вижу намеки, еле уловимую тень Цзюнь Бэй, но это не все. Изгиб ее плеч, ум, светящийся в ее темных глазах, которые сейчас смотрят на меня. В моих клетках не осталось и капли ДНК Регины, но я чувствую это. Слабые, но настойчивые импульсы.

– Ты моя мать?

Она не отвечает, а вместо этого приближается ко мне и, скользнув пальцами по моему плечу, прижимает к себе. Я застываю от шока, но потом слегка прислоняюсь к ней, повернув голову так, что ее гладкая чешуйчатая щека оказывается у моей.

– Теперь ты дома, – говорит она.

Океанские волны все выше. Я чувствую что-то знакомое в запахе ее волос и в прикосновении щеки. А затем отстраняюсь.

– Я… я приходила к тебе раньше?

– Да, приходила. Ты сравнила свою ДНК с моей, которая хранилась в файлах «Картакса». А когда сбежала, то добралась до Энтропии и пришла ко мне. Ты прожила здесь полгода. Не в само́м городе, но мы постоянно встречались.

Чувствуя, как начинает кружиться голова, я поворачиваюсь и прижимаю руки к лабораторному столу. У меня есть мать. Я клон, созданный, чтобы манипулировать одним из величайших кодировщиков в мире. От этой мысли по коже ползут мурашки, но плохо мне не только от этого. А от доказательства того, что Мато прав – я бросила остальных и сбежала. А затем прожила здесь недостающие полгода своей жизни. Кодировала, работала. Жила в свое удовольствие подальше от Лаклана.

– Я уже дважды теряла тебя, – хриплым голосом говорит Регина. – Сначала оставила в лаборатории, а потом позволила Лаклану увезти тебя отсюда. Я ни разу не смогла спасти тебя, но попытаюсь сейчас. Мне не хочется терять тебя снова.

Я поворачиваюсь к ней и провожу рукой по волосам. У меня в голове есть запертая клетка с воспоминаниями, по миру расползается вирус, а у нас в запасе катастрофически мало времени, чтобы остановить запуск протокола «Всемирного потопа» в «Картаксе». Но впервые за несколько недель я ощущаю, что у меня появилось что-то под ногами. Твердая земля.

– Я не прошу у тебя ответа прямо сейчас, – продолжает она, – но хочу, чтобы ты подумала над тем, чтобы остаться в Энтропии. Здесь найдется место и для твоих друзей. В этом городе я смогу защитить тебя. Пока ты не выйдешь за его границы, люди «Картакса» тебя не тронут. У меня достаточно данных о том, что они творили, чтобы навсегда разрушить их репутацию. Здесь ты обретешь дом. А еще я смогу научить тебя контролировать воспоминания. Мы сможем вместе разгадать тайны твоей ДНК.

– Но сначала нам нужно пережить следующие несколько дней, – говорю я. – И найти Лаклана.

– Ты права, – соглашается она, и ее глаза стекленеют. – Кстати, сканирование твоего импланта завершено.

Я вызываю меню манжеты, и перед глазами тут же вспыхивает отчет. Это выглядит так, словно передо мной парит лист бумаги. Я протягиваю руку и провожу по нему пальцами, отчего во все стороны, словно колода карт, разлетаются страницы. Отчет заполнен непонятными мне показаниями импланта, среди которых несколько страниц посвящено данным маячка. Я просматриваю строки спецификаций и временных показателей, выискивая слабые места, которые могли бы помочь нам отыскать Лаклана.

Но там ничего нет.

– Хм, – со все еще стеклянным взглядом хмыкает Регина. – Не думаю, что маячок нам в чем-то поможет, но я еще покопаюсь в отчете после вечеринки. Празднование начнется с минуты на минуту. Сегодня вечером в пустыне соберутся тысячи людей, чтобы понаблюдать за прилетом стай. Голуби всего в нескольких милях отсюда.

– А как же Лаклан? – спрашиваю я. – У нас не так много времени в запасе.

– Я соберу поисковую группу, которая поможет вам, – говорит она. – И открою твоим друзьям доступ к нашим камерам. Мне тоже хочется найти его, но, думаю, он сам придет к тебе. И, возможно, уже сегодня.

Чувствуя, как меня сковывает напряжение, я отталкиваюсь от лабораторного стола.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что ты получила сотрясение мозга из-за того, что одна из команд не выполнилась. Ты говорила, что это произошло во время расшифровки? Должно было случиться что-то еще?

Регина проницательнее, чем я думала.

– Не знаю наверняка, – говорю я. – Но мне кажется, что после расшифровки ко мне должны были вернуться воспоминания.

Она наклоняет голову:

– Интересно. Ну что бы ни пытался сделать Лаклан, его планы пришлось отложить на прошлой неделе. Думаю, он решил подождать, пока ты не вылечишься. Если бы он попытался запустить команду снова, пока не зажила травма, это могло бы тебя убить. Но сейчас ты почти исцелилась, так что, скорее всего, он скоро объявится.

По коже ползут мурашки. Всю неделю я удивлялась, почему Лаклан больше не атаковал людей гневом. Он мог удерживать в заложниках целые бункеры, чтобы заставить меня пойти к нему, но не сделал этого, потому что выжидал. А я позволила себе поверить, что мне ничто не угрожает и что он ждет, пока мне захочется добровольно прийти к нему.

Но, возможно, это не так. Скорее всего, Лаклан просто дожидался моего выздоровления, прежде чем снова прогнать через меня свой код.

И теперь я нахожусь в том же городе, что и он. И почти выздоровела. Поэтому у него больше нет причин ждать.

– Тебе ничто не будет угрожать в этом бункере, – говорит Регина. – И я бы не советовала тебе выходить из него. Можешь остаться в лаборатории и провести здесь столько времени, сколько захочешь. Возможно, это самое безопасное место в городе. Я попрошу своих людей присмотреть за тобой и помочь твоим друзьям поискать Лаклана во время вечеринки.

– Я хотела отправиться на поиски вместе с ними.

– Я бы на твоем месте не стала этого делать, – говорит Регина. – Твоим друзьям будет легко слиться с толпой и обыскать город, но Лаклан может отыскать и схватить тебя сам.

Регина протягивает мне руку, и мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что она хочет забрать микроанализатор. Дотянувшись до затылка, я достаю его и отдаю ей. Она прячет его в коробочку, а затем снова скользит пальцами по моей руке.

– Подумай о моем предложении, Катарина. Я многим бы хотела с тобой поделиться. Давай обсудим это утром, после вечеринки.

Она пересекает комнату и останавливается в коридоре, дожидаясь меня. Я молча следую за ней. Охранница у входа перекладывает винтовку из одной когтистой руки в другую, прежде чем открыть дверь, и от этого я вздрагиваю.

– Ох, расскажи мне еще кое-что, прежде чем уйти, – говорит Регина. – Ты сказала, что Лаклан разработал «Нулевой код», с помощью которого можно влиять на инстинкты. А что еще он делает?

– Зачем тебе это?

– Мне просто любопытно.

Я пожимаю плечами:

– Он сказал, что собирается избавить человечество от гнева, но, думаю, с помощью него можно изменить любой инстинкт. Лаклан хочет сделать человечество лучше.

– Ах! – Она запрокидывает голову назад. – Гнев. Это его давняя мечта. Он не понимает, что попытка отрезать нас от одного из самых важных инстинктов не приведет ни к чему хорошему. Мы бы ни за что не выжили без него.

– Ты действительно так думаешь? – спрашиваю я. – Что насилие – часть нашего замысла?

Она улыбается:

– «Замысел» – серьезное слово для такого места, как Энтропия. Особенно если речь заходит о ДНК. Есть те, кто, смотря на вселенную со всеми населяющими ее живыми существами и человечеством, не может поверить, что это действительно чей-то замысел. Как ученый я не могу исключить вероятности, что они правы. И на самом деле уж давно ищу ответ на этот вопрос. Я изучила наш геном тщательнее, чем кто-либо другой. Заглянула в каждую клетку, в те самые узоры, которые связывают их, и могу сказать лишь одно: если в основе нашего мироздания действительно лежит какой-то замысел, то он расчетливый, жестокий и изощренный.

Она в последний раз улыбается мне, отчего начинают блестеть ее черные глаза, а затем поворачивается и возвращается в лабораторию.

Шагнув на лестницу, я обхватываю себя руками и спускаюсь обратно в парк. Судя по всему, вечеринка уже началась – деревья светятся, а воздух наполнен низкими, пульсирующими басами электронной музыки, которая звучит так, словно мелодию соединили со звуками грозы. В растянувшемся на несколько этажей пустом пространстве атриума плавают кобальтовые огоньки в виде медуз, которые моя манжета воспринимает как рой украшенных миниатюрных квадрокоптеров. Толпы людей заполнили атриум и выстраиваются в очередь к лифтам, чтобы подняться на поверхность и посмотреть на прилет стай.

Коул пробирается сквозь толпу мне навстречу. Он обнимает меня, но, почувствовав, как напряглось мое тело, тут же отступает.

– Ты в порядке?

– Да, – оглядываясь по сторонам, говорю я. – А где Мато?

– Ушел поговорить с кем-то. Пойдем… остальные вернулись в комнату.

Он поднимает руку, чтобы положить ее мне на плечи, но в последний момент передумывает, и она просто повисает между нами. Мы пересекаем парк и петляем по бетонным коридорам, по которым эхом разносятся пульсирующие басы, отдаваясь в груди. Стальная дверь в квартиру приоткрыта. Анна сидит, скрестив ноги, на полу и смазывает разобранную винтовку, части которой разложены перед ней на полотенце. Леобен лежит на одной из кроватей со стеклянным взглядом, а его пальцы переплетены за головой. И нет Мато.

– Что сказала Регина? – поднимая глаза, интересуется Анна.

Я пересекаю комнату и со вздохом опускаюсь на одну из коек.

– Она соберет команду, чтобы помочь нам искать Лаклана сегодня во время вечеринки, а еще сказала, что мы можем оставаться здесь столько, сколько захотим.

– Что, черт возьми, ты ей дала за это? – спрашивает Анна, опуская на пол сверкающую запчасть винтовки.

– Ничего.

Коул садится рядом со мной.

– В чем дело? Она сделала тебе больно?

– Нет, Регина даже не проводила никаких тестов. Только проанализировала имплант. Она посчитала, что он может привести нас к Лаклану, но не думаю, что это возможно. – Я провожу рукой по волосам. – Она моя мать.

Леобен садится, выныривая из сеанса VR.

– Что? – переспрашивает Анна. – Твоя биологическая мать?

Я киваю:

– Ее дочь убили люди «Картакса». А потом создали ее клон, чтобы Регина продолжила работать на них. И это… это была Цзюнь Бэй.

– Черт возьми, – выдыхает Леобен.

Коул встает с кровати и начинает расхаживать по комнате с непроницаемым выражением лица.

– Она сказала, что пыталась вытащить нас из лаборатории, – говорю я. – Несколько раз. И Лаклан тоже пытался.

– Чушь собачья, – возражает Анна. – Это была лаборатория Лаклана. В «Картаксе» почти не следили за нами, когда он был там. Он мог отпустить нас в любое время. Мне кажется, она сотрудничает с ним.

– А как ты считаешь, кальмар? – спрашивает Леобен.

– Не верится, что это так, – отвечаю я. – Похоже, ей не нравятся его планы. И она переживала о том, что он найдет меня… сказала, не выходить сегодня из бункера.

– На улице собралось слишком много народа, – говорит Леобен. – На этих птиц пришла посмотреть целая толпа.

– Зато будет легче затеряться, – добавляет Анна. – Если у нас появится команда помощников, то мы сможем охватить большую часть города. Ты уверена, что нам стоит доверять этой цыпочке Регине?

– Думаю, да, – отвечаю я. – Она показалась мне искренней. Регина хочет узнать меня заново. А еще ее интересует «Нулевой код», но не думаю, что она хочет воспользоваться им, как это собирается сделать Лаклан. Ее он скорее заинтересовал как ученого.

– Звучит очень похоже на мать Цзюнь Бэй, – говорит Анна, с щелчком вставляя на место последнюю часть винтовки. – Но неужели она не могла нам помочь чем-нибудь еще? Нам действительно придется обыскивать весь город?

– Да, – отвечаю я, переползая по кровати, чтобы прислониться к стене. – Мы запустили еще одно сканирование маячка, чтобы посмотреть, можно ли с помощью сигнала как-то связаться с Лакланом, но, судя по всему, это не так.

Я вызываю меню манжеты и снова загружаю отчет по импланту. Листы появляются у меня на коленях, разлетаясь по воздуху, когда я начинаю листать их. Маячок отправлял Лаклану лишь жизненно важные показатели и координаты. Если бы он отправлял что-то еще – например, какие-нибудь данные, – то мы могли бы запрятать в них вирус, который бы смог повредить его панель.

Но здесь нет ничего подобного. Единственные сообщения, которые еще получает имплант, – это обмен данными с удаленным сервером, что больше напоминает регулярное обновление программного обеспечения. Но это странно. Я никогда не настраивала график обновления на панели. На самом деле мне вообще было запрещено обновлять старую панель, потому что ко мне мог попасть какой-нибудь неподходящий для гипергенеза код. И я бы заметила журналы обновлений, если бы это происходило.

Но это отчет не с панели. Он с импланта.

Я выпрямляюсь на кровати и загружаю журнал обновлений алгоритмов, которому уже больше трех лет. Однако в нем хранятся не только обновления для импланта, там целые фрагменты кода. Коды гентеха.

Имплант стал для Лаклана лазейкой к моей панели.

– Черт возьми, – выдыхаю я, уставившись на журнал.

Имплант незаметно подгружал эти коды в фоновую память панели. И можно было бы заметить, если бы Лаклан не взял с меня слово, что я не стану в ней ковыряться – если бы кожа на моей спине не полопалась в тот единственный раз, когда мне удалось взломать ее. Лаклан сделал это специально, чтобы помешать мне выяснить правду про свою ДНК.

А еще обнаружить загрузку этих кодов.

– Что случилось? – спрашивает Коул.

– Это… это имплант, – потрясенно говорю я.

Он предоставлял Лаклану полный контроль над моей панелью и модулями последние три года. И у него все еще есть доступ. Он может удалять и устанавливать алгоритмы по своему желанию. Может подключиться к данным с моего зрительного модуля.

Может наблюдать за происходящим тут прямо сейчас.

– Черт побери, – вскакивая, повторяю я.

Сердце колотится как сумасшедшее.

– Кэт? – зовет Коул. – Что случилось?

– Я… – Я замолкаю, не зная, что сказать.

Лаклан может подслушивать нас прямо сейчас. Наблюдать за нами, шпионить через модули чувств.

– Ничего, – с трудом выдавливаю я.

Коул хмурится. Он знает, что я лгу. И хоть мне не хотелось его обманывать, нужно сначала выяснить, что за чертовщину Лаклан вытворял с моей панелью.

Я начинаю расхаживать по комнате, загружаю интерфейс манжеты и вытаскиваю журнал обновлений алгоритмов. Все хранящиеся в нем куски кода написаны Лакланом. Самые ранние из них, судя по всему, это ускоряющие исцеление алгоритмы, регулировщики обмена веществ и парочка противовирусных препаратов. Он загрузил их мне в первые месяцы после вспышки, еще до того, как я встретила Агнес. Тогда я почти не ела, да и выживала с трудом. Несколько месяцев спустя, примерно тогда, когда я сломала палец, он прислал мне алгоритм для сращивания костей. А еще несколько кодов для пищеварения и алгоритм, помогающий заснуть.

Я хмурюсь, глядя на журнал обновлений. Не похоже, чтобы Лаклан шпионил за мной.

Скорее, он заботился о моем здоровье.

Странное чувство охватывает меня, когда я прокручиваю список и вспоминаю каждую полученную мной за последние два года травму. И каждый раз нахожу незначительные обновления для панели, которые помогали мне быстрее исцелиться, но при этом не оставляли и намека на то, что это происходило благодаря Лаклану. Наверное, он постоянно следил за моими жизненно важными показателями. В тот день, когда у меня в животе взорвалось зараженное мясо, на панель загрузилось с десяток различных файлов. Я нашла алгоритмы от солнечных ожогов, судорог и вшей, которые покусали меня, когда я жила в шахтах. Все, что он присылал мне, оказалось лишь медицинскими кодами. Все эти файлы…

Кроме того, что он загрузил мне вчера.

Комната начинает пульсировать, когда перед глазами вспыхивает файл. Это нечитаемый, гигантский кусок кода гентеха. В нем больше девяти миллионов строк. Он чуть длиннее, чем код вакцины, и был установлен на панель вчера. В день, когда я услышала вдалеке взрывы дурманщиков – когда новый штамм добрался до гор.

Я смотрю на остальных, чувствуя, как тело сотрясает дрожь.

– Кажется, у меня есть исправленный код вакцины.

Глава 22

Леобен так быстро встает с кровати, что его движения практически незаметны.

– Дай мне код.

– Держи, – говорю я и, вытащив файл из панели, отправляю ему по коммуникатору. – Я не уверена, он ли это…

– Дакс проверит, – перебивает Ли. – Он уже на второй стадии. Я отправлю ему сообщение. – Он поворачивается и выходит из комнаты в коридор.

– Откуда у тебя могла появиться исправленная вакцина? – спрашивает Коул.

– Ну… – начинаю я, а затем замолкаю и снова вызываю журнал обновлений алгоритмов.

Я все еще не уверена, могу ли без опаски говорить, поэтому принимаюсь просматривать список и проверяю все лазейки, которые Лаклан может использовать, чтобы подслушивать и подсматривать за происходящим вокруг меня. Но все, что я когда-либо получала от него, это медицинские коды.

– У Лаклана есть доступ к моей панели, – говорю я.

Анна подскакивает на ноги с широко открытыми глазами, и я поднимаю руку, чтобы успокоить ее:

– Все хорошо. Я проверила все лазейки, он не следит за нами. Он использует доступ только для того, чтобы присылать мне разные медицинские алгоритмы. Думаю, он старался сохранить мне жизнь во время вспышки. А вчера я получила обновленную версию вакцины. Я хочу сравнить этот файл с одним из ваших, чтобы проверить, прислал ли он что-нибудь вам.

Коул тут же протягивает мне руку. Я загружаю интерфейс манжеты и мысленно нажимаю иконку для появления считывающего кабеля. При виде него Коул напрягается, а у меня всплывают воспоминания о той ночи в хижине, когда я взламывала его панель на своем маленьком генките. Тогда его тоже напугал вид кабеля. Сейчас, когда я знаю прошлое Коула и через что он прошел, меня это не удивляет, как и то, что он не в восторге от манжеты на моей руке. Все пытки его детства связаны с кабелями и генкитами. И теперь я ношу один из таких на своем теле. С момента подключения манжеты не прошло и дня, но кажется, словно она уже стала частью меня.

Не знаю, что делать с тем, что она теперь одна из моих любимых вещей, и с тем, что Коул так сильно ее боится.

Я подношу кабель к панели Коула, и он тут же вырывается из моей руки и врезается в его кожу. Раздается щелчок, и игла подключается к разъему. У меня перед глазами тут же вспыхивает окно входа в систему «Картакса», но я знаю пароль. Это мое имя: «Катарина».

Глаза Коула стекленеют, когда я начинаю просматривать файлы на панели в поисках алгоритма вакцины. У него их две – одну он получил после расшифровки, а вторую, зашифрованную, загрузил ему Лаклан еще до нашей встречи.

Но они обе отличаются от той, что стоит на моей панели.

Я поднимаю глаза:

– Он прислал мне исправленную вакцину, но у тебя стоит старая версия.

– А как бы он отправил ее Коулу? – спрашивает Анна. – У него же нет способа распространять ее, верно? Только в «Картаксе» могут сделать это.

– Да, – подтверждаю я. – Но почему тогда он прислал ее мне, а не отправил в «Картакс»? Дакс говорил, что пытался связаться с Лакланом и отправил ему кучу сообщений за эти несколько дней.

– Потому что Лаклана не волнует, заразился ли Дакс, – помрачнев, говорит Коул. – Он не заботится ни о ком.

Он не произносит это вслух, но я чувствую, как слова повисают в воздухе: «Кроме тебя».

Я отбрасываю эту мысль прочь.

– Давай загружу тебе новую версию.

Я отправляю на его панель исправленный файл, запускаю установку и уже собираюсь выйти из системы, но замираю. В его коммуникаторе висит несколько непрочитанных сообщений. Они от Анны и получены за последние несколько минут, уже после того, как я вернулась в комнату. Меня ошеломляет нестерпимое желание открыть одно из них, но Коул узнает, что я это сделала, и мне не хочется влезать в его личную жизнь. Мне даже не видно чат, но, судя по всему, они обменялись сотней сообщений за последние несколько часов.

У меня перед глазами вспыхивает еще одно входящее сообщение, и я заставляю себя отключиться от его панели, а затем вытаскиваю кабель. Я заметила, что они переписывались, пока мы ехали сюда. Но, похоже, они общались без остановки с тех пор, как Анна появилась на джипе. Я знаю, что они брат и сестра и давно не виделись, но это не означает, что они не могли разговаривать при нас.

Может, не при Мато, конечно, но уж Леобен и я не помешали бы им.

– Тебе нужен код? – спрашиваю я у Анны.

– Панель заблокирована, – взмахнув рукой, говорит она. – Я тайный агент. Не забыла?

– Я могу взломать ее, как сделала это с панелью Коула.

– Все в порядке, – отвечает она, сжимая в руке полотенце, которым чистила винтовку. – Если это действительно новая версия вакцины, то в «Картаксе» разошлют ее всем в ближайшее время.

Я прячу кабель обратно в манжету. Анна явно не в восторге от идеи подпустить меня к своей панели, но меня это не удивляет. Кажется, она совершенно мне не доверяет. Я направляюсь обратно к кровати и сажусь, но тут дверь распахивается, и в комнату заходит Леобен с мрачным лицом. Он подходит к своему рюкзаку.

– Что сказал Дакс? – спрашиваю я. – Все в порядке?

– Не знаю, – отвечает он. – Я отправил ему файл, и он запустил установку, пока мы разговаривали. Он сказал, что, похоже, код сработал, но потом звонок прервался.

– Мато говорил, что здесь плохая связь, – успокаиваю я.

– Да, это так, но я нашел место, где нормально ловит. Думаю, сигнал прервался с его стороны.

– Возможно, его панель просто перезагрузилась, чтобы запустить алгоритм, – говорю я.

– Может быть, – бормочет Леобен. – Так какой у нас план? Теперь, когда у нас есть код, мы можем убить Лаклана?

– Что? – переспрашиваю я. – Это не входит в нашу миссию. Мы даже не знаем, безопасна ли вакцина. Мы не можем так просто убить его. Мы должны вернуть Лаклана в «Картакс», где его смогут контролировать.

Фыркнув, Анна закатывает глаза:

– Конечно, ты не хочешь его убивать. Ты же считала его своим папочкой до прошлой недели. А он присылал тебе медицинские коды, всячески заботился и следил за тем, чтобы тебя не обидел «большой плохой штамм».

– Анна, прекрати, – одергивает ее Коул.

– А что? – возмущается она. – Как будто мы услышали что-то новое. Она всегда была его любимицей. Да они практически сдружились в лаборатории.

Я встаю с кровати.

– Ты даже не знаешь, о чем говоришь.

– Да? Тогда почему он так хочет, чтобы к тебе вернулись воспоминания?

Я поворачиваюсь к Коулу:

– Ты рассказал ей?

– Он все мне рассказывает, – говорит она. – И, к счастью, понимает, что я, наверное, единственная здесь, кто осознает, какую угрозу ты для всех представляешь. Лаклан хочет работать с тобой – да он прямо сказал об этом. Он хочет вернуть своего партнера по кодированию. Своего маленького ученика.

– Да как ты смеешь? – теряю контроль я. – Он чуть не убил меня. И поковырялся в моих мозгах. У меня больше причин желать ему смерти, чем у любого из вас.

Леобен встает между нами и упирается рукой мне в плечо.

Я с удивлением понимаю, что сжимаю обе руки в кулаки и уже приняла боевую стойку, которую всю неделю вдалбливал мне Ли.

– Так где же ты пропадала те полгода? – спрашивает она.

– Отстань, Анна, – отрезает Леобен.

– Нет, – подходя ближе, возражает она. – Я хочу услышать правду. Ты была здесь, верно?

Я косо смотрю на Коула. Его лицо напряжено, и от этого мое сердце сжимается.

– Регина сказала, что Цзюнь Бэй прожила те шесть месяцев в пустыне, – сознаюсь я.

Анна вскидывает руки:

– Так и знала. Ты сбежала, а он позволил тебе это. И выследил тебя здесь.

– Он выследил меня, – соглашаюсь я, – а потом промыл мне мозги. К тому же я была не единственной, кто сбежал оттуда. Зиану же он так и не нашел.

– У Зианы даже нет чертовой панели, – говорит Анна. – И найти ее невозможно. Ты действительно этого не помнишь?

Удивленный вздох срывается с моих губ. Я и понятия не имела, что у Зианы нет панели. У меня почти не осталось воспоминаний о ней.

Анна закатывает глаза:

– Я даже не понимаю, почему беспокоюсь за тебя. Пойду поищу команду, которую Регина отправила нам в помощь. Нужно продумать, как организовать поиски. Ребята, присоединяйтесь ко мне, как только будете готовы.

– Я иду с тобой, – говорю я.

– Ты издеваешься? – поворачиваясь ко мне, взрывается Анна. – Ты потеряла доверие. И сама только что сказала, что Лаклан может влезть в твою панель.

– А еще сказала, что он не шпионит за мной…

– Ты будешь проверять это каждую секунду? Что, если он закачает тебе какой-нибудь код, пока мы будем на улице? Ты не можешь пойти с нами. Ты выдашь наше местоположение так же легко, как и свое. Я бы даже не стала делиться с тобой планом поисков. Ты отстранена от участия в миссии, и мне плевать, что Мато скажет на это.

Она хватает винтовку и выбегает из комнаты. А я снова провожу рукой по волосам и принимаюсь расхаживать по комнате.

– Все прошло очень даже хорошо, – говорит Леобен.

Я запрокидываю голову:

– Отстань, Ли.

– Я не шучу, – возмущается он. – Это было неизбежно, вот только крови в этот раз пролилось меньше, чем я ожидал. – Он переводит взгляд с меня на Коула, а затем поднимает винтовку и направляется к двери, но на полпути останавливается и чмокает меня в висок. – Мы найдем его. Только не высовывайся, кальмар.

– Хорошо, – бормочу я.

Он смотрит на Коула:

– Твоя помощь бы нам пригодилась.

– Я подумаю, – говорит Коул, и Леобен уходит.

– Анна меня ненавидит, – вновь начиная расхаживать по комнате, говорю я.

Коул вздыхает:

– Она просто злится, что ей не удалось сбежать. Ей было тяжело. Наверное, тяжелее, чем любому из нас. Она безумно желала выбраться оттуда, но ей это никогда не удавалось.

Я поднимаю на него глаза:

– Что значит «ей было тяжелее»? Какой у нее дар? Что с ней делал Лаклан?

Коул поджимает губы:

– Это касается только вас двоих. Не мне об этом рассказывать.

Я расстроенно перевожу взгляд на потолок.

– Мне хочется пойти с тобой. И я действительно считаю, что нам не стоит убивать Лаклана.

– Мы не станем его убивать, – говорит он. – Мы все понимаем, что он слишком важен. Но его нужно вернуть в «Картакс», где его смогут контролировать так же, как он делал это с нами. Ты нашла измененную вакцину. И это просто великолепно, Кэт. Многие люди выживут благодаря тебе.

Коул шагает ко мне, будто хочет обнять, но тут распахивается дверь, и он замирает на полпути. В квартиру входит Мато, а на его кожаной куртке светится множество кобальтовых отпечатков ладоней. Когда мы встречаемся взглядами, внутри поднимается гул, но это, скорее всего, просто отголоски громких споров с Анной, Региной и Коулом.

– Только что со мной связался Бринк, – говорит он. – В «Картаксе» проводят тесты кода, который вы отправили, и, похоже, новая вакцина работает. Бринк сказал, что теперь, когда у них есть две версии для сравнения, они смогут отделить исходный код от присоединенной процедуры. И возможно, через несколько дней к нам на панели загрузят чистый алгоритм.

– Но они действительно разошлют его всем? – спрашиваю я.

– Скорее всего, – отвечает Мато. – Люди умирают, но в последний раз, когда «Картакс» разослал код Лаклана, не разобравшись в нем, это привело к уничтожению целого города. Но нам все еще нужно схватить Лаклана.

Я бросаю взгляд на Коула. Знаю, он не захочет оставлять меня здесь, но Ли прав – им понадобится еще один человек, чтобы обыскать город. Если они найдут Лаклана, то втроем наверняка смогут схватить его.

– Регина сказала, что я могу пойти в ее лабораторию, – говорю я Коулу. – Она охраняется. И там мне точно ничего не будет угрожать. Тебе нужно присоединиться к поискам.

– Но я не хочу оставлять тебя.

– Я останусь с ней, – встревает Мато.

– Лаклан может прийти за ней. Ее нужно защищать.

– Я справлюсь, – говорит Мато. – Да и Катарина сама способна постоять за себя.

Я перевожу взгляд с Коула на Мато и обратно.

– Все будет хорошо, Коул. Мне все равно нужно поговорить с Мато.

Коул смотрит на свою винтовку, явно раздумывая, что же делать. Я знаю, что ему хочется остаться со мной, а еще хочется отправиться в город вместе с Анной и Ли, чтобы выследить человека, который оставил шрамы на его груди.

Он тянется ко мне и сжимает мою руку в своей ладони.

– Я вернусь, как только смогу.

Я киваю и не отговариваю его.

– Удачи.

Он хватает винтовку и, в последний раз посмотрев на меня, выбегает из комнаты.

Глава 23

– Пошли, – натягивая куртку, говорю я Мато.

Я так нервничаю сейчас, что вряд ли смогу усидеть на одном месте. Даже если измененная вакцина и не решит всех проблем – в «Картаксе» до сих пор не разобрались с кодом и не выяснили, что Лаклан с ним сделал, – это означает, что Бринк отложит запуск протокола «Всемирного потопа». И хоть вакцина опасна, она вряд ли приведет к смерти всех выживших на поверхности.

Единственный способ действительно спасти всех – найти и остановить Лаклана. Но сейчас хотя бы радует то, что угроза нового штамма миновала.

Вроде бы.

Я хватаю свой рюкзак, выхожу через стальную дверь и иду на крики голубей по коридорам, ведущим в атриум. Мато идет за мной, засунув руки в карманы джинсов.

– Я надеялась, что ты научишь меня контролировать имплант, – говорю я. – Потому что пока вообще не знаю, как это делать. Лаклан настроил через него доступ к моей панели, а я даже не могу заблокировать его.

– Хорошо, – соглашается он.

В его волосах и на одежде мерцает золотая пыльца. Я не видела ничего подобного в атриуме, когда шла в квартиру. Там все светилось синим, а не золотым.

– Где ты пропадал? – спрашиваю я, рассматривая пятна на его куртке.

Он отряхивается:

– Пошел достать кое-что из джипа. Лифты переполнены, все хотят подняться на поверхность, чтобы увидеть прилет птиц, поэтому я воспользовался потайным выходом.

Я поднимаю бровь:

– Потайным?

Он улыбается:

– Тоннель технического обслуживания. Это одна из тех вещей, о которых знаешь, если растешь в подобном месте.

Мы добираемся до конца коридора и выходим в атриум. Парк переполнен людьми, а пронзительные крики голубей заглушают басы из динамиков. Какие-то генхакеры играют на музыкальных инструментах, пока дожидаются своей очереди в лифт. Они все хотят подняться на поверхность горы, чтобы посмотреть на птиц.

Небо уже потемнело, но кобальтовая биолюминесцентная паста светится на лицах, одежде и фонарях, которые несут люди на длинных шестах. Эти яркие точки синего цвета превращают жителей Энтропии в волны света, разбивающиеся о бетонные стены атриума. Воздух гудит от их голосов, которые перекрывают даже крики голубей.

Мато протискивается в толпу, и я следую за ним, ухватившись за его куртку, чтобы не потеряться. Здесь душно от дыхания и пота сотен тел, а еще пахнет пастой из водорослей.

– Как прошла твоя встреча с Региной? – кричит он через плечо, уворачиваясь от человека, чья спина покрыта шипами, как у дикобраза.

Я тоже шарахаюсь от него, стараясь не выпустить куртку Мато из рук.

– Ты знал? – стараясь перекричать музыку, спрашиваю я. – О том, что она моя мать?

Он смотрит на меня. Его маска прозрачная, поэтому мне видно оба его глаза.

– Да, она как-то упоминала об этом.

Женщина в платье из черных перьев пытается втиснуться между нами, и Мато протягивает мне руку. Я хватаюсь за нее, и он подтаскивает меня ближе к себе.

– Я не стал говорить тебе, потому что посчитал, что это не мое дело, – громко объясняет он. – И мне не хотелось, чтобы это повлияло на твое решение о сделке с ней.

Интересно, чего было больше в его намерениях не рассказывать мне о Регине – расчета или безрассудства? Думаю, я могу понять его нежелание подталкивать меня к сделке с ней, но теперь меня мучает вопрос, что еще он скрыл от меня о Цзюнь Бэй. Мы выбираемся из толпы, и Мато выпускает мою руку, а затем сворачивает на дорожку, ведущую к бетонной лестнице и лаборатории Регины. Моя кожа стала скользкой от чужого пота и грязной от кобальтовой пасты, а в ладони все еще ощущается тепло руки Мато. И от этого я чувствую слабый, непрошеный трепет внутри. Я хватаюсь за лямки рюкзака и бегу за Мато сквозь редеющую толпу.

– Так что происходит между тобой и Региной? – спрашиваю я, схватившись за металлические перила и поднимаясь вверх вслед за ним.

Лестница зигзагом петляет по стене атриума, и ее прекрасно видно из любого угла.

Остановившись на площадке, Мато пожимает плечами и смотрит на парк.

– В Энтропию не пускают детей. Для них здесь очень опасно… зачастую хакерам приходят на ум безумные идеи, такие, как удаление желудка или отказ от зрения, и они обязательно опробуют их на своих детях. Это одно из главных правил, но Регина решила нарушить его и разрешила мне приехать сюда. Думаю, она уделяла мне так много внимания потому, что пыталась заглушить чувство вины перед Цзюнь Бэй.

Я останавливаюсь рядом с ним на лестничной площадке и перевожу дыхание.

– Но почему она разрешила тебе приехать сюда?

Он поджимает губы:

– Ты поверишь мне, если я скажу, что даже в детстве был талантливым хакером?

Я приподнимаю бровь. Его маска слегка потемнела, а взгляд стал настороженным.

– Ох, конечно, – говорю я. – Талантливый малыш.

Мы преодолеваем еще один пролет и останавливаемся у стальной двери, ведущей в лабораторию Регины. Она заперта, сканер на стене светится красным светодиодом, а перед ней возвышается охранница с бледным мехом.

– Регина сказала, что я могу поработать здесь, – говорю я.

– Она ушла, – отвечает охранница. – И я никого не пущу.

– Она разрешила мне, – возмущаюсь я, но та лишь качает головой.

– Смотри, – встревает Мато и, наклонившись вперед, проводит панелью по сканеру. Загорается зеленый светодиод, и замок со щелчком открывается. – Видишь? Она и мне разрешила здесь поработать.

Охранница с недовольным видом отступает в сторону и пропускает нас в коридор, ведущий в лабораторию. Свет выключен, а от клеток, свисающих со стен в круглой комнате, не доносится ни звука. Четыре резервуара с подергивающимися телами слегка подсвечиваются, и благодаря этому можно разглядеть качающуюся платформу и баки с плавающими легкими. Мато с самодовольным видом придерживает для меня дверь, а затем осторожно закрывает ее за нами.

– Как тебе это удалось? – Я указываю на дверь.

– Я же говорил, что написал систему безопасности Энтропии, – говорит он. – Правда, она не очень хороша. Я думал, что Регина уже давно ее переписала. – Он смотрит на баки. – Пошли… наверху есть менее жуткая комната.

Он поднимается по лестнице на один этаж, проходит мимо какого-то складского помещения и заходит в большую комнату, которая напоминает ступенчатую пирамиду, в вершине которой горит бледно-зеленый свет. Металлические стены завешаны емкостями для хранения образцов ДНК, а посредине стоит белый круглый стол. Я бросаю сумку рядом с ним и подхожу к ближайшей стене. Под каждой из емкостей висят старые фотографии, на которых изображены голуби разных пород – белоснежные, чернокрылые, золотистые.

– Эта комната посвящена голубям? – спрашиваю я.

Мато оглядывается по сторонам.

– Судя по всему, да. Птицы стали прилетать сюда уже после того, как я уехал, но жители города, кажется, полюбили их. Они превратились в символ генхакеров по всему миру. Хотя меня они всегда немного пугали. – Он прислоняется к одной из стен и скрещивает руки на груди. – Так чем ты на самом деле хотела сегодня позаниматься?

– Я же сказала… хочу научиться управлять имплантом.

– На самом деле тебе хочется не этого, – говорит он.

Оттолкнувшись от стены, Мато подходит ко мне. И тот непрошеный трепет, который возникает внутри каждый раз, когда я нахожусь рядом с ним, возвращается вновь, но в этот раз он сильнее. Мато прислоняется к наклонной стене рядом со мной с еле заметной улыбкой на лице.

– Ты хочешь научиться дроблению.

Трепет усиливается.

– Мне просто нужно заблокировать доступ…

– И дробление поможет с этим, – говорит он. – Любая команда, которую ты загрузишь в имплант, поможет тебе его контролировать. – Мато достает металлическую ручку из кармана и начинает вертеть ее в руке. – Я могу научить тебя этому, но на это потребуется какое-то время. Попробуем?

Я прикусываю губу, чувствуя, как натягиваются нервы от одной мысли об этом.

– Давай.

– Хорошо.

Он оборачивается и осматривает комнату, а потом достает наугад две емкости с образцами ДНК и ставит их на стол. Над ними в воздухе внезапно вспыхивают два трехмерных изображения: птица с зелеными перьями и алая птица с фиолетовыми полосами на кончиках крыльев. Они тихо и неподвижно парят над столом.

– Хорошо, а теперь посмотри, что я сделаю с ними, если сосредоточусь на каждой в отдельности, – говорит Мато.

Его глаза стекленеют, и изображение зеленой птицы меняется. Она вдруг оживает и начинает хлопать крыльями, выписывая круги по комнате. На самом деле ее здесь нет – это простое VR-изображение, – но, когда она пролетает у меня над головой, я невольно приседаю.

Мато останавливается, и птица замирает. А затем он посылает команду алой птице, и она отправляется в медленный, ленивый полет над столом.

Мато улыбается:

– Это довольно просто. И сейчас я попробую дробление.

Его маска становится более прозрачной, когда он смотрит на птиц. Его глаза стекленеют, тело напрягается, и птицы снова оживают. Только сейчас они двигаются вместе. Парят в воздухе, выписывая сложные узоры, то снижаясь, то подхватывая невидимые порывы ветра. Ему как-то удается контролировать их одновременно. Мато моргает, маска темнеет, и птицы замирают.

– Я использовал дробление, – говорит он. – Сосредотачивался на каждой птице разными разделами мозга. А теперь твоя очередь.

– Это… это кажется невозможным, – бормочу я и обхожу стол, чтобы встать на то место, где только что стоял он.

Я даже представить себе не могу, как выполнять две команды одновременно, но все же вызываю интерфейс манжеты и загружаю беспроводное соединение, отчего каждый из контейнеров начинает подсвечиваться. Я сосредотачиваюсь на них и загружаю команды. Птицы начинают двигаться по очереди, сначала отправляется в полет алая, а затем зеленая. Но когда я пытаюсь заставить их парить одновременно, мой взгляд мечется между ними, и птицы перемещаются короткими отрывистыми движениями.

Мато подходит ко мне и встает так, что я спиной чувствую ткань его куртки.

– Ты не пытаешься смотреть на них одновременно, – говорит он. – Ты пытаешься придумать, как смотреть на них одновременно. Только ты забыла, что изображения реагируют на сеть электродов у тебя в голове, а не на то, что ты видишь глазами. Попытайся просто ухватиться за мысль, что ты можешь смотреть на них одновременно.

Я медленно выдыхаю и, глядя на птиц, пытаюсь сосредоточиться на мысли, что могу смотреть на них одновременно. Они снова оживают и даже ускоряются, но все еще летают по очереди, и я не чувствую ничего необычного у себя в голове.

– Старайся лучше, – говорит Мато. – Ты можешь сделать это, я уверен.

Я упираюсь кончиками пальцев в стол и пытаюсь сосредоточиться. Сначала все, что приходит в голову, это два изображения, наложенные друг на друга, но затем эта мысль размывается у меня в голове. Я ощущаю, как стена, которую видела в своем сознании, поднимается, но затем в основании черепа расцветает боль. Я отступаю и качаю головой.

– Не получается, – говорю я.

Мне почти удалось это сделать, но боль оказалась просто нестерпимой. Регина говорила, что я еще не полностью исцелилась. Наверное, не стоит так рисковать сейчас. Я потираю виски.

– Может, лучше немного подождать? Это ощущалось странно.

– Ты можешь практиковаться в любое время, – говорит Мато. – И если получится хоть раз, то дальше будет легче. Но не пытайся использовать больше двух объектов. Я так тренировался, наверное, года два. Если ты слишком быстро начнешь дробить мозг на большее количество частей, то можешь навредить себе.

Я вздыхаю.

– И почему все так озабочены тем, что я могу причинить себе боль? – бормочу я.

Мой взгляд скользит по комнате и останавливается на емкости с образцом светящегося штамма на незаполненной полке. Я поднимаю образец и кладу на стол. Рядом с трехмерным изображением одной из кобальтово-черных птиц в воздухе повисают листы с отчетом о секвенировании[11] и диаграммами генов. Я просматриваю их, всматриваясь в ДНК птиц. Хакеры Энтропии создали других голубей, но Регина говорила, что эта стая мутировала самостоятельно.

– Что-то ищешь? – спрашивает Мато.

– Просто смотрю.

Я пролистываю отчет о светящемся штамме и вчитываюсь в мутации ДНК. Большинство из них выглядят вполне обычно, но есть несколько причудливых изменений, на изучение которых мне бы потребовались годы. Кажется, словно в птичью ДНК сплайсировали[12] гены грызунов, медуз и даже бактерий.

– Мне не верится, что этот штамм появился в ходе естественной мутации, – говорю я. – Но при этом нет и доказательств обратного.

Я загружаю карту ареала распространения светящихся птиц. Похоже, эта стая впервые появилась в Канаде. И она бурно разрасталась. Миллионы особей пересекли страну и разделились. Часть из них отправилась на Аляску, а затем в Россию, а часть в Гренландию и Европу.

– Они повсюду, – говорит Мато. – По всему миру.

Я киваю и, нахмурившись, всматриваюсь в карту, когда какие-то отголоски воспоминаний всплывают в памяти. Но тут по бункеру разносится взрыв, эхом отражаясь от стен и заставляя емкости раскачиваться. За ним следует еще один, а затем им вторят несколько небольших хлопков вдалеке.

Я поворачиваюсь к Мато:

– Это фейерверк?

Он наклоняет голову и прислушивается.

– Думаю, да, но первые два взрыва прозвучали очень близко.

– Может, это беспилотники?

– Нет, здесь поблизости нет никого из «Картакса». Больше напоминает самодельную взрывчатку. Что-то маленькое, но мощное. Забавно…

Я поднимаю глаза:

– Что в этом забавного?

Он поджимает губы:

– Уж очень они напоминали взрывы облаков гидры. Только эти слишком маленькие.

Еще один хлопок разносится тихим эхом по бункеру, и я чувствую, как по спине ползет дрожь. Мато прав – взрывы слишком маленькие для дурманщиков. Должно быть, это фейерверки в честь прилета голубей.

Я разрываю связь с емкостью ДНК, и карта распространения светящейся стаи исчезает. Но как только это происходит, я резко вспоминаю, что показалось мне странным.

– Подожди-ка, – протягивая руку, говорю я.

Карта вновь вспыхивает в воздухе. На ней веером по всему миру расползаются алые линии, отмечающие распространение стаи. От каждой точки расходится новый пучок, потому что популяция разрастается с каждым новым поколением.

Но я уже видела эту схему раньше.

Когда мы возвращались на «Комоксе» в лабораторию, Дакс показывал нам точно такую же карту, вот только он отслеживал не голубей. Он отслеживал распространение нового штамма. Это было несколько дней назад, но от того, насколько они схожи, становится жутко.

– Что случилось? – спрашивает Мато.

Подхватив рюкзак, я протискиваюсь мимо него, наваливаюсь плечом на дверь и сбегаю по лестнице в лабораторию Регины. Позади раздается эхо захлопнувшейся двери в архив ДНК голубей и тихих шагов Мато. Им вторит еще один взрыв. Я бегу по коридору и открываю стальную дверь лаборатории.

Охранница пропала, басы сотрясают воздух, а парк все так же заполнен людьми. Я пересекаю лестничную площадку и, вцепившись в металлические перила, осматриваю атриум. Мы находимся примерно на четвертом этаже, и нам прекрасно видны очереди к лифтам внизу и темный цилиндр из бетонных стен, устремляющихся ввысь. Хотя на самом деле не темно. Светящиеся голуби залетают сюда с улицы и вырисовывают полосы света в воздухе над парком. Птицы кружат и срываются вниз, а их крики эхом отражаются от изогнутых стен атриума.

Взрыв заглушает музыку, и я крепко сжимаю перила. А затем поднимаю глаза и всматриваюсь в стаю. В облаке дымки кружат перья. Это напоминает светящийся фейерверк, только вместо искр в разные стороны разлетаются обезумевшие голуби.

Мато подходит ко мне и растерянно оглядывается по сторонам, пока одна из птиц этого светящегося кобальтового облака не взрывается. Люди в парке начинают кричать. Мато хватает меня за руку и, прикрыв рот, отшатывается назад.

– Катарина, пойдем. Нам нужно вернуться в лабораторию.

– Мы уже заразились, – выдыхаю я.

В воздухе пахнет серой и древесным дымом. Нотки чумы, которые сложно с чем-то спутать. Неудивительно, что в «Картаксе» не смогли сдержать новый штамм вируса. Он больше не распространялся через людей.

Он атаковал голубей. И теперь его не остановить.

Глава 24

Голуби обезумевшей, клубящейся массой кобальтового света спиралью влетают через открытый люк в атриум. Их крики оглушительным эхом отражаются от изогнутых стен. Люди в парке разбегаются в стороны, спасаясь от дождя медленно опадающих черно-синих перьев.

Не думала, что конец света будет таким прекрасным.

Мато стоит рядом со мной, потрясенно наблюдая, как голуби кружатся в воздухе, а толпа под ними разбегается в поисках укрытия. Но его уже не найти. Прятаться бесполезно.

Если голуби заразились гидрой, то вакцина нам вряд ли поможет.

Я закрываю глаза и еще сильнее сжимаю металлические перила лестницы. Не уверена, что мы теперь сможем остановить вирус. Даже если загрузить вакцину каждому человеку на поверхности, то чума все равно продолжит разрастаться и распространяться, как лесной пожар. Теперь у нее миллиарды новых хозяев, и она только принялась за них. Неудивительно, что новый штамм так сильно мутировал. Это видовой скачок. Мы старались побороть этот вирус всеми возможными способами – вакцинами и дозами иммунитета, бункерами и карантинными зонами, – но их оказалось недостаточно.

Природа обскакала нас и теперь потешается над нами.

– Нужно уходить, – говорит Мато, осторожно касаясь моей руки.

– Зачем? – выдыхаю я. – Все кончено. Мы проиграли.

– Нет, это не так. Пока нет. Исправленная вакцина еще работает.

– Но на сколько ее хватит? – Я указываю на птиц, и с губ срывается горький смешок. – На неделю? Месяц? Мы уже потеряли первую вакцину Лаклана, а вскоре перестанет помогать и исправленная. Это конец, Мато.

– Последние два года ты выживала без вакцины, – сжимая мою руку, говорит Мато. – И мы обязательно победим вирус. Лаклан не единственный, кто может нас спасти.

Я встречаюсь с ним взглядом, чувствуя, как его слова прорываются в мое сознание сквозь крики голубей. Он прав. Я прожила последние два года без вакцины, и произошедшее ничего не меняет. Да, это новая угроза, но при этом это все еще просто вирус. Если вакцина перестанет работать, мы напишем новую. Или, возможно, избавимся от наших легких, или изменим наши клетки и тела так, чтобы они смогли противостоять чуме.

Пока мы живы, есть надежда. Есть шанс на счастливое будущее. Внезапно атриум под нами заполняется голосами. Люди выходят из лифтов и устремляются в разные стороны. Они одеты для вечеринки и измазаны светящейся пастой из водорослей, а еще облеплены перьями. Один из мужчин несет на руках раненую женщину. Регина сказала, что в пустыню приехали тысячи людей, чтобы посмотреть на голубей, и все они сейчас находятся на поверхности. Когда они попытаются вернуться в бункер, начнется давка.

И ситуация быстро выйдет из-под контроля.

Глаза Мато стекленеют, а на маске быстро мелькают какие-то символы. Его плечи напрягаются.

– Черт, – говорит он. – Нужно уходить отсюда. Быстрее, я знаю, где есть лифт.

Он поворачивается и устремляется вниз по лестнице.

Я отвожу взгляд от толпы, заполняющей атриум, и следую за ним. Мы спускаемся по ступенькам и сворачиваем в тоннель, который выглядит так, словно его пробурили в скале.

– Нужно связаться с остальными, – говорю я.

– Они сами разберутся, что делать, – говорит Мато, добравшись до бетонной комнаты с лифтовой шахтой в центре, окруженной стальными прутьями. Он нажимает на кнопку, чтобы вызвать кабину. – Я только что получил сигнал от «Картакса». Они объявили эту зону карантинной. И отправляют сюда беспилотники.

– Что? – выкрикиваю я, хватаясь за прутья, чтобы прийти в себя. – Это сумасшествие, ведь заражены голуби. Пытаться изолировать их равносильно попыткам сдержать океан. И бомбардировка ничем не поможет.

– Знаю, – говорит Мато. – Но не думаю, что «Картаксу» есть дело до этого. У них есть рабочие инструкции для любой ситуации, и сейчас действует та, в которой прописано разбомбить карантинную зону и убить как можно больше зараженных. Вероятно, они увидят в этом еще и отличную возможность уничтожить как можно больше птиц.

Все еще пытаясь собраться с силами, я отпускаю прутья. Кожа покрылась потом, и пара мягких пушистых перьев прилипла к руке. Кабели лифта вибрируют, и снизу появляется кабина.

– Они не могут разбомбить Энтропию, – говорю я. – Здесь тысячи людей.

– Поверь мне, могут, – говорит Мато. – Здесь мой дом, и мне хочется этого не больше, чем тебе. Так давай попытаемся остановить их, как только выберемся отсюда.

Двери лифта распахиваются. Металлическая кабина большая и широкая, она рассчитана на перевозку грузов. Мато сдвигает решетку в сторону и приглашает меня зайти. Оказавшись внутри, я прислоняюсь к стене, стряхиваю перья с рук и выдергиваю одно из складок футболки. Мато нажимает на кнопку сбоку, и мы начинаем подниматься.

– Спасет ли людей взрывозащитный люк, если Регина его закроет? – спрашиваю я.

– Это зависит от того, какое оружие они используют. Вряд ли они пришлют маленьких дронов, потому что знают, что я здесь и могу их взломать, а значит, остается либо оружие с нанитами, и тогда уцелеют лишь нижние уровни, либо бомбардировщики с артиллерийскими орудиями. И если отправят их, то прятаться бесполезно. Они заряжены боевыми ракетами, предназначенными для уничтожения бункеров.

– Зачем, черт возьми, «Картаксу» оружие для уничтожения бункеров?

Мато с мрачным лицом скрещивает руки на груди.

– Думаю, ты знаешь ответ на этот вопрос.

Лифт быстро несет нас к вершине горы, и мимо мелькают десятки этажей с одинаковыми большими площадками. Я закрываю глаза и пытаюсь отыскать в данных Цзюнь Бэй что-нибудь достаточно мощное, чтобы уничтожить истребитель, но, кажется, она никогда не писала такие коды.

Боль в руке вырывает меня из сеанса VR.

– Черт, – посмотрев вниз, выдыхаю я. – Мато… у нас проблемы.

Я поднимаю левую руку. Между большим и указательным пальцами под кожей мигает желтый светодиод. От него распространяется такая боль, что даже мышцы дергаются. Это долгоносик Регины. Изначально она закодировала его, чтобы удержать нас подальше от города. Но потом сказала мне, что он отключен.

Вот только это не так. Она просто перекодировала его, чтобы не выпускать меня из бункера.

– Черт тебя подери, Регина, – ругается Мато, глядя вверх через решетку кабины лифта. Шахта прорезает гору насквозь, и чем выше мы поднимаемся, тем больше становится круг кобальтового света над нами. – Не могу до нее дозвониться. Она не отвечает.

– Значит, мы должны уничтожить эту тварь, – говорю я и погружаюсь в интерфейс манжеты, чтобы взглянуть на код долгоносика.

Импульс разносится во все стороны, подсвечивая маску Мато и бесчисленные каналы связи вокруг нас – приборы и встроенные модули в квартирах вокруг атриума. Крошечная точка на тыльной стороне моей руки озаряется белым.

Но глухой хлопок, доносящийся сверху, выдергивает меня из VR.

– Что это было?

Раздается еще один хлопок, от которого сотрясается кабина. Светодиод долгоносика становится оранжевым, и это вряд ли хороший знак.

Мато поднимает глаза:

– Голуби. Они залетели в бункер. – Он прищуривается, словно прислушивается к чему-то. Издалека доносится тихий гул, эхом отражающийся от стен. – Думаю, когда мы остановимся, лифт обступит толпа, – говорит он.

– Отлично, – язвлю я, закрывая глаза, и вновь сосредоточиваюсь на манжете.

В интерфейсе VR долгоносик кажется белым. Я пытаюсь подобраться к его элементам управления, но мне никогда не встречались такие кодировки. В нем больше уровней защиты, чем на большинстве серверов «Картакса».

Регина позаботилась о том, чтобы ее долгоносиков нельзя было легко уничтожить.

– Давай попробуем вместе, – говорит Мато.

Внизу перед глазами появляется запрос на доступ. Но это не звонок с коммуникатора, это общий сеанс кодирования. Когда я принимаю его, перед глазами начинают мелькать строки текста, которые невероятно быстро приходят с маски Мато. Мы вместе пытаемся взломать долгоносика, но ничего не получается. У нас даже не получается к нему подступиться. Светодиод на тыльной стороне ладони становится темнее и теперь мигает насыщенным оранжевым светом. Боль, расползающаяся от него, настолько резкая, что кажется, будто в кожу вонзаются иглы.

Я сжимаю руку в кулак и дышу через него.

– Не получается.

Я поднимаю голову. Гул голосов над нами становится громче. Мы почти добрались до поверхности, и лифт со скрипом замедляется.

– Может, стоит вырезать его? Он не такой уж большой.

Я скидываю рюкзак с плеча и, открыв его, начинаю копаться внутри в поисках чего-нибудь острого. Я уже как-то вырезала себе панель, а эта штука меньше горошины. Пальцы скользят по папкам, а затем подцепляют аптечку. Я вытаскиваю ее и прислоняюсь спиной к кабинке.

– Подожди, – схватив меня за запястье, говорит Мато. – Регина предупреждала, чтобы мы не пытались вытащить его. Я видел модули, которые впрыскивали смертельные дозы яда, когда их пытались вырезать.

– Значит, нужно вырезать его вместе с плотью, – открывая аптечку, предлагаю я. – Должен же быть способ вытащить эту штуку.

Лифт вздрагивает и останавливается на верхнем этаже. Мы оказываемся посреди большой площадки, из которой на извилистые улочки города ведет скалистая пещера. Здесь столпилось множество людей, они пытаются перекричать друг друга и протиснуться поближе к лифту. Я выпрямляюсь, закидываю рюкзак за спину и подхожу вплотную к Мато. Он с широко раскрытыми глазами смотрит на происходящее. Влажный воздух наполнен запахом серы и звенит от людских и птичьих криков. Большинство людей в толпе облеплены перьями. Скорее всего, они заражены. А насколько мне известно, «Картакс» еще не разослал новую вакцину.

– Держись поближе ко мне, – говорит Мато, хватая меня за запястье и подходя к дверям кабины.

Раздается звонок, и лифт открывается. Толпа вваливается внутрь, обрушиваясь на нас волной плоти и жара. Мато пробирается между людьми, отталкивая их в стороны и сжимая мою руку словно стальными тисками. Они так плотно обступают нас, что трудно дышать, а еще рюкзак зацепился за чьи-то наросты на теле.

Мы уже почти выбрались из лифта, но люди продолжают прибывать, расталкивая друг друга и отчаянно пытаясь убраться подальше от голубей. Их охватила паника, и они не понимают, что это бесполезно. Они уже заразились и, даже оказавшись внизу, не защитятся от вируса.

– Убирайся с дороги! – кричит Мато, отталкивая какого-то мужчину.

Толпа перед ним слегка расступается, и ему удается протиснуться вперед, таща меня за собой. Мы добираемся до входа в пещеру, где чуть меньше людей. Мато прислоняется к стене и пытается отдышаться. Его кожа пропиталась потом, а к шее прилипли перья. Выход из пещеры заполнен людьми, но между их головами и потолком виднеется кусочек звездного неба и светящиеся голуби. Долгоносик покраснел, а боль такая сильная, словно кто-то прижал сигарету к коже.

– Черт, – внезапно замирая, выдыхает Мато. На его маске вспыхивают разные глифы. – «Картакс» отправил бомбардировщики. Я их чувствую. Но не смогу сбить.

Кровь стынет в жилах. Я оглядываюсь на толпу. Их крики наполнены разочарованием и замешательством. Нам следует предупредить их, крикнуть, чтобы они убирались отсюда, но людей охватила паника. Они чуть ли не давят друг друга, чтобы попасть в лифты. В городе царит хаос.

Я перевожу взгляд на красное пятно на руке.

– Сколько у нас есть времени?

– Несколько минут, – говорит Мато. – Нам нужно достать этого долгоносика.

Я стаскиваю рюкзак с плеча и открываю его, чтобы снова найти аптечку. Один из карманов оторвался, а ткань распорота наростами того генхакера. Я оглядываюсь на толпу, чувствуя, как сжимается желудок.

– Я не могу найти аптечку. Наверное, она выпала.

– Уверена?

Я киваю и, отчаянно роясь в рюкзаке, выбрасываю на пол одежду и питательные батончики. Внутри остались только пачка салфеток и помятая папка с записями Лаклана. Я шарю на дне и натыкаюсь на острый конец длинной сегментированной полоски металла. Дыхание вырывается из легких.

Это коробка со световыми лентами. Одной из таких Леобен перерубил противоугонный трос «Комокса». Я закрываю глаза, сжимаю дрожащей рукой полоску, а затем вытаскиваю из рюкзака. Черный металл исцарапан, но сама лента цела. Я поднимаю глаза на Мато, чувствуя, как по спине ползет дрожь. Я видела, как одна из этих штуковин перерезала стальной кабель.

А значит, она с легкостью перережет руку.

Глаза Мато вспыхивают. Он косится на толпу и кивает:

– Только сначала сними верхнюю часть манжеты. Зайди в настройки и разблокируй первые пять разделов.

Я опускаюсь на колени, отталкиваю рюкзак и, зайдя в настройки манжеты, отпираю сегменты. Треск разрезает воздух, и пять кусочков на запястье отделяются от остальной части на предплечье. Я подцепляю черное стекло и слегка морщусь, когда оно отлепляется от кожи. Провода отсоединяются от манжеты и сматываются обратно в разъемы на руке, покрытые наножидкостью. Из-под стекла показывается бледная, нежная кожа.

Теперь мое запястье обнажено.

Мато обматывает луч-лентой мое запястье. Я смотрю на него и чувствую, как начинают дрожать руки от осознания происходящего. Такое не исправишь с помощью гентеха. Можно попробовать прикрепить конечность обратно, но разрушенные нервные окончания уже не восстановятся. Они могут прорасти заново, но рука уже не будет такой, как прежде. К тому же я не уверена, что у нас получится спасти руку. Возможно, долгоносик впрыснет в нее яд.

Но если я сейчас не отрежу ее, то мы окажемся в ловушке, когда прилетят бомбардировщики.

– У нас мало времени, – опускаясь на колени рядом со мной, говорит Мато. – Хочешь, это сделаю я?

Я встречаюсь с ним взглядом и, собравшись с силами, качаю головой. Издалека доносится тихий гул.

Красная точка пульсирует на тыльной стороне ладони. И я включаю ленту.

Глава 25

Спустя секунду, которая кажется вечностью, я открываю глаза. В звездном небе, которое виднеется у выхода из пещеры, парят голуби. Мато напряженно застыл рядом и не сводит взгляда с моего лица. Я чувствую, как лента сжимает руку, а затем нас ослепляет белая вспышка.

Нет ни капли боли. Не раздается ни единого звука. Лишь ощущение неправильности происходящего, словно я сделала выбор, который навсегда изменил мою жизнь. Внезапно на меня накатывает отчаянное желание вернуть все назад и исправить. Я молча покачиваюсь из стороны в сторону, когда моя рука с тихим шлепком падает на пол.

– Не смотри. Все кончено.

Мато говорит спокойным голосом, но при этом заглушает птичьи крики, гул толпы и отчаянный стук моего пульса. Рука заледенела, а пальцы горят, хотя я осознаю, что их уже нет. Но эта мысль еще слишком чужда и жестока, поэтому мне так трудно свыкнуться с ней.

– Ты сделала это, – говорит он и, обхватив меня за плечи, отворачивает в сторону.

Я так четко вижу его лицо, что даже разглядела пушинки от кобальтовых перьев на его щеках. Несколько людей с криками вбегают в пещеру из города. Мато прикрывает меня своим телом, когда они проносятся мимо, наполняя воздух голосами и запахом вируса.

Он протягивает руку и, подняв что-то с пола, кладет в мой рюкзак. И хотя это происходит за моей спиной, я понимаю, что он спрятал мою руку. Мато обхватывает мое плечо и сжимает его.

– Долгоносик выпал. Он отключился, когда ты активировала ленту.

Я киваю и пытаюсь выдавить ответ, но получается лишь вздохнуть. Что-то сжимает мне руку. И Мато зачем-то дергает ее. Его пояс. Он наложил жгут. Я, не задумываясь, опускаю глаза и натыкаюсь на рану.

Там ничего нет. Обугленные кости и обожженная плоть. Еле сдерживая рыдания, я закрываю глаза и перевожу взгляд на пол.

– Шшш, ты молодец. – Мато поднимает мое лицо и сжимает его в ладонях. – А теперь тебе нужно встать. Нам нужно выбраться отсюда. Бомбардировщики прилетят через несколько минут.

Я пытаюсь что-то ответить, панель вытягивает всю энергию из мышц, отчаянно пытаясь исцелить мою руку. Перед глазами рябит от сообщений. Кровяное давление, предупреждение о возможных инфекциях, уровень адреналина. Панель спрашивает, где рука и можно ли ее как-то прикрепить обратно.

«Ее нет, – отвечаю я, с трудом собираясь с мыслями от шока. – Ее нет, и я не уверена, что ее можно вернуть».

Запястье начинает пощипывать, когда исцеляющий модуль принимается запечатывать рану. Мато закидывает себе на плечо мою здоровую руку и приподнимает меня. Я пытаюсь встать на колени, но, когда кровь приливает к конечностям и возвращает к жизни нервные окончания, тело простреливает боль.

У меня перехватывает дыхание, и я сгибаюсь пополам. Мато крепче сжимает мою руку.

– Давай же, – подхватив рюкзак, просит он, но его голос тонет в помехах.

Боль, словно гранитная плита, давит на меня, и я изо всех сил пытаюсь сдвинуть ее, блокируя разные части мозга, чтобы вырваться из ее хватки.

Но дело не только в отрезанной руке. И не с этим связаны глюки звукового модуля.

Я чувствую пульсацию в основании черепа.

– Соберись, Катарина.

Мато тащит меня по коридору пещеры, взвалив на себя весь мой вес.

Я сглатываю и пытаюсь идти, но ноги лишь безвольно скребут по земле. Мышцы сводит судорога. Нервная система объята огнем. Люди нескончаемым потоком бегут нам навстречу, пытаясь попасть на безопасные уровни бункера. Они кричат, а их тела облеплены перьями. Мне следует сказать им, что они должны убраться подальше отсюда, но голос пропал, а все мысли лишь о случившемся. Мато тянет меня вперед, протискиваясь между людьми, и мы, пошатываясь, выходим из пещеры.

В городе царит хаос. А над ним парят голуби со светящимися крыльями – неприступный, нескончаемый, бушующий океан света. Они великолепны. От этого вида у меня перехватывает дыхание, и, кажется, у Мато тоже. Мы останавливаемся и как зачарованные смотрим на безумные вспышки света.

Крики стаи – это не щелчки и клекот, а симфония, разносящаяся по ночному воздуху. Сложнейшие, многослойные, мелодичные переливы пронзительных звуков так же прекрасны, как волны света, пульсирующие в небе. Что-то отзывается во мне, тянет за невидимую нить. И кажется, будто с неба, окрашенного светящимися крыльями, на меня смотрит Цзюнь Бэй, а ее голос заполняет мой разум.

Мато вытаскивает меня на широкую улицу, которая петляет между редко стоящими домами. Мы пробираемся сквозь толпу к автомобилям, виднеющимся вдалеке. Но внезапно люди начинают двоиться у меня перед глазами.

Я напрягаюсь и пытаюсь сосредоточиться, но очертания разделяются и расходятся все дальше, как будто передо мной находятся два отдельных города.

Но это не сбой зрительного модуля. Это что-то новое. Как будто я открыла еще одно измерение.

– Мато, – выдыхаю я. – У меня получилось.

Я поняла, что это. Ведь совсем недавно пыталась добиться этого сама. Но, видимо, чтобы совершить прорыв, потребовалось потерять руку и оказаться в смертельной опасности. Боль в запястье проломила защитную стену в сознании, и, несмотря на ужас, шок и дрожь, охватившие тело, меня захлестнуло волной удовлетворения.

– Кажется, у меня получилось дробление.

Мато замедляется и поворачивает голову. Я чувствую, как он сосредотачивается на манжете, проверяя данные, а затем отключается.

– Не уверен, – говорит он. – Нам нужно убраться отсюда.

Внезапно из манжеты вырывается неконтролируемый импульс, разлетаясь по пустыни и небу. Панели людей подсвечиваются у меня перед глазами, а затем блекнут. Вдали слышен гул машин. Энтропия превращается в пульсирующие сияющие огоньки у меня за спиной. Я перевожу взгляд на голубей с кобальтовыми перьями и замираю.

В этой стае есть что-то странное. Я всматриваюсь в птиц и пытаюсь понять, что именно, но тут замечаю четыре точки белого света позади стаи. Они высоко в небе и приближаются с севера.

– Бомбардировщики, – выдыхаю я и пытаюсь помочь Мато, который тащит меня по улице.

Мой разум воспаряет над городом и, проносясь мимо стаи, устремляется навстречу самолетам. К нам приближаются четыре бомбардировщика, которые облепили маленькие гудящие беспилотники. Манжета тут же подключается к их спутниковым интерфейсам, и я легко получаю доступ к их элементам управления.

– Кажется, я смогу их взломать, – шепчу я, чувствуя себя так, словно выпила пару рюмок алкоголя.

– Да, но не все, – говорит Мато, проталкиваясь сквозь толпу людей. – На них установлены уникальные межсетевые протоколы. Как только ты доберешься до одного, остальные тут же отключатся от сети. Нам нужно отыскать машину и убраться подальше отсюда.

Машина. Слово эхом проносится сквозь хаос в сознании, поэтому я отвожу взгляд от самолетов и отправляю еще один импульс из манжеты. Вокруг нас сотни автомобилей, и тысячи их частей подсвечиваются у меня перед глазами, но мое внимание приковывает горящая точка у подножия горы. Она приближается и направляется к нам.

Коул. Это его джип. Он возвращается за мной.

– Нет, – ошеломленно шепчу я и останавливаюсь.

– Пошли, – рычит Мато. На мгновение на его лице вспыхивает отчаянное и ожесточенное выражение. – Я не собираюсь умирать сегодня.

– Остальные возвращаются.

– Плевать! – взрывается он и вновь тащит меня вперед. – Думаю, они видели бомбардировщики.

– Я не позволю им умереть.

– Это их решение. Они же уже выбрались за черту города.

Сглотнув, я качаю головой и пытаюсь вырваться из его хватки. Но он крепко удерживает мою правую руку, а второй просто нет. Точка света, в которую превратился джип Коула, приближается.

Я не могу позволить им вернуться сюда и умереть.

Переведя взгляд на бомбардировщики, я дроблю разум надвое. Его словно разделяет спайка, но я сосредотачиваюсь, и мир делится еще на две части.

Четыре неба. Четыре горизонта. И четыре точки внимания, которыми я устремляюсь в сердца четырех бомбардировщиков. Системы управления тут же вспыхивают передо мной – они сложные, но, если постараться, их можно взломать. Я могла бы их взломать даже по одному, но теперь мое сознание раздроблено на четыре отдельных части. Сделав вдох, я, как таран, врезаюсь в стену воспоминаний и пробиваюсь сквозь нее.

Голос Цзюнь Бэй вновь звенит в голове. Ноги подгибаются, а перед глазами все плывет, но разум уже проникает в системы бомбардировщиков так же легко, как нож в масло. Меня больше нет – больше я не одинокий голос в темноте. Я – хор. Симфония алгоритмов и насилия, вонзающаяся, словно нож, в сердца каждого из них.

Вредоносные коды вырываются из меня, как воздух из легких.

– Катарина… – начинает Мато, но замолкает и переводит взгляд на небо.

Голуби разлетаются в разные стороны, а их крики превращаются в раскаты грома, когда темные бомбардировщики проносятся сквозь стаю. Их стальные тела кружатся, вращаются и вырисовывают кривые, пока не врезаются в землю. Огненные шапки взрывов озаряют ночь, и из них вырастают столбы оранжевого пламени, вокруг которых образуются черные вихри голубей. Я прижимаюсь к Мато, чувствуя, как сотрясается грудь, а запах дыма и серы раздирает горло.

Он медленно опускает меня на землю. Его руки крепко сжимают мои, и я понимаю, что он дрожит. Наши тела вырывает из темноты свет фар, а затем джип с визгом тормозит на дороге. Машина еще не успела остановиться, а двери уже распахиваются.

– Кэт! – кричит Коул.

Я не вижу его, потому что перед глазами расплываются серебристое пятно и дрожащие голуби, словно кто-то поставил видео с ними на повтор у меня в голове. Вот только дрожат не они, а я. У меня начался припадок. Грудь сотрясается от конвульсий, а перед глазами то все расплывается, то снова становится четким. Я слышу топот.

– Кэт, что случилось? – Голос Коула срывается, а взгляд обезумевший. – Мато, что происходит?

– Она спасла нас, – опускаясь на колени рядом со мной, говорит Мато.

В его голосе звучит благоговение, а взгляд заволакивает бездна.

Я смотрю в его глаза и позволяю этой темноте утянуть меня.

Глава 26

Я прихожу в себя и пытаюсь стряхнуть остатки беспамятства, но веки словно налились тяжестью. Подо мной что-то твердое и холодное, во рту пересохло и ощущается вкус пепла. Скорее всего, я в каком-то помещении, потому что воздух прохладный, влажный и слегка затхлый, а еще наполнен гулом тихих голосов. Мысли превратились в бушующее темное море.

Вакцина под угрозой.

Миллионы голубей со светящимися крыльями роятся в воздухе, разнося чуму. Исправленная вакцина поможет нам на какое-то время спастись от заражения, но не остановит мутации вируса.

Я заставляю веки открыться. Надо мной сияет луч света, окруженный размытыми бликами, которые напоминают ореол. Сознание больше не раздроблено, но я ощущаю его эхо – спайку, которая может разделить реальность на мириады измерений, как это было во время взлома бомбардировщиков. Ощущаю, что внутри меня зародилось новое восприятие мира, и мне трудно не поддаться ему, трудно не раздробить разум вновь, несмотря на то что это чуть не убило меня. Мато оказался прав. Я не знаю, смогу ли снова жить лишь в одном измерении.

Отголоски боли в левой руке возвращают воспоминания о луч-ленте, обхватывающей запястье, об ослепляющем и обжигающем лазере. Я пытаюсь сжать пальцы, но чувствую лишь слабое покалывание. Кажется, словно кто-то тянет за ниточку внутри, и когда пытаюсь вытянуть руку, боль накатывает сильнее. Борясь с головокружением, я приподнимаю голову и моргаю, чтобы привыкнуть к свету над головой. Одеяло сползает с плеч. Оказывается, я лежу на скрипучей металлической койке, а левая рука пристегнута ремнями, которые удерживают ее на месте. Чувствуя, как начинает колотиться сердце, я приподнимаюсь на здоровой руке.

– Не садись.

Я оборачиваюсь и вижу Коула, сидящего на складном стуле рядом с кроватью. Под его глазами синяки, лицо осунулось.

– Попытайся еще поспать. Тебе не стоит пока двигаться.

Я качаю головой и вытягиваю шею, чтобы взглянуть на запястье. Моя левая рука обмотана серебристой защитной пленкой, а вокруг нее вьется кабель генкита с катетером. Меня все еще не покидает чувство, что что-то не так, но сквозь слои пленки видно, что рука вновь прикреплена.

Я вздыхаю с облегчением и тру глаза здоровой рукой. Мы в огромной полутемной комнате размером с баскетбольную площадку. Низкий бетонный потолок поддерживают колонны с выбитым на них шестнадцатеричным кодом местоположения. В несколько рядов стоят металлические койки, и на них лежат спящие жители Энтропии. Некоторые из них перебинтованы или покрыты синяками, а возле нескольких сидят члены семьи на таких же стульях, как Коул. Это импровизированный лазарет, который устроили на самых нижних уровнях бункера.

В воздухе висит странная дымка – яркая и танцующая пыльца, напоминающая маленьких светлячков. Она облаком облепляет лампы, словно пыль покрывает каждую поверхность, образует светящиеся разводы в складках одежды Коула и оседает на его взъерошенных волосах.

– У тебя повреждены нервы, – посмотрев на мою перебинтованную руку, говорит Коул. – И некоторые связки разорваны. Кости соединили, но на полное восстановление потребуется некоторое время. Регина спасла тебя.

Я сглатываю и качаю головой:

– Именно из-за Регины мне пришлось ее отрезать.

– Знаю, – говорит он. – Она сказала, что долгоносик глюкнул и это несчастный случай.

– А я в этом не уверена, – бормочу я. – С остальными все в порядке?

– Да. Хотя многие заразились. Симптомы появились у сотен людей. Регина распространяет вакцину, и это помогает убить вирус, но пока не все ее получили. Приходится устанавливать ее вручную, как ты это сделала со мной.

– В «Картаксе» еще не разослали ее?

– Пока нет. Да и настроение у жителей не очень. Все понимают, к чему приведет случившееся.

Я киваю и пытаюсь сжать левую руку, но мышцы не реагируют.

Меня снова охватывает беспокойство. Я стаскиваю серебристую пленку, обернутую вокруг моей руки. Она рвется на куски, показывая мои грязные ногти и окровавленные бинты, намотанные вокруг запястья. Черный цилиндр манжеты цел и невредим и все так же поблескивает на предплечье, но из нее торчит трубка капельницы, которая тянется к стоящей рядом подставке. На тыльной стороне ладони виднеется разрез, видимо, после удаления долгоносика, а ладонь и пальцы пересекают шрамы.

Рука слегка опухла и покрыта синяками, но особо не пострадала. Вот только все равно что-то не так.

Я вызываю меню панели и запускаю сканирование. Мышцы запястья еще не срослись, а кости удерживает сетка из углеродного волокна. Потребуются несколько недель, чтобы все зажило, но даже после того, как нервные окончания восстановятся, нет гарантии, что рука станет ощущаться как прежде. Но меня радует, что, судя по отчету, операция прошла успешно, а от долгоносика не осталось и следа.

– Хочу проверить руку, – перекатываясь на бок, говорю я. – Что-то не так.

С плеч слетает облако пылающей пыльцы. Я уже видела что-то подобное на куртке Мато, когда мы с ним отправились в лабораторию Регины.

– Что это за чертовщина?

– Это грибок, – говорит Коул. – Одно из детищ Регины. Мы в подвальном уровне бункера. Его проектировали на случай, если что-то повредит верхние ярусы, но так и не достроили, поэтому тут нет вентиляции. Кажется, грибок вывели, чтобы он вырабатывал кислород.

Я морщусь, когда чувствую, как крошечная пыльца облепляет внутреннюю поверхность щек и язык. Я пытаюсь отстегнуть ремень, удерживающий руку, чтобы затем отключить кабель генкита, но от этого движения все плывет перед глазами.

– Эй, – вскрикивает Коул, подхватывая меня за плечо. – Подожди минутку. Скорее всего, все дело в поврежденных нервах. Не делай резких движений, хорошо? Ты через многое прошла.

Я не сопротивляюсь, когда он укладывает меня в кровать, потому что перед глазами все кружится, а зрительный модуль сходит с ума от клубящихся облаков пыльцы. Коул выглядит измученным, словно за последние несколько дней от него осталась лишь пустая оболочка.

– Держи.

Он протягивает руку к фляге, стоящей на полу рядом с кроватью, и передает ее мне. Я поднимаю здоровую руку, чтобы взять ее, но движение выходит медленным и дерганым.

– Осторожнее, – говорит Коул. – Я помогу.

Я набираю полный рот воды и, почувствовав, как она смягчает горло, проглатываю ее.

– Как долго я провалялась в отключке?

Коул снова опускается на складной стул.

– Почти сутки.

Я удивленно моргаю:

– Сутки? А где остальные?

– Леобен и Анна отправились на поиски Лаклана, а Мато поехал в пустыню, чтобы попытаться связаться с «Картаксом». Он считает, что здесь плохая связь из-за голубей. Мы отправили им отчеты, но так и не получили никакого ответа. Они молчат с тех пор, как ты уничтожила бомбардировщики.

– А что слышно от Новак?

– Она объявила, что возникла небольшая вспышка, но вирус под контролем. Она не упомянула про голубей и про измененную вакцину. Но призвала выживших для собственной безопасности отправиться в бункеры, пока не возникла новая эпидемия. А еще сказала, что бункеры закроются через двадцать четыре часа.

Я сажусь.

– Но запуск протокола «Всемирного потопа» отменили? Вирус распространяется через голубей, и убийство всех людей на поверхности не решит проблемы.

– Ты правда веришь, что «Картакс» станет нас сейчас слушать?

Я качаю головой:

– Это сумасшествие. Они не смогут уничтожить всех птиц на планете.

Коул мрачнеет:

– Мне так не кажется. Запасов в бункерах хватит лет на сто. И у них есть трифазы, с помощью которых в «Картаксе» могут сжечь все живое на планете и уничтожить вирус. Если нет надежды на вакцину, которая сможет продержаться достаточно долго, то они найдут другой способ остановить чуму.

У меня перехватывает дыхание.

– Они не могут… – начинаю я, а потом замолкаю, потому что понимаю, что они, конечно же, могут.

Бункеры находятся под землей, и они контролируют все мирное население в них, но в «Картаксе» никогда не заботились о тех, кто остался на поверхности. Они никогда не охраняли территории, не следили за лесами и реками, не спасали города от пожаров. Они лишь защищали бункеры и безопасные зоны вокруг них. Как будто считали, что не стоит тратить время на сохранение всего живого на планете.

– Они изначально планировали это.

Я закрываю глаза и представляю, как облака трифаз разлетаются по всей планете. Они поглотят поля и горы, сожрут все живое и оставят после себя лишь пыль и пепел.

Уничтожат всех живых существ на планете. Каждую искорку жизни, каждую спираль ДНК.

– Они готовились к этому, – говорит Коул. – И обсуждали такую перспективу. Восстановление жизни на земле займет много времени, но это возможно. У них есть хранилища с семенами и библиотеки генов. Они знают, как начать все сначала. И я не уверен, что есть хоть малейший шанс остановить запуск протокола «Всемирного потопа».

– Что ты хочешь этим сказать? – спрашиваю я.

Он медленно вздыхает:

– Думаю, мы должны вернуться в «Картакс». Возможно, мы сможем убедить их повременить с запуском, а если не получится, то вряд ли уже что-то поможет. Даже Лаклан. Эта ситуация выходит за рамки нашей миссии. Думаю, пришло время переселиться в бункер.

– Что? Да как ты вообще мог такое предложить?

– Не уверен, что есть какой-то другой выход, Кэт. Они уже приняли решение.

– Нет, – возражаю я, отстегивая ремень от руки. – Они не могут сжечь эту чертову планету.

– Мы не сможем им помешать.

– Нет, сможем, – говорю я. – Они не всемогущи. Я годами взламывала их серверы. А Лаклан делает это и сейчас. Они просто люди, Коул, и в их руках тоже стоят панели. Мы сможем их остановить.

Коул хмурится:

– Что ты имеешь в виду?

– То, что если запуск протокола «Всемирного потопа» еще не отменили, то охотиться нужно за Бринком.

Я вытаскиваю катетер из манжеты и свешиваю ноги с кровати.

– Притормози немного, – просит Коул.

– Я в порядке, – уверяю я и вызываю считывающий кабель из манжеты. Как только он появляется из-под стекла, я прижимаю иглу к тыльной стороне ладони, чтобы запустить сканирование. – Просто хочу убедиться, что не осталось ничего от долгоносика.

– Ты не в порядке.

– Перестань за меня так беспокоиться, Коул.

– Ты умерла.

Кажется, после этих слов даже пылающая пыльца замерла в воздухе.

– Что?

Он складывает пальцы домиком и, прижав их ко лбу, делает глубокий вдох. Его плечи напрягаются, а воздух вокруг искрится от нервной энергии, словно ему хочется что-то сломать. Как будто он с трудом удерживает себя, чтобы не вскочить со стула.

– Твое сердце… – Коул замолкает и поднимает голову. – Твое сердце остановилось после дробления. И не билось больше минуты.

Я, не дыша, смотрю на него.

– Мозг тоже отключился, – продолжает он. – Ты умерла. Мато оживил тебя, но ты точно не в порядке, Кэт.

Я растерянно качаю головой. Даже с гентехом минута – это очень много.

– Ты не можешь так рисковать, Кэт, – наклоняясь вперед на стуле, говорит Коул. – Мы чуть не потеряли тебя.

Его голос звучит резко. Я не могу понять, сердится он или расстроен, но под его пристальным взглядом меня затапливает чувство вины. Я понимала, что могу пострадать от дробления, но не нашла другого способа остановить атаку.

– Мне пришлось взломать бомбардировщики. У меня не осталось выбора.

Коул отводит взгляд.

– Ты не взломала бомбардировщики. Их пилотировали вручную и специально отключили все каналы связи, чтобы их нельзя было взломать.

– Но… но я же это сделала, – в замешательстве говорю я. – Я взломала их системы… а потом уничтожила.

Коул сжимает руки в кулаки.

– Нет, ты ошиблась, – тихо отвечает он. – Ты взломала панели пилотов.

От его слов, эхом отдающихся в голове, перехватывает дыхание. Я так сильно сжимаю край кровати здоровой рукой, что костяшки пальцев белеют.

– Сколько?

– Четыре. По одному пилоту в каждом бомбардировщике. Мато сказал, что ты использовала тот же код, что и в лаборатории «Проекта Заратустра». Они умерли еще до того, как самолеты упали на землю.

Я с трудом сглатываю. Четыре жизни. Уже во второй раз я запускаю первый попавшийся код, и это оказывается «Коса» Цзюнь Бэй. Меня охватывает ужас. И дело не в убийстве – я решилась взломать бомбардировщики, потому что хотела спасти жителей города, – а в том, что у меня есть смертельное оружие, которое я не контролирую. Что, если я случайно запущу его по беспроводной связи? С манжетой это убьет всех в радиусе полутора километров. Меня охватывает желание удалить «Косу» Цзюнь Бэй с панели.

Но я не могу остаться без единственного доступного мне оружия.

Особенно сейчас.

Я делаю глубокий вдох.

– Зато мы знаем, что код еще работает. Я думала, что Бринк найдет способ заблокировать его после того случая.

Коул прищуривается:

– И это все, что ты можешь сказать? Неужели тебе наплевать, что ты убила их?

Вопрос звучит как пощечина.

– Да как ты смеешь задавать мне этот вопрос? Они собирались сбросить на нас бомбы. А я пыталась спасти тебя. Господи, Коул. Я пережила вспышку, меня точно нельзя назвать ангелом! И если мы собираемся остановить запуск протокола «Всемирного потопа», то к тому времени, когда все закончится, на моих руках окажется намного больше крови.

Он замирает и молча смотрит на меня, а на его лице появляется то отчуждение, которое я уже столько раз видела, что мне это надоело. Меня тошнит от его осуждения и от того, что он смотрит на меня так, будто меня нужно контролировать.

– Уходи, – говорю я. – Незачем ждать меня здесь.

Я вызываю интерфейс манжеты. Она все еще сканирует руку, оповещая меня об уровне воспаления и различных алгоритмах, которые запущены в клетках.

– Но ты же не знаешь, где остальные, – возражает он.

– Что-нибудь придумаю. Я просто хочу… – Я замолкаю, когда перед глазами вспыхивают результаты сканирования.

– Что случилось?

– Я… я не знаю.

Передо мной высвечиваются результаты сравнения ДНК руки и всего тела. Они идеально совпадают, но при этом высвечивается ошибка. Я вчитываюсь в отчет. Манжета секвенировала и сопоставила каждую хромосому, выявляя незначительные мутации и изменения. В руке нет и следа токсинов или долгоносика. Нет никаких чужеродных ДНК, которые скрывались бы в клетках, ожидая удачного момента, чтобы атаковать. Рука выглядит совершенно нормально.

Вот только в ней сорок шесть хромосом, а в моем теле их сорок восемь.

– Так что случилось? – нахмурившись, переспрашивает Коул.

Я качаю головой, чувствуя подкатывающую к горлу тошноту.

– Кэт, что с тобой?

Дрожь охватывает меня, и я моргаю, выходя из сеанса VR.

– Это не моя рука.

Глава 27

ВОЦАРЯЕТСЯ тишина. Коул смотрит на мою перебинтованную левую руку, покрытую синяками. Под ногтями виднеются темные полумесяцы грязи, а кожа на большом пальце покусана. На ладони знакомые шрамы, а на тыльной стороне появился порез в том месте, где был долгоносик.

Но на самом деле это все не мое.

Очень похоже, вот только не хватает двух хромосом.

– Что значит «не твоя»? – тихо спрашивает Коул.

– Регина забрала мою руку.

Я закрываю глаза, и тут же вспыхивает воспоминание о ее лаборатории и телах в резервуарах. О баках с легкими. О дрожащем киломите на рынке. Их создала не природа, а вырастили люди. Выстроили клетку за клеткой. При желании, должном мастерстве и достаточном запасе времени можно вырастить все, что угодно.

Даже руку.

– Видимо, Регина создала ее, – говорю я. – Ее геном совпадает с моей естественной ДНК, но в ней нет дополнительных хромосом. Той части меня, которая позволяет моим клеткам изменяться.

От этой мысли тошнота вновь подкатывает к горлу, но я заставляю ее отступить. Не представляю, как Регина могла провернуть что-то подобное. На выращивание целой руки потребовалось бы как минимум несколько недель. Но несколько недель назад ничего этого не происходило. Коул даже еще не нашел меня в хижине, а Регина не знала, что Лаклан превратил меня в свою дочь. У нее точно не было причин выращивать образцы моих тканей, и она не могла знать, что я появлюсь здесь и отрежу себе руку.

Но это произошло, хотя и не укладывается у меня в голове. Ведь доказательство этому пришито к моему запястью.

Коул вскакивает на ноги и, осмотрев комнату, переводит взгляд на дверь.

– Ты уверена? – шепотом спрашивает он.

Я наблюдаю за его взглядом. У двери стоит женщина с винтовкой в руках. Но как только замечает, что я смотрю на нее, тут же отворачивается. И от этого у меня волосы начинают шевелиться.

– Да, – шепчу я в ответ. – Уверена. Она забрала мою руку.

На челюсти Коула дергается мышца. Он постоянно твердил, что приезжать сюда опасно. Говорил, что Регина причинит мне боль, а я всегда буду для нее лишь материалом для эксперимента. Мне не хотелось в это верить и не верится до сих пор. Она моя мать. Она плакала, когда рассказывала мне историю моего создания. Сказала, что Энтропия может стать моим домом.

Но еще она говорила, что хочет изучить мою ДНК, и теперь у нее появился образец, который Регина может хранить в одном из своих баков.

– Нужно найти ее, – говорю я и, оттолкнувшись здоровой рукой, встаю на ноги.

Тело охватывает дрожь, хотя на мне грязные джинсы и мятая футболка, покрытые тонким слоем светящейся пыльцы.

– Я хочу вернуть свою руку.

Коул обхватывает мои плечи, пытаясь успокоить.

– Мы не будем ее искать, Кэт. Давай лучше уберемся отсюда. Мы вернем твою руку, обещаю, но сначала нужно увезти тебя в безопасное место.

– Я не поеду в бункер.

– Хорошо, – соглашается он. – Мы не поедем в «Картакс». Давай сначала встретимся с остальными за городом и обсудим все. Пожалуйста, позволь вытащить тебя отсюда. Мне не верится, что тебе здесь ничего не угрожает.

Я смотрю на свою перевязанную руку, а затем обвожу взглядом комнату. Вокруг нас десятки людей, которые спят или тихо о чем-то разговаривают. В дальней части комнаты в ряд стоят несколько столов, которые завалены одеждой и одеялами. Вокруг них толпятся несколько человек с дымящимися кружками в руках. Единственный охранник, которого я вижу, это женщина у двери, и сейчас она разговаривает с одним из пациентов, указывая ему на одеяла. Уверена, она следит за нами, но вряд ли станет нас останавливать, когда мы попытаемся выйти.

– Но как мы выберемся отсюда? – спрашиваю я. – Вряд ли мы сможем выйти через главный вход. Регина не хочет выпускать меня из города.

– Лифты охраняются, – говорит Коул. – Людей не выпускают отсюда… они пытаются изолировать инфицированных. Хотя, возможно, здесь есть и другой выход. Я видел шахту технического обслуживания рядом с сельскохозяйственными полями, но не знаю, куда она ведет.

Нахмурившись, я вглядываюсь в мерцающую пыльцу на бетонном полу. Когда Мато вел меня в лабораторию Регины, на его куртке были светящиеся разводы от этого грибка. Он сказал, что использовал потайной ход, чтобы не толпиться у лифтов. А Коул видел шахту технического обслуживания. Должно быть, это тот тоннель, что ведет из подвальных этажей на поверхность.

– Думаю, ты прав, – говорю я. – Мато упоминал, что пришлось воспользоваться какой-то шахтой технического обслуживания, чтобы добраться до джипа.

– Отлично, – отвечает Коул.

Покосившись на охранницу, он подхватывает мой рюкзак, надевает его и обнимает меня за плечи. Я все еще злюсь на него, но не уверена, что смогу передвигаться без его помощи. Обхватив его руками, я прижимаюсь к его телу.

– Готова? – опустив голову, шепчет он мне на ухо.

– Да, – говорю я. – Давай уберемся отсюда.

Женщина с винтовкой провожает нас взглядом, когда мы покидаем лазарет, но не останавливает нас. Вот только ее глаза стекленеют, скорее всего потому, что она сообщает всем о нашем уходе. Коул открывает двойные двери, и мы оказываемся в огромной, заполненной людьми комнате, большинство из которых ходят от одной груды вещей к другой. Помещение напоминает атриум – оно такое же большое и круглое, но в высоту всего в два этажа. Несколько компаний сидят на полу, а кто-то расположился рядом с жужжащими генкитами. Вдоль ближней стены огорожены загоны, в которых спят животные. Из комнаты ведет больше десятка коридоров, из которых виднеются жилые и ванные комнаты. Мы словно попали в миниатюрную версию бункера, который наполнен жителями Энтропии.

– Раньше здесь были шахты, – говорит Коул, сворачивая налево, а потом в ближайший коридор.

Он уверенно ведет меня через толпу, пока я прижимаю раненую руку к груди. Сейчас, шагая рядом с ним, я чувствую себя увереннее, хотя мне стоило бы лежать. Существуют специальные предписания для тех, кто теряет конечности, чтобы не доводить до ситуации, когда даже гентех не сможет помочь. Если я буду слишком много двигаться, то нервные окончания в запястье так и не срастутся, а мозг не сможет контролировать руку. Нейроны погибнут и уже никогда не восстановятся. Мато не сильно волновала возможность потери контроля над своей рукой, но мне от этой мысли становится не по себе. Не уверена, что мне понравится полагаться на какой-то алгоритм, чтобы контролировать движения какой-либо части своего тела.

Коридор упирается в большой грот, из которого расходится несколько пещер. Потолок здесь выше, а в центре комнаты расположен широкий бассейн с темной водой. От него к шпалерам от пола до потолка, заросшим тысячами черно-фиолетовых стручков, тянутся трубы. Воздух такой влажный, что дышать тяжело, а мерцающая пыльца висит неподвижным облаком на уровне плеч Коула. Кажется, бассейн глубокий и заполнен ледяной водой, на которую падают тонкие полосы света. Я вытягиваю шею и поднимаю голову. Сверху через изогнутую щель, образованную круглым отверстием в потолке и прикрывающей его платформой, льется свет. Я тут же вспоминаю подвесную стальную платформу в лаборатории Регины. Видимо, она прямо над нами.

– Сюда, – говорит Коул, подталкивая меня к отверстию между двумя шпалерами.

Стены грота завешаны пленкой, но в этом месте из-под нее дует холодный воздух, образуя просвет между облаками пыльцы. Коул убирает руку с моих плеч и отодвигает один из пластиковых листов. За ним на уровне пояса висит цепь.

– Холодный воздух же откуда-то дует… – Он замолкает, когда в коридоре за нашими спинами раздаются шаги.

Он поворачивается, и на секунду его глаза застилает чернота, но затем Коул поднимает цепь и, показав, чтобы я вела себя как можно тише, подталкивает внутрь.

Я оказываюсь в округлом тоннеле с грубыми стенами. Пол усыпан галькой и обломками камней. Здесь холодно и темно, но зрительный модуль активируется, и я вижу, что коридор уходит влево и слегка поднимается вверх.

– Думаешь, у тебя хватит сил бежать? – шепотом спрашивает Коул, проскользнув под цепью и вернув пленку на место.

Я киваю и прижимаю здоровой рукой поврежденное запястье к груди.

– Я попробую.

Он обхватывает меня одной рукой за талию, чтобы не дать мне упасть, а вторую поднимает повыше, освещая нам путь светодиодами панели. Я усиливаю звуковые фильтры и прислушиваюсь, нет ли шагов за спиной. Но пока раздается только эхо голосов и шорох полиэтиленовой пленки, а нас вроде никто не преследует.

Тоннель слегка уходит вверх и уводит влево. Видимо, его выбурили по спирали вокруг бункера. Он достаточно широкий, чтобы в нем поместилась машина, но кое-где встречаются случайные каменные обвалы, а еще поддоны с оборудованием для замешивания цемента и земляных работ. Ноги устали, но панель пытается компенсировать это, посылая больше кислорода в мышцы и обостряя рефлексы. Спустя, наверное, целую вечность впереди появляется желтый свет, а тоннель расширяется. Когда мы достигаем развилки, Коул замедляется.

– В какую сторону пойдем? – привалившись к нему и пытаясь отдышаться, спрашиваю я.

– Ветер дует оттуда, – указывая направо, говорит Коул. – Судя по данным панели, там должна быть парковка, но у меня нет карты, чтобы свериться.

Я поднимаю голову и смотрю на него:

– Разве Мато не дал тебе доступ к картам бункера и города?

Он кивает:

– Да, но этой шахты на них нет. Вот почему я обратил на нее внимание. Ее не было в поисковой сети, которую мы использовали.

Меня охватывает беспокойство. Я перевожу взгляд с одного тоннеля на другой, а затем посылаю импульс из манжеты. Он получается слабым, потому что для панели важнее исцелить руку, и вся энергия направлена туда. У меня перед глазами на стенах вырисовываются всполохи света, но это больше похоже на какой-то сбой. Словно что-то блокирует мой сигнал.

– Что случилось? – спрашивает Коул.

Я медлю с ответом, вглядываясь в колеблющиеся узоры. Видимо, импульс искажается из-за того, что мы находимся под землей. Но у нас нет времени, чтобы проверить оба тоннеля. Люди Регины уже ищут меня.

– Ничего, – говорю я и поворачиваюсь направо к тоннелю, из которого дует ветер. – Пойдем. Давай уже выберемся отсюда.

Этот коридор резко уходит вверх, а холодный ветер усиливается. Свернув за угол, мы оказываемся в тускло освещенной комнате, вырезанной в скале. Вдоль стен выстроены сложенные друг на друга ящики с каким-то металлоломом, а в углу валяется сломанная буровая установка. Воздух наполняет эхо от птичьих криков вдали.

– Парковка там, – говорит Коул и пробирается между ящиками в коридор.

Я следую за ним, и мы оказываемся в пещере, в которую попали, когда впервые приехали в бункер. Вдоль одной стены тянутся двери в душевую, а с другой стороны выстроились грузовики и машины. В одном из последних рядов оказывается наш джип, покрытый пылью и перьями.

Коул устремляется к нему, на ходу стягивая мой рюкзак. И тут же зажигаются фары, а затем автоматически открываются двери.

– Где остальные? – спрашиваю я.

– Они уехали на одной из машин Регины, – говорит Коул. – Я попросил их оставить джип здесь на случай, если мне придется вытаскивать тебя отсюда. – Он забрасывает мой рюкзак на заднее сиденье и достает винтовку. – Будем надеяться, что они не выстроили баррикады на входе. Залезай, и поедем.

Я прижимаю руку к груди и осторожно забираюсь на пассажирское сиденье. Коул усаживается на водительское место, заводит мотор и выруливает со стоянки в тоннель, ведущий на поверхность. Он пустой, а лампы дневного света в потолке еле светят. Дорога усыпана перьями, и кое-где встречаются багряные брызги крови от взорвавшихся птиц.

Коул притормаживает, когда мы приближаемся к выезду. Здесь намного светлее, потому что дневной свет проникает с поверхности, а крики голубей сливаются в единый оглушающий рев.

– Черт! – вскрикивает Коул и полностью останавливается. – Они закрыли ворота.

Я смотрю вперед и утыкаюсь взглядом в решетку из стальных прутьев, блокирующую выезд из тоннеля. Цепей или болтов не видно, а значит, они контролируются системами безопасности Энтропии. Коул хватается за мой подголовник и поворачивает голову, чтобы развернуть джип, но я вцепляюсь в его руку.

– Давай я попробую открыть ворота, – говорю я.

Он переводит взгляд на меня и кивает:

– Хорошо, но только побыстрее. Люди Регины будут здесь с минуты на минуту.

Я закрываю глаза и вызываю интерфейс манжеты. Импульс мгновенно вырывается из нее, подсвечивая приборную панель джипа, панель Коула и ряд камер, установленных на потолке. Рядом с воротами вспыхивает белым огоньком порт безопасности, и я сосредотачиваюсь на нем, пытаясь подобрать ключ к нему.

Мато был прав – в Энтропии очень слабая система безопасности. Мне хватает одной атаки, чтобы получить доступ к воротам, освещению и всему остальному в тоннеле. Я посылаю команду на открытие ворот, и стальные прутья со скрипом втягиваются в стену.

– Молодец, – заводя мотор, хвалит Коул.

Он трогается с места, но тут же останавливается.

Снаружи доносится топот, а свет в проходе закрывает множество фигур, которые врываются внутрь.

Толпа.

Десятки людей забегают внутрь. Некоторые из них стискивают в руках оружие, а кто-то прижимает сумки с вещами к груди. Видимо, они ждали за воротами. Они мчатся нам навстречу, блокируя выезд. Когда они достигают света фар, то становится видно, что их охватила паника – их глаза пустые и широко открыты. Некоторые из них шатаются и хватаются за стены, а их кожа покрыта синяками.

Они заражены.

– Черт побери, – выдыхаю я.

В Энтропии тысячи, десятки тысяч людей, и большая часть из них живет за пределами города, но все они собрались прошлой ночью посмотреть на прилет голубей. И даже если заразилось всего несколько процентов, то даже они – это сотни человек. Эта толпа из десятка человек выглядит напуганной. Должно быть, они пришли сюда, чтобы попросить помощи у Регины. И она может помочь им – у нее есть исправленная вакцина.

Как и «Картакс», но они, видимо, еще не отправили ее людям.

– Отсюда должен быть еще какой-то выход, – говорит Коул и, разворачивая джип, увозит нас обратно.

Толпа бежит за нами и с криками просит о помощи. В тоннель нескончаемым потоком врываются люди. А со стороны бункера доносится эхо двигателей. Люди Регины выследили нас.

– Да чтоб их, – ругается Коул и, ударяя по тормозам, разворачивается к выезду и толпе.

Мы в ловушке.

Толпа обступает джип. Никто из них не пытается навредить нам, но они так плотно окружили машину, что мы не сможем даже тронуться. Коул косится на зеркало заднего вида, когда свет еще одной пары фар скользит по стенам тоннеля. Его руки так сжимают руль, что побелели костяшки пальцев.

– Пристегни ремень, – суровым голосом говорит он.

– Нет, – умоляю я. – Мы же не можем просто проехать по ним. Посигналь им, пусть уберутся с дороги.

В воздухе разносится долгий гудок, но люди и не думают пропускать нас. В мое окно стучит женщина, ее пустые глаза широко открыты, а лицо покрыто синяками.

– Они не собираются расходиться, – говорит Коул. – Их охватили лихорадка и отчаяние. А люди Регины уже почти здесь. Мне нужно вытащить тебя отсюда.

Он включает передачу, и джип врезается в толпу. Человек, стоящий перед капотом, начинает кричать, и я хватаю Коула за руку:

– Перестань! Мы должны им помочь.

Коул жмет на тормоза и поворачивается ко мне:

– Помочь им? О чем ты? Что, черт подери, ты от меня хочешь, Катарина?

– У меня в панели есть вакцина, – говорю я, глядя в лобовое стекло на рассерженную толпу, которая плотнее обступает нас. – Может, я смогу взломать их панели и установить ее.

– У нас нет на это время, – рычит он.

– Дай мне всего секунду.

Я снова вызываю меню манжеты и ищу вирус, который смогу использовать, чтобы закачать исправленную вакцину на панели этих людей.

Рев двигателей позади нас становится громче. К моему окну прижимается мужчина, оставляя кровавые полосы на стекле. Я вздрагиваю. Его лицо распухло и залито кровью, а на щеке и лбу зияют раны.

У меня перехватывает дыхание, когда я встречаюсь с его пустым взглядом, а его тело начинает подергиваться.

– Уезжаем, – дрожащим голосом шепчу я Коулу.

Он в замешательстве поворачивается ко мне.

– Уезжаем, – настаиваю я. – Нам срочно нужно убираться отсюда!

Его глаза заливает темнота, и он вжимает педаль газа в пол. Джип устремляется вперед, и хотя шины визжат, людей впереди столько, что мы даже не двигаемся с места. Коул нажимает на сигнал, и на миг гудок заглушает рев двигателя. Люди начинают расходиться, а некоторые падают под колеса. Но окровавленный мужчина все еще рядом, и его тело сотрясается.

– Ложись! – кричу я, когда его голова запрокидывается назад.

Вот только уже слишком поздно.

Глава 28

Человек запрокидывает голову, и тут же раздается взрыв. Ударная волна врезается в мою дверь, сминая металл. Стекло разбивается вдребезги, осыпая меня миллионом маленьких осколков. Горячий, удушливый воздух врывается в кабину, отбрасывая меня на Коула. Джип заполняется обжигающей дымкой. Коул резко поворачивается, и его почерневшие глаза впиваются в то, что осталось от мужчины, – кратер в скале. Окровавленная и шатающаяся толпа разлетается в стороны. Коул что-то кричит мне, но у меня заложило уши после взрыва.

Я прикрываю голову и сворачиваюсь в клубок, когда позади нас раздается еще один взрыв. Еще один дурманщик взлетел на воздух, хотя они еще не выглядели как зараженные на последней стадии. Не видно привычного облака гидры, вместо него от их тел разлетаются брызги пены и куски плоти.

– Уезжай! – прижимаясь к сиденью, кричу я. – Прости! Пожалуйста, вытащи нас отсюда!

Двигатель ревет, и джип устремляется в поток людей, подпрыгивая и раскачиваясь в стороны от того, что некоторые из них валятся под колеса. Я зажмуриваюсь и зажимаю уши руками, а Коул все сильнее вжимает педаль в пол, чтобы выбраться отсюда. Тоннель заполняют крики, когда мы проносимся сквозь металлические решетки и вылетаем на дорогу. Голуби огненным, кружащимся покрывалом затянули небо, а их пронзительные крики звучат словно град. Коул застывает от ярости рядом со мной, сжимая руками руль.

Моя здоровая рука дрожит, окутанная дымкой вируса из множества маленьких красных капель. К нему примешиваются бисеринки крови из сотни мелких царапин от разбившегося стекла, они напоминают порезы от бумаги, но я едва ощущаю их из-за колотящегося сердца. Под визг шин мы сворачиваем с улицы на дорогу, которая ведет из города и пересекает границу остротрава.

– Больно? – стиснув зубы, спрашивает Коул.

– Все в порядке.

Я смотрю на свою новую руку и пытаюсь сжать пальцы в кулак. Они дергаются и слегка сгибаются. Панель запустила экстренный режим и бросила все силы на то, чтобы соединить нервные окончания, но мне не нужны эти нервы – мне нужна моя настоящая рука. Я отвожу взгляд и оглядываюсь через плечо на город.

У входа в тоннель собралась толпа зараженных людей. Должно быть, они пришли туда за помощью и пытаются попасть в город, в который их не пускали. Там несколько сотен отчаявшихся и напуганных человек, и, уверена, Регина даст им вакцину, но это не спасет тех, кто уже взорвался в тоннеле.

– Прости, – говорю я. – Я не должна была мешать тебе прорываться сквозь толпу. Не представляю, о чем я думала.

Коул не отвечает. Вокруг него снова выросла стена молчания, только теперь она выше, чем была прежде. Мне хочется пнуть его и заставить поговорить со мной, но он и так весь покрыт кровью из мелких порезов от разбившегося стекла. У нас обоих стоит измененная вакцина, поэтому мы не должны заразиться вирусом от пены, размазанной по нашей коже, но джип наполняет удушающий запах, от которого к горлу подкатывает тошнота. Нам нужно помыться, набраться сил и решить, что делать дальше. Откинувшись на спинку сиденья, я медленно и протяжно вздыхаю.

Мы уезжаем достаточно далеко от города, петляя по бесплодным долинам пустыни между крутых скалистых холмов, пока крики голубей не стихают вдали. На щитах вдоль дороги рекламируются жилые дома, которые так никто и не достроил из-за разразившейся чумы. Почти десятилетие этим уголком Невады заправляют генхакеры, но большинство из них вряд ли бы купили сделанный «под ключ» домик. Реклама выцвела и порвалась, но на ней все еще виднеются фотографии симпатичных коттеджных поселков. Всплески нормальности посреди необузданного королевства Регины.

Коул сворачивает с дороги и направляется к одному из строений.

– Я сказал остальным, что мы здесь. Ли с Анной отправились за «Комоксом». Но я не смог дозвониться до Мато. Давай найдем место, где сможем набраться сил и решить, что делать дальше.

Мы сворачиваем на бетонную дорогу в один из недостроенных поселков. Вокруг нас возвышаются десятки домиков разной степени готовности. Голая земля перед ними завалена строительным инструментом рядом с кучами щебенки и песка. Некоторые дома выглядят законченными, и на их крышах сверкают солнечные батареи, а на задних дворах среди камней вьется ручей, сияя в лучах полуденного солнца. Электричество, кров и вода. Отличное место, чтобы набраться сил.

Мы едем по дороге мимо выцветших вывесок с надписью: «ПРОДАЕТСЯ». Стены у большинства домов целы, а двери закрыты. Они не выглядят так, будто кто-то взорвался внутри, но жители Энтропии, скорее всего, уже разграбили их. Коул паркует джип у одного из достроенных домов и, обернувшись, достает с заднего сиденья свежую одежду и полотенце. Он вылезает из машины и останавливается, чтобы снять золотую цепочку с футболки. Она не его, а прилипла к ткани вместе с засохшей пеной и кусками плоти. На ней кулон в форме сердца, из тех, что можно открыть и спрятать внутри фотографию. Но этот кулон пустой, а внутренняя часть измазана кровью. Видимо, он влетел в разбитое окно после взрыва в тоннеле.

Коул молча смотрит на цепочку, а затем сжимает в кулаке.

– Пойду умоюсь в ручье, – говорит он.

Развернувшись, Коул уходит по дорожке между домами.

– Подожди, я пойду с тобой, – окликаю я.

Стиснув зубы, я перекидываю рюкзак через плечо и стараюсь не отставать от него. Дорожка сужается до тропинки и несколько раз петляет, прежде чем вывести нас к ручью. Вдоль него растет густая трава, что кажется странным посреди бесплодной пустыни. Ручей выглядит достаточно мелким, чтобы его можно было перейти вброд, но достаточно глубоким, а течение медленным, чтобы можно было искупаться.

– Не уверен, что мне хочется сейчас разговаривать, – шагая к воде, говорит Коул.

Бросив одежду на землю, он аккуратно кладет рядом цепочку, а затем опускается на колено, чтобы расстегнуть свой рюкзак и достать полотенце. Он снова отгораживается от меня молчанием. Я скидываю рюкзак на землю рядом с ним и опускаюсь на корточки у кромки воды, чтобы развязать шнурки.

– То, что произошло в тоннеле, ужасно, – начинаю я и, не дождавшись ответа, продолжаю: – Прости, что пыталась помешать тебе прорваться через толпу.

Зажав переносицу, Коул вздыхает, а затем принимается расстегивать кобуру на плече. Он бросает ее на землю и стягивает майку, морщась, когда она задевает ранки на плечах и руках. Отправив ее к груде одежды, он медленно выдыхает, но так и не смотрит в мою сторону.

– Мне не хотелось этого делать, – говорит он. – Прорываться сквозь толпу. Но это моя работа. В обязанности тайных агентов входит… убийство людей. – Он скидывает свои заляпанные пеной штаны и шагает в воду. – Но не думай, что отнять жизнь – для меня что-то незначительное. Я ненавижу это больше всего на свете.

Я стягиваю ботинки.

– Знаю.

Он лишь качает головой. Я снимаю куртку и, оставшись в футболке и легинсах, иду за ним. Старясь не замочить руку, я погружаюсь в холодную воду, которая приятно омывает мою израненную кожу.

– Коул, что происходит? Ты изменился после того, как я убила солдата в лаборатории. В чем дело?

Он запрокидывает голову, чтобы намочить волосы и потереть их, а затем выпрямляется и снова протяжно вздыхает.

– Меня с детства тренировали в «Картаксе», – начинает он. – Нас всех. Но им не стоило тренировать Цзюнь Бэй.

Нервы вибрируют внутри от ее имени и напряженности в голосе Коула, когда он его произносит.

– Почему?

Он брызгает водой себе в лицо и потирает глаза.

– Она была умнее всех нас… умнее, чем думал Лаклан, поэтому, когда у нас началась военная подготовка, у нее в голове смешалось то, что она узнала о насилии, и то, что она знала о кодировании, и это оказалось не самым лучшим сочетанием.

Я брызгаю себе на грудь, чтобы смыть засохшую пену.

– Хочешь сказать, что ее нужно было оставить беззащитной? Не стоило обучать?

– Нет, – расстроенно говорит он. – Я имею в виду, что опасно сочетать навыки убийства и интеллект… опасно возносить это в ранг научных исследований. «Коса» в твоей панели сродни ядерному оружию, и именно «Картакс» повинен в ее существовании. Этот код слишком опасен.

– Я знаю, что…

– Нет, не знаешь. – Он открывает глаза. – Мы с Анной и Ли тайные агенты. Нас учили убивать не задумываясь, но мы сами выбрали этот путь. А Цзюнь Бэй могла заниматься чем угодно. Вы обе могли бы изменить мир, но вместо этого ты пошла по ее стопам, ты становишься простым оружием.

– Коул, я не хотела убивать ни солдата, ни пилотов. И это не осчастливило меня…

Он качает головой:

– С этого все и начинается. Никто не радуется в первый раз. Но потом ты делаешь это снова, а затем и вовсе говоришь об уничтожении главы «Картакса». Ты хоть представляешь, сколько понадобится убить людей, чтобы добраться до него?

– Но если мы не сделаем это, погибнет еще больше людей!

– Вот только всегда есть другой вариант, – поворачиваясь ко мне, говорит он. – И все зависит только от точки зрения. Никто не отправляется в атаку, считая себя разрушителем. Люди всегда находят себе оправдание.

Я погружаюсь глубже в воду, прижав руки к груди.

– Коул, но мы должны сделать все возможное, чтобы остановить «Картакс», если они собираются убить всех живущих на поверхности.

– Нет, не должны, – возражает он. – Черт возьми, Кэт, придумай что-то получше. Ты умнее всех их, вместе взятых, и меня бесит, что ты используешь свой ум вот так. Если ты не можешь остановить их без кровопролития, тогда мы действительно проиграли, а Лаклан оказался прав.

Я замираю, глядя, как Коул делает шаг в мою сторону.

– Не становись такой, как я, – говорит он. – Не превращайся в оружие. Я знаю, что меня уже не спасти, но верю, что для тебя еще есть надежда.

Сердце сжимается от его слов.

– Ты не нуждаешься в спасении.

– Не надо меня утешать. – Он отворачивается. – Я знаю, какой я.

– Коул, посмотри на меня, – прошу я. – Я тоже знаю, какой ты. Ты хороший человек.

– Хороший человек? – Он резко поворачивается ко мне. – Кэт, я тайный агент. Нельзя оставаться хорошим, делая то, что приходилось делать мне, или то, что планируешь сделать ты. Как объяснить тебе, чтобы ты наконец поняла, что это изменит тебя? Хочешь, расскажу, что я мог с легкостью убить всех, кто находился в том тоннеле? Или что какой-то части меня хотелось сделать это, потому что они мешали нам выбраться оттуда?

У меня перехватывает дыхание.

– Коул…

Он подходит еще ближе, а его глаза сверкают.

– А может, рассказать тебе, скольких людей я убил по заданию «Картакса»? Что иногда мне снятся толпы людей, разделяющие нас с тобой, и я с нетерпением набрасываюсь на них, чтобы добраться до тебя? А может, ты хочешь услышать, что это нравится мне не только во сне? Что я превратился в чудовище? Что я и есть чертово чудовище? Это ты хотела услышать?

– Ты не чудовище, – шепчу я.

– Ты совершенно меня не знаешь, – огрызается он. – И не знаешь, что они делали со мной после твоего ухода, что они заставляли делать меня. Поэтому я не позволю, чтобы это случилось еще и с тобой.

– Ты не чудовище.

Запрокинув голову назад и сжав кулаки, он тяжело вздыхает. От этого вида на глаза наворачиваются слезы.

– Ты не чудовище, – подходя к нему и прижимая руки к его груди, повторяю я.

Он словно статуя – его напряженное и неподатливое тело никак не реагирует, когда я обхватываю одной рукой его шею и прижимаюсь лицом к его плечу, вдыхая запах его кожи, запах крови, воды и его собственный.

Но спустя мгновение его руки сжимают меня в объятиях, а губы находят мои в поцелуе. Когда я чувствую, как соприкасаются наши тела, меня пронзает облегчение. Я обхватываю ногами его талию, и мы вместе погружаемся в воду. Каждое нервное окончание вибрирует во мне. Я целую его губы, щеку, шею. Во мне пульсирует лишь дикое желание обладать им. Слышать звук его дыхания, чувствовать, как идеально подходят друг другу наши тела.

И это единственное, что казалось мне правильным в последние дни.

– Я люблю тебя, – проводя рукой по моей спине, говорит он. – Я люблю тебя, Кэт. И не хочу потерять тебя из-за этого.

Я сжимаю его волосы и страстно целую, погружая нас в воду. Он разрывает поцелуй и подталкивает меня на мелководье, где нависает надо мной. Его губы обрушиваются на мою шею, а щетина вызывает фейерверк эмоций, царапая кожу. Я опускаюсь спиной на землю и наклоняю голову, чувствуя, как жар внутри перерастает в пульсирующую и ноющую потребность. Я хочу его. Хочу всего его до последней клеточки. И это желание настолько безумное и настолько подавляющее, что у меня перехватывает дыхание.

Он скользит руками по моему телу, а затем пытается стянуть легинсы.

– А как же остальные? – шепчу я.

– Они еще далеко.

Он покрывает поцелуями мою шею. Я сжимаю его волосы и слегка тяну вверх.

– Ты уверен?

– Уверен. – Он пожирает взглядом мое тело, медленно скользя к моему лицу. – Я люблю тебя, Кэт, – снова шепчет он.

И эти слова ломают что-то внутри меня.

Пусть мне все еще непонятно, кто я и кому принадлежат воспоминания, но я знаю, что люблю его. Одна настоящая правда. Одна постоянная в буре изменений, охвативших меня. И это не отголоски чувств Цзюнь Бэй, не слабое место или страсть. Это чувство настоящее, и оно мое. Возможно, это единственное, что я действительно знаю о себе.

– Я люблю тебя, – шепчу я в ответ и прижимаюсь губами к его губам.

А затем поднимаю руку, чтобы коснуться шрамов на его груди, но их там нет. Я отступаю и моргаю. Его кожа неожиданно бледнеет, а вокруг сердца появляется круг из черных разъемов. Я перевожу взгляд на его лицо, и мне кажется, будто вода вокруг превращается в лед.

Я больше не вижу перед собой Коула.

Его мягкие губы исчезли, а на алебастровой коже появилась блестящая черная маска. Сейчас на меня смотрит Мато, удерживая взглядом на месте. В глубине души я знаю, что это нереально, но тело все равно непроизвольно застывает. Я моргаю, и лицо Мато расплывается. Передо мной вновь светло-голубые глаза Коула, изогнутые лей-линии, обрамляющие его лицо, и мягкие локоны волос.

– Все в порядке? – спрашивает он.

Я молча смотрю на него, заставляя себя сделать вдох. Может, это просто VR-модуль глючит.

– Все хорошо, – заверяю я.

Он медленно скользит губами по моей шее, выцеловывая линию от впадины между ключицами до самых волос.

– Моя, – выдыхает он мне в ухо.

И это слово врезается в меня словно осколок льда. Это голос Мато. Это его губы прижимаются к моим губам, его тонкие руки обхватывают мое лицо. Я чувствую его дыхание и холод маски на своей коже, мерцание его беспроводных сигналов, сливающихся с моими. Я закрываю глаза, желая, чтобы он исчез, но когда открываю их, все еще вижу его.

Вижу место, где его кожа сливается с кодирующей маской, как свет играет в его волосах. Мато наклоняется, чтобы поцеловать меня, и что-то рвется внутри меня, словно шов на незажившей ране.

Это не сбой VR-модуля.

Я отталкиваю Коула и, спотыкаясь, выползаю из ручья. Сердце колотится в груди, а перед глазами все плывет. Я снова вижу Коула, но теперь на его лице написано смущение.

– Кэт, что случилось? Я сделал что-то не так?

Голову снова заполняют неясные и размытые образы. Но они настоящие. Я видела Мато не из-за глюка VR-модуля. Это было воспоминание.

Глава 29

Я, пошатываясь и прижимая руку к лицу, выхожу из воды. Сердце колотится, а кожа пылает от поцелуев Коула, от прикосновения его рук, от тепла его тела. Я все еще ощущаю его запах, чувствую, как щетина царапает мою шею, но стоит мне закрыть глаза, как тут же возникает Мато.

А от воспоминания о том, как наши взгляды встретились через темное стекло его кодирующей маски, меня охватывает ужас.

Цзюнь Бэй и Мато были вместе. Не знаю, встречались ли они вживую или это происходило в виртуальной реальности, но это точно было. И теперь мне кажется, будто шторм бушует в моем сознании. Я провела с ним последние несколько дней, доверяла ему, кодировала с ним.

Мне не верится, что он не сказал мне ни слова об этом.

– Кэт, я что-то сделал не так?

Я оборачиваюсь и вижу, как Коул выходит из ручья. Он смотрит на меня, пока вода бледными ручейками стекает по его лицу и по бледным шрамам на груди. Его сотрясает дрожь. Но я не знаю, что ему ответить, и пока не доверяю собственному голосу.

Если я расскажу правду, это опустошит его.

Как бы это ни произошло, ясно одно – Цзюнь Бэй предала Коула. И не важно, встречались ли они с Мато в ВР или виделись, когда она сбежала из лаборатории и приехала в Энтропию.

Океан внутри давит на стену, и я не знаю, как долго смогу удерживать ее. Я измотана и дрожу, а мост, который мне удалось выстроить между собой и воспоминаниями Цзюнь Бэй, рушится от одной улыбки Мато. Кажется, что я стою на краю обрыва.

Мне нужно на какое-то время остаться одной и в тишине, чтобы прочистить мысли.

– Дело не в тебе, – все же выдавливаю я. – Ты ничего не сделал.

Коул поднимает полотенце и обматывает его вокруг талии. Его мокрые, закручивающиеся в колечки волосы скользят по шее, а капли разлетаются по камням.

– Но что произошло?

– Ничего.

Я с трудом отвожу от него взгляд и присаживаюсь на берегу, чтобы покопаться в рюкзаке. Из кармана торчат полотенце, несколько питательных батончиков, пачка салфеток и несколько считывающих кабелей. Но единственная одежда, которая у меня осталась, – это порванные черные легинсы и темно-синяя футболка с кальмаром. Я даже не до конца отмылась. На шее и лице все еще ощущается пена. Мне нужно смыть ее, но если останусь еще хоть на минуту рядом с Коулом, то точно развалюсь. Неуклюже стянув майку, я натягиваю чистую футболку поверх мокрого лифчика. Исцеляющий модуль уже залечил мелкие царапины на плечах и руках, но они все еще покалывают от соприкосновения с сухой тканью.

– Дело не в тебе, понимаешь? – говорю я, а затем оборачиваю полотенце вокруг талии и стягиваю легинсы.

Сухая ткань с трудом налезает на влажную кожу, и мне приходится поочередно подпрыгивать то на одной, то на другой ноге.

Коул проводит рукой по лицу. Он выглядит так, будто сейчас расплачется, а на щеках пылают красные пятна.

– Почему ты закрываешься от меня? Кэт, что случилось?

– Да ничего не случилось.

Я срываю полотенце с талии и бросаю его на землю вместе с испорченной одеждой. Может, в одном из домов найдется что-нибудь еще. Я закидываю рюкзак на плечо здоровой рукой.

– Мне просто нужно побыть одной. И успокоиться.

– Кэт, поговори со мной.

Он выглядит таким потерянным и сбитым с толку, что это взрывает все остатки самообладания, которые мне удалось собрать. Мне хочется плакать, хочется разломить стену между нами и спрятаться в его объятиях. Хочется признать поражение в войне, которую я веду со своим прошлым. Это напоминает бой с собственной тенью. Я пытаюсь сдержать то, что не понимаю, и это настолько вымотало меня, что просто хочется сдаться.

Но я не могу. Пока нет.

В голове эхом раздаются слова Коула, не отпускают меня. Если мы не сможем остановить «Картакс» без кровопролития, то, возможно, Лаклан прав. У человечества нет будущего, если мы не сможем найти способ ужиться. В «Картаксе» планируют устроить геноцид, и все, о чем я могу думать, – это как уничтожить их.

Потому что именно это сделала бы Цзюнь Бэй.

– Я же говорила, что на меня изнутри давит множество воспоминаний, – говорю я. – Что их удерживает лишь стена.

Коул кивает с напряженным лицом.

– Прямо сейчас она трескается. И мне нужно побыть одной, чтобы попытаться удержать ее. А еще обдумать, действительно ли есть способ спасти нас. Сейчас мне приходит на ум лишь то, что сделала бы Цзюнь Бэй, – убить всех, кто хоть как-то угрожает нам.

По лицу Коула расползается тень.

– Кэт… – начинает он, но я перебиваю его:

– Скоро сюда доберутся остальные, – говорю я и заставляю себя вступить на дорожку. – Нам нужно будет придумать план, и перед этим мне хочется собраться с мыслями. Пойду поищу в доме какую-нибудь одежду, хорошо? Увидимся через несколько минут.

Он, кажется, целую вечность разглядывает мое лицо, а потом кивает:

– Хорошо. Если что, я буду здесь.

Я поворачиваюсь и, впившись ногтями в ладонь, направляюсь к ближайшему дому. Взгляд Коула прожигает мне спину, пока я иду по дорожке, петляющей по заросшему саду. Она упирается в дом – огромное, величественное здание с двухэтажным окном, выходящим на усыпанную листьями деревянную террасу. Входная стеклянная дверь оказывается не запертой. Я толкаю ее, ожидая, что внутри все будет разгромлено, но здесь царит безупречная чистота. Большое пространство объединяет кухню из белого мрамора и гостиную с черными кожаными диванами, стоящими вокруг хромированного журнального столика. На одном из них лежит скомканный свитер, а на кухонном столе стоит пустой стакан. И от такой чистоты мне становится не по себе. Большинство домов, в которых я побывала после вспышки, оказались разграблены и кишели крысами, или в их стенах красовались дыры от взрывов дурманщиков. А это место выглядит так, словно хозяева просто вышли и никогда больше не возвращались. Даже их ботинки все еще стоят у двери под парой пиджаков бежевого цвета.

Я направляюсь к лестнице, стараясь не думать о выражении лица Коула, когда он считал, что сделал что-то неправильное и напугал меня. Но каждый раз, стоит мне отогнать это видение, перед глазами вспыхивает лицо Мато. Его улыбка. Его губы, прильнувшие к моему уху. Они с Цзюнь Бэй точно были вместе. И я до сих пор не понимаю, почему он не сказал мне об этом.

Какие еще тайны Цзюнь Бэй я не помню?

Я поднимаюсь по лестнице и иду в спальню. Кровать застелена, шкаф открыт, а внутри висят две вешалки с женской одеждой. Она совершенно не моего размера, но я все же забираю джинсовую куртку, футболку и пару носков, а затем сворачиваю в ванную. Стены выложены белой плиткой, а все поверхности покрыты слоем пыли, но в остальном она чистая. Я бросаю новую одежду на пол и сажусь на край ванны, а затем вытаскиваю из рюкзака пачку салфеток «Картакса». Стянув футболку, я принимаюсь оттирать кровь и пену, которые присохли к коже. Половина пачки уходит на плечи и руки, но с волосами они не помогут. Порывшись в рюкзаке, я достаю расческу и замираю, когда замечаю кусок лавандового мыла.

Оно промышленного производства и сделано больше двух лет назад, но запах еще сохранился, и он вызывает прилив воспоминаний. Мы с Агнес варили лавандовое мыло в прошлом году у нее в подвале. Я потратила несколько дней, чтобы перекодировать геном водорослей и заставить их поглощать соевые бобы и выделять глицерин. За это она дала мне несколько вручную нарезанных брусков мыла. Фиолетовых, с крошечными фиолетовыми цветочками. На следующий день я отправилась на озеро и впервые за год почувствовала себя действительно чистой.

Я опускаю мыло и вызываю меню манжеты, чтобы подключиться к коммуникатору. За последние две недели я отправила ей несколько сообщений, а после расшифровки и восстановления панели получила от нее кучу ответов. Агнес выслеживала Лаклана в Неваде. И сказала мне следовать за голубями.

Но я здесь, а ее так и не видела.

– Агнес? – зову я, открывая канал связи.

Я понимаю, что она вряд ли ответит, потому что не отвечала мне уже несколько недель, но не могу удержаться от еще одной попытки.

– Ты мне очень нужна сейчас, Яя. Я не знаю, что мне делать. Я не могу остановить Лаклана и «Картакс», а чума вышла из-под контроля. Но мне не хочется сдаваться и идти в бункер. Мне так не хватает твоей поддержки сейчас.

Коммуникатор отправляет сообщение в сеть «Картакса». Если Агнес на поверхности, она получит его. Но она не отвечала мне уже неделю, так что вряд ли ответит сейчас.

Мне просто хотелось бы знать, что у нее все в порядке.

Я провожу расческой по волосам, приводя их в более приличный вид, когда издали раздается рев двигателя. К нему прибавляется гул лопастей, и вскоре от него уже гремят окна. Это «Комокс», который летит со стороны убежища. Прилетели остальные.

– Соберись, – бормочу я.

Переведя взгляд с футболки, которую нашла в шкафу, на футболку с рисунком кальмара, которую дал мне Леобен, я натягиваю последнюю поверх все еще влажного лифчика. А затем подхватываю рюкзак здоровой рукой и, оставив грязные салфетки на полу, сбегаю вниз по лестнице. Я оказываюсь на улице в тот же момент, когда «Комокс» приземляется на дороге. От его винтов в воздух взлетают облака пыли и сухие травинки. Когда трап опускается, я спешу к нему по дорожке от дома.

Анна выходит из «Комокса» с винтовкой за плечом. Ее светлые волосы собраны в высокий конский хвост, а кожа измазана грязью. Она снова в форме «Картакса» – черных военных штанах и серой майке, в которой прекрасно видно накачанные мышцы на плечах и татуировки на руках. Белый шрам выделяется на шее, и при виде него я замираю от накатившего чувства вины.

Но к нему примешивается ужас от того, что я узнала о Цзюнь Бэй. Не представляю, зачем она перерезала горло Анне и подключала ее к генкиту. Только если хотела поиздеваться. Неудивительно, что Анна ненавидит меня. По себе знаю, как страдаешь от того, что стал подопытной мышкой того, кого считал членом семьи.

Именно так поступил со мной Лаклан, а Цзюнь Бэй – с Анной в лаборатории.

– Что случилось с джипом? – спрашивает Анна.

Она осматривает меня с головы до ног. Кажется, ярость, охватившая нас в нашу последнюю встречу, утихла.

– И что случилось с тобой?

– Мы наткнулись на толпу в тоннелях, когда выбирались из бункера, – говорю я. – И несколько людей взорвались.

Она морщится:

– Там все так ужасно. Кстати, спасибо, что уничтожила бомбардировщики.

Я опускаю глаза и переступаю с ноги на ногу, чувствуя неловкость.

– Спасибо, что вернулись за мной.

– Да без проблем, – говорит она. – К тому же Коул не оставил нам выбора.

– В любом случае спасибо.

Я заставляю себя вновь посмотреть ей в глаза. Не знаю, есть ли еще надежда наладить с ней отношения, но я не та девушка, что измывалась над ней в лаборатории, и не та, с кем она росла бок о бок, но все же нас что-то связывает, и мне не хочется это терять.

– Прости, – говорю я.

Она хмурится:

– За что?

– За все. За то, что бросила вас.

На ее лице мелькает тень.

– Не от тебя ли я слышала, что это сделала не ты.

– Да, но… – Я замолкаю. – Это трудно объяснить. Мне просто жаль.

Леобен с ухмылкой на лице спускается по трапу «Комокса».

– Посмотрите-ка на себя. Наконец-то нашли общий язык, когда все вокруг летит к чертям. Почему это никогда не происходило в лаборатории?

– Заткнись, Ли, – пихая его, говорит Анна.

– А где Мато? – спрашиваю я.

Леобен оглядывается через плечо на темное пятнышко на трассе, по которой мы приехали сюда. Я сосредотачиваюсь, и мой зрительный модуль приближает картинку, пока не показывается расплывчатый силуэт мотоциклиста.

– Он сказал, что так и не смог связаться с «Картаксом», – говорит Леобен.

– Ты не знаешь, что с Даксом? – спрашиваю я.

– Он еще жив, – говорит Ли. – Я не смог с ним связаться, потому что Бринк заблокировал все каналы связи, но мне удалось взломать систему безопасности в лаборатории, и, похоже, он там. Но это все, что я знаю. Регина сказала, что измененная вакцина прекрасно работает. Не понимаю, почему в «Картаксе» не разослали ее всем.

– Потому что в последний раз, когда они отправили всем алгоритм Лаклана, в котором ничего не понимали, им пришлось стереть с лица земли целый город, – говорит Анна. – Лаклан настоящий урод. Он должен сдаться.

– Это уже не поможет, – возражаю я. – Теперь, когда вирус распространяется среди голубей, его уже не остановить.

– Это не так, – возмущается Анна. – Они просто могут уничтожить все живое на планете. И, думаю, Бринк прямо сейчас разрабатывает план, как это сделать.

– А что делать нам? – спрашивает Леобен.

– Конечно же, вернуться на базу, – отвечает Анна. – Миссия окончена.

– Я не вернусь, – говорю я. – Мне удалось прожить без вакцины два года. И, уверена, получится и дальше. Должен быть способ остановить вирус, не убивая при этом миллионы людей. Я не собираюсь сдаваться.

– И я тоже, – поддерживает меня Леобен. – Но это довольно сильный враг, кальмар. Кстати, как твоя рука?

Я опускаю глаза и сжимаю пальцы в кулак.

– Это не моя рука. Регина подменила ее.

Анна молча смотрит на меня, а затем прикрывает рот рукой, стараясь сдержать смех.

– Черт, прости! – выдавливает она. – Боже. Это действительно не смешно.

Леобен качает головой:

– Ты ужасна, Анна. Она столько всего пережила. Протяни бедной девочке руку помощи.

Она еще сильнее зажимает рот, но все равно слышно фырканье. И на моем лице тоже расплывается улыбка:

– Ребята…

– Боже, прости, – переведя дыхание и стараясь сдержаться, говорит Анна.

– Мы должны поддерживать друг друга, – продолжает Леобен. – И тут не до шуток. Кто согласен, поднимите руки вверх.

– Ли! – кричит она и шлепает его по руке.

Он улыбается и, обняв меня за плечи, прижимает к себе:

– Не переживай, кальмар. Мы справимся с этим. В доме есть еда?

Я оглядываюсь через плечо.

– Не проверяла.

Он качает головой:

– Типичная ошибка салаги.

Он целует меня в висок, а затем шагает по дорожке к дому. Анна проводит руками по волосам, все еще стараясь не рассмеяться.

– С Коулом все в порядке? – спрашивает она.

– Да. Он за домом, у ручья.

– Пойду проверю, как он. – Она направляется к тропинке, ведущей к ручью, но затем останавливается и смотрит через плечо на дорогу, где мотоцикл Мато все еще выглядит как пятнышко вдали.

– Ты ждешь Мато? Он не сможет повлиять на мнение Бринка. Если в «Картаксе» все еще планируют запустить протокол «Всемирного потопа», то мы не сможем остановить их. Ты ведь понимаешь это? Да у них по всему миру множество баз. А дронов столько, что даже тебе всех не уничтожить.

– Знаю, – бормочу я, не сводя взгляда с приближающегося мотоцикла.

Она права – у нас нет плана и нет никаких рычагов давления. И отчасти я даже понимаю Бринка. Ему приходится думать о том, как защитить три миллиарда людей. И люди на поверхности нужны ему не больше, чем нам «Картакс».

Мы просто мешаем друг другу.

– Пойду помогу Ли найти еду, – говорю я.

Анна кивает и направляется к ручью. А я возвращаюсь по дорожке к дому и останавливаюсь у крыльца, чтобы еще раз оглянуться на приближающегося Мато.

Я еще не решила, как вести себя с ним, когда он появится здесь: стоит ли мне высказать ему все в лицо или просто притвориться, что еще ничего не знаю. Кажется, нелепо думать о чем-то столь незначительном, как поцелуй Цзюнь Бэй и Мато, пока «Картакс» планирует запустить протокол «Всемирного потопа», но и выбросить это из головы не получается.

Я не могу поговорить об этом с Коулом и уж точно не собираюсь обсуждать с Анной.

Хотя, возможно, Ли бы меня понял.

Я толкаю входную дверь и отправляюсь на его поиски. На кухонном столе сложены пачки с печеньем и лапшой быстрого приготовления, но Ли не видно. Сверху доносится журчание, словно кто-то… принимает душ. И тут я слышу, как Леобен тихо что-то напевает. Я разочарованно вздыхаю. Мне даже не пришло в голову проверить, есть ли в доме вода.

Я пересекаю гостиную и подхожу к огромному окну. Из него видно ручей, на берегу которого стоит Коул со сложенными на груди руками и разговаривает с Анной. Он выглядит расстроенным, но мне не слышно, о чем они говорят. Все, что удается разобрать моему звуковому модулю, это шум воды и отдаленный гул их голосов. Я всматриваюсь в Коула, пытаясь услышать хоть что-то, и мой разум инстинктивно принимается искать решение. Я даже не осознаю, что отправляю импульс с манжеты.

Перед глазами подсвечиваются панели Анны и Коула. Позади чувствуется «Комокс» и джип, а наверху панель Ли. Через мгновение на меня обрушиваются приглушенные и нечеткие звуки, но их достаточно, чтобы разобрать слова Коула и бормотание Анны.

Но их доносят не звуковые фильтры, которые я усилила до максимума. Я взломала панель Коула.

Меня охватывает ужас. Я не собиралась делать этого. И понятия не имею, как вообще это произошло. Мне тут же хочется разорвать сигнал. Одно дело – пытаться услышать их сквозь стекло, и совсем другое – взломать его панель. В основании черепа расцветает боль. Это неправильно. Это насилие. Но я все же не сдерживаюсь и смотрю на него.

– Она сбита с толку, – говорит Коул. – Она и сама не знает, что делает.

– Да у тебя просто кишка тонка, – огрызается Анна. – Ты все еще любишь ее. Да ты весь пропах ею.

Коул отворачивается с мрачным выражением на лице.

– Именно поэтому это должен сделать я. Она моя забота.

Глава 30

Я отступаю назад и чуть не падаю. Слова Коула врезаются в меня словно нож. Комната кружится перед глазами. Я сгибаюсь пополам и втягиваю воздух, пытаясь прийти в себя.

Что, черт возьми, он имел в виду, когда сказал, что я «его забота»?

Внутри разрастается рана, и я чувствую, как в нее утекают все мои силы и решимость. Это больше, чем простые опасения. И не беспокойство о том, что я могу стать опасной. Он действительно хочет контролировать меня. И остановить, если потребуется.

«Именно поэтому это должен сделать я», – сказал он.

Закрыв глаза, я борюсь с подкатывающей тошнотой. Он так спокойно произнес эти слова. Ни капли эмоций, лишь уверенность и боевой опыт. А ведь несколько минут назад он сжимал меня в объятиях и признавался в любви. И я была готова отдаться ему.

Неужели он лгал мне все это время?

Из горла пытается вырваться непрошеный крик разочарования, но я прижимаю руку ко рту и сдерживаю его. Меня не должны услышать. Леобен наверху, а я не уверена, что он в курсе планов Коула и Анны. Поэтому бросаю взгляд на дверь, чувствуя, как внутри растет желание уйти отсюда. Джип поврежден и покрыт пеной, но я умею его водить и смогу на нем выбраться отсюда.

Я сжимаю в руках лямку рюкзака и выбегаю из дома. Каждый раз, стоит мне закрыть глаза, тут же появляется лицо Коула. Слезы на его глазах, когда после случившегося в Саннивейле он понял, кто я. Как он прижимал меня к груди и твердил, что все будет хорошо. И от этого страх и смятение в груди сливаются в сияющий шар ярости.

А все эти разговоры в ручье о том, что я могу стать лучше? Зачем он убеждал, что мне по силам найти способ спасти нас, никого не убивая? Из-за чего он пытался удержать меня от прошлого? Потому что Цзюнь Бэй постепенно завладевает мной? Потому что я становлюсь опасной?

Да он и половины не знает.

Я проношусь по подъездной дорожке и мимо «Комокса» к помятому, покрытому пеной джипу. Не представляю, куда поеду, но что-нибудь придумаю. Главное – убраться подальше отсюда. Я рывком открываю водительскую дверь, но внезапно на мое предплечье опускается холодная рука.

– Все в порядке?

Я оборачиваюсь и вижу позади себя Мато. Его кодирующая маска полностью прозрачная, а за спиной стоит мотоцикл.

– Отпусти, – шепчу я, косясь в сторону ручья.

Он подходит ближе, не отпуская моей руки.

– Что случилось?

Я открываю рот, но не знаю, что сказать. Мато тоже мне лгал, и не уверена, что вообще могу ему доверять, но в глубине души я все еще чувствую какую-то связь между нами. С тех пор как мы встретились, он все время пытался помочь мне восстановить свои знания, в то время как Коул изо всех сил старался предотвратить это. И хотя Мато не рассказал мне правды о своих отношениях с Цзюнь Бэй, он не скрывал, что они знакомы. Может, он посчитал, что не стоит сразу обрушивать это на меня. Может, это был случайный поцелуй. Или я просто настолько отчаялась и запуталась, что боюсь остаться одна.

– Мне… мне нужно уйти, – шепчу я. – Нужно убраться отсюда прямо сейчас.

Он смотрит в сторону ручья, и его маска темнеет.

– Ты уверена?

Я киваю. Несколько мгновений он молча смотрит на меня, а затем кивает. Открыв дверь джипа, он жестом просит меня забраться внутрь.

– Залезай, я поведу.

Я оглядываюсь на ручей. Коул, наверное, уже услышал нас. Я забираюсь в джип, а Мато разворачивается и быстро шагает к «Комоксу». Он достает из кармана два каких-то маленьких черных квадратика, а затем прикрепляет один из них к «Комоксу», а второй к рулю мотоцикла и шагает обратно к джипу.

Брызги пены, попавшие на сиденье, уже высохли, но в салоне все еще чувствуется запах инфекции и кислый аромат гниения. Усевшись на водительское сиденье, Мато закрывает за собой дверь. На тропинку выбегает Коул с растерянным видом. Мато оглядывается на него с непроницаемым выражением лица, а затем вжимает педаль газа в пол, и мы мчимся по дороге к шоссе.

Сквозь рев двигателя я слышу, как Коул зовет меня. Он уже добежал до крыльца и что-то кричит нам вслед. Растерянность исчезла, и я вижу, что он все понял. Догадался, что я подслушала их разговор. Внезапно на его лице мелькает опустошенность, но затем Коул сжимает челюсти и бежит к «Комоксу».

Когда мы выруливаем на шоссе, Коул распахивает двери квадрокоптера и забирается внутрь.

– Та штука, которую ты прицепил к «Комоксу», она же не навредит ему, правда? – спрашиваю я.

Мато качает головой, не сводя глаз с дороги:

– Нет, просто выведет из строя двигатель.

Развернувшись, я цепляюсь за сиденье и смотрю сквозь забрызганное пеной заднее стекло. Коул выбирается из «Комокса» и бежит за нами по дороге, что-то крича. Но мне его уже не слышно.

И что-то сжимается внутри меня, когда его силуэт исчезает вдали.

– Так что случилось? – спрашивает Мато.

Мы несемся на север, оставляя дом и Коула позади.

– Я… я не знаю, готова ли обсуждать это сейчас.

Мато смотрит на меня, а потом на мой рюкзак.

– Кажется, ты замерзла.

Я опускаю глаза. Ничем не прикрытые руки побледнели, а кожа покрылась мурашками, несмотря на то что на улице тепло.

– Я в порядке.

Удерживая руль то одной, то другой рукой, он скидывает куртку с плеч.

– Похоже, она нужна тебе больше, чем мне.

Наши взгляды встречаются, и на мгновение мне кажется, что я сейчас расплачусь, но мне удается сдержаться.

– Я не знаю, что делать, Мато, – натянув куртку, говорю я. – Не знаю, как спасти нас, но и сдаваться не хочу.

– Я тоже не собираюсь сдаваться, – отвечает он. – Просто передохни. Я знаю здесь одно хорошее место.

Минут десять мы молча едем по пустыне, и лишь кое-где встречаются скалы и скрюченные кустарники. В голове все время крутятся мысли, что я слишком остро отреагировала и неверно истолковала слова Коула. Что есть какое-то вполне безобидное объяснение услышанному мной. Но я его не нахожу. Его имя постоянно всплывает в коммуникаторе. Он без остановки звонит мне и присылает сообщения с просьбой вернуться, но ни разу не упоминает Анну или их разговор у ручья.

Он знает, что я их подслушала. И знает, почему я ушла.

Но не может придумать оправдания, которое бы вынудило меня хотя бы ответить. Мато сворачивает на грунтовую дорогу. Вдали виднеются знакомые холмы, а все вокруг на многие километры заросло кустарником. И от этого вида что-то отзывается внутри, слабо, но настойчиво вытягивает на поверхность воспоминания.

Мато косится на меня:

– Ты не обязана мне что-то рассказывать, если не готова, но я буду рядом, если тебе захочется высказаться.

Я закрываю глаза, и с губ срывается судорожный вздох.

– Я вспомнила… вспомнила, что вы с Цзюнь Бэй были вместе.

Его руки сжимают руль, но взгляд не отрывается от дороги.

– Значит, мне не показалось, что ты посмотрела на меня по-другому. Ты много вспомнила?

– Не очень, – признаюсь я. – Отдельные отрывки. Почему ты мне ничего не сказал?

Он расслабляет руки и распрямляет пальцы.

– Лаклан же навязал тебе фальшивые воспоминания? И у меня тоже есть такие воспоминания о детстве. Это насилие. Твой собственный мозг сам создает их, когда ты теряешь часть своего прошлого. Вам рассказывают отдельные куски того, что звучит правдоподобно, а разум добавляет детали. Когда-то Цзюнь Бэй заставила меня пообещать, что я никогда не стану так поступать с ней. Поэтому я надеялся, что ты сама все вспомнишь. Я не жду, что к тебе вернутся все воспоминания, ты поймешь и почувствуешь то же, что и она, но всегда верил, что мы снова найдем друг друга.

Что-то в его интонациях заставляет меня нервничать. Я еще не разобралась, как отношусь к Мато… это не влечение, но между нами определенно что-то происходит. Их с Цзюнь Бэй точно связывало что-то большее, чем поцелуй… и что-то более серьезное. Я знаю, что они кодировали вместе, и это сильно объединяет. Нет ничего лучше чувства, когда два разума сливаются в единой гармонии… когда два человека решают проблемы вместе, словно единое целое, и по-настоящему открываются друг другу. Именно поэтому я не могла забыть Дакса целых два года после того, как его забрали солдаты «Картакса», и именно поэтому Мато не может забыть Цзюнь Бэй.

Но я не она и не помню всего этого.

– Куда мы едем? – спрашиваю я.

– Сейчас увидишь, мы почти приехали, – говорит он.

Джип катится по грунтовой дороге. На горизонте возвышаются горы, и от этого вида что-то всплывает в памяти. Океан, запертый в моем сознании, вновь накрывает шторм, а стена дрожит от удара волн, когда мы съезжаем с холма, а вдалеке появляется стальная крыша.

Внутри тут же что-то вспыхивает, словно пламя на запале. Мато смотрит на крышу, а на его лице застыла легкая улыбка. Камешки хрустят под колесами, пока мы катимся по грунтовой дороге. Но когда становятся видны очертания дома, у меня перехватывает дыхание.

Мне знакомо это место. Эта долина, эти горы, эта пустыня. Знакома каменистая дорога и изгиб стальной крыши. Солнечный свет отражается в окнах, словно в зеркалах, отчего кажется, что дом объят пламенем, и от этого в голове начинают мерцать воспоминания.

Здесь меня изменил Лаклан. Мы искали его лабораторию в Энтропии, искали окно с видом на эти горы, а оно все это время было здесь.

Мы искали не в том месте.

Неожиданно мне в голову приходит пугающая мысль, и я поворачиваюсь к Мато:

– Лаклан здесь?

– Нет, – говорит он, подъезжая к дому. – Не переживай. Здесь никого нет.

Сердце колотится в груди, когда мы останавливаемся. Это не дом, а скорее особняк. Лепнина, сталь и стекло образуют геодезический купол, под которым виднеется даже заросшая оранжерея. Вокруг крыльца все заросло травой с фиолетовыми прожилками, а вдоль дороги высажены ряды разноцветных кактусов. Это место прекрасно. Необузданное и эксцентричное. Кажется, будто этот дом, свернувшийся в кольцо посреди пустыни, словно ящерица на камне, построил Эшер[13]. И внезапно меня охватывает желание выпрыгнуть из машины и броситься к входной двери.

Никак не ожидала, что почувствую что-то подобное при виде него.

Когда я смотрю на окна дома, нет никакой волны ужаса или воспоминаний о пытках и ощущения запертости. Здесь Лаклан изменил мое лицо, но почему-то все, что я помню, – это счастье. Ясные дни и долгие ночи, проведенные за работой и кодированием. Я поворачиваюсь к Мато и встречаюсь с ним взглядом. В моих воспоминаниях есть и он, сидящий за столом и вращающий в воздухе модели белков.

– Вы… вы работали здесь вместе, – шепчу я. – Да?

Он паркует машину, а затем кивает:

– Да. Это был наш дом.

Наш дом. Слова крутятся в голове, вздымая волны в океане, который сдерживает стена внутри меня. Эти два маленьких слова вызвали настоящую бурю.

Здесь не тюрьма. А дом.

– Мы встречались в ВР, еще когда Цзюнь Бэй была в лаборатории, – говорит он. – Мы были просто детьми. Но она рассказала мне о «Проекте Заратустра», лишь когда мы встретились здесь. Она много лет знала, как сбежать из лаборатории, но оставалась там из-за остальных. И я понимал ее. У меня есть брат, и мы на многое готовы пойти ради друг друга.

Я смотрю на дом, а сердце все сильнее колотится в груди.

– Нас связала наша работа, – продолжает он. – И нам так хорошо было вместе. Она была такой необузданной и гениальной, и я вижу, как эта гениальность просыпается в тебе. Я знал, что ты вспомнишь все, если попадешь сюда.

Он распахивает дверь и выбирается на улицу. Я медленно вылезаю из джипа, и под ботинками раздается хруст камней. Когда я смотрю на дом, кажется, что кто-то вытягивает за ниточку мое прошлое. А само здание трещит по швам, переполненное воспоминаниями, которые только ждут, когда их выпустят на волю. Меня окутывает аромат жасмина, растущего на шпалере у крыльца, и шелест пальмовых листьев из сада.

Это дом, где перестала существовать Цзюнь Бэй и родилась я.

– Нужно, чтобы ты вспомнила свое прошлое, – говорит Мато. – Пришло время разрушить стены, Катарина. Тебе нужно вновь стать той, какой ты была. Это единственный способ спасти нас.

– О чем ты?

– Я разговаривал с Бринком, – объясняет он. – В «Картаксе» решили запустить протокол «Всемирного потопа». Спецназ зачистит самые крупные лагеря выживших и загонит в бункеры как можно больше людей. Они попытаются уничтожить голубей. Стаи распространились еще не так сильно, как им казалось. В «Картаксе» решили поднять все воздушные войска, чтобы выследить их. Возможно, потребуются годы, чтобы уничтожить их всех, но Бринк решил, что пришло время отчистить поверхность от всех возможных носителей вируса. Они хотят сохранить последнюю версию вакцины.

– Это безумие, – возмущаюсь я. – Это же птицы… даже войска «Картакса» не смогут уничтожить их всех. Голуби перелетают на большие расстояния. И они эволюционируют. Это не остановит вирус, погибнут миллионы людей. А мы все равно потеряем вакцину.

– Согласен, – говорит Мато. – Но в «Картаксе» ничего не хотят слышать. Ими движут инстинкты. Страх, ненависть и желание выжить любой ценой. Вот почему мне нужна твоя помощь, чтобы остановить их.

У меня перехватывает дыхание. Инстинкты. Он говорит о «Нулевом коде». Мато хочет сделать то, что все это время угрожал сделать Лаклан, – насильственно изменить сознание людей.

– Ты хочешь уничтожить гнев, – качая головой и отступая, выдыхаю я.

Мато поворачивается ко мне, и его маска блестит на солнце. Сейчас она совершенно прозрачная, и мне видно его темные ресницы и складку между бровями.

– Я помню, что ты даже слышать ничего не хочешь об этом, – говорит он. – И пыталась найти другой способ остановить «Картакс», но его нет. Лишившись гнева, люди в «Картаксе» поймут, что запуск протокола «Всемирного потопа» не улучшит ситуации. Поймут, что смогут выжить, только если начнут сотрудничать с людьми на поверхности. Поймут, что вирус нужно побеждать, а не прятаться от него.

Я отворачиваюсь и прижимаю руку к губам, терзаясь сомнениями. Мне никогда не нравился план Лаклана и не нравится до сих пор, но Мато прав – возможно, не существует другого способа остановить это. Бринк хочет убить всех нас, потому что боится потерять контроль. И идя на поводу своих низменных животных инстинктов, он собирается уничтожить весь мир.

– Я не смогу помочь, даже если захочу, – говорю я. – «Нулевой код» контролирует Лаклан, а я не знаю, где он.

– Нам не нужен Лаклан.

Что-то сжимается внутри от этих слов. Я поворачиваюсь к Мато:

– О ч-чем ты говоришь?

– Ты действительно веришь, что его написал Лаклан? – спрашивает он. – Все его исследования направлены на изучение клеток. У него никогда не было импланта, и он никогда не перестраивал свой разум. Да он все еще использует чертов скальпель. Чтобы использовать «Нулевой код», ему нужна не только твоя ДНК, Катарина.

Он подходит ближе, и я вдруг понимаю, что не могу вздохнуть. Океан с силой цунами обрушивается на стену в моем сознании.

Мато обхватывает руками мое лицо.

– Лаклан хочет, чтоб ты помогла ему с кодом, – шепчет он. – Потому что его написала именно ты.

Глава 31

Воздух застывает в легких. Я смотрю в глаза Мато сквозь стекло его маски кодировщика и чувствую, как стена внутри трещит.

«Нулевой код». «Его написала именно ты» – эти слова кажутся невероятными и безумными… но в то же время что-то вспыхивает внутри.

– Нет, – выдыхаю я, отталкиваю Мато и отступаю назад, спотыкаясь о камни на дороге.

А затем упираю руки в колени, когда перед глазами проносятся воспоминания о том, как гнев охватил всех жителей Саннивейла и как они разрывали друг друга на куски. Мы охотимся за Лакланом с тех пор, как расшифровали вакцину, чтобы заставить его стереть вредоносный код с панелей по всему миру.

А оказывается, что он даже не писал его.

– Давай зайдем, – говорит Мато.

Он тянется ко мне, но я отшатываюсь, и Мато отступает назад, поднимая руки вверх:

– Знаю, на тебя столько всего навалилось, но у нас мало времени. Бринк запускает протокол «Всемирного потопа», и я не позволю ему разрушить мой дом. Мы должны придумать, как остановить его. Давай зайдем внутрь и поговорим.

Я выпрямляюсь и смотрю на дом.

– Я не стану помогать тебе с «Нулевым кодом».

– Хорошо, – говорит Мато. – Это твой код. Мне лишь хочется спасти Энтропию и остановить атаку. И знаю, ты тоже этого хочешь. И вместе мы точно что-нибудь придумаем. Давай просто поговорим, хорошо?

Я откидываю волосы с лица, делаю глубокий вдох и киваю. Мато медленно подходит к дому, словно я пугливое животное, которое сбежит от любого резкого движения. Он проводит панелью по сканеру рядом с входной дверью, и она распахивается, открывая нам вид на большую светлую гостиную. Обхватив себя руками, я осторожно следую за Мато. У круглого камина стоят белые диваны, а на потолке нарисованы бело-фиолетовые орхидеи. Обстановка кажется знакомой, но воспоминания все еще нечеткие.

– В этом доме Цзюнь Бэй написала «Нулевой код», – говорит Мато, отправляясь на кухню, оформленную в серых цветах. – Вернее, именно здесь его закончила. Она начала работать над ним еще в лаборатории вместе с Лакланом, но думаю, что в окончательной версии от него мало что осталось. Цзюнь Бэй много лет работала над кодом. Лаклан выявил инстинкт гнева в Коуле и увидел возможность, как с помощью ее ДНК подавить его или даже стереть навсегда. А когда она покинула лабораторию, отдал ей копию кода, чтобы она продолжила над ним работать.

– Она общалась с ним после того, как ушла из лаборатории?

– Постоянно, – заходя на кухню, отвечает Мато и открывает кран в раковине.

Пару секунд из него раздается шипение и летят брызги, но потом начинает течь вода. Мато закатывает рукава и моет руки.

– Она выбралась из лаборатории благодаря Лаклану. Цзюнь Бэй рассказывала, что убила группу охранников, а потом он проводил ее до дороги, где отдал машину. Он отправил ее сюда, в этот дом – дом Регины, – и так она оказалась здесь.

Дом Регины. Я оглядываюсь по сторонам, рассматривая стены, и натыкаюсь на фотографию, которая висит на стене возле кухни. На ней изображена компания людей, среди которых есть молодая двадцатилетняя женщина, похожая на Цзюнь Бэй. Видимо, такой была Регина, пока не изменила свою внешность. Они все держат на руках гигантскую змею, показывая ее невероятную длину. Женщина смеется. Один из мужчин похож на Бринка, а у другого рыжие волосы. У него другая форма носа и челюсти, а глаза зеленые, но это явно Лаклан. Бринк не соврал, когда сказал, что он изменил свою внешность.

Мато подходит ко мне сзади и снимает куртку с моих плеч.

– Когда Цзюнь Бэй приехала, Регина отдала ей этот дом. Она не могла жить в городе, потому что не хотела изменять себя, но при этом не хотела, чтобы ее нашли люди «Картакса», и поселилась здесь. К тому времени мы уже несколько лет общались в ВР, поэтому я стал приходить сюда и кодировать вместе с ней. И однажды она предложила мне переехать. Все детство она прожила в окружении четырех человек, поэтому больше всего на свете ненавидела одиночество.

Я поворачиваюсь к нему:

– Но ей же было пятнадцать. Как вы могли жить вместе? Сколько тебе тогда было?

– Шестнадцать, – говорит он. – Но ты не так все поняла. Между нами была совершенно другая связь. Мы были двумя разумами, которые работали как единое целое.

– Мато, я помню, что вы целовались.

Его щеки краснеют. Отвернувшись, он принимается складывать куртку.

– Ну, я никогда и не говорил, что мы не целовались.

Он кладет куртку на кухонный стол.

– Именно в этом доме Цзюнь Бэй раскрыла весь свой потенциал. Она начала исцеляться от ран, полученных в детстве, и проявила такую силу духа, что даже Лаклан удивился. Ее коды и раньше были великолепны, но здесь они стали экстраординарными.

Я поворачиваюсь к нему, подхожу к стулу, стоящему у кухонной тумбы, и обессиленно опускаюсь на него. В голове все еще царит сумбур, но зато хоть что-то становится понятно. Именно эти ответы я искала с тех пор, как узнала правду о себе. Оперевшись здоровой рукой на стойку, я делаю медленный, размеренный вдох.

– Так что с ней случилось? Как она стала… мной?

Мато прислоняется к кухонной тумбе рядом со мной, достает из кармана металлическую ручку и начинает крутить ее в левой руке.

– Я все еще не понимаю, с чего все началось, но, думаю, она просто зашла слишком далеко. Мы вместе переписывали наши разумы, учились дроблению и кодировали алгоритмы, которые заменяли те части нашего мозга, к которым раньше никто даже не прикасался. Регина отдала Цзюнь Бэй манжету, а я установил ей имплант. Я установил свой еще за несколько лет до этого, но так и не добился от него многого, пока не начал работать с ней. Ее ум оказался гибким, а еще она никогда не могла вовремя остановиться… поэтому переносила все больше и больше функций мозга на имплант, пытаясь высвободить больше нейронов для дробления.

Он окидывает комнату задумчивым взглядом, словно вспоминает ее здесь.

– Почти все ее тело контролировал имплант. Дыхание, пищеварение… все мышцы, для которых она смогла найти алгоритм. Цзюнь Бэй даже отключила зрительные нервы, чтобы освободить место в зрительной коре, и все, что она видела, обрабатывалось VR-модулем. Она была удивительной, но безрассудной. И при каждом таком эксперименте с имплантом теряла воспоминания. Как-то раз она позабыла, что такое деревья, а однажды ей целую неделю приходилось слушать музыку, чтобы говорить. Поэтому я убедил Цзюнь Бэй определить какую-то часть мозга и закрыть там ее сущность – ее воспоминания и личность, – чтобы она осталась в целости и сохранности. Но это оказалось ошибкой.

По телу ползут мурашки. Не переставая крутить ручку, Мато пересекает комнату и смотрит в окно.

– Я до сих пор не знаю точно, что произошло в тот день. Но когда я вернулся с рынка, то обнаружил, что она впала в кому. Цзюнь Бэй запустила алгоритм, стирающий воспоминания – уничтожающий ее саму. Я знаю, что она звонила Лаклану перед этим, но не знаю, что он ей сказал. Только это испугало ее настолько, что она решилась стереть воспоминания о том времени, что прожила здесь. Она зашифровала все файлы на своей панели, а затем удалила все, что написала в этом доме. Пока я пытался привести ее в сознание, на «Комоксе» прилетел Лаклан. И я просто не успел отвезти ее к Регине.

Он опускает глаза. Внезапно на его лице мелькает стыд – как будто он чувствует себя виноватым передо мной, хотя я даже не знаю, что он сделал.

Мато возвращается на кухню, продолжая крутить ручку.

– Когда появился Лаклан, то сказал, что эти изменения необходимы. Сказал, что мозгу нанесен непоправимый ущерб. А еще ужаснулся, когда узнал, что она совершила со своим мозгом, хотя много лет проводил над ней эксперименты. Пойми… я думал, что ее больше нет. Думал, что она потеряна навсегда. Лаклан сказал, что даже если она очнется, то будет словно ребенок, потому что стерла всю суть своей личности и все свои воспоминания. Что, возможно, она никогда не сможет говорить и тем более звонить кому-то.

Я сжимаю столешницу так сильно, что травмированную руку простреливает боль.

– Ты позволил Лаклану забрать ее.

Мато виновато смотрит на пол.

– Он сказал, что позаботится о ней, и пообещал, что не станет возвращать ее в лабораторию, а оставит в реальном мире. Что найдет кого-нибудь, кто позаботится о ее теле и постарается вернуть ее разум. А я был так сломлен, что едва мог на нее смотреть. Я понимал, что не должен был позволять ей заходить так далеко. Но даже не догадывался, что он так поступит с ней, что перепишет ее личность полностью. Что превратит ее в свою дочь. Клянусь. Я позволил ему забрать тебя, но в конечном счете это свело меня с ума. Обезумев от ярости, я попытался свергнуть Регину, и мне пришлось бежать из города. Когда я попал в «Картакс», мне стало интересно, в каком проекте она участвовала. И я погрузился в работу, что позволило мне подняться по служебной лестнице. Я следил за Лакланом через спутники «Картакса» после того, как он ушел и поселился на озере. Я месяцами наблюдал за ним, и однажды из хижины вышла ты. Подойдя к берегу, ты опустилась на колени, а затем сорвала цветок. И это чуть не убило меня.

Он закрывает глаза.

– Мне хватило одного взгляда, чтобы все понять. Это была не она. Ты оказалась совершенно другой. Когда я понял, что потерял тебя навсегда, то чуть не наложил на себя руки. Я больше не мог на тебя смотреть. Я больше не следил за хижиной через спутники, а погрузился в нейрокодирование… пытался понять, что же произошло с имплантом. Я добился такого прогресса за год, которого не достигал никто с тех пор, как Регина покинула «Картакс», но так и не понял, как спасти девушку, которой ты была.

На его лице появляется горькая улыбка.

– И все это время Лаклан просто подавлял твои воспоминания… подавлял то, кто ты есть на самом деле. Я думал, что ты очнулась и стала совершенно другим человеком, что ты начала все с чистого листа, но мне следовало догадаться. Это был просто очередной эксперимент. Все это время он использовал имплант, чтобы скрыть от тебя твое прошлое – скрыть мое существование – и сдерживать твои таланты. Все это время я мог прийти и забрать тебя, но продолжал считать, что ты ушла. И когда он рассказал мне всю правду, я поклялся больше никогда не совершать такой ошибки.

– О чем ты? – чувствуя головокружение, спрашиваю я. – Когда ты с ним разговаривал?

– Когда он пришел ко мне в Центральный штаб, чтобы рассказать о том, что близок к созданию вакцины и что пришло время запустить код, который вы написали.

Адреналин заполняет мои вены, и я вскакиваю со стула:

– Ты сотрудничаешь с ним?

Мато пожимает плечами:

– Он пообещал мне то единственное, чего мне хотелось, – вернуть тебя. Конечно, я согласился сотрудничать с ним. Как ты думаешь, зачем я отправился в лабораторию «Проекта Заратустра»? Забрать тайных агентов? Я прилетел, чтобы найти тебя и убедить Бринка отправить нас сюда. Ты единственная, кто может остановить это. Лаклан даже не понимает «Нулевой код» и тем более не знает, как им воспользоваться. Ты должна вернуться со мной, потому что только ты можешь его контролировать. Ты единственная, кто знает, как это делать.

Я отступаю, качая головой:

– Но я не знаю как, Мато. И вообще не помню этого кода. Нам нужно найти другой способ остановить «Картакс».

– Их невозможно остановить, – возражает он. – Бринк не отступит. Если ты не запустишь «Нулевой код», то мы все умрем.

– Если ты сможешь достучаться до него…

– Ему плевать, – резко одергивает Мато. – Его уже не остановить, и вирус тоже не остановить, разве ты не видишь? Перекинувшись на голубей, он станет мутировать во что-то новое и более смертоносное каждую неделю. Вакцина не продержится и месяца. Бринк собирается стереть все живое с лица земли, потому что им движет гнев… Он привык мыслить стандартно и считает, что вирус может победить лишь вакцина, а человеческая ДНК должна быть неизменной. Он ни за что не станет превращать себя в кого-то, на кого не может повлиять вирус. Мы доверились «Картаксу» и его способам положить конец этой чуме, но им это не удалось. Пришло время передать эстафету генхакерам. «Нулевой код» поможет сдержать атаку, и они могут сидеть в своих бункерах столько, сколько им хочется. Но поверхность наша. Вместе мы сможем победить вирус… ты и я.

Качая головой, я отступаю назад.

– Должен быть другой выход…

– Как всегда, сражаешься до последнего, – говорит он, поворачивая кончик ручки, которую до этого вращал между пальцами.

На другом конце загорается тусклый синий свет. И при виде него по коже ползут мурашки. Мато нажимает на кнопку сбоку, и синий свет начинает ярко мигать.

Я возвращаюсь к кухонной тумбе и осторожно смотрю на дверь. Мне не добраться до нее, потому что он блокирует выход. Не знаю, что делает ручка, но мне это не нравится.

– Мато, что ты делаешь?

Он наклоняет голову и начинает крутить ручку в левой руке.

– Надеюсь, ты не убьешь меня за это, когда вернешься. Это устройство управляет разъемом в твоей голове. Я предполагал, что ты станешь спорить со мной, поэтому позаботился о том, чтобы добраться до твоего импланта.

Я медленно поднимаю руку к спутанным волосам на затылке.

– Мато, пожалуйста, остановись… давай поговорим. Мы найдем способ связаться с Бринком. Мы убедим его, что протокол «Всемирного потопа» не выход. Он просто паникует. И вряд ли захочет, чтобы смерти миллионов людей остались на его совести.

– На Бринке можно поставить крест, – возражает Мато.

Он перестает крутить ручку, берется за нее обеими руками и сжимает пальцами кончики. Когда он поворачивает ее в разные стороны, в затылке начинает пульсировать. У меня перехватывает дыхание, а ноги слабеют, и я упираюсь в столешницу, чтобы не упасть.

– Я освобожу тебя, Цзюнь Бэй, – говорит Мато. – Тебя сдерживают лишь выстроенные тобой стены внутри сознания. Но я помогу тебе разрушить их. Возвращайся ко мне, мы снова будем кодировать вместе и победим эту чуму, как должны были сделать с самого начала.

Он снова поворачивает ручку, и у меня начинает ломить затылок. В легкие с трудом проникает воздух, а перед глазами все плывет. Я вслепую шагаю в сторону и хватаюсь за стену.

– Мато, прекрати, – выдыхаю я. – Мне больно.

– Я знаю, – говорит он со сверкающими глазами и подходит ко мне. – За последние несколько дней я понял, что твоя истинная сущность возвращается к тебе, лишь когда тебе больно. И я помогу тебе отыскать дорогу обратно ко мне, Цзюнь Бэй.

– Я не Цзюнь Бэй, Мато, – умоляю я. – Она ушла. И сколько бы ты ни мучил меня, это ее не вернет.

– Ох, – вздыхает он, а затем склоняет голову набок и снова поворачивает ручку. – Думаю, ты ошибаешься.

Глава 32

Боль взрывается в черепе, охватывая всю голову. Я хватаю ртом воздух и, дрожа, приваливаюсь к стене.

– Мне бы хотелось сделать это как-нибудь по-другому, Цзюнь Бэй, – говорит Мато. – Но имплант лучше всего отзывается на твои мысли, когда тебе приходится бороться за свою жизнь. Я обдумал все возможные варианты и считаю, что это самый простой способ.

– Я не Цзюнь Бэй, – выдавливаю я, отчаянно пытаясь отыскать что-нибудь, чем можно защититься.

Рядом нет ничего подходящего, но на другой стороне кухни в подставке стоят ножи. Я ударяю Мато локтем в грудь и пытаюсь оттолкнуть его, но он вновь поворачивает ручку, и боль, словно лезвие, вонзается мне в затылок. Я падаю на колени на пол. Перед глазами расплывается серебряное пятно, но через мгновение все проходит. Я задерживаю дыхание и пытаюсь встать. Основание черепа будто горит. Нервные окончания пылают от боли. Мир кружится перед глазами, а тело сотрясается от кашля, но я все равно стараюсь подняться на ноги.

– Скоро ты поймешь, что это не доставляет мне никакого удовольствия, – не сводя с меня глаз, говорит Мато и подходит ближе.

Я тяну к нему руки, но он снова поворачивает ручку, и на меня обрушивается стена боли.

Щека встречается с плиткой, а из груди вырывается крик. Перед глазами все мерцает, рассыпается на пиксели, окрашивается в черно-белые тона и то расплывается, то вновь становится четким. Я инстинктивно подтягиваю ногу к груди и сворачиваюсь калачиком на полу.

– Сосредоточься на своем прошлом, Цзюнь Бэй, – принимаясь ходить вокруг меня, говорит Мато. – Может, алгоритм и причиняет боль, но он совершенно безопасен. Я даже проверил его на себе, чтобы убедиться, что ты не пострадаешь.

Он снова поворачивает ручку, и от шеи по позвоночнику проносится обжигающая полоса. Стиснув зубы от боли, я сажусь на корточки, а затем бросаюсь ему под ноги.

Как только я врезаюсь в Мато, он падает на кухонную тумбу. Ему удается ухватиться за край и удержаться на ногах, но ручка вылетает из его рук и падает на плитку рядом со мной. Я падаю на пол, лихорадочно подхватываю ее, а затем разламываю пополам.

И тут же пульсация стихает, а туман боли рассеивается.

– Впечатляет, – хватая ртом воздух, говорит Мато.

Он медленно выпрямляется и прижимается боком к кухонной тумбе. Он сказал, что Анна сломала ему ребро, когда вколола адреналин на границе Энтропии. Пошатываясь, я поднимаюсь на ноги и бешено озираюсь по сторонам в поисках спасения, но Мато все еще стоит между мной и входной дверью. Если мне никак не сбежать, то стоит хотя бы раздобыть оружие. Я снова смотрю на подставку с ножами и вспоминаю, чему учил меня Леобен. «Будь более агрессивной», – твердил он, и это подстегивает меня броситься через всю комнату к ножам.

За спиной звучат шаги Мато. Я заставляю себя ускориться, взывая к каждой усиленной нанитами клеточке мышц. С разбега врезаюсь в кухонную тумбу, и гранитная столешница со всей силы впечатывается мне в живот, отчего на мгновение перехватывает дыхание. Но, несмотря на это, мне хватает времени, чтобы схватить нож, развернуться и бросить его в Мато.

Пролетев половину кухни, он втыкается ему в плечо. Лезвие вошло не полностью, но хватает и этого, потому что Мато вскрикивает, отшатывается и хватается за рану. Он шокированно смотрит на нож, а затем выдергивает его из плеча и сжимает в кулаке. По его руке струится кровь.

– Думаю, мне все же придется причинить тебе боль старым проверенным способом, – говорит он.

От его слов кровь застывает в венах. Он бросается на меня через кухню со сверкающим в лучах солнца ножом, и мне едва удается уклониться от удара. Мато все еще загораживает мне путь до входной двери, поэтому я отталкиваюсь от кухонной тумбы и бегу по коридору в поисках другого выхода. Мимо столовой, мимо спальни, где за лепнину на стене цепляется генноизмененный плющ.

Я оглядываюсь и вижу Мато, который преследует меня со зловещим спокойствием на лице и с ножом в руке. Его маска стала матовой. Меня пробирает озноб. Хватаясь за стену, чтобы удержать равновесие, я вбегаю в комнату в конце коридора. Здесь стоит тяжелый металлический стул с ножками, напоминающими шипы, небольшой деревянный стол и кушетка, прикрытая льняным чехлом, на котором лежит одеяло. Но из нее нет другого выхода. Единственное окно, из которого видно пустыню, закрыто решеткой.

Я в ловушке.

– Черт, – выдыхаю я и разворачиваюсь, но уже слишком поздно.

Стеклянная дверь с шипением закрывается за мной, а стальные засовы защелкиваются. Мато с улыбкой смотрит на меня сквозь стекло.

– И почему я не подумал об этом раньше? – доносится до меня его приглушенный голос. – Нужно было сразу запереть тебя здесь. Но не переживай, Цзюнь Бэй, я найду способ тебя вернуть.

Я затравленно озираюсь по сторонам в поисках оружия и замечаю черное пятно за окном. С юга приближается «Комокс». Это, должно быть, остальные. Я поворачиваюсь к Мато, но он уже шагает по коридору и сворачивает на кухню. Включив воду, он смывает кровь с рук, хватает куртку со стойки и осторожно натягивает ее на раненое плечо. А затем выдвигает один из ящиков и, достав из него пистолет, прячет его за поясом на пояснице. Закрыв ящик, Мато пересекает гостиную и подходит к двери, где ожидает прилета «Комокса».

Он собирается напасть на них. Квадрокоптер, раскачиваясь, снижается у самого дома. Я отчаянно пытаюсь связаться с Коулом, но постоянно всплывает сообщение, что он вне сети. Должно быть, его глаза снова потемнели и запустились алгоритмы тайных агентов. Черт, они не знают, что попадут в ловушку и что Мато может их убить. Он может даже пытать их, если решит, что это поможет мне разрушить стену в голове. Хотя эти двое тоже лгали мне – и, судя по всему, тоже хотели причинить мне боль, – они все еще моя семья.

И я не позволю им попасть в эту ловушку.

– Нет! – стуча по двери, кричу я.

«Комокс» приземляется на грунтовую дорогу, вздымая винтами облако пыли. Увидев, что трап опускается, я отчаянно стучу руками по окну. Из квадрокоптера выходит Коул, щурясь от солнца, за ним следует Анна, но Леобена нигде не видно. Наверное, они полетели за нами и как-то отыскали дом. Может, Коул отследил сигнал с джипа. У Анны за плечом висит винтовка, которую она придерживает второй рукой. Выйдя из «Комокса», она поворачивается полубоком к Мато, который вышел из дома и всматривается в пустыню.

– Нет! – кричу я и стучу в стекло, но Коул даже не смотрит в мою сторону.

Анна подходит к Мато. Ее губы приоткрываются, но я не слышу, что она говорит.

Мато что-то отвечает ей, и она расслабляется. Почему она не понимает, что он опасен? У него же ранена рука, а за поясом пистолет. Мато жестом приглашает Анну и Коула войти, и они вдвоем идут к дому.

Я отворачиваюсь от окна, и в голове начинают метаться панические мысли. Нужно выбраться из этой комнаты. Я осматриваю потолок, вентиляционные отверстия над плинтусом и сенсорный замок у двери, который явно не получится быстро взломать.

Но еще есть стеклянная дверь, ведущая в гостиную, и, кажется, ее я смогу разбить.

Повернувшись, я хватаю стул с металлическими ножками в виде шипов и замахиваюсь им. Он отскакивает от стекла, и по дому эхом разносится звук удара, отчего Мато вздрагивает. От удара боль простреливает раненую руку, но я не замечаю этого, потому что на стекле появляется маленький скол. Я снова хватаю стул и, стиснув зубы, снова швыряю его в дверь. По стеклу расползается трещина. Со сдавленным криком я еще раз швыряю стул, и дверь разлетается вдребезги.

Свобода. Я прорываюсь сквозь проем, чувствуя, как ломит начинающее заживать запястье. Перед глазами пляшут белые пятна, а ноги подкашиваются, но мне удается оттолкнуться от стены и добежать до кухни.

– Коул! – кричу я.

Входная дверь открыта. Они втроем стоят в гостиной. Мато оборачивается и с невозмутимым видом смотрит на меня. Коул впивается в меня взглядом, но, судя по его лицу, он не понимает, что происходит. Он даже не догадывается, что Мато мучил меня. Анна все оценивает быстрее – ситуацию, угрозу. Она тянется к винтовке. Я бросаюсь к ним, открывая рот, чтобы закричать о том, что у него пистолет, и время словно застывает.

Мато резко вытягивает руку и хватает меня за волосы. Глаза Коула вспыхивают черным. Мато дергает меня на себя и прикрывается мной словно щитом. Я спотыкаюсь, но все же пытаюсь ударить локтем ему в лицо. И слишком поздно понимаю, что Мато уже схватил пистолет.

Анна скинула с плеча винтовку, но еще не успела прицелиться. Мато это удается на миллисекунду быстрее. Он заносит пистолет по идеальной дуге с такой нечеловеческой скоростью, что движение почти незаметно. Я пытаюсь вырваться из его хватки или дотянуться до его руки, чтобы помешать ему, но не успеваю.

Выстрел эхом разносится по дому, и пуля врезается в грудь Анны.

Глава 33

Из моего горла вырывается крик, когда Анна отлетает назад, а ее тело сотрясается от удара. Звук выстрела пронзает меня, обостряя чувства. Винтовка падает из рук Анны, а она сама валится на пол словно сломанная кукла, и ее голова отскакивает от напольной плитки.

– Нет! – кричу я, врезаясь локтем в рану Мато.

Он вскрикивает и слегка ослабляет хватку, но мне удается вырваться. Я тут же бросаюсь к Анне. Ее веки дрожат. На плитках блестят темные пятна крови, а под пальцами на мраморе остаются алые полосы, когда она пытается дотянуться до своего оружия. Я падаю на колени рядом с ней, прижимаю руки к ране на груди и осматриваю комнату. Я еще могу ее спасти. Она тайный агент. В ее теле полно передовых технологий. Если я взломаю ее панель, то смогу помочь ей. Я вызываю меню манжеты, но позади меня Коул вскрикивает от боли.

– Не так быстро, – бормочет Мато.

Я поднимаю глаза. Коул стоит на четвереньках на полу и дышит с трудом, а его мышцы напряжены. Так же он выглядел, когда взорвался джип Леобена, – словно он сильно ранен, а его панель работает на износ.

Но на нем нет и царапины.

Мато наклоняет голову, и Коул падает на пол, задыхаясь от боли. Видимо, Мато что-то сделал с его панелью. Я сильнее зажимаю рану Анны, отчаянно пытаясь остановить кровь. Но она не останавливается. Анна умирает. Мато подходит к нам и пинает винтовку прочь.

– Перестань! – кричу я. – Пожалуйста, Мато.

– Ты можешь спасти их двоих, – говорит он. – Для тебя это не такая уж и сложная задача, Цзюнь Бэй.

– Нет, пожалуйста, – молю я.

Он снова давит на меня. Пытается заставить меня раздробить свое сознание, чтобы спасти Коула и Анну. И он понимает, что стоит мне это сделать, как рухнет стена внутри меня. Я уже чувствую, как по ней расползаются трещины, как на нее давит океан. Я уже на грани. Стоит подтолкнуть разум, и это сломает меня.

Но и выбора у меня нет.

Я снова вызываю интерфейс манжеты и посылаю импульс. Перед глазами тут же появляется мерцание – вокруг панели Коула и Мато. Подсвечивается его маска, джип на улице, рука Анны рядом со мной. Я сосредотачиваюсь на панели Коула и влезаю в активированные модули, но Мато опережает меня.

Он моментально отражает мою атаку. Отточенный, молниеносный и идеальный код пресекает мои попытки помочь. Впервые я вижу, насколько силен в кодировании Мато. Даже согнувшись от боли и зажав рану на плече рукой, он так хорошо блокирует панель Коула, что я даже не знаю, как подступиться.

Мато убивает его сразу в нескольких измерениях и при этом атакует меня. Я чувствую, как он атакует мое сознание. Его глаза сверкают, маска полностью почернела, и я впервые понимаю, чего испугался Коул, когда увидел меня в манжете. Осознаю, о чем он пытался меня предупредить, когда сказал, что в «Картаксе» не должны были обучать военной подготовке Цзюнь Бэй. Почему нельзя смешивать научный подход и умение убивать.

Ведь сейчас передо мной стоит идеальное воплощение этих двух умений. Мато уже с трудом можно назвать человеком.

Он стал кем-то другим – чуждым и опасным, – перешагнул за грань, которую нельзя переступать людям. Маска, манжета, импланты в наших черепах – это смесь технологий и насилия. И мы не задумываясь вживляем это оружие в наши тела, хотя нам не стоит этого делать.

– Ты плохо стараешься, – выпрямляясь, говорит он.

Его голос по-прежнему звучит спокойно, но на лице мелькает разочарование, когда он потирает раненое плечо.

– Ты все еще такая слабая. Вот почему я пытаюсь тебе помочь. Мне больно видеть тебя такой. Ты способна на большее, Цзюнь Бэй.

Анна приглушенно кашляет, и в стороны летят брызги. Ее легкие заполняются кровью. С каждой секундой остается все меньше времени, чтобы спасти ее. Я сосредотачиваюсь на ее панели, но Мато блокирует меня и здесь – окутывает панель Анны системами защиты, чтобы я не смогла спасти ее.

– Пожалуйста, – умоляю я. – Отпусти, позволь мне помочь ей.

Коул, дрожа, сжимает руки в кулаки.

– Оставь… Анну… – удается выдавить ему, но затем его вновь начинает трясти и слова сливаются в рев.

Я в замешательстве смотрю на Коула. Почему он сказал мне оставить Анну? Он же должен понимать, как сильно она ранена. Если я ей не помогу, она умрет.

Я вонзаю ногти в ладонь и разрываю спайку внутри сознания, пытаясь разделить свой разум и превратить его в оружие, способное бороться с Мато. Анна захлебывается кашлем рядом со мной, на ее губах пузырится кровь, грудь сотрясается, а пульс еле заметен на шее. Коул застыл на полу, его глаза широко распахнуты, но, похоже, он больше не чувствует боли. И выглядит так, словно умер.

Не знаю, что с ним делает Мато и как мне его остановить, но времени больше нет.

Я врезаюсь в спайку в своем сознании и тут же переключаюсь на панель Анны, но, когда мир начинает дробиться, ее веки закрываются, а сердце останавливается.

– Нет! – кричу я. – Мато, пожалуйста!

Солнечный свет отражается от серебристых нанитов в темной крови, пропитавшей ее футболку. Она обмякла и больше не дышит, но мне все еще не удается пробраться сквозь защиту Мато вокруг ее панели. Но должен быть способ спасти ее. Я могу временно отключить панель и реанимировать ее. Она мертва всего несколько секунд. Я дроблю разум еще сильнее, но ничего не помогает. Ее панель и модули полностью заблокированы.

– Мато! – поворачиваясь к нему, кричу я. – Отпусти ее!

– Все кончено, – выпрямляясь и отбрасывая прядь волос с лица, говорит он. – Ты оказалась слишком слаба, чтобы спасти ее. Я разочарован.

Ярость пронизывает меня. Я закрываю глаза и вытаскиваю «Косу» из папок Цзюнь Бэй, а затем швыряю ее в его панель. Но код отскакивает от нее словно камень от поверхности пруда.

На лице Мато появляется едва заметная улыбка.

– А теперь это больше похоже на тебя, – говорит он.

Зарычав, я снова атакую его кодом и пытаюсь раздробить разум, как сделала это, чтобы сбить бомбардировщики. Я понимаю, что именно этого он и добивался, но уже не могу ясно мыслить. Во мне пылает огонь, и мне хочется, чтобы он заплатил за содеянное. Основание черепа простреливает боль от импланта, но я наконец чувствую, как дробятся сознание и мысли. Мир разделяется на два измерения, затем на четыре, и вот их уже восемь. Перед глазами мерцает, а уши закладывает от гула.

Я никогда раньше не дробила мир на столько частей, но зато теперь становлюсь намного сильнее. Глаза Мато стекленеют, а лицо напрягается, когда он пытается отбить мои атаки. Он уже потерял контроль над панелью Коула. А я лишь усиливаю атаку, швыряя в него все больше и больше вирусов. Десятки вредоносных кодов ждут своей очереди в моей панели. Руки начинают дрожать от усилий, а удерживать дробление все сложнее, поэтому я отступаю к винтовке Анны. Но даже не успеваю наклониться за ней, потому что Мато наводит пистолет на Коула.

Кровь леденеет в венах. А смертоносный хор смолкает в моем сознании. Я смотрю на Коула, который все еще неподвижно стоит на коленях. Такого беззащитного. Раненого. Уязвимого.

Я не могу потерять еще и его.

– Перестань, – умоляю я. – Пожалуйста, Мато. Я перестану сопротивляться.

Палец Мато скользит на спусковой крючок, а дуло направлено на голову Коула.

– Я делаю это ради тебя.

– Нет, – возражаю я. – Причиняя им боль, ты не помогаешь мне вспомнить, кем я была. Этим ты добьешься лишь моей ненависти.

Он качает головой:

– Ты не понимаешь, что тебе нужно, Цзюнь Бэй. Вот почему я здесь. И я уже устал объяснять тебе, что делаю это все, чтобы помочь. Не я планировал лишить тебя свободы и разума. – Мато поднимает руку и указывает на Коула, приводя его в сознание. – Раз тебя так беспокоит его безопасность, спроси у него, что они с Анной планировали сделать. Я читал их сообщения. И прослушал их звонки. Спроси Коула, почему он искал тебя все эти годы.

Сердце замирает. Это то, о чем Анна и Коул спорили у ручья. То, что обсуждали около убежища, когда Анна только приехала.

То, почему Коул сказал, что я его забота.

– Коул, о чем он говорит?

Его тело напряжено, а голос звучит хрипло:

– Ты неправильно нас понял.

Поправляя пиджак, Мато шагает Коулу за спину. Маска становится прозрачной, а на лице отражается превосходство. Его глаза устремлены на меня, и в них непреклонность и искренность. Он не играет, а убийственно серьезен.

– Все я прекрасно понял, – говорит он. – Ты думаешь, Коул искал Цзюнь Бэй, потому что любит ее?

– Я… – начинает Коул.

– Лжец! – обрывает его Мато, и Коул, крича от боли, заваливается вперед. – Я любил ее! – кричит Мато. – Я был единственным, кто понимал ее. Скажи ей правду!

Коул выпрямляется, сотрясаясь от дрожи. Он даже не смотрит на Анну. Она не дышит, а ее сердце остановилось. У нас уже почти не осталось шансов вернуть ее к жизни, но его, похоже, это не заботит.

– Мы хотели остановить Цзюнь Бэй, чтобы она не могла использовать «Косу», – говорит Коул. – Убийство охранников в лаборатории во время побега оказалось только началом. Через несколько месяцев после этого на военной базе у сигнальной башни погибли шестьдесят человек от вируса, который очень походил на «Косу». В «Картаксе» скрыли это, и я поначалу не обратил на это внимания, пока не узнал, что атака была с ее панели. Она не собиралась останавливаться, Кэт. Не думаю, что она смогла бы, даже если бы хотела.

Я отшатнулась назад, глядя на Коула. Буря в моем сознании превращается в шторм.

– Ты думаешь, что она убила шестьдесят человек, но не сказал мне об этом?

– Ты едва справлялась с тем, что знала, – говорит он. – А у нас была миссия, мне не хотелось пугать тебя, потому что я даже не уверен, она ли это сделала. К тому же она не ты.

В голове творится полный сумбур.

– Вот почему ты бесился каждый раз, когда я использовала «Косу»? Ты всерьез опасался, что я сорвусь и устрою геноцид?

– Я не знал…

– Ты не знал?

Чье-то присутствие ощущается на краю моих чувств, полыхает от ярости. Коул и Анна охотились за мной. Они считали меня угрозой, кем-то, кого нужно контролировать. И не следовало им доверять. Я сжимаю кулаки, и из темных уголков разума всплывает код, который сулит не только боль, но и поможет контролировать его.

– Вы хотели убить ее, – говорю я.

– Нет, – выдыхает Коул. – Нет, я бы никогда этого не сделал. Я не собирался причинять ей боль. А хотел поговорить с ней, и если бы это оказалось правдой, то планировал убедить ее избавиться от панели. Она была слишком сильна и не могла больше продолжать в том же духе. Каждый раз, выходя из себя, она подвергала опасности жизни других людей.

– А если бы она отказалась? – выплевываю я. – Что бы ты сделал тогда, Коул?

Он напрягается, и я понимаю все без слов. В его глазах отражаются стыд, чувство вины и что-то темное… что-то пугающее.

– Мы собирались стереть ее воспоминания и удалить панель, – говорит он. – Но я собирался сделать то же самое с собой. Собирался начать с ней жизнь с чистого листа. Для нее это был единственный выход.

Я молча смотрю на него, чувствуя, как внутри расползается боль. Но она рождается не в основании черепа. А в сердце. Всего несколько часов назад Коул целовал меня. Признавался в любви. Шторм в голове бушует все сильнее, а океан бурлит. Он же должен быть моей родственной душой. Моим другом и защитником. Мы должны были сбежать с ним на пляж.

Но оказалось, что он хотел удалить мою панель. Хотел стереть мои воспоминания. Сделать то же самое, что сотворил со мной Лаклан.

– Нет, Коул, – шепчу я, чувствуя, как слабеют ноги.

Боль в сердце становится нестерпимой, выворачивающей наизнанку. Не знаю, насколько была опасна Цзюнь Бэй и что случилось с сигнальной башней, но, живя здесь с Мато, она хотела улучшить человеческую расу. Она даже написала «Нулевой код», чтобы помочь нам стереть самые жестокие инстинкты. Человек бы не стал делать такое, если бы хотел устроить геноцид. Она задумывалась о будущем.

И пыталась помочь.

– Ты хотел уподобиться Лаклану, – говорю я. – Неужели все, что происходило между нами, было ложью?

– Нет, – умоляет он. – Но кто-то должен был вмешаться. Код на ее панели угрожал не только нам. От него могли пострадать все на планете. Она не задумываясь могла убить их всех.

– Ты считаешь ее хладнокровной убийцей? Коул, она была ребенком. Запуганным ребенком. Ей нужно было выбраться из лаборатории, чтобы прийти в себя. И у нее получалось, пока Лаклан не забрал ее снова. Она не собиралась причинять боль людям. Ты не понимаешь? Она пыталась сделать мир лучше. Это она написала «Нулевой код».

В глазах Коула отражается ужас. Он не понимает, потому что даже не пытается понять. Он поставил на Цзюнь Бэй крест, когда она ушла от него. Это сломало его, и ему легче поверить, что она была монстром, чем испуганной девочкой, которая убежала и слишком боялась вернуться.

Я отворачиваюсь от него, заставляя себя дышать. Шторм в моем сознании превращается в ураган, поднимая исполинские волны в океане воспоминаний. Мато молча смотрит на меня горящими глазами. Он как будто чувствует, что я балансирую на краю. Что стена между мной и прошлым покрылась огромными трещинами. Ведь именно этого он и добивался – снести ее и вернуть девушку, которую любил.

– Теперь я вижу, – говорит Мато. – Воспоминания возвращались не тогда, когда ты испытывала боль, а когда он и остальные оказывались в опасности. Вот что рушит барьеры внутри тебя. – Он смотрит на Коула. – И если он умрет, то у тебя не останется слабостей. Ты наконец-то станешь свободной. Он уже признался, что собирался стереть твою личность. И однажды ты уже бросила его. Сделай это снова. Он не понимает тебя так, как я, Цзюнь Бэй.

Я пристально смотрю на Коула. Не знаю, смогу ли простить его за то, что он планировал стереть меня, и за то, что он лгал мне. Но уверена – я не буду стоять и просто смотреть, как он умирает.

– Я не Цзюнь Бэй, – рычу я. – Отпусти его.

Мато вздрагивает. А затем поднимает руку и указывает на Коула:

– Ты действительно хочешь его?

– Я люблю его.

Мато закрывает глаза.

– Это говорит в тебе твоя слабость. Ты не понимаешь, как сильно он сдерживает тебя. И даже не представляешь, какой сильной была. Если ты не готова убить его, то, возможно, мне следует сделать это за тебя.

Он поднимает пистолет и целится в голову Коула, а затем раздается выстрел…

Но Коул не падает.

Я оборачиваюсь на звук. В открытой двери стоит женщина с дробовиком в руках. У нее тонкие седые волосы, а проницательные глаза смотрят на меня.

– Привет, Рысь, – говорит Агнес.

Глава 34

Мато спотыкается и хватается за живот. По его пальцам струится кровь. В дверях мелькает нечеткое пятно, и через мгновение Леобен выбивает пистолет из рук Мато. Коул вскакивает с пола, и по комнате разносится треск, когда его кулак встречается с маской Мато, разбивая ее. Мато падает на пол, а его голова запрокидывается. Тело сотрясает дрожь, а я стою и смотрю на Агнес в дверях. Ее волосы зачесаны назад, на плечах рваная куртка, а в морщинках песок и пыль.

Она жива.

– Яя, – выдыхаю я.

– Иди ко мне, Рысь, – раскрывая объятия, зовет она.

Я пересекаю комнату и падаю в ее объятия. Она пахнет лавандой и пеплом, а ее кожа влажная от пота. Эти ароматы пробуждают воспоминания, но на этот раз они мои, и от осознания этого я чувствую такое облегчение, что мне хочется плакать. Она моя YaYa[14], моя подруга. И была рядом последние два года. Продолжая сжимать ее плечи, я отступаю и смотрю на нее.

– Я уже боялась, что ты умерла, – выдыхаю я. – Почему ты мне не отвечала?

– Долгая история, – отвечает она, закидывая дробовик на плечо. – Прости, что меня не было рядом, но сейчас я здесь.

Я лишь качаю головой:

– Как ты меня нашла?

– Я приехала в тот дом, откуда ты мне звонила. И там оказался твой друг. Не знаю, где ты находишь этих солдат, но они великолепны.

– Мы из ограниченного тиража, мэм, – отходя от Мато, говорит Леобен. Он бросает на меня встревоженный взгляд, но все же улыбается. – Что-то ты не очень хорошо выглядишь, кальмар.

Коул подходит к Анне, но ни он, ни Леобен не обеспокоены ее ранением. Ее холодное тело лежит на полу в луже собственной крови. Может, у нее установлен какой-то алгоритм, который имитирует смерть? Потому что у меня больше нет объяснений тому, что никто из них не переживает из-за дыры в ее груди.

– Что, черт возьми, происходит? – спрашиваю я.

– Она в порядке, – говорит Коул, убирая волосы с лица Анны. – Ей ничего не угрожает.

Я в замешательстве смотрю на него. Анна не дышит. Ее панель отключилась. Я подхожу к ней и опускаюсь на колени. Рана на груди еще не затянулась. Но наниты старательно трудятся над этим. Исцеляющий модуль еще долго может работать после того, как умрет мозг, залечивая раны, словно ничего не случилось. Он даже может перезапустить сердце и поддерживать жизнь в теле. Вы будете лежать без единой царапины, ваши органы будут выполнять свои функции, а легкие дышать.

Но если связь между разумом и телом разорвана, то вы никогда не очнетесь. Никаким модулям и алгоритмам гентеха не исправить этого. Что-то необратимо изменяется в сознании после смерти.

Как только искра сознания гаснет, она уже не вспыхнет вновь.

Так почему мне кажется, что я все еще смотрю на Анну, а не на ее тело?

Коул расправляет ее футболку и нежно приподнимает голову. Свет падает на ее шею, освещая шрам, который остался от Цзюнь Бэй. В голове всплывает воспоминание об Анне, лежащей на полу в лаборатории «Проекта Заратустра» в луже собственной крови. Анна сказала, что горло ей перерезала Цзюнь Бэй, но мне не кажется, что они ссорились в тот момент. Воспоминание окутано равнодушием и спокойствием. Анна все еще не рассказала мне, какой у нее дар, но, кажется, я уже догадалась сама.

На ее лице дергается мышца, и губы кривятся.

Я опускаюсь чуть ниже, чувствуя, как уши заполняет гул. К ее щекам приливает кровь, а на шее пульсирует артерия. Ее сердце остановили не алгоритмы тайных агентов, а пуля Мато. И она умерла. Я видела, как остановилось ее сердце.

Но теперь оно бьется вновь.

– Она не может умереть? – шепчу я.

Коул качает головой:

– Нет, она всегда оживает вновь.

Я закрываю глаза и упираюсь здоровой рукой в пол, чтобы собраться с мыслями. Я считала свой дар особенным, но способность изменять ДНК ничто по сравнению с этим. Люди пойдут на многое, чтобы получить контроль над мутацией Анны. И стоит кому-нибудь это узнать, как мир уже не будет прежним.

Если научиться воспроизводить ее дар, то можно обмануть смерть.

– Она скоро очнется, – говорит Леобен, опускаясь рядом со мной. – Лаклан, наверное, убивал ее сотни раз. А она всегда приходила в себя. Но, по ее словам, это чертовски больно.

Я в ужасе закрываю рот. Даже не представляю, каким было ее детство. Ее в буквальном смысле убивали снова и снова. Неудивительно, что она так ненавидит Лаклана. Неудивительно, что она так злится на Цзюнь Бэй, что та убежала и бросила ее там. Неудивительно, что возненавидела ее за то, что она оказалась на свободе, а Анна осталась пленницей.

Или, возможно, она возненавидела ее за то, что Цзюнь Бэй тоже убила ее.

Перед глазами вновь всплывает воспоминание об Анне, лежащей на полу в луже собственной крови. Именно Цзюнь Бэй оставила шрам на шее Анны. Леобен рассказывал, что Цзюнь Бэй изучала их всех в лаборатории, так что, скорее всего, она проводила опыты и на Анне. Может, она перерезала горло Анне, чтобы разобраться в ее даре.

И почему-то это кажется мне более ужасным, чем то, что Цзюнь Бэй убила шестьдесят человек.

– Нам лучше поторопиться, – говорит Агнес. – На нас надвигается облако.

Леобен встает.

– Черт. Как же быстро оно движется. Мы едва обогнали его по пути сюда.

Я поднимаюсь на ноги и, пошатываясь, подхожу к окну. Вдалеке виднеется большое темное облако, которое окружено странным свечением, словно его пронзает молния. Только оно не в небе, а с гулом несется по пустыне. Потрескивающее кобальтово-голубое облако размером с гору, от которого в разные стороны разносятся вьющиеся тонкие струйки, напоминающие те, что тянулись между вышками вокруг лаборатории «Проекта Заратустра». Зрительный модуль приближает изображение и отфильтровывает дронов в небе и скручивающиеся, словно торнадо, струйки по краям. Это облако нанитов. Оно работает наподобие трифаз, которые использовала Новак, чтобы заставить нас поехать в Саннивейл.

Вот только этого количества хватит, чтобы разрушить целый город, оставив на его месте лишь груды пепла и обугленной земли. Стая голубей с бешеными криками несется перед ним.

В «Картаксе» решили отправить эти облака в Энтропию и соседние поселения, над которыми кружат голуби. Они собираются уничтожить все, что попадется им на пути.

– Что это? – спрашивает Коул.

– Это орудие «Картакса», – говорю я. – Мато сказал, что они собираются использовать все имеющееся у них оружие, чтобы уничтожить голубей. Они устали ждать. Протокол «Всемирного потопа» запущен.

– Давайте отправимся в Энтропию, – предлагает Агнес. – В подвальных уровнях мы будем в безопасности.

– Мы больше нигде не будем в безопасности, – говорит Коул, опускаясь на колени, чтобы поднять Анну.

Она все еще не пришла в себя, а ее панель отключена, но я вижу, как на шее пульсирует вена.

– У них есть «Коса». И они собираются воспользоваться ею, чтобы убить всех, кто живет на поверхности. Неподалеку есть бункер, предлагаю взять «Комокс» и отправиться туда.

– Нет, у нас еще есть время, – возражаю я и поворачиваюсь к Мато, который все еще лежит без сознания. – Он говорил, что в «Картаксе» хотят согнать в бункеры как можно больше людей. Бринк пока только разрушает поселения. Это даст нам немного времени.

– Времени для чего? – спрашивает Коул. – Все кончено, Кэт. Как ты этого не понимаешь? Если ты останешься здесь, то умрешь вместе с ними.

Я косо смотрю на Мато. Он хотел, чтобы я воспользовалась «Нулевым кодом», чтобы остановить происходящее и сделать то, что Лаклан планировал все это время. Но я не помню, как он работает, и не смогу его контролировать. К тому же я не уверена, что это верный способ решения проблемы. Должно быть другое решение. Что-то не предполагающее смерть или насильственное изменение сознания людей. Если нас может спасти лишь уничтожение гнева лидеров «Картакса», то я не уверена, что человечество действительно стоит спасать.

– Я не знаю, что делать, но и убегать не собираюсь, – говорю я. – Я отправлюсь в Энтропию. Возможно, у генхакеров есть какой-то план.

– Ты хочешь вернуться к Регине? – спрашивает Коул. – Она же забрала твою руку, Кэт. И где-то там Лаклан.

– Что ж, может, именно они помогут нам остановить это, – отвечаю я. – Бринк ошибается. Он не сможет контролировать голубей, а значит, вакцина долго не протянет. Мато сказал, что нам нужно обмануть вакцину, и, думаю, он прав. Нам нужно придумать какой-то другой способ остановить эту чуму, и вряд ли его изобретут ученые «Картакса». Нам нужно больше идей… и они должны быть более смелыми. И они живут в Энтропии. Просто надо понять, как донести это до Бринка.

Коул расстроенно вздыхает:

– Куда бы мы ни решили идти, здесь мы больше оставаться не можем.

Прижав Анну к себе, он направляется к входной двери и выходит на дорогу к джипу.

– Я с тобой, кальмар, – говорит Леобен, а затем указывает пальцем на Мато: – А с ним что делать?

– Черт, я не знаю.

С одной стороны, мне хочется оставить Мато здесь на съедение облаку. Он собирался убить Коула, стрелял в Анну и пытался сломать мой разум, чтобы вернуть Цзюнь Бэй. Но что-то удерживает меня от этого.

Цзюнь Бэй заботилась о нем. И что бы он ни сделал, я не могу позволить ему умереть.

– Давай заберем его с собой, – говорю я. – Он из Центрального штаба и вполне пригодится нам как заложник. Просто сделай так, чтобы он не очнулся.

– С удовольствием.

Леобен поднимает Мато и отправляется на улицу.

Агнес берет меня за руку, и мы вместе выходим из дома. Крики голубей вдали сливаются в тихий гул, который соединяется с потрескиванием приближающегося облака. Агнес берет меня за подбородок и, повернув к себе, смотрит в глаза.

– Рысь, – говорит она. – Ты ужасно выглядишь. Ты хоть ешь?

– Не часто, – бормочу я. – Я так рада, что ты в порядке.

– Нам нужно многое обсудить, – говорит она. – Пошли. Давай уберемся отсюда.

На подъездной дорожке стоит помятый зеленый пикап, на котором, скорее всего, приехали сюда Леобен и Агнес. Чуть подальше стоит «Комокс», на котором прилетели Анна и Коул, его трап упирается в землю.

Леобен поднимается по нему с Мато. Коул стоит рядом с открытой задней дверью джипа и опускает в него Анну.

Подойдя к пассажирскому сиденью, я достаю рюкзак, а потом тянусь назад, чтобы взять свое оружие. Я бросаю взгляд на Коула:

– Что думаешь с ней делать?

– Я не могу везти ее в Энтропию, – закрывая задние двери, говорит он. – Поэтому отправлю джип обратно на базу.

– Тебе не обязательно идти…

– Я не брошу тебя, – перебивает он. – Теперь тебе придется решать еще и за меня.

Я отступаю назад и качаю головой:

– Это не справедливо. Не заставляй меня это делать, Коул.

– Что бы вы там ни планировали сделать, нам пора уходить, – говорит Леобен. – Облако скоро будет здесь.

Я смотрю на горизонт. Облако быстро приближается, и до него уже не более полутора километров. Кажется, оно летит прямо на нас, а дроны над ним подсвечиваются красными светодиодами и жалобно воют. Я отправляю к ним импульс из манжеты, собираясь просто просканировать их, но мои модули автоматически ловят их сигналы. Перед глазами прокручивается код. Я передергиваю плечами, скидывая рюкзак на землю. Может, Мато действительно что-то сделал со мной или на меня так повлияла правда о Коуле, но мне вдруг кажется, что тело и панель уже не подчиняются мне. Не я запускаю эти команды, по крайней мере делаю это несознательно. Но океан все еще бушует и пенится за стеной.

Код готов к атаке, и мой разум сосредотачивается на беспилотниках и плавно делится один раз, затем второй, третий… пока мир перед глазами не превращается в калейдоскоп. Манжета блестит на фоне потрескивающего и светящегося облака, когда я поднимаю руку и отправляю вирус в двадцать четыре сердца дронов.

Они замирают, кренятся в воздухе и падают на землю.

Облако трифаз зависает, а через мгновение разливается по пустыне, словно волна. Она катится все ближе, пытаясь дотянуться до нас, а затем рассеивается.

– Черт возьми, – выдыхает Леобен.

Я собираю свой разум в единое целое, а мир вновь сжимается до одного измерения. Океан продолжает бурлить внутри, захлестывая мои чувства.

И я впервые понимаю, что это означает.

Еле дыша, я поворачиваюсь к Коулу. Он смотрит на меня с широко открытыми глазами, как и все остальные позади него. Их всех шокировало уничтожение дронов и обрушение горы смерти, но никто из них не видит того, что только что видела я. Они не чувствуют, как бушует океан, не понимают, что код выстрелил из моей руки без моего ведома.

Они думают, что именно я сбила беспилотники. Но это не так.

– Кэт, с тобой все в порядке? – спрашивает Коул.

Я молча качаю головой и отступаю назад, чтобы не подпустить его к себе. Он тянется ко мне, но я достаю пистолет и целюсь ему в грудь.

– Держись от меня подальше.

Он бледнеет. А затем, не сводя с меня взгляда, отступает и поднимает руки.

– Кэт, что ты делаешь?

– Эй! – окликает нас Леобен. – Что происходит?

– Не приближайтесь ко мне! – вскрикиваю я дрожащим голосом.

– Кэт, пожалуйста, прости меня, – умоляет Коул.

В его голосе слышится отчаяние, которое терзает меня, но я не могу сказать ему, что собираюсь сделать. Я еще сама сомневаюсь, а он точно отговорил бы меня, если бы узнал. Попытался бы меня остановить. Забрал бы пистолет.

И я не могу ему этого позволить.

Мато добился своего – он подтолкнул меня к самому краю. И теперь я осознала правду, но это оказалось совсем не то, чего он ожидал. Сознание с такой легкостью раздробилось, чтобы уничтожить дронов, но это сделала не я. Это был не мой код и не мой разум. Вирус, который только что атаковал их, не был случайным обрывком команд – он был заточен, словно лезвие. Искусно выполненный клинок. Выверенный. И посланный более твердой рукой, чем моя. Я закрываю глаза и вижу перед собой лицо Цзюнь Бэй, три остроконечных вершины, окутанные туманом, которые находятся недалеко от лаборатории «Проекта Заратустра». Коул делает шаг вперед, но я снова поднимаю пистолет дрожащими руками.

Он останавливается с поднятыми руками. Агнес сверлит меня взглядом прищуренных глаз, словно пытается понять, что со мной происходит.

– Не подходите ближе.

Я отступаю, продолжая целиться в грудь Коула. Камни хрустят у меня под ногами и разлетаются по земле. Нет времени, чтобы рассказать им все. Я даже сама не до конца понимаю, что происходит. Но у меня нет мыслей, нет идей, остался лишь этот вариант. Скорее даже надежда. Есть только один человек, который может остановить «Картакс» и спасти нас.

И это не я.

– Кэт, пожалуйста, – вновь поднимая руки, говорит Коул. – Клянусь, я не сдвинусь с места. Просто скажи мне, что ты собираешься сделать.

Я качаю головой и снимаю пистолет с предохранителя. Думаю, мне наконец стало понятно, почему океан в моем сознании начинает штормить каждый раз, когда на меня накатывает прошлое Цзюнь Бэй или я довожу себя до предела. Осознание этого эхом разносится во мне. Мато оказался прав, девушка, которой я была, все еще там, заперта внутри моего разума. И я все-таки оказалась на краю той пропасти, в которую он пытался столкнуть меня.

Но сейчас я вижу то, что скрывается в темноте. Во мне заперты не только воспоминания. Там есть и жизнь. Есть еще одно сознание, которое зовет меня. Его шепот царапает чувства и вызывает мурашки, и от истины, которая содержится в нем, содрогается все тело.

Цзюнь Бэй и я не один и тот же человек. И я не одна из ее версий. Не бледная копия, да и вообще не копия. А что-то совершенно другое, существующее рядом с ней, как два горизонта, которые я видела несколько минут назад, когда уничтожала дронов. И я чувствую ее сейчас, чувствую силу ее мыслей, врезающихся в мои, словно волна в прибрежные скалы.

Она умнее и сильнее меня. Она уже однажды перехитрила «Картакс». Она единственная, у кого есть шанс остановить это.

И, думаю, я знаю, как ее вернуть.

Я встречаюсь взглядом с Коулом и сильнее сжимаю пистолет в руках. В нем все еще обычные патроны – полые полимерные пули, начиненные исцеляющей сывороткой. Я так и не успела его перезарядить. Не знаю, сработает ли это, но ближе всего к разрушению стены я оказалась, когда очутилась на грани смерти. Возможно, они причинят мне достаточно боли, чтобы наконец высвободить океан внутри меня, или я просто истеку кровью в пустыне, пока Энтропия будет гореть в огне.

Но именно из-за этой неуверенности в том, что я выживу, мне кажется, что все сработает.

– Кэт, что ты делаешь? – дрожащим голосом спрашивает Коул.

– Я люблю тебя, – говорю я. – Хочу, чтобы ты знал это, на всякий случай.

Его глаза расширяются:

– Что ты творишь?

Я смотрю на Агнес, а потом на Леобена, желая объяснить им все, но понимаю, что сейчас нет на это времени.

– Простите меня, – шепчу я, а затем прижимаю пистолет к груди и нажимаю на курок.

Глава 35

На мгновение все мои чувства заполоняет боль. Я окунаюсь в мир бархатной черноты без единого лучика света или очертания – только ощущение пули, разрывающей плоть и раскалывающей кости. Руки взлетают к груди, с губ срывается крик, а тьма рассыпается на осколки. Я оказываюсь в большой, гулкой комнате. Бетонные стены, потолок и глянцевый белый пол. Напротив меня на стене висят десятки темных экранов, а под ними стоит заваленный какими-то вещами лабораторный стол. Помещение освещают треугольные лампы дневного света, а сквозь стеклянную стену вдали виднеется силуэт трех гор. Тяжелые грозовые облака нависают над их остроконечными вершинами, и вспышки молний освещают стаю голубей, кружащих под дождем.

Я оказалась в лаборатории «Проекта Заратустра», в комнате, где взорвала генкит, лежу на полу, мое тело сотрясает дрожь, а из груди сочится кровь. Рану зажимают две руки, но это не Коул или Ли.

Это Цзюнь Бэй.

Ее темные волосы собраны в растрепанный хвост, а мешковатые рукава толстовки закатаны до локтей. То, что я вижу ее, терзает меня сильнее, чем боль, пронизывающая грудь. На внутренней стороне ее руки светится полоска кобальтовых светодиодов, а от них вверх тянутся четыре лей-линии, скрываясь под толстовкой. Одна из них выныривает на горле, проходит под волосами и исчезает на затылке. Цзюнь Бэй стоит на коленях, склонившись надо мной, и пытается остановить кровотечение. Ее руки скользкие от крови, а пряди волос падают на лицо.

– Из всех глупостей, которые ты совершаешь, Катарина, эта может стать самой ужасной, – говорит она.

Удивление проносится по моему телу, когда я смотрю на нее. Ее глаза – чистейший, яркий изумруд, а на лбу появилась складка. Это не сон. И не глюк воспоминаний. Это реальный момент, который я пережила раньше. У меня перехватило дыхание.

– Ты все еще жива.

– Но явно не благодаря тебе, – бормочет она.

Я смотрю на нее, пытаясь собраться с мыслями. Она не просто другая сторона моей личности. Она совершенно другой человек. Темное пространство, которое отрезал имплант. И на прошлой неделе я видела не воспоминания, а ее.

Цзюнь Бэй и есть тот океан, что прячется за стеной в моем сознании.

– До сих пор не верю, что ты выстрелила в нас, – сильнее прижимая ладони к груди, говорит она.

Ее лицо раскраснелось от напряжения, а алые пятна пропитали толстовку. Кровь все еще хлещет из раны.

Но это не может происходить в реальности.

Я не в лаборатории «Проекта Заратустра». Я лежу посреди пустыни с пулей в груди. Это всего лишь VR-симуляция, но руки Цзюнь Бэй ощущаются вполне реально. Я чувствую холодную, скользкую плитку подо мной и лужу крови, а сломанное ребро пронзает боль от усилий Цзюнь Бэй. Осмотрев комнату, я вижу гудящий генкит и еще горы за окном. В холодном воздухе пахнет дезинфицирующим средством и кровью. Я знаю, что хорошо смоделированные виртуальные реальности трудно отличить от реальности, но уровень детализации этой потрясает. Нет ни одного намека, что меня на самом деле здесь нет.

Я кашляю и закрываю глаза.

– Почему все кажется таким реальным?

– Потому что это не какая-то виртуальная реальность, – говорит она, встречаясь со мной взглядом. – Это симуляция, которую я создала несколько лет назад. Она связана с имплантом, который подгружает ее в наш мозг. Ты воспринимаешь ее так же, как собственные сны. Просто твой разум делает ее реальной.

– Тогда почему ты давишь мне на грудь?

– Я пытаюсь спасти нас, – говорит она. – Я же сказала – твой разум делает ее реальной. Панель справится с раной в теле, но сейчас меня больше волнует наш мозг.

Ее голос звучит так, словно она на грани отчаяния, хотя я не понимаю, почему она так стремится остановить поток крови от виртуального огнестрельного ранения. Она приподнимает окровавленную руку, оглядывается по сторонам и замечает кухонное полотенце, висящее на крючке рядом с лабораторным столом. Цзюнь Бэй моргает, и оно тут же появляется у нее в руке.

– Кажется, кровь остановилась, – говорит она, сминая полотенце в клубок и прижимая к ране. – Пожалуйста, не делай больше таких глупостей. Держи и продолжай давить.

Она приподнимает мою руку и прижимает ее к полотенцу, а затем садится на пятки.

Я молча смотрю на нее. Я все время думала, что Лаклан сохранил во мне резервную копию воспоминаний, но это что-то другое. Он закрыл в клетке одного человека и создал с ним кого-то нового.

– Что, черт возьми, Лаклан сделал с нами? – спрашиваю я.

– Я все еще пытаюсь это понять, – говорит она.

– Но как мы можем обе существовать в одном мозгу?

Она вытирает руки о переднюю часть толстовки.

– В мозгу достаточно места для нас двоих. Левая лобная доля моя, а правая – твоя. Между нами стоит стена, которую удерживает имплант, и, если мы обе хотим выжить, очень важно, чтобы она там и осталась. Насколько я поняла, мы можем существовать раздельно, пока имплант сохраняет барьер, но каждый раз, стоит ему опуститься, мы обе теряем и приобретаем что-то друг у друга. А мне бы хотелось остаться такой, какая я есть, и, уверена, ты тоже. Думаю, мы обе сможем так жить и дальше, но нужно действовать сообща.

Я качаю головой. Мне все еще не верится, что она реальная. И она все время была там. Запертая в собственном теле.

В нашем теле.

– Что значит «обе сможем жить»? – спрашиваю я. – У нас только одно тело.

– Поверь, я прекрасно об этом знаю. – Она прижимает колени к груди и встает. – Не представляешь, как я «обрадовалась», когда очнулась и поняла, что ты тоже живешь в нем. Какое-то время мне казалось, что это сон. Скорее уж кошмар. Но потом поняла, что что-то случилось с моим мозгом. Не знаю, откуда появилась ты, но мы обе сейчас здесь и должны выяснить, как выжить.

– Но мы не сможем сосуществовать вместе.

Она закатывает глаза:

– Как же узко ты мыслишь. Неужели ты ничему не научилась у Регины? Почему мы должны ограничиваться принятым всеми определением человека? У нас две руки, два глаза и два уха. Так почему у нас не может быть два разума? Сначала мне это тоже не понравилось, но ты только представь, какие исследования мы бы могли провести. Мы с тобой это что-то новое… что-то неожиданное. Наверное, уйдут годы, пока мы наконец поймем, как работает наш мозг, и мне уже безумно хочется приступить к работе. Но сначала мы должны продержаться следующие несколько часов.

Приподняв голову, я смотрю, как она подходит к лабораторному столу. Боль в груди быстро проходит. Не знаю, случилось ли это потому, что кто-то вколол мне исцеляющую сыворотку в реальном мире, или мой разум воспринимает все так реально, что я начинаю чувствовать себя лучше.

– Нам нужно вместе придумать план, – говорит она, поворачивая кран над стальной раковиной и начиная мыть руки.

Я осторожно приподнимаюсь на локте, все еще прижимая к груди скомканное полотенце. А затем осматриваюсь вокруг – горы снаружи, темные экраны на стене, генкит. Это идеально воссозданная комната, где я убила марионетку.

– Как давно ты здесь? – спрашиваю я.

– Не долго. – Она берет еще одно полотенце и вытирает руки. – Я не сразу пришла в себя. Первое, что я увидела, очнувшись, как лежу на кушетке у того доктора, который вырезал исцеляющий модуль из нашей панели. Маркус, да? А до этого код Лаклана вырабатывал ЭРО-86, и это не давало мне проснуться. Еще помню отрывки, как он превращал меня в тебя, а до этого только то, что происходило в лаборатории «Проекта Заратустра».

Я сажусь и убираю полотенце от груди. Футболка залита кровью, а в ткани появилась дыра, но кожа, на которой еще несколько минут назад зияла рана, уже зажила.

– А Энтропия? – спрашиваю я. – Те полгода?

Она вздыхает:

– Ничего существенного, отдельные обрывки, которые почему-то не стерлись. Но эти месяцы исчезли из памяти нас обеих.

Я смотрю на нее, она выглядит такой юной – потому что на самом деле юная. Когда Цзюнь Бэй последний раз принадлежало это тело, ей было пятнадцать. Она не постарела, провела все это время запертая в клетке и даже не дышала. Это мысль ужасает меня, но последние два года были не самым лучшим временем для пробуждения. Ей не пришлось пережить ни одной вспышки. Она не скрывалась от облаков, не ела дозы иммунитета, не видела ужасов чумы.

Она проспала все то время, что мир разваливался на куски.

– Но я выяснила, что случилось, – говорит она. – Мато был прав – я сама стерла те шесть месяцев из своей памяти и думаю, что сделала это специально. Все, что у меня осталось от того времени, это несколько VR-файлов, я всю последнюю неделю по кусочкам собирала информацию о том, почему так поступила. – Она поворачивается ко мне, и в ее глазах мелькает неуверенность, а затем она подходит к столу и протягивает мне руку: – Вставай. Я все тебе покажу.

Я осторожно хватаю ее за руку и с ее помощью встаю на ноги. Ее кожа теплая и влажная, а хватка на удивление сильная. Как только я выпрямляюсь, начинает кружиться голова, а в груди все еще стреляет, но ноги уверенно шагают по лаборатории, когда я следую за ней к стене с экранами. Кажется, ее совершенно не смущает тот факт, что мы разговариваем друг с другом, при этом занимая один мозг.

Хотя в этом нет ничего удивительного. Она знает обо мне уже несколько недель. И если она очнулась еще в доме Маркуса, то у нее было достаточно времени, чтоб обдумать все. Это мне приходится принимать все здесь и сейчас.

Принимать, что в моем сознании живет еще один человек.

– Мне потребовалось много времени, чтобы отсортировать все VR-файлы в нашей панели, – говорит она. – Видимо, за те шесть месяцев, что стерлись из памяти, я успела зашифровать их, поэтому еще несколько дней ушло на то, чтобы их взломать. Большинство из них из более раннего периода, но некоторые из времени жизни в пустыне сохранились.

Ее глаза стекленеют, и она поворачивается к экранам. На них тут же начинают отображаться текстовые файлы и двумерные записи. Трансляция Новак, в которой она призывает людей отправиться в бункеры. На втором вид с камер беспилотника, который завис над блокпостом возле рынка, куда приехало множество черных грузовиков.

– Несколько дней назад мне удалось подключиться с панели к спутниковой сети «Картакса», – говорит она. – Я стараюсь быть в курсе происходящего.

На третьем экране отображается лишь тонкая линия размытого света, делящая его пополам, что очень напоминает вид сквозь приоткрытые глаза.

– Это сигнал с моего зрительного модуля?

– С нашего зрительного модуля, – поправляет она. – Пора привыкать, что ты не единственная в этом теле. У меня также есть сигнал со звукового модуля. Как я уже говорила, я старюсь быть в курсе происходящего. Было странно очнуться здесь и не понимать, что происходит.

Желудок сжимается от ее слов. Должно быть, она была в ужасе, когда пришла в себя пленницей в собственном теле, которое больше не могла контролировать.

– Прости, – говорю я, хотя извинений явно недостаточно.

Я забрала ее тело, а она потеряла все.

Она удивленно смотрит на меня:

– Тебе не за что просить прощения. Кто бы ни был виноват в этом, это точно не ты.

Она поворачивается к экранам, и на одном из них появляется запись, которая мне знакома, – ссора с Лакланом в доме посреди пустыни. Ее лицо залито слезами, а плечи дрожат. Она кричит на него с мрачным выражением лица, стискивая руки. Звука нет, но и так ясно, что она чем-то расстроена.

– О чем вы спорили?

– О «Нулевом коде». – Цзюнь Бэй грызет ноготь, глядя на экран. Ее плечи сгорбились под окровавленной толстовкой. – Лаклана на самом деле там не было. Это VR-звонок. Я пыталась отдать ему код, но он не хотел его брать.

Кожу на затылке начинает покалывать.

– Зачем ты отдала его?

Она закрывает глаза и медленно выдыхает.

– Этот клип записан в то утро, когда я стерла все воспоминания о шести месяцах. Мато сказал, что это случилось по ошибке, но, судя по всему, это не так. Думаю, я сделала что-то, чего не должна была, и испугалась. Я пыталась передать код Лаклану, потому что хотела стереть его со своей панели, а вместе с ним и все воспоминания о том, как его писала.

Кровь стынет в венах. Судя по словам Мато, те шесть месяцев, что Цзюнь Бэй провела в пустыне, были лучшими в ее жизни. Она начала забывать все ужасы жизни в лаборатории… начала преодолевать травмы, полученные в детстве, и избавляться от ярости, которую накапливала годами. Ей становилось лучше. Она влюбилась. И писала код, который мог изменить жизнь.

Что же такого ужасного могло случиться, что ей захотелось стереть эти воспоминания?

– Что ты сделала, Цзюнь Бэй?

Она не отвечает, а только крепко прижимает руки к груди и смотрит на экран. Такая юная, напуганная и запертая в собственном теле, которое у нее отобрали. Она очнулась в мире, где каждый день взрываются люди, не понимая, как сюда попала. Я вижу по ее глазам, что она изо всех сил пытается не слететь с катушек. Леобен рассказывал, что она всегда окуналась в кодирование, когда не могла сдерживать эмоций, и даже сейчас она делала именно это.

Она неделю провела в этой комнате, где расшифровывала VR-файлы и наблюдала через экраны за реальным миром, пытаясь понять, что же с ней произошло. Не представляю, насколько страшно ей было очнуться здесь.

Я подхожу к ней, приобнимаю за плечо и стараюсь говорить ласково:

– Ты можешь мне рассказать. Что ты сделала?

– Я ошиблась, – говорит она. – Я пыталась протестировать код на большом количестве человек, чтобы понять, можно ли его распространять по сети. Это должен был быть обычный тест, но я просчиталась.

Я замираю. Сигнальная башня. Шестьдесят погибших.

– Цзюнь Бэй… ты убила тех людей?

– Все должно было быть наоборот, – чуть не плача, объясняет она. – Ты должна понять… код может включать и отключать инстинкты, и он должен был сработать в другую сторону.

Я не понимаю, что она имеет в виду, говоря, что «код должен был сработать в другую сторону». После Саннивейла Лаклан мне говорил то же самое, что код может вызывать гнев, а может и подавлять его. Но это никак не соотносится с гибелью шестидесяти человек.

– Какой инстинкт ты проверяла?

– Единственный, который действительно важен, – поворачиваясь ко мне с горящими глазами, отвечает она. – Тот, который все так хотели найти. Они никогда не думали об этом как об инстинкте, но я знала, что это он. Знала, что смогу использовать «Нулевой код», чтобы подавить его, но те люди почему-то умерли.

Изображения на экранах начинают моргать.

– Но инстинкты не убивают.

– Конечно убивают. Когда врачи объявляют больным, что они умрут, то так и происходит, даже если диагноз оказывался ошибочным. Пары, много лет прожившие в браке, умирают в старости через несколько дней друг за другом. Смертельно больные пациенты до последнего цепляются за жизнь, чтобы дождаться встречи с родными, которые едут к ним. И это не совпадения, Катарина.

Я отступаю назад, качая головой и переводя взгляд от нее к экранам и обратно.

– Нет, смерть – это не инстинкт.

– Но это так, – говорит она. – Неужели ты не понимаешь? Наши тела знают, как жить, и, конечно же, знают, как умереть. Смерть – это не просто произошедшее с нами событие, это делают с нами наши тела. Люди продолжают умирать, потому что кодировщики еще не добрались до сути. Они пытаются спасти человечество, изменяя ДНК, но на самом деле видят лишь половину проблемы. Все потому, что некоторые части головоломки спрятаны в наших умах.

Я смотрю в глаза Цзюнь Бэй и чувствую, как слабеют ноги, когда меня наконец осеняет. Используя «Нулевой код» на тех людях, она не собиралась их убивать… а, наоборот, хотела подарить им вечную жизнь. Она сделала то, чего пытался достичь каждый кодировщик-любитель с первых дней появления гентеха. Она создала код, о котором мечтали врачи еще с тех пор, как алхимики научились превращать свинец в золото.

Она переписала работу Лаклана – его попытки стереть жестокие инстинкты человечества – и превратила ее в код, способный избавить от смерти.

Глава 36

Качая головой, я отступаю на шаг назад.

– Это невозможно.

Хотя кого я обманываю? Я своими глазами видела, как Анне выстрелили в грудь. Она умерла. Я видела ее тело и как отключилась панель, чувствовала ее холодную кожу, слышала, как перестало биться сердце.

А сейчас ее сердце бьется вновь.

Анна недостающее звено, ключ к разгадке тайны того, почему гентех способен исцелять наши тела, когда мы умираем, но не может восстановить мозг. Каким бы ни было уравнение жизни и смерти, его решение хранится в клетках Анны.

И Цзюнь Бэй тоже поняла это, а затем нашла способ описать в четырех миллионах строк кода.

– Вот почему мне пришлось останавливать кровотечение, – говорит Цзюнь Бэй. Она подносит бледную руку ко рту и кусает кожу на большом пальце. – Я переживала не только за тело, но и за разум. Инстинкт смерти заложен в каждом из нас, и мне нужно было убедиться, что наш не сработает после выстрела.

– Но как смерть может быть инстинктом? – Я прислоняюсь к стене. Меня сотрясает дрожь, поэтому я обхватываю себя руками и скольжу взглядом по экранам, лабораторному столу и горам вдали. – Не понимаю.

– Инстинкты – это связь между телом и разумом, – объясняет Цзюнь Бэй. – Гентех может позаботиться о наших телах, но если мозг решит, что мы умираем, то обязательно щелкнет переключателем. Эту нить внутри нас нельзя завязать снова, если она была разорвана. Но «Нулевой код» усиливает ее. И хотя это лишь часть огромной головоломки бессмертия, но очень значительная ее часть.

Я закрываю глаза и откидываю голову назад:

– Это изменит мир.

Уже почти не осталось травм и болезней, которые не может излечить гентех, если для этого есть достаточно времени, но многим людям его не хватает, и они умирают – истекают кровью или болезнь оказывается сильно запущена. А этот код сможет помочь им. Позволит познакомиться со смертью и вернуться обратно, как только их тела исцелятся. Код не спасет всех на земле – есть еще и те, кто получил очень сильные травмы, – но радикально изменит положение дел.

Мы станем практически неуязвимы благодаря ему. А его уже получили все на земле как часть вакцины.

– Как им воспользоваться? – спрашиваю я.

– В том-то и дело, – говорит Цзюнь Бэй. Она тянется к резинке в волосах и переплетает конский хвост. – Я ничего не помню. К тому же я стерла код и из памяти, и с панели. Я попыталась разобраться в нем, но там четыре миллиона строк, и они вплетены в вакцину. Я даже не могу отделить одно от другого. Недели уйдут на то, чтобы просто распутать их. Не думаю, что Лаклан действительно знает, как это сделать, иначе уже сделал бы. – С ее губ срывается смешок. – Как же это нелепо. Он разослал всем «Нулевой код», но даже не может им воспользоваться.

Я шагаю к окну, потирая руки, которые покрылись мурашками.

– А у нас он есть? Ну… мы можем умереть? Коул сказал, что я умерла, когда уничтожила бомбардировщики, но потом очнулась. Я только что выстрелила себе в грудь, но, уверена, все еще жива.

– Не знаю, – говорит Цзюнь Бэй, подходя ко мне. – И мне не хочется это проверять. Возможно, я и закачала его в пустыне, но потом Лаклан изменил нашу ДНК, и я не знаю, как это повлияло на нас. Но думаю, что он есть у Мато.

Я поворачиваюсь к ней:

– Что?

– Ну, он кажется довольно безрассудным, когда дело доходит до дробления, и я, скорее всего, проверяла код на нем, когда мы работали вместе. – В ее глазах мелькает нежность, а на щеках появляется слабый румянец. Она замечает мой пристальный взгляд и быстро отворачивается, а затем шагает к лабораторному столу. – Его сердце остановилось, когда он уничтожал беспилотники, и Анна сказала, что такое уже происходило раньше. Не знаю, осознает ли он это или нет, но не думаю, что он может умереть. Теперь ты понимаешь, что поставлено на карту. Я испугалась того, что создала, но теперь уже не боюсь. Я ошиблась…

– Ошиблась? Ты убила шестьдесят человек.

– Это был несчастный случай! – кричит она. – И я дорого за него заплатила. Я чуть не умерла сама. Потеряла свое тело и половину своего разума, пытаясь стереть этот код и все воспоминания о том, как его писала. Не знаю, как еще исправить содеянное, кроме как попытаться спасти как можно больше людей. Вот почему мы должны работать сообща. Этот код изменит мир, но вряд ли в лучшую сторону, если «Картакс» завладеет им.

– Вот почему я здесь, – говорю я. – Бринк запустил протокол «Всемирного потопа». Ты знаешь, как его остановить?

Она качает головой:

– Все, что приходит мне на ум, – попробовать взломать серверы «Картакса» и попытаться выжить людей из бункеров. Это остановит атаку, но приведет к серьезным последствиям. Гражданские начнут винить во всем людей, живущих на поверхности, что приведет к еще более ожесточенному противостоянию. Можно было бы воспользоваться «Нулевым кодом», как предлагал Мато, но я действительно не знаю как.

– Нет, – возражаю я. – Мы не станем использовать этот код как оружие. Ты создала его для того, чтобы спасти жизни людей и изменить мир к лучшему. Так что не стоит начинать это делать с насильственного изменения сознания людей.

– Согласна, – говорит Цзюнь Бэй, смотря мне в глаза.

Она улыбается мне, но тут раздается тихий гул, и комната начинает трястись.

– Что это было? – спрашиваю я.

– Это имплант, – хмурясь, отвечает она. – Чем дольше ты находишься здесь, тем хуже. Я проломила одну из стен, чтобы встретиться с тобой. И не думаю, что у нас много времени. Возможно, мы сможем отыскать и другой способ общаться, но пока его нет. Поэтому давай сейчас обсудим план действий.

– Я хотела отправиться за Бринком.

– Знаю, – с улыбкой говорит она. – И мне нравится ход твоих мыслей. Я бы с радостью посмотрела, как лидеры «Картакса» заплатят за то, что они сделали со мной и другими, хоть я и не хладнокровная убийца, которой меня считает Коул.

Я замираю от горечи, прозвучавшей в ее голосе при упоминании его имени.

– Ты сказала, что не помнишь те полгода, что прожила в пустыне.

Она молча качает головой, уставившись в пол.

– Но ты помнишь, что происходило в лаборатории «Проекта Заратустра». И ты… ты все еще была с Коулом.

Она обхватывает руками свои худые плечи и, медленно подняв глаза, грустно улыбается мне:

– Я же говорила, мне казалось, что ты мне снишься, когда очнулась здесь. И это был не самый лучший сон.

– Черт, – выдыхаю я, взглянув на экраны на стене.

На одном из них отражается сигнал с моего глазного модуля. Она видела все, что происходило, моими глазами. Как мы встретились с Коулом. Как говорили о ней. Как целовались. Как держались за руки, когда поняли, кто я.

Мы с Коулом полюбили друг друга, пока Цзюнь Бэй была заперта в этом теле, сидела здесь словно в клетке, не в состоянии ничего изменить.

– Ты не знала, – видимо догадавшись, о чем я думала, говорит Цзюнь Бэй. – И он тоже. Сначала это выбило меня из колеи, но потом ты встретилась с Мато, и я кое-что поняла. Я не помню ночь, когда ушла из лаборатории, и не знаю, почему бросила остальных, но явно сделала это по собственному желанию. Я сама оставила Коула.

– Ты пыталась сбежать, – говорю я. – В одиночку. Не думаю, что тебе кто-то помог.

Она качает головой:

– У меня была «Коса». И я могла их вытащить. Но не сделала этого, хоть и не помню почему. Я поехала в пустыню, начала жить с парнем и научилась переписывать свое сознание. Судя по всему, я выбрала Мато… и любила его. – Она проводит рукой по волосам. – Я еще столького не понимаю.

Комната сотрясается вновь, но в этот раз так сильно, что позвякивают пробирки на лабораторном столе. Цзюнь Бэй мрачнеет.

– У нас мало времени, – говорит она. – Убийство Бринка остановит эту атаку, но не навсегда. Через несколько дней в «Картаксе» появится новый лидер, и он вновь запустит протокол «Всемирного потопа». Мы должны найти способ убедить лидеров «Картакса» не убивать выживших на поверхности.

Я качаю головой:

– Забудь о лидерах. Им плевать на нас, но в бункерах живет три миллиарда человек, которые не знают о протоколе «Всемирного потопа». Их обманывают. Не думаю, что они захотят, чтобы это происходило и от их имени тоже. Если мы сможем рассказать им правду, то они попытаются остановить это.

Цзюнь Бэй кивает и вновь подходит к окну:

– Возможно. Но почему ты думаешь, что им есть дело до нас? Они побоятся потерять вакцину.

– Именно поэтому мы должны достучаться до них, – говорю я. – Они должны узнать правду. Должны узнать, что вакцина не помогает. Все кончено. В «Картаксе» возложили все надежды на Лаклана и его код, но этого оказалось недостаточно. Вирус слишком умен. А «Картакс» проиграл. Пришло наше время, и необходимо перестать воевать друг с другом и объединить силы, чтобы победить чуму. Только если генхакеры и «Картакс» объединятся, мы сможем выжить.

Цзюнь Бэй кивает, и ее глаза загораются:

– Возможно, ты права.

– И как нам это сделать?

Она прикусывает кожу на большом пальце, вглядываясь в экраны на стене.

– Доберись до терминала со спутниковой связью. К чему-то, что подключается напрямую к сети «Картакса». Думаю, я смогу остановить атаку и отправить сообщение в бункеры.

– Хорошо, – соглашаюсь я.

Единственный терминал, как мне кажется, у которого есть такой доступ, находится в лаборатории Регины в Энтропии. Но это последнее место, куда бы мне хотелось попасть, ведь она украла мою руку.

Но, скорее всего, только это остановит атаку.

Лаборатория вновь сотрясается, а экраны начинают дрожать.

Цзюнь Бэй шагает ко мне и берет за руку:

– Пора разрывать связь. Возможно, мы не сможем говорить какое-то время, но я постараюсь тебе помочь во всем, в чем смогу. Постарайся не умереть, хорошо? Мне не очень нравится это тело, но оно единственное, что у нас есть. – Она отпускает мою руку, а потом встречается со мной взглядом, в котором мелькает странная ранимость. – И не убивай Мато. Может, я и не помню те полгода, но мне не хочется его терять.

Я киваю. Она берет меня за руку и сжимает пальцы, а затем комната погружается в темноту.

Глава 37

Тьма накатывает на меня, словно волна, захлестывая мои чувства, а затем выбрасывает тело на берег, как сломанную куклу. Я перекатываюсь на руки и колени, и тут же боль пронзает основание черепа и разлетается по позвоночнику.

Цзюнь Бэй ушла. Не слышно ни звука ее голоса, ни всплеска ее мыслей. Она снова оказалась в тюрьме в моем сознании. Я не ощущаю ее присутствия, но чувствую какой-то рубец внутри. Черную пустоту, которая пытается поглотить мои мысли. Цзюнь Бэй заперта внутри меня, словно в клетке, и не может управлять даже собственным телом. Телом, которое изменили до неузнаваемости. Она может видеть моими глазами и слышать то, что слышу я, но она беспомощна. И ужас, охватывающий меня при этой мысли, столь же реален и настойчив, как боль в черепе. Я открываю глаза, борясь с тошнотой. Я на заднем сиденье джипа, который несется по грунтовой дороге через пустыню. В окно видно еще одно кобальтовое облако, и желудок тут же сжимается. Я подползаю к задним дверям, а затем распахиваю их, и меня тут же окутывает волной пыли и оглушает рев облака.

– Она очнулась. Остановись!

Анна протискивается между сиденьями и опускается рядом со мной на колени. Ее глаза широко открыты, лицо все еще бледное, а грудь перебинтована. На моих ребрах гудит электронная подушка. Коул за рулем. Он оборачивается назад, встречается со мной взглядом и вжимает тормоз в пол. Я хватаюсь за сиденье для удержания равновесия, а задние двери захлопываются от резкой остановки.

– Господи, Кэт. – Он выскакивает на улицу с водительского сиденья и, подбежав к закрывавшейся двери, дергает ее, чтобы посмотреть на меня.

– Ты умерла. Даже сердце не билось. – Его лицо белое как полотно, а мускулы на шее напряжены. – Что, черт возьми, с тобой творится?

Я кашляю и вытираю рот. Горло першит от пыли.

– Воды.

– Держи, – протягивая мне флягу, говорит Анна.

Я беру ее трясущимися руками и прижимаю к потрескавшимся губам. Рев облака оглушает меня, а перед глазами все плывет. Я прислоняюсь к борту джипа и заставляю себя дышать.

Коул и Анна молча наблюдают за мной. Глядя на них, я еще более остро чувствую присутствие Цзюнь Бэй – ощущаю, где проходит край моего сознания и где начинается стена и она. Они не знают, что Цзюнь Бэй все еще жива. И я пока не могу им это сказать.

Я встречаюсь глазами с Коулом и сглатываю.

Сейчас он переживает за меня, но пока не знает, что девушка, которую они так боятся, все еще живет во мне. Но если у нас есть хоть какой-то шанс остановить «Картакс», то мне необходимо, чтобы они мне доверяли.

Но вряд ли это случится, если Коул и Анна узнают правду.

– Где остальные? – спрашиваю я.

– Отправились в Энтропию, – отвечает Коул. – В «Картаксе» призывают генхакеров отправиться в бункеры, но Регина не хочет сдаваться. Они прячутся на нижних уровнях, но туда уже отправились солдаты, чтобы вывести их. Ли и Агнес поехали ей на помощь и забрали с собой Мато. Он, как и Ли, очень важен для «Картакса», поэтому Бринк вряд ли начнет скидывать бомбы на гору.

– Мне нужно попасть туда, – говорю я. – Думаю, я смогу остановить атаку, если доберусь до терминала со спутниковой связью в лаборатории Регины.

Анна прищуривает глаза:

– Что, черт возьми, с тобой творится? Ты выстрелила себе в грудь.

Я снова прижимаю флягу к губам и ловлю последние капли.

– Я пыталась вернуть воспоминания. Думала, что так смогу покончить со всем этим. Прошлое не вернулось, но того, что удалось вспомнить, достаточно, чтобы остановить эту атаку, но сначала мне нужно добраться до терминала с доступом к сети «Картакса». – Я оглядываюсь по сторонам: – Где мы?

– На полпути к трассе, – говорит Коул. – Мы собирались добраться до бункера. Ты не приходила в себя, Кэт. Я знаю, что ты не хочешь туда, но…

– Ты действительно этого хочешь? – спрашиваю я. – Ли в Энтропии. Вы собирались его там бросить?

– Вы с Анной ранены, – отвечает Коул. – Мы ничем ему не поможем. Бринк собирается использовать «Косу»…

– Нет, если я смогу остановить его, – перебиваю я. – У меня есть план. Но для этого нужно добраться до терминала. Один из таких стоит в лаборатории Регины, и, думаю, с помощью него я смогу остановить атаку. Мне просто нужно попасть в Энтропию.

– Она права, – говорит Анна. – Если Ли все еще не сдался, то, может, и нам не стоит. Мы не должны оставлять его одного.

– Нам ни за что не добраться до Энтропии, – говорит Коул. – Гору окружили солдаты. Мы не прорвемся. Леобен сказал, что они с Агнес еле успели, а это было несколько часов назад. «Картакс» расположил свои войска у блокпостов на границе. Дороги заблокированы. Нам понадобится целая армия, чтобы попасть внутрь.

Армия. Я поворачиваюсь к окну и смотрю в небо, где облако трифаз катится по пустыне. Оно приближается к нам, и его потрескивающие голубые струйки врезаются в землю, оставляя позади лишь пыль, пепел и блестящие лужи расплавленного стекла. В вышине мигают красные светодиоды беспилотников, контролирующих его.

Шепот Цзюнь Бэй раздается в голове, и дроны кренятся в воздухе, а затем разворачиваются и летят на нас.

– Что ты делаешь? – спрашивает Коул, настороженно глядя на дронов.

– Кажется, я знаю, как нам попасть в город, – отвечаю я. Этих дронов контролирует Цзюнь Бэй, но, думаю, я знаю, что она пытается сделать. – Давайте убираться отсюда. Поехали в Энтропию, у нас мало времени.

Коул переводит взгляд с меня на Анну:

– Ты уверена? Энтропию окружили солдаты. Нам придется прорываться с боем.

– Она выглядит чертовски уверенной, – говорит Анна. – Да ладно тебе, Коул. Давай биться до конца. Поехали, поможем Ли.

– Мы можем умереть, Анна, – возражает он.

Она пожимает плечами:

– Говори за себя.

Он качает головой и проводит рукой по лицу.

– Я смогу помочь, – тихо говорю я. – Пожалуйста. Давай попытаемся прорваться.

Светло-голубые глаза Коула наполнены сомнениями и страхом. Между нами простирается бездна тайн и лжи. Не знаю, доверяет ли он мне или просто верит, что я смогу спасти нас, но в конце концов кивает:

– Хорошо, поехали.

Они с Анной забираются на передние сиденья, и Коул заводит мотор, поглядывая в зеркало заднего вида на облако. В ушах стоит гул, а перед глазами все мерцает. Дроны парят позади нас, таща за собой вздымающееся облако, края которого потрескивают синими молниями. Оно медленно набирает темп и сравнивается с нами. Оно не так близко, чтобы угрожать нам, но и не так далеко, поэтому мне видно, как сквозь него простреливает дугообразная молния и врезается в землю и все вокруг тут же сгорает. За облаком остается петляющая в пустыне линия выжженной, почерневшей земли.

Анна оборачивается и с улыбкой смотрит в окно:

– О, просто замечательно.

Не отрывая глаз от облака, я направляю его вперед, пока оно не оказывается прямо перед нами. Шины джипа проскальзывают на только что выжженной полосе, но двигатель с ревом тянет нас вперед.

– Черт возьми, – выдыхает Коул. – Это шутка? Ты правда думаешь, что сможешь контролировать это?

– Я справлюсь, – говорю я, подползая к передним сиденьям, чтобы смотреть через лобовое стекло на облако.

Вот только не я управляю ими. Это Цзюнь Бэй посылает им команды, которые шепотом разносятся у меня в голове и выстреливают из манжеты на руке.

– Но вряд ли этого хватит, чтобы разогнать войска, – сомневается Коул. – Я не сталкивался с таким оружием, но они, наверное, умеют отключать его.

– Все сработает, – говорю я. – К тому же мы не собираемся разгонять войска.

Над нами возвышаются горы Энтропия, над которыми зависла туманная дымка. Голуби по-прежнему кружат в воздухе, собравшись в огромную стаю, которая растянулась на многие километры и напоминает бушующий кобальтово-черный океан. Грузовики «Картакса» выстроились вокруг блокпостов, заблокировав единственный путь в город. Они не защищают остальную часть границы, растянувшуюся как минимум на километр, но их не объехать, потому что никто не сможет пересечь широкую полосу остротрава.

Никто, кроме нас.

Вздымающееся голубое облако плывет впереди нас, уводя от блокпоста и направляясь в пустыню к сверкающему остротраву. Коул сжимает руль.

– Ты уверена, что все получится? Как только мы пересечем границу, солдаты бросятся в погоню. Не думаю, что мы сможем повернуть обратно.

Я киваю, всматриваясь в лобовое стекло и прислушиваясь к шепоту Цзюнь Бэй, когда она посылает команды дронам.

– Мы прорвемся.

Облако проносится по остротраву, оставляя широкую полосу почерневшей земли, которой едва хватает, чтобы проехал джип. Я слышу, как травинки царапают металл на бортах. Края образовавшейся дороги загораются от жара облака, и вверх поднимается густой черный дым. Когда мы проносимся через границу, солдаты, заблокировавшие блокпост, кричат и рассаживаются по машинам. Их двигатели оживают, а пули врезаются в наш джип, но мы слишком далеко от них, и нас уже не остановить.

– Шины не выдерживают такой скорости, – говорит Коул. – Они догонят нас.

Мы почти пересекли границу, и перед нами простираются пустынные равнины вокруг горы.

– Не смогут.

Я провожаю глазами облако, когда оно сворачивает и уносится прочь, прожигая себе путь через остротрав.

– Мило, – говорит Анна, повернувшись на своем месте, чтобы посмотреть в заднее стекло.

Облако, попетляв, выбирается на дорогу, чтобы преградить путь солдатам. Грузовики с визгом останавливаются, застревая на узкой полосе без остротрава. Большинство из них разворачиваются и несутся к блокпосту, чтобы последовать по нашему маршруту, но мы окажемся в горах задолго до того, как они пересекут границу.

Мы мчимся по долине, подпрыгивая на камнях, к разлому в скале, который ведет в глубь горы. Я чувствую, как ослабевает контроль Цзюнь Бэй над дронами, когда мы уезжаем за пределы диапазона манжеты. Джим с ревом проносится по тоннелю и въезжает на такую же парковку, как та, на которой мы побывали во время первого визита, – все те же дезинфицирующие души и фойе с лифтами за ними. Один из проходов разрушен, а душевая усыпана щебнем, и в открытую дверь видны лифты. Джип останавливается, и мы вылезаем из него.

Леобен бежит к нам через разрушенную душевую, сжимая в руках винтовку. Его лицо в крови и покрыто песком.

– Как хорошо, что вы решили к нам присоединиться! – кричит он.

– Где Агнес? – кричу я в ответ.

– Внизу, в бункере, – говорит он. – Солдаты вытаскивают мирных жителей и запихивают в грузовики. Регина заперлась в своей лаборатории, а группа людей забаррикадировалась на подвальных этажах, но они вряд ли продержатся долго. Надеюсь, у тебя есть план.

– Да, – уверяю я, – но мне нужно добраться до терминала в лаборатории Регины.

Он кривится:

– Черт, это будет чертовски трудно. Пойдем, давай спустимся вниз.

Он бежит обратно через парковку, но тут позади раздаются выстрелы.

– Пригнись! – кричит Коул и утягивает меня за собой.

Из тоннеля выезжает грузовик, освещая фарами скалистые стены парковки, а следом за ним тянется целый взвод. Они останавливаются и рассредоточиваются по парковке. Леобен с Анной вскидывают оружие и прячутся в укрытие, но в этот момент один из солдат бросает дымовую гранату в разбомбленный душ. Она приземляется на обломки, и тут же клубы алой горькой и удушливой дымки обволакивают помещение. Раздаются растерянные крики и беспорядочная стрельба, а пули рикошетят от стен. Я падаю на колени и кашляю. Дым такой густой и плотный, что совершенно ничего не видно.

– Оставайся здесь! – кричит Коул. – Я помогу им!

– Подожди! – кричу я, но он уже ушел.

Я плююсь и кашляю из-за дыма. Несколько солдат пробегают мимо меня, поэтому я сгибаюсь и отползаю назад, чтобы они меня не заметили. Мы не можем застрять в перестрелке. Нам нужно добраться до лифтов и попытаться прорваться дальше. На солдатах черная военная форма и шлемы с зеркальными защитными щитками на глазах, но с ними человек в бронежилете и шлеме. Его лицо ничем не закрыто, и видно нахмуренные брови, бледную, покрытую веснушками кожу и зеленые глаза. Дакс.

Он осматривает парковку, и его глаза останавливаются на потрепанном зеленом пикапе. Он указывает на него и что-то кричит солдатам, после чего те открывают задние двери и вытаскивают обмякшее, бессознательное тело. Темные волосы свободно спадают на лоб, усеянный черными разъемами. Мато. Из «Картакса» отправили за ним людей, и я чувствую, как возмущается внутри меня Цзюнь Бэй, но при этом не пытается остановить солдат.

Она еще не простила ему то, что он пытался сделать с нами. И что бы ни было между Цзюнь Бэй и Мато, этого, видимо, недостаточно, чтобы сражаться за него сейчас. Но все равно что-то сжимается во мне, когда солдаты грузят его в кузов грузовика, и я не могу понять, вызвано это ее чувствами или моими.

Дакс поворачивает к грузовику, и оставшиеся солдаты следуют за ним. На мгновение мне кажется, что они сейчас уедут, но Дакс поворачивается и смотрит на дым, клубящийся вокруг душевых, из которого выходит человек.

Темная кожа, копна белокурых, покрытых кровью волос. Татуировки, вьющиеся по рукам.

Глаза Леобена залиты чернотой, а мускулы напряжены. Он двигается механически, пробираясь через завалы к Даксу.

Сердце пропускает удар. Леобен контролируется какими-то алгоритмами тайного агента. Дакс собирается доставить его в «Картакс». Даже не осознавая, что делаю, я выбираюсь из укрытия, и Дакс, прищурившись, поворачивается ко мне.

– Ты не можешь его забрать! – кричу я, устремляясь к Леобену. – Отпусти его. Черт возьми, Дакс, не делай этого!

Один из солдат отделяется от группы и бросается ко мне, но Дакс взмахивает рукой:

– Не трогайте ее. Если она хочет остаться здесь и погибнуть, это ее право.

Солдат останавливается и вскидывает винтовку. Я резко останавливаюсь и поднимаю руки, а Леобен добирается до грузовика.

Солдаты подхватывают его под руки и затаскивают в кузов. Я пытаюсь добраться до его панели с помощью манжеты, но ее опутывает новая система защиты. Даже если я проберусь сквозь нее, не уверена, что у нас получится сбежать от такого количества солдат.

– Кажется, ты говорил, что больше не хочешь, чтобы на нем ставили эксперименты, – говорю я Даксу. – Они заставят тебя проводить на нем опыты.

– У меня больше нет выбора, – отвечает он. – По крайней мере, он останется в живых.

– Он останется в живых, если ты поможешь нам! – кричу я. – Мы должны остановить «Картакс»… Они не могут убить всех нас! Это геноцид! Я знаю, что ты бы не хотел быть причастным к этому!

– У меня больше нет такой роскоши, как право голоса, – отступая к грузовику, говорит Дакс.

Он косо смотрит на Леобена, а затем поднимает руку и, достав из куртки какой-то маленький предмет, бросает его мне. Тот приземляется прямо передо мной.

– Поспеши. У тебя не так много времени.

Дакс смотрит мне в глаза одну долгую, обжигающую секунду, но тут из рассеивающейся дымки раздается стрельба, и он забирается в грузовик.

Машина разворачивается и с ревом устремляется на поверхность, увозя с собой Леобена.

Глава 38

– Кэт! – Коул, кашляя, выбегает из-за душевых. – Пошли. Остальные уже там. Нам надо идти. Скоро здесь будет еще больше солдат. – Он останавливается и переступает с ноги на ногу. – Кэт, с тобой все в порядке?

Я качаю головой, но не могу отвести взгляда от тоннеля, в котором только что скрылся грузовик Дакса… увезший моего брата.

– Они… они забрали Ли, – шепчу я. – Я не смогла им помешать.

Цзюнь Бэй сходит внутри меня от горя и ярости. Ее мысли такие ясные, такие цельные и отчетливые, словно она стоит рядом и разговаривает со мной. Но у нее есть доступ к моей панели. К нашей панели. Она взломала беспилотники, благодаря которым нам удалось пробраться в город.

Так почему она не остановила Дакса и не помешала ему увезти Ли? Уверена, у нее бы это получилось.

– Кто его забрал? – вскрикивает Коул.

Я падаю на колени на твердый каменный пол и принимаюсь копаться в пыли и перьях, чтобы отыскать предмет, который мне бросил Дакс. Пальцы скользят по плоскому черному диску размером с монету. Чип памяти.

Стоит мне коснуться его, как перед глазами всплывают учетные данные Дакса для входа на серверы «Картакса».

– Его забрал Дакс, – схватив чип и повернувшись к Коулу, говорю я. – А еще Мато. Теперь у Бринка есть все, кто его интересует. И ничто теперь не помешает ему запустить «Косу».

– Ему еще нужна Регина, – возражает Коул. – Она для него важнее, чем Мато и, возможно, даже Ли. У нас еще есть в запасе время. Ты сказала, что можешь остановить это.

Я все отчетливее чувствую Цзюнь Бэй, а еще ее ярость и решимость. Поэтому сжимаю чип в здоровой руке и встаю.

– Да, могу, – подтверждаю я. – Давай покончим с этим.

Мы бежим мимо завалов в разрушенный душ к одному из лифтов со стальной решеткой. Позади нас ревет двигатель, а затем раздается хруст камней под чьими-то ногами. Коул стреляет в очередную группу солдат, появившихся в пещере. Стальные двери лифта закрываются, принимая на себя ответный огонь, и я прислоняюсь к стальной клетке, когда мы начинаем спуск в бункер.

Коул осматривает меня, а затем себя остекленевшим взглядом, скорее всего проверяя нас на пулевые ранения. Перекинув винтовку через плечо, он принимается расхаживать по кабине.

– Внизу еще более яростное сражение, – говорит он. – Анна сообщила, что они добрались до атриума. Генхакеры скрылись в подвальных этажах, и большая часть солдат бросится за нами, но кто-то останется на своих позициях. Куда нам нужно попасть?

– В лабораторию Регины, – отвечаю я. – В нее можно попасть из парка по лестнице, которая тянется по стене атриума.

Коул кивает:

– Я прикрою тебя, но не уверен, что нас не разделят. Если это случится, то не пытайся вернуться за мной. Лучший способ помочь всем, кто остался умирать на поверхности, – это остановить атаку.

Я киваю и обхватываю себя руками.

Двери лифта открываются, и мы оказываемся в бетонном коридоре с множеством дверей, ведущих в недостроенные квартиры. Анна и Агнес стоят неподалеку.

– Как раз вовремя, – говорит Анна, а затем переводит взгляд с меня на Коула: – А где Ли?

– Они забрали его, – отвечает Коул. – Но он жив.

– Черт возьми! – возмущается Анна. – Нам следовало взорвать тоннель, как только мы по нему проехали. Засранцы. Ладно, давайте остановим их.

– Ты в порядке, Рысь? – спрашивает Агнес, когда мы несемся по извилистым коридорам.

Я качаю головой и прижимаю руку к ране на груди. Она зажила, но моя панель работает на износ, к тому же я устала и все тело болит.

– Не совсем.

Она тянется к моей руке и сжимает ее:

– Мы справимся, Рысь. Вот увидишь.

Мы добираемся до вестибюля, ведущего в атриум, который покрыт травой насыщенного синего цвета. Бо́льшая часть деревьев обуглилась и дымится. Черные полосы тянутся по бетонным стенам, а некоторые квартиры превратились в руины. В траве виднеются воронки, которые обычно оставляют гранаты, а воздух загустел от дыма и наполнен свистом пуль.

– В атриуме полно солдат, – говорит Анна. – В квартирах на верхних этажах спрятались снайперы. Как только мы попытаемся добраться до лаборатории, то окажемся у них как на ладони. Надеюсь, там будет хоть какое-то укрытие.

– Это самоубийство, – говорит Коул. – Нужно как-то пробраться туда через коридоры.

– Здесь чертов лабиринт, – возражает Анна. – А у меня даже нет от него карты. Кто говорил, что здесь солдат меньше, чем снаружи?

– Дайте мне минутку, – говорю я, загружая интерфейс манжеты и отправляя импульс в атриум. – Думаю, я смогу найти, где прячутся солдаты.

Я поднимаю голову, и светящиеся линии всплывают у меня перед глазами, вырисовывая внутреннюю часть бункера. Я вижу пустое пространство парка и яркий свет на дальней стороне. Это подсвечивается терминал в лаборатории Регины. Я увеличиваю разрешение картинки, и тут же всплывают яркие пятнышки света. Панели солдат. Вокруг атриума вспыхивают генкиты и различная техника, вырисовывая цилиндр, который тянется к темному небу.

Но и в вышине не совсем темно. Над бункером вырисовываются светящиеся дуги, которые то и дело устремляются в бункер. Если манжета подсветила эти точки, то, значит, в них есть беспроводные сигналы.

Но что они делают в голубях?

– Что за чертовщина? – глядя на стаю, выдыхаю я.

Вот что меня смутило, когда я пыталась уничтожить бомбардировщики. Я посылаю в манжету команду начать сканирование, пока рассматриваю их черные крылья со светящимися перьями, их острые, щелкающие клювы.

Перед глазами вспыхивают данные сигнала манжеты. В них есть что-то маленькое, мерцающее и передающее закодированный сигнал. Я перевожу взгляд на одну из птиц и вглядываюсь в нее. С губ срывается удивленный вздох.

Это панели.

В голубей вживлены миниатюрные панели. Они напоминают светодиоды, которые я видела под кожей Регины, а значит, это ее разработка. Но невозможно вживить панели в миллионы голубей. Должно быть, они появились в птицах с момента вылупления. Закодированы в их ДНК и передаются потомству, а их светодиоды замаскированы светящимися перьями. Их сигналы настолько слабы, что едва заметны на фоне других в Энтропии, но при этом достаточно сильны, чтобы я могла за них зацепиться.

Перед глазами разрастается код. На их панелях простейшая операционная система, в которой работает лишь навигационный модуль, связанный с нервной системой птиц. Его можно закодировать и направить птиц в любое место. Регина рассказывала, что птицы прилетают в Энтропию раз в год. Мне казалось, это заложено в их ДНК, но, похоже, это контролируется панелями.

А значит, я тоже могу их контролировать.

Сделав медленный вдох, я вчитываюсь в сигналы запуска и элементы управления алгоритма, а затем изменяю настройки манжеты, чтобы подстроиться под них.

– Что ты делаешь, Рысь? – спрашивает Агнес.

Я моргаю и разрываю VR-сеанс. Перед глазами все еще отражаются полосы света, пронизывающие атриум.

– Я… я не уверена, что все сработает, но постарайтесь не сильно пугаться, ладно?

Коул берет меня за руку:

– А что должно сработать?

– Черт возьми, – повернувшись к атриуму, выдыхает Анна.

В воздухе нарастает гул, эхом отражающийся от стен атриума. Крики птиц становятся все громче и вскоре кажутся оглушительными. Кобальтово-черные дуги расцветают над парком. Голуби пикируют в атриум до самой травы, и их так много, что воздух чернеет.

– Сработало! – вскрикивает Анна, сжимая в руках ружье. – Идем!

Коул сжимает мою руку, а его мышцы напрягаются, когда мы выбегаем из вестибюля в парк. В нем словно начался ураган. Птицы кружат и проносятся мимо, их перья касаются кожи, а клювы щелкают у самых ушей, цепляясь за волосы. Я вскидываю руку и прижимаю предплечье ко лбу, отчаянно пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь стаю, но она невероятно плотная. Агнес хватает меня за футболку, но мы замедляемся и теряемся в какофонии стаи.

Их слишком много. Нам совершенно ничего не видно. Но нам это и не нужно.

Я зажмуриваюсь и снова вызываю интерфейс манжеты.

Мир погружается во тьму, а затем перед глазами вспыхивают безумные вихри светящихся полос от голубей. Однако их сигналы слабы, и я вижу за ними яркий луч главного терминала связи в лаборатории Регины.

– Сюда! – кричу я, но мой голос почти не слышен.

Закрыв глаза, я беру Коула за руку, а затем сжимаю запястье Агнес и бросаюсь вперед. Осколки хрустят под ногами, Коул дергается, а его мышцы напрягаются, когда он тянется, чтобы обхватить Анну за талию и втащить в наш круг. Я вижу, как их панели светятся в темноте за спиной и как мерцает оружие в их руках. Мы то бежим, то еле идем, пробираясь сквозь стаю на другую сторону парка к лестнице, которая ведет в лабораторию Регины.

Там тоже летают голуби, но их намного меньше, и мне удается оглядеться по сторонам. На побледневшем лице Агнес выступила кровь, и я медленно осознаю, что мне тоже больно. Руки и грудь усыпаны порезами и царапинами от острых как бритва клювов голубей. Но уж лучше получить эти крошечные ранки, чем пулю от снайпера.

Позади нас раздается грохот, а затем град выстрелов. Может, это взорвался один из голубей, а может, граната солдат «Картакса». Птицы разлетаются в стороны, а их крики перерастают в рев, который оглушает звуковой модуль. Позади нас в стену врезаются пули, откалывая маленькие кусочки бетона.

– Беги! – кричит Коул и толкает меня вверх по лестнице.

Мы добираемся до двери в лабораторию, и он опускается на корточки у стены. Его кожа покрыта царапинами, а волосы залиты кровью.

– Анна, уведи их внутрь!

Еще больше выстрелов разносится эхом по атриуму, перекрывая рев стаи. За нами бегут солдаты. Я оглядываюсь на дверь в лабораторию Регины. Рядом со сканером стоит Агнес. Загорается зеленый светодиод, и дверь открывается. Не знаю, как Агнес удалось ее открыть, но главное, что она это сделала, потому что солдаты будут здесь через несколько секунд. Нам нужно оказаться за стальными дверьми и закрыть их, но Коул отталкивает меня.

– Иди! – кричит он и прижимает винтовку к плечу. – Я задержу их.

– Я не оставлю тебя!

Солдаты заворачивают на лестничную площадку внизу и оказываются у подножия лестницы. Коул вскидывает винтовку и обстреливает их, заставляя вернуться в укрытие.

– Анна, забери ее! – кричит он, отправляя еще одну очередь пуль.

– Нет! – возражаю я. – Мы спрячемся внутри, я не оставлю тебя здесь.

Перед глазами высвечиваются панели солдат на лестнице внизу. Они готовятся атаковать вновь.

Коул качает головой:

– Мы не можем так рисковать. Ты должна закончить миссию. Останови запуск протокола «Всемирного потопа». Сейчас только это имеет значение.

Чувствуя, как колотится сердце, я оглядываюсь по сторонам и тянусь к Цзюнь Бэй, к «Косе» и всему, что поможет затащить Коула внутрь. Но все, что я вижу, это стена из птиц и Коул, сидящий на корточках на верхней ступени лестницы. Уверена, Цзюнь Бэй бы могла справиться с солдатами. Могла бы найти способ затащить его внутрь, а затем охранять дверь, чтобы это не пришлось делать ему. Я изо всех сил стараюсь добраться до нее, пытаюсь найти способ передать ей контроль над телом, позволить ей одержать надо мной верх.

Но все равно не успеваю.

Солдат бросает нам под ноги дымовую шашку, и белый едкий дым заполняет воздух. Я кашляю и сгибаюсь пополам. Рыча, Коул поворачивается ко мне, обхватывает меня одной рукой за талию и тащит к двери. Я продолжаю тянуться к Цзюнь Бэй, снова и снова врезаясь в стену между нами. По телу проносится вспышка, прожигая внутренности.

– Анна! – кричит он.

– Подожди! – молю я. – Я могу их остановить!

Но вокруг моей талии уже скользят руки Анны, и она затаскивает меня внутрь, а затем Агнес захлопывает дверь.

Глава 39

Дверь заглушает звуки выстрелов, превращая их в тихие хлопки о сталь. Я задыхаюсь от крика и пытаюсь вырваться из объятий Анны. Коул все еще снаружи. Он у них как на ладони. И ему никак не выстоять против такого количества солдат.

– Почему ты бросила его? – отталкивая Анну, спрашиваю я.

– С ним ничего не случится, – говорит она.

Ноги подкашиваются, но я откашливаюсь и вытираю глаза. От газа дымовой гранаты остался кислый привкус во рту, который к тому же разъедает ранки на коже.

– Почему ты так в этом уверена?

– Потому что его этому обучали. Он знает, что делает.

– Пойдем, Рысь, – говорит Агнес. – Чем скорее мы покончим с этим, тем быстрее он окажется в безопасности.

Я смотрю на дверь и посылаю импульс из манжеты, пытаясь отыскать панель Коула, но сталь блокирует все сигналы. Он может умирать там прямо сейчас, а я этого даже не узнаю.

– Пошли, – просит Анна и протягивает мне руку.

Я хватаюсь за нее:

– Почему ты не осталась с ним?

– Кто-то должен охранять тебя здесь, если они смогут прорваться внутрь.

– Так охраняла бы снаружи! Он же может умереть.

Ее глаза вспыхивают от обвинений.

– Он сам решил остаться там. Я ему не нянька, и ты тоже.

Еще один град пуль ударяется о стену.

– У нас мало времени, – настаивает Агнес.

Я сжимаю руки в кулаки, а затем поворачиваюсь и, толкнув плечом Анну, шагаю через коридор с растениями.

В лаборатории почти ничего не осталось, то ли благодаря Регине, то ли «Картаксу». Клетки опустели. Растения и горшки валяются на полу, а земля рассыпана по бетону. Контейнеры и резервуары опустели, а подрагивающие тела исчезли. Регина стоит у огромного терминала, встроенного в дальнюю стену.

Она поворачивается с широко открытыми черными глазами и вздыхает от облегчения:

– У тебя получилось.

Она смотрит на Анну, и в ее глазах мелькает узнавание, а затем переводит взгляд на Агнес и тут же прищуривается, словно пытается вспомнить ее лицо.

– Какая встреча, – говорю я, шагая к Регине. – Где, черт возьми, моя рука?

– Ты должна была остаться здесь, – объясняет она. – И я не думала, что ты решишься ее отрезать. Но когда это произошло, я просто не смогла устоять. Мы решили, что нам пригодится живой образец ДНК.

Я замираю.

– Кто «мы»? – И тут же до меня доходит: – Ты сотрудничаешь с Лакланом.

– Теперь да, – признается она. – Клянусь, я не врала тебе. Я понятия и не имела, что Лаклан в городе, пока ты мне об этом не сказала. Я собиралась помочь тебе найти его и передать «Картаксу», но Бринк отправил группу зачистки в мой город, чтобы убить моих людей. – Ее голос звучит все резче. – Лаклан сам нашел меня, и мы вместе попытались остановить атаку. Но потом в бой вступила ты, моя умница. Мы попытались воспользоваться «Нулевым кодом», чтобы остановить запуск протокола «Всемирного потопа», но он завязан на твоей ДНК. Мы так и не смогли заставить его работать.

Я оглядываюсь по сторонам, охваченная ужасом от встречи с Лакланом, но его здесь нет. Должно быть, он прячется в своем тайном месте. За дверью раздается грохот, и Регина выпрямляется.

– Быстрее, – просит она. – Мы должны остановить атаку, пока еще не поздно.

– Думаешь, мы станем тебе помогать? – спрашивает Анна. – Ты сотрудничаешь с Лакланом.

– Да, я сотрудничаю с ним, – огрызается Регина. – Но делаю это для того, чтобы не погибли сотни миллионов людей на планете. Речь уже больше не об идеологии, дитя. Неужели ты не понимаешь, что Бринк разыгрывает финальную партию? Он просто пока собирает всех, кто, по его мнению, может оказаться полезным, а потом запустит «Косу». Он уже забрал многих из моих людей. И у нас осталось не так много времени. Думаю, я смогу остановить запуск «Косы», но сначала нужно пробраться через все уровни защиты «Картакса». И пока это не получилось.

Я смотрю на чип памяти, который отдал мне Дакс, а затем протягиваю его Регине:

– Думаю, это тебе поможет.

Она забирает его и направляется к терминалу. Я следую за ней, но Анна отталкивает меня.

Ее мышцы напряжены, а глаза почернели. Она быстро вскидывает винтовку по дуге и выпускает град пуль в терминал. Он тут же с грохотом взрывается, а в стороны разлетается дождь искр. Анна поворачивается ко мне и вновь вскидывает винтовку. Ее глаза все еще идеально черные.

Кажется, время замедляется.

Ствол винтовки направлен мне в грудь, а звук выстрела эхом разносится по воздуху. Я пытаюсь увернуться, но слишком медленно двигаюсь. Я вижу, как пуля со свистом приближается ко мне, а затем на ее пути встает темноволосая фигура.

– Нет! – кричу я.

Вскрикнув, Регина падает на пол, а алые пятна расплываются у нее на груди, пропитывая изумрудную ткань ее платья. Анна снова целится в меня, но Агнес останавливается позади меня и выставляет руку.

Анна тут же замирает.

Ее немигающие глаза все такие же черные, но винтовка выпадает из рук, а она сама сначала падает на колени, а затем заваливается на бок. Она не ранена и выглядит примерно так же, как Коул, когда Мато атаковал его панель и контролировал его алгоритмы тайного агента. Я поворачиваюсь к Агнес, чувствуя, как колотится сердце в груди:

– Как тебе это удалось?

– Зажми рану Регины, – говорит она, не сводя взгляда с Анны.

Я смотрю на Регину и еле сдерживаю крик. Ее глаза широко распахнуты от шока, а дыхание прерывистое. Я опускаюсь на колени рядом с ней и прижимаю руки к ране, из которой хлещет кровь.

– Зачем? – выдыхаю я. – Зачем ты подставилась под пулю?

– Пришло твое время, – шепчет Регина. Она поднимает руку, покрытую черно-зеленой чешуей, в которой зажат чип памяти. – Я так горжусь тобой, дочка. Я всю жизнь подбирала ключи к бессмертию, а ты сделала это в пятнадцать лет. – Она поднимает руку и проводит по моей щеке, оставляя кровавые полосы на коже. – Мне жаль, что я не смогу увидеть, что еще ты сможешь создать, но ты уже показала мне больше, чем я могла желать.

– Нет, – надавливая на рану, молю я. – Нет, держись.

Ее кровь течет между моими пальцами. Я поднимаю голову вверх и осматриваю лабораторию, пытаясь отыскать пузырьки с исцеляющей сывороткой или что-то еще, что поможет остановить кровотечение. Только ничего нет. Лаборатория пуста.

Но на панели Регины уже есть код, который ей может помочь.

– Цзюнь Бэй, – выдыхаю я, сильнее надавливая на рану и пытаясь остановить кровь. – Цзюнь Бэй, если у тебя есть идеи, как активировать код, то пришло время их проверить. Она нам нужна. Она наша мать. Пожалуйста, Цзюнь Бэй.

Океан начинает бурлить за стеной.

Перед глазами молниеносно вспыхивают строки кода. Гентех команды сливается с блоками набора белков и инструкциями нанитов. Я сильнее давлю на грудь Регины, моргая от потока страниц, пытаясь уловить хоть какой-то смысл в них.

Но их нереально много. Миллионы строк. Это вселенная логики и алгоритмов, написанных девушкой, которая стерла все это из собственного разума. Я чувствую, как нарастает внутри разочарование Цзюнь Бэй, а ее мысли становятся все острее и яростнее. Текст мелькает перед глазами с немыслимой скоростью.

Агнес опускается на колени рядом со мной и кладет руки поверх моих, зажимая рану. Анна все так же неподвижно лежит на полу.

– С твоей подругой ничего не случилось, – говорит Агнес. – Это сработали алгоритмы тайных агентов. Бринк, должно быть, запустил такой код, чтобы она остановила нас, если мы попробуем взломать серверы.

У меня перед глазами разразилась буря из логики и кода, которая бьет по моим чувствам. Руки скользят от теплой крови Регины.

– У нас мало времени, – продолжает Агнес. – Ты должна остановить атаку, Рысь. Теперь все зависит от тебя.

С губ Регины срывается дрожащий вздох, а светодиоды на ее теле начинают гаснуть один за другим… тьма расползается по ее телу от раны. Тускнеют ее ключицы, в последний раз мигает панель в руке, и ее тело окутывает темнота.

Она умирает.

– Нет, – выдыхаю я, еще сильнее надавливая ей на грудь.

Цзюнь Бэй рычит внутри меня, отчаянно продолжая отсылать команды. Черные глаза Регины закрываются, дыхание останавливается, а голова опускается набок. Ее кровь разлилась по бетону, впиталась в мою футболку и пристала к моим рукам. Слишком много крови.

Тело Регины обмякло, и я чувствую, как что-то рвется внутри.

Она умерла.

В глазах Агнес появляется непреклонность.

– Возьми себя в руки, Рысь, – одергивает она. – У тебя есть цель, которую нужно достичь. Гораздо больше людей умрут, если ты не поторопишься. Ты уже не можешь спасти ее, но можешь спасти ее людей.

Я смотрю на Регину, на потемневшие светодиоды на ее коже и чувствую, как грудь пронзает боль. Я едва успела с ней познакомиться. И даже не успела узнать ее. Буря из кода стихает внутри меня, а Цзюнь Бэй замолкает.

Я опускаю окровавленную руку на бетон и поднимаю чип памяти, который выпал из обмякшей ладони Регины. Терминал у стены все еще искрится, заполняя воздух черным дымом. Я не смогу взломать серверы «Картакса» отсюда. Агнес прослеживает мой взгляд.

– Здесь должен быть еще один, – говорит она. – Тот, что использует Лаклан.

– Но он может находиться где угодно…

Я смотрю ей в глаза и замолкаю. Мато сотрудничал с Лакланом… он говорил, что разговаривал с ним, пока мы были здесь, в Энтропии. Я вспоминаю пылающую пыльцу, которая была у него в волосах, когда он вернулся в квартиру. Тогда он сказал, что отправился за чем-то в джип, но в его руках ничего не было. Но он для этого спустился в подвал и отправился в шахту технического обслуживания, вырубленную в скале.

В шахту, которой не было ни на одной карте, к которой Мато дал доступ.

– Я знаю, где он, – выдыхаю я. – В шахте технического обслуживания. Я проходила мимо него…

– Ты сможешь добраться до него сейчас? – спрашивает Агнес.

Я оглядываюсь через плечо на дверь. Из атриума все еще доносятся звуки перестрелки, и в дверь врезаются пули. А значит, Коул все еще жив и все еще защищает нас, но мне не пройти там. Так как мне добраться до подвальных этажей отсюда, если Анна сказала, что солдаты окружили нас?

И тут я вспоминаю, как видела кольцо света из лаборатории Регины, когда была в комнате с растениями и большим озером. Я смотрю на качающуюся платформу в центре комнаты. Она заставлена стеклянными баками, которые висят над гигантским стоком в полу.

– Думаю, смогу, – говорю я.

– Тогда поторопись, – настаивает Агнес. – Я затащу Коула внутрь, как только ты уйдешь. Быстрее, Рысь.

Я поворачиваюсь на каблуках, но замираю и кошусь на Анну. Агнес как-то удалось остановить ее, как это делали только Бринк и Мато. А еще именно она открыла дверь в лабораторию.

– Кто ты такая? – выдыхаю я.

На морщинистом, заляпанном кровью лице Агнес появляется улыбка.

– Я твоя Яя, Рысь. И так будет всегда. А теперь иди.

Я вскакиваю на ноги, сжимая в кулаки покрытые кровью Регины руки, и бегу к парящей в воздухе платформе со стеклянными баками. Она раскачивается сильнее, когда я вступаю на нее, а снизу, из темноты, дует холодный ветер. В центре натянута цепь толщиной с мою руку, которая удерживает платформу над озером. Но на ней нет рычага или фиксатора, чтобы спуститься вниз. Я осматриваю комнату, а затем скидываю рюкзак с плеч и принимаюсь копаться в нем. Пальцы сжимают холодную сегментированную полоску металла.

Это последняя светящаяся лента. Когда вытаскиваю ее, перед глазами вспыхивает воспоминание об обугленной кости и ослепляющем свете. Стиснув зубы, я дважды обматываю ленту вокруг цепи и оглядываюсь на Агнес и Регину. Я не успею перерезать ее и спрыгнуть с платформы, пока она в падении. Поэтому придется лететь вместе с ней в озеро. А затем пробираться вверх по тоннелю.

Где меня ожидает встреча с Лакланом.

– Рысь, уходи! – настаивает Агнес с раскрасневшимся лицом.

Мой взгляд опускается на тело Регины, и сердце сжимается. Я включаю светящуюся ленту, раздается звук, похожий на выстрел, цепь разлетается на две части, и платформа устремляется вниз.

Глава 40

Пол наклоняется, а металлический стол в центре платформы дребезжит, и банки с бледными, колыхающимися органами разлетаются вокруг меня. Кажется, словно мы попали в невесомость, а не падаем в темную пещеру. Время замедляется, когда мои волосы медленно взлетают вокруг лица, а мышцы напрягаются в ожидании приближающегося удара. Внезапно вспыхивает зеленый свет, а над головой появляются нечеткие огни, а затем уши оглушает громкий всплеск, когда платформа обрушивается на поверхность озера.

Баки с образцами падают на край и с треском, который эхом отражается от стен, разлетаются на осколки. Я врезаюсь в воду, которая кажется твердой как камень, и тяжелая платформа утягивает меня за собой в бурлящее месиво темной воды и осколков. Уши закладывает, а в ребра впивается кусок от разбившейся банки, и к пузырькам примешиваются алые струи. Мне удается не выронить чип памяти, но даже в голову не приходит задержать дыхание.

Рот заполняется водой, словно я выпила разом целый стакан. Задыхаясь, я зажмуриваюсь и отталкиваюсь от тонущей платформы. Воздух из легких уносится прочь облаком серебристых пузырьков, которые огибают мое лицо и встречаются где-то в недосягаемой вышине. Я не чувствую боли в ребрах, но вода окрасилась в бурый цвет. Слишком много крови. Видимо, порез оказался слишком глубоким. Я скидываю тяжелые ботинки и отчаянно цепляюсь за что-то, движущееся в преломленных лучах света.

Это руки. Бледные, худые руки, которые тянутся ко мне, чтобы выдернуть из воды. Я устремляюсь к ним, но они исчезают, а меня выталкивает на поверхность. Хватая ртом воздух, я прижимаюсь к бетонной кромке озера.

Мышцы дрожат, а перед глазами вспыхивают предупреждающие сообщения. Воздух наполнен светящейся пыльцой.

Промокшая насквозь, Цзюнь Бэй стоит на коленях на полу и смотрит на меня сквозь эту дымку.

– Пошли, – говорит она хриплым голосом. – Мы не можем позволить, чтобы ее смерть стала напрасной. Нужно идти.

– К-как… – выдыхаю я, вскарабкиваясь на бетонный пол. К горлу подкатывает тошнота, и я заваливаюсь на бок, выкашливая воду, которой успела наглотаться. – Как ты здесь оказалась?

– Мне удалось получить доступ к нашему чипу виртуальной реальности, – говорит она. – Мы ранены. Покажи порез.

Продолжая хватать ртом воздух, я опускаю глаза. Под лифчиком сквозь распоротую футболку виднеется аккуратный дугообразный десятисантиметровый порез, сочащийся кровью. От этого зрелища у меня вновь начинает кружиться голова, и я закрываю глаза.

– Я ничего не вижу, – говорит Цзюнь Бэй. – У нас на двоих только одна пара глаз.

– Черт, точно, – вздыхаю я и открываю глаза, заставляя себя сосредоточиться на ране.

Кровь течет не очень сильно, но рана глубокая. Понадобится несколько дней, чтобы она зажила. Ее бы желательно зашить или склеить и перевязать, но у нас нет на это времени.

Я оглядываюсь по сторонам. Мы в гидропонной пещере с рядами вьющихся фиолетовых бобов, из которой на остальные подвальные уровни ведет темный тоннель в дальней части помещения. Я замечаю закрытый пленкой проход в шахту технического обслуживания между шпалерами, по которой сбегали мы с Коулом. Скорее всего, именно там сейчас прячется Лаклан. Вдалеке эхом разносятся выстрелы, а пол сотрясается от взрыва.

У нас осталось совсем мало времени.

– Я мало что могу сделать с раной, – вставая, говорит Цзюнь Бэй. По ребрам расползается холод. – Но мне удалось срастить вены и нервные окончания. Пошли. Нам нужно идти.

Позади нас разносятся эхо голосов, топот сапог и щелчки оружия. Я вскакиваю на ноги и бросаюсь к шпалерам, но тут позади меня в пол врезается град пуль. Я останавливаюсь, разворачиваюсь и вижу у тоннеля четырех солдат «Картакса» в шлемах с зеркальными защитными щитками на глазах, которые целятся в меня. Возникает безумное желание сбежать, но поблизости нет ни одного укрытия… рядом вообще ничего подходящего нет. Только шпалеры с фасолью, кадки с цветами и бескрайние облака пылающей пыльцы. Я безоружна, промокла до нитки и ранена. Мне негде прятаться.

– Руки вверх! – взводя винтовку, кричит один из солдат.

Я повинуюсь и поднимаю руки, но солдат опускает ствол чуть ниже. Он целится мне в ногу. И хочет подстрелить меня, чтобы я не смогла убежать.

Мне никогда не добраться до Лаклана.

– Не так быстро, – говорит Цзюнь Бэй и щелкает пальцами.

Гул зарождается в основании черепа и проносится по моему телу. А через мгновение солдат падает на землю. Трое оставшихся шокированно смотрят на его тело и отступают назад. В тоннеле раздается эхо голосов и приближающихся шагов.

Цзюнь Бэй склоняет голову, и тут же на земле оказываются двое из оставшихся солдат. Теперь перед нами стоит лишь один.

– Брось оружие, – тихим и спокойным голосом просит она. – Они не мертвы, но я могу это исправить, а еще убить и тебя, если ты не послушаешься.

Я молча перевожу взгляд с солдата на Цзюнь Бэй. Он тоже ее видит, а значит, она, скорее всего, взломала его панель и появилась перед ним в виде трехмерной проекции. Солдат косится на троих сослуживцев и, отбросив оружие в сторону, с поднятыми руками опускается на колени. Голоса в коридоре становятся громче, и в пещеру вбегает несколько генхакеров с винтовками в руках, которые они, скорее всего, отобрали у солдат «Картакса». Замерев у входа, они смотрят на стоящего на коленях солдата, а затем на меня и Цзюнь Бэй.

– Отлично, – говорит Цзюнь Бэй солдату и шагает вперед.

Растворившись в пятне света, она появляется прямо перед ним и склоняет голову вбок. Гул в черепе становится громче, царапая мои чувства. Перед глазами вспыхивают строки кода и данные о входящих сигналах.

Она не просто взламывает панель солдата, а использует ее, чтобы пробраться в сеть «Картакса» и перехватить контроль. Выстрелы стихают, а взрывы прекращаются. Она остановила атаку солдат во всей Энтропии. Солдаты были связаны локальной сетью – здесь другого не позволяет плохой сигнал, – и она в одиночку остановила их за несколько секунд.

С губ срывается тихий вздох. Я знала, что Цзюнь Бэй умнее меня, но теперь поняла, что нас даже нельзя сравнивать. Ее уровень недосягаем. Она обезвредила сотни солдат, используя лишь половину нашего мозга.

Я даже не представляла, что кто-то подобный ей может существовать.

Она моргает, завершая взлом, и поворачивается ко мне:

– Бринк поймет, что я здесь. Не знаю, поможет ли это нам выиграть время или нет, но у нас его в любом случае не так много. Придется бежать.

Я убираю мокрые волосы с лица.

– Хорошо. Я готова.

Цзюнь Бэй оглядывается на генхакеров, которые наблюдали за ней широко раскрытыми от удивления глазами, и указывает на солдата:

– Он полностью в вашем распоряжении.

Она разворачивается и растворяется в пятне света, а через мгновение появляется передо мной. Ее темные волосы от бега развеваются у нее за спиной. Я делаю глубокий вдох и, петляя между шпалерами с фасолью, устремляюсь за ней к дальней стене пещеры, где за пленкой скрывается вход в шахту технического обслуживания. Я отодвигаю ее в сторону и пролезаю под металлической цепью, морщась от раны на ребрах, а затем устремляюсь вверх по изогнутому, темному тоннелю в глубь скалы.

Здесь царит кромешная темнота, воздух холодный и затхлый. Мокрая одежда облепила тело, а с волос стекают струйки по спине. Светодиодов почти не видно из-за манжеты, но Цзюнь Бэй оглядывается на меня, и они разгораются ярче, освещая мне путь.

– Спасибо, – выдыхаю я, чувствуя, как горят легкие.

– Поторопись, – подгоняет она.

Цзюнь Бэй старается держаться на несколько шагов впереди меня и подстегивает меня ускориться. Кажется, мы бежим уже целую вечность, а из-за каменистого пола от моих тонких хлопковых носков остались одни обрывки.

Впереди появляется тусклый свет, и тоннель разветвляется. Со стороны парковки слышно эхо голосов, тянутся клубы дыма и доносится удушающий запах пластика от взрывчатки. Я следую за Цзюнь Бэй в другой коридор, мимо которого мы в прошлый раз пробежали с Коулом. Тело окутывает страх. Если лаборатория Лаклана действительно находится здесь, он может поджидать меня там, чтобы попытаться остановить атаку самостоятельно. А у меня нет никакого оружия. Даже обуви нет. Я измучена, все тело ломит, и в запасе совершенно нет времени.

Но зато со мной Цзюнь Бэй.

Мы доходим до двери в скале. Она толстая, стальная и с множеством заклепок. Рядом находится сканер безопасности, но как только я тянусь к нему, тут же загорается зеленый светодиод. Я не знаю, то ли он распознал мою панель, то ли считал идентификационный номер, то ли его взломала Цзюнь Бэй, но я врезаюсь плечом в металл и заставляю дверь открыться.

Передо мной оказывается маленькая захламленная комната. Здесь так же грязно, как в лаборатории в хижине. Черные лабораторные столы вдоль стен завалены стеклянными пробирками и нанолекарствами. К стенам прикреплены листочки с набросками, заметками и диаграммами генов, а на дальней стене стоит терминал для кодирования, на экране которого крутится символ спутниковой сети «Картакса».

Лаклан стоит за столом в центре комнаты. Он выглядит изможденным и похудевшим, а под его глазами залегли тени. На его предплечье поблескивает хромированная манжета, а перед ним на столешнице лежит тело.

Это девушка с повязкой на обрубке левой руки, которая выглядит в точности как я.

Глава 41

Я перевожу взгляд с Лаклана на девушку. Она без сознания, тело расслаблено, а рот открыт. Предплечье обхватывает темная манжета, похожая на мою. Серые глаза останавливаются на мне, а затем скользят к Цзюнь Бэй, и меня вновь охватывает страх.

Это не марионетка, не трехмерная проекция, сам Лаклан. И он ждал меня с телом, у которого мое лицо, волосы и даже одежда.

Думаю, именно ее рука пришита к моему запястью.

– Дорогая, – говорит он, и его глаза загораются, когда он смотрит на Цзюнь Бэй. – Ты добралась. Я знал, что ты выживешь.

Сердце колотится как сумасшедшее, хотя он даже не обращает на меня внимания. Его взгляд устремлен к трехмерной проекции Цзюнь Бэй, когда она проходит мимо меня в комнату.

– Ты, – рычит она, дрожа от едва сдерживаемой ярости.

Ее одежда такая же мокрая, как и моя, а влажные волосы облепили шею. Зеленые глаза метают кинжалы в Лаклана.

– Что ты сделал со мной?

– Понимаю, ты злишься, – говорит он пугающе спокойным голосом, – но у нас мало времени. Солдаты «Картакса» скоро доберутся до этого тоннеля. Они знают, что ты здесь. Ты не сможешь остановить эту атаку, но тебе нельзя попадаться им в руки.

Я перевожу взгляд с него на девушку на столе. У нее мои кожа, лицо и волосы. Она моя точная копия.

– Кто это? – спрашиваю я.

– Пустышка, – отвечает Лаклан, переведя взгляд на нее.

В его голосе звучат странные нотки, когда он говорит со мной, и кажется, он старается избегать моего взгляда. Это почему-то напоминает мне о стене, за которой прячется Коул, чтобы скрыть боль.

Но с Цзюнь Бэй Лаклан говорит совершенно по-другому.

Он знает, что мы два совершенно разных человека. И именно так он общается с нами. А значит, Лаклан все это время знал, что она жива в моем сознании.

Так какого черта он держал ее там взаперти все это время?

Лаклан проводит пальцами по лицу девушки на столе и убирает волосы со лба. Она моя точная копия, вплоть до бледных шрамов на щеке, которые я получила, упав с дерева возле хижины. Он поднимает взгляд на Цзюнь Бэй:

– Я попросил Регину вырастить это тело, чтобы использовать его для приманки на случай, если в «Картаксе» обнаружили бы тебя во время вспышки. Ее люди бы подменили вас и спрятали бы тебя здесь. Ее мозг не функционирует… оно даже дышит, только с помощью модуля. Но зато ваши ДНК совершенно идентичны, поэтому, когда меня с ней заберут солдаты «Картакса», они не сразу поймут, что это не ты, и перестанут тебя искать. И этого времени тебе хватит на атаку.

Цзюнь Бэй склоняет голову вбок:

– Ты собираешься сдаться?

– Больше нет вариантов, – отвечает он. – Здесь я уже ничем не смогу тебе помочь. А ты воспользуешься терминалом и остановишь запуск протокола «Всемирного потопа». У меня не получилось воспользоваться «Нулевым кодом» без твоей ДНК. Его необходимо активировать через твое тело, как это происходило при расшифровке вакцины. Ты сама его так закодировала, и я не смог переписать его, чтобы запустить без тебя. Ты единственная, кто может остановить происходящее.

Цзюнь Бэй качает головой и проходит в комнату. Ее бедро проходит сквозь угол стола.

– Нет, Лаклан. Мы не станем использовать «Нулевой код», чтобы провести лоботомию всем жителям планеты. Я написала его не для этого. Это подарок, а не оружие.

– Ты не понимаешь, «Картакс» просто уничтожит всех людей на поверхности, – разочарованно говорит он. – Они перепишут «Нулевой код». Они почти отделили его от вакцины. Как только Бринк поймет, для чего он, то тут же отправится на твои поиски, чтобы использовать в собственных целях. Они превратят его в гораздо более ужасное оружие, чем я, станут удерживать тебя в плену, пока не выяснят, как управлять им без твоей ДНК. Я просто хочу стереть гнев, а они превратят людей в куклы. Ты видела, как они относятся к своим тайным агентам. А представь, что будет, когда они смогут изменять сознание всех мирных жителей в бункерах. И твой код позволит им это сделать, дорогая. Пришло время взять на себя ответственность и вернуть себе контроль. Ты должна завладеть своим телом, как и планировалось после расшифровки, но тогда тебя ранили, и мне пришлось оставить тебя в покое, чтобы ты восстановила силы, прежде чем приступить к завершению плана.

Сердце пропускает удар. Регина оказалась права – Лаклан лишь выжидал, пока я вылечусь от сотрясения мозга, чтобы закончить начатое. Но его план оказался не таким, как я ожидала. Он возвращается в «Картакс», чтобы отвлечь их внимание, и думает, что именно мы с Цзюнь Бэй должны остановить атаку.

Все это кажется таким неправильным.

– Этого ты ждешь от нас? – подходя ближе, спрашивает Цзюнь Бэй. – Ты сделал все это – изменил внешность, подавил сознание и присоединил код к вакцине – лишь для того, чтоб стереть гнев?

Лаклан выглядит удивленным.

– Я сделал это ради тебя, Цзюнь Бэй. Разве ты не понимаешь?

Он смотрит на меня, но тут же отводит взгляд, и от этого у меня волосы встают на затылке. Когда Лаклан говорит с Цзюнь Бэй, в его голосе появляется нотка нежности, но она тут же исчезает, когда он говорит со мной. Я прохожу в комнату и смотрю на тело на столе, чувствуя, как меня охватывает замешательство.

– Все должно было произойти совершенно по-другому, – объясняет он. – Я добавил код к процедуре расшифровки вакцины, который должен был вернуть тебе контроль над телом. Но этот мясник исполосовал тебе руку и разрушил весь план, поэтому стены в твоем сознании треснули, а не аккуратно опустились, как планировалось. Я не ожидал, что тебе придется возвращаться с таким трудом.

«Возвращаться», – слово эхом разносится в голове. Значит, после расшифровки в моем теле действительно должна была проснуться Цзюнь Бэй. Но к тому времени она уже очнулась. Она сказала, что пришла в себя на диване Маркуса, после того как он вырезал мой исцеляющий модуль.

– Но зачем ты все это сделал? – покачнувшись, спрашиваю я.

– Мне пришлось спрятать тебя, моя дорогая, – говорит Лаклан, но обращается не ко мне. Он снова разговаривает с Цзюнь Бэй и будто не замечает меня. – Я знал, что солдаты на сигнальной башне погибли случайно, только это привлекло внимание «Картакса», и они собирались отправиться на твои поиски. Но ты решила действовать радикально и стерла слишком много воспоминаний. После этого повредились важные зоны в мозгу, которые пришлось кропотливо восстанавливать. Я пытался удерживать тебя в коме, но на это потребовалось слишком много времени, и твои нейронные связи начали атрофироваться. Твой мозг должен был функционировать, пока ты выздоравливаешь. Вот почему я создал Катарину.

Внутри меня расползается пропасть. Темная, наполненная яростью бездна. И я чувствую, как скатываюсь в нее.

– Что значит… «создал» меня?

– Это не так сложно, как кажется, – говорит Лаклан.

Он наконец поворачивается ко мне, но в его взгляде есть что-то мрачное и угрожающее. Бездна внутри меня становится шире от холода в его глазах.

– Семена стремятся прорасти, сердца биться, а мозговая ткань – думать. Имплант сдерживал сознание Цзюнь Бэй в левой лобной доле, но остальная часть мозга превратилась в беспорядочное месиво нейронных связей, которые требовалось восстановить. Поэтому я переписал их – стер все, что было, и стал ждать. И через два дня ты открыла глаза.

– Ты… ты создал меня, чтобы помочь Цзюнь Бэй восстановиться? – шепчу я.

Кровь течет по рукам, когда я вцепляюсь в металлический стол.

– У меня не осталось выбора, – говорит Лаклан. – Это был единственный способ сохранить ей жизнь.

Я закрываю глаза, когда разум захлестывает буря. Мне хочется упасть на колени и взреветь от боли. Я не эксперимент. Я ничего не значащее лекарство.

Лаклан создал меня, чтобы спасти жизнь Цзюнь Бэй.

– Возникли проблемы с прорезыванием зубов, – продолжает он. – И пришлось заново учить тебя говорить и управлять собственным телом. Но прошло не так много времени, как ты придумала себе прошлое, и появились воспоминания. Когда ты появилась в теле, то нервная система начала восстанавливаться значительно быстрее, но даже так потребовался почти год, чтобы мозг полностью исцелился. Мне пришлось спрятать тебя в хижине посреди леса подальше от шума и людей. Я заблокировал все беспроводные сигналы и отключил твой модуль виртуальной реальности, чтобы это не напрягало хрупкие нейронные связи в твоем мозгу и ускорило процесс восстановления. – С его губ срывается горький смешок. – И когда это наконец произошло, когда я понял, что пришло время вернуть Цзюнь Бэй, мне позвонили из «Картакса». На аргентинском леднике произошла вспышка, которая распространилась с группой туристов, прежде чем их удалось задержать. Я сразу же понял, что это приведет к глобальным последствиям, и через три недели мои опасения оправдались.

Цзюнь Бэй сжимает руки в кулаки, ее лицо побледнело. Она выглядит так, словно шокирована услышанным не меньше меня.

– Так почему ты не пробудил меня? – спрашивает она. – Кэт осталась одна. Она чуть не погибла. Нам было бы намного проще пережить вспышку вместе.

Лаклан качает головой:

– Ты не понимаешь, дорогая. Тебе пришлось бы скрываться от «Картакса» все это время. После написания «Нулевого кода» тебе нельзя попадаться им в руки. Они сделают с тобой то же, что и со мной – завербуют, как одного из своих ученых, – и будут вечно тебя контролировать. Если бы я пробудил тебя, то тебе бы пришлось остаться на поверхности. Я знал, что там будет твориться ад, а ты и так уже многое пережила. За эти два года ты получила бы больше душевных травм, чем за все свое детство. Я не мог пробудить тебя, а потом бросить в охваченном чумой мире.

– Зато смог оставить меня, – говорю я, и мой голос срывается. – И я все это время прожила там.

– Да, – соглашается Лаклан. Он впивается в меня взглядом, и бездна внутри меня с треском расползается шире. – Ты нужна была только для того, чтобы пережить вспышку, и должна была исчезнуть во время расшифровки.

Комната кружится и плывет перед глазами. Я хватаюсь за стену, чтобы удержаться на ногах. Он не собирался пробудить Цзюнь Бэй, чтобы мы вместе делили одно тело. Такого в плане вообще не было. Он создал меня, чтобы помочь ей исцелиться, и больше я не была ему нужна.

Команда, которая не сработала во время расшифровки, не просто вернула бы ей сознание.

Она должна была убить меня. Я должна была умереть.

Я сгибаюсь пополам, хватая ртом воздух. Сердце щемит так, словно его сжали в кулак. Неудивительно, что Лаклан никогда не говорил мне в хижине, что любит меня. Неудивительно, что он никогда не проявлял свою заботу.

Я ничего для него не значила. Просто случайные мысли в чужом теле. Лекарство, которое помогает выжить Цзюнь Бэй.

Лаклан сделал меня своей дочерью и заставил меня полюбить себя только для того, чтобы лучше контролировать меня, а затем вернуть ее.

И всегда знал, что я умру.

– Нет, – срывающимся голосом говорит Цзюнь Бэй. – Как ты можешь так говорить? Ты чудовище! Как ты мог хотеть убить ее?

– Она не настоящий человек, – настаивает Лаклан. – Это твое тело, твой разум. Она лишь заменитель. Я не думал, что тебе будет так тяжело избавиться от нее. Ты переписала весь свой мозг, пока жила в Энтропии. Ты так безжалостно поступила со своим разумом, словно воспринимала его лишь как инструмент. Я думал, ты поймешь.

– Пойму? – выплевывает она. – Ты создал во мне человека, а потом хотел, чтобы я очнулась и убила ее. Ты хоть задумывался о том, насколько ужасным это будет для меня?

– Ты не должна была с ней встречаться, – говорит он. – Она бы исчезла в тот момент, как только бы ты очнулась. У тебя сохранились бы проблески воспоминаний о вспышке, но ты бы решила, что они были твоими, а воспоминания стерлись при расшифровке. Ты должна была просто вернуться в свое тело и завладеть им. Ты ничего бы не почувствовала.

– А зачем ты использовал свою ДНК? – передергивая плечами от отвращения, спрашивает она. – Ты хоть знаешь, насколько это оскорбительно?

– Да, – говорит он. – Но я сделал это специально. Я хотел, чтобы ты как можно быстрее стала собой. А что еще сильнее подстегнет к кодированию, как не желание вновь стать собой? Желание стереть лицо человека, который мучил тебя все детство?

Я перевожу взгляд с Лаклана на Цзюнь Бэй и обратно, не в силах пошевелиться или заговорить. Тело дрожит, а перед глазами то все расплывается, то вновь приобретает очертания. Человек, которого я считала своим отцом – которого любила, – говорит обо мне так, словно я всего лишь пустышка, которую можно использовать в своих целях и выбросить.

– Она – личность! – срываясь, кричит Цзюнь Бэй. – Как ты можешь так говорить?

– Она убожество, – указывая на меня, кричит Лаклан. – Ты должна ненавидеть ее, а не защищать. Ее лицо и мысли порождены моей ДНК. Она простое лекарство, которое уже не приносит пользы. Пришло время вернуть то, что принадлежит тебе, и занять свое законное место в этом мире.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. Каждое слово Лаклана впивается в меня словно лезвие, но боль перерастает в ярость. Этот человек забрал у меня все. Я осматриваю комнату в поисках оружия, но здесь ничего нет – только лабораторное оборудование, полки, забитые бумагами, и баночки с нанолекарствами.

Но в моей панели есть «Коса».

– Время вышло, дорогая, – говорит Лаклан Цзюнь Бэй. – Уже несколько лет к этому все шло, и провал с вакциной лишь подтвердил это. Я подвел «Картакс», подвел человечество. Но я уверен, ты сможешь сделать то, что не удалось мне. Ты наша самая большая надежда на то, чтобы покончить с этой чумой. Может, я и был одним из тех, что создал гентех, но ты порождена ею. Вирус такая же часть тебя, как ДНК в твоих клетках. Мы стоим на пороге нового мира – ты подтолкнула нас к нему, создав «Нулевой код», но я знаю, что ты способна на большее. И теперь пришла пора вступить в бой, Цзюнь Бэй. Тебе нужно воспользоваться этим кодом, чтобы избавиться от гнева.

Я вызываю интерфейс манжеты и ищу файл с «Косой» на панели. Я уже дважды использовала его, но никогда не делала это сознательно. Я даже не знаю, как он называется. В панели сотни папок с алгоритмами Цзюнь Бэй. Я лихорадочно просматриваю их в поисках того, что может навредить Лаклану.

– «Нулевой код» мой, – говорит Цзюнь Бэй. – Я написала его не для того, чтобы стереть гнев, и не стану использовать против воли. Я лучше, чем кто-либо, знаю, каково это, когда тебя лишают выбора.

Выстрелы эхом разносятся по тоннелю. Лаклан напрягается, а затем просовывает руки под безвольное тело девушки. Я все еще не могу отыскать «Косу». А нигде не видно ни пистолета, ни осколка стекла, которые можно было бы использовать.

– Я понимаю твою беспомощность лучше, чем ты думаешь, – говорит он. – Солдаты «Картакса» скоро будут здесь, если я не выйду к ним прямо сейчас. Ты можешь остановить эту атаку, дорогая. Уверен, ты поступишь правильно.

Он поднимает обмякшее тело девушки и идет к двери, но Цзюнь Бэй расплывается и появляется прямо перед ним.

– Что ты имел в виду, сказав, что понимаешь мою беспомощность? – спрашивает она. – Что в «Картаксе» сделали с тобой?

Он не отвечает. А молча стоит перед ней, прижимая тело девушки к груди.

Но Цзюнь Бэй отступает назад, словно испугалась чего-то.

– Почему ты изменил лицо? Ты же родился с рыжими волосами и зелеными глазами.

Печальная улыбка появляется на лице Лаклана.

– Мне пришлось скрыть ДНК, а значит, и изменить свое лицо. Я знал, что в один прекрасный момент ты доберешься до моих генов, и не мог вынести мысли, что ты поймешь, кто я такой. Нам обоим было бы гораздо сложнее перенести то, что они заставляли меня делать. Тебе было легче просто ненавидеть меня и называть монстром, которым я и являюсь. Ты очень похожа на свою мать, Цзюнь Бэй. Но зеленые глаза тебе достались от меня.

Кровь застывает в венах. Цзюнь Бэй так шокирована, что отступает назад, а ее губы дрожат.

– Я сделаю все, что смогу, оказавшись в «Картаксе», – говорит Лаклан, поправляя тело девушки в руках. – Я так горжусь тобой, дочь. И мне уже не терпится посмотреть, кем ты станешь.

Он пристально смотрит на нее поблескивающими глазами, а затем оборачивается ко мне. На мгновение на его лице мелькает что-то похожее на боль, но он тут же отворачивается и выходит в тоннель, унося с собой безжизненное тело девушки.

Стальная дверь лаборатории захлопывается, и Цзюнь Бэй поворачивается ко мне. Ее тело дрожит, а по щекам катятся слезы.

И когда я смотрю на нее сейчас, то замечаю те же черты, что я видела на фотографии, – изгиб нижней губы, линия роста волос, наклон плеч. ДНК Лаклана отразилась и в ее внешности.

Он ее отец. Он наш отец. Мы дети чудовища.

– Нет! – говорит она, и ее голос ломается. – Нет!

– Цзюнь Бэй… – начинаю я, но она хватается руками за волосы, сгибается пополам и кричит.

А у стены взрываются генкиты.

Глава 42

Я падаю на пол и стараюсь забраться под стол. Комната наполняется облаком удушливого черного дыма, а в воздухе летают осколки пластика и стекла. Весь удар пришелся на бок, а рану на ребрах простреливает болью, отчего у меня с губ срывается крик. Натянув футболку на лицо, я кашляю, встаю на четвереньки и пытаюсь отползти подальше.

– Черт. – Цзюнь Бэй с широко открытыми глазами смотрит на меня. Она стоит на коленях рядом со мной, прижав руки ко рту. – Кэт, прости. Я просто сорвалась.

Я кашляю и вдыхаю полные легкие дыма, отчего режет горло.

– Ты могла нас убить.

– Прости, – повторяет она. – Но он оказался моим отцом. То, что он сделал со мной и другими…

– Он и мой отец тоже, – говорю я. – Он всем нам причинил боль. Он монстр, Цзюнь Бэй, но мы остановили его. А теперь должны остановить протокол «Всемирного потопа».

Она кивает с все еще широко открытыми глазами:

– Ты права. Вставай… нам нужно поторопиться.

Она выпрямляется и размытым облаком перемещается к терминалу. Я хватаюсь за стол и поднимаюсь на ноги. Ребра болят, а глаза слезятся от дыма, окутавшего комнату.

– Бринк не станет долго ждать, когда узнает, что Лаклан и мы в его руках, – говорит Цзюнь Бэй, закатывая рукава толстовки до локтей. – Нам придется работать очень быстро. Думаю, я смогу приостановить атаку на достаточное время, чтобы сообщение дошло до бункеров.

Кашляя, я спешу через комнату к терминалу и прижимаю к нему чип памяти, который мне дал Дакс. Перед глазами вспыхивает интерфейс, а затем карта мира, на которой подсвечиваются бункеры, дроны и поселки выживших на поверхности. Я вижу все данные исследовательского отдела «Картакса» – файлы и папки с кодовыми названиями проектов. «Гидра». «Проект Заратустра». «Близнецы». Мы попали на один из серверов «Картакса».

– Я остановлю дронов, которые контролируют облака трифаз, – говорит Цзюнь Бэй, и ее глаза стекленеют.

Я чувствую ее шепот в голове, когда она погружается в память панели. Перед глазами появляются алгоритмы, которые я писала, когда работала с «Небесами» вместе с дюжиной отрывков ее кодов, которые мне не знакомы. Она сплетает их вместе в новый вирус.

Но как только она собирается запустить его, экран терминала чернеет. Она разрывает VR-сеанс.

– Что случилось?

– Не знаю. – Я все еще прижимаю к экрану чип памяти Дакса. Силовые кабели позади терминала целы, а он сам работает, но почему-то не пускает нас больше в сеть «Картакса».

– Ты думала, что все будет так просто?

Я оборачиваюсь. Рыжеволосый мужчина стоит на обломках взорванных генкитов и, скрестив руки на груди, смотрит на меня с удивленным выражением лица.

Бринк.

Лидер «Картакса» пересекает комнату, аккуратно обходя металлический стол в центре. Он переводит оценивающий взгляд с меня на Цзюнь Бэй.

– Так и думал, что девушка на руках Лаклана не та, которую мы искали. Поэтому мне захотелось прийти и посмотреть, что же в тебе такого особенного. И теперь я начинаю понимать.

Пальцы сжимаются в кулак вокруг чипа памяти, который дал мне Дакс. Видимо, Бринк с помощью него как-то выследил нас.

Он опускает взгляд на мою руку, и с его губ срывается фырканье.

– Не стоит брать чипы памяти у людей, которым не доверяете, девочки. Оказалось, очень легко найти рычаги давления на Крика. У нас есть и другие копии Леобена, не такие особенные, как он, но нам бы хватило и их. Стоило об этом рассказать Даксу, и он быстро согласился сотрудничать с нами. Его учетные данные не помогут вам попасть в сеть, к тому же я добавил несколько уровней защиты, которые даже Мато не смог взломать при тестировании. Ты проиграла.

Я хватаюсь за край терминала и сжимаю руку в кулак, пока чип памяти не врезается в ладонь. Не понимаю, как я могла оказаться такой глупой. Мне не стоило доверять Даксу. Теперь у нас не осталось шансов остановить происходящее.

– Вы должны остановить протокол «Всемирного потопа», Бринк, – говорит Цзюнь Бэй. – Мы хотели сделать лишь это. Вы не можете убить всех людей на поверхности – это не поможет.

– Нам необходимо сохранить вакцину, – возражает Бринк.

– Забудьте о вакцине, – говорю я. – Она безнадежна. Даже Лаклан признал это. Она не спасет нас. Если у нас и есть будущее, то оно зависит от генетиков и людей, которые способны мыслить за пределами ДНК. Это единственный способ победить чуму.

– Ты так уверенно говоришь об этом, – переводя взгляд с меня на Цзюнь Бэй, говорит Бринк. – Но при этом забываешь, что именно наши системы и протоколы безопасности поддерживали жизнь тех человек последние два года. А генхакеры на поверхности дохли как мухи. Они несут хаос там, где мы даем спокойствие. Может, нам потребуется какое-то время, чтобы победить вирус, но, уверяю тебя, мы это сделаем. К сожалению, многие из вас отказываются понимать это и присоединяться к нам.

– Мирные жители бункеров заслуживают право голоса в этом вопросе, – говорит Цзюнь Бэй. – Она расплывается в пятно света и появляется перед ним. – Вы не можете постоянно держать их в неведении. Они должны иметь право принимать собственные решения в чем-то столь серьезном, как протокол «Всемирного потопа».

Бринк склоняет голову в сторону:

– Мирные жители? Мы заботились о них и кормили их два года. Мы защитили их и спасли от вируса. Они больше не мирные жители. Сейчас они принадлежат «Картаксу», и у нас не демократия. Мы щит. Единственные, кто стоит между человечеством и вымиранием. Мне бы хотелось, чтобы вы вдвоем присоединились к нам, но у вас будет не так много времени, чтоб сделать свой выбор. Я запущу «Косу» через десять минут. Этого времени будет достаточно, чтоб добраться до одного из наших грузовиков здесь. В «Картаксе» ты займешь свое место рядом с отцом. Предлагаю тебе подумать об этом.

Его трехмерная проекция мерцает и исчезает. Я прислоняюсь к терминалу и закрываю глаза, выпуская чип памяти из рук.

– Черт возьми, – бормочу я. – Что, черт возьми, нам теперь делать?

Я открываю глаза, ожидая увидеть вспышку злости на лице Цзюнь Бэй.

Но она улыбается.

Я видела ее такой счастливой лишь на рисунках Коула. Ее глаза просто сияют от волнения.

– Когда в лаборатории ты угрожала убить Бринка через сигнал коммуникатора, то говорила всерьез? – спрашивает она.

Я выпрямляюсь.

– Нет, конечно. Это невозможно.

– Я тоже так думала, – говорит Цзюнь Бэй. – Но это так напугало его, что он, по словам Мато, заблокировал все сигналы и перестал выходить на связь. И это вызвало мое любопытство. Зачем ему прятаться, если он считал это невозможным?

Во мне загорается искорка надежды:

– Что ты хочешь этим сказать?

Ее улыбка становится шире:

– Я никогда раньше не пыталась взломать чью-то панель через сигнал коммуникатора. И даже не понимала, как это делать. Но он не зря боялся. Система связи «Картакса» не так безопасна, как ему кажется.

– Ты хочешь сказать, что убила его?

– Нет, – говорит она и смеется, запрокинув голову. – Я бы не смогла, даже если бы захотела. Он установил алгоритм, который защитит его от «Косы». Вот почему он считал, что может без опаски связаться с нами. Но ему следовало все хорошенько обдумать, прежде чем так рисковать. Потому что я получила от него это.

Она поднимает руку, и над ее ладонью начинает медленно вращаться идентификационная карточка Бринка. В ней содержится та же информация, что и в чипе памяти, который дал нам Дакс.

Цзюнь Бэй только что взломала лидера «Картакса» и украла его учетные данные.

– Черт возьми, – выдыхаю я.

– Вперед, – все еще улыбаясь, говорит она. А затем пересекает комнату и подходит к терминалу. – Это становится все интереснее.

Я прижимаю руку к экрану, на котором тут же вспыхивает окно с логином и паролем. Глаза Цзюнь Бэй стекленеют, и она вбивает учетные данные в систему. Перед глазами снова разворачивается интерфейс сервера, который мы видели раньше, но теперь я вижу намного больше данных – каждый файл, каждый архив, каждую запись. Есть отдельные протоколы доступа для мирных жителей в бункерах. Для спутников. Для шлюзов.

С помощью учетной записи Бринка мы получили доступ ко всему «Картаксу».

– Нам не понадобится много времени, – подходя к терминалу, говорит Цзюнь Бэй.

Я чувствую, как ее сознание проникает в интерфейс и выискивает военные серверы. Она одной командой отменяет запуск протокола «Всемирного потопа». Теперь нет необходимости отдельно взламывать беспилотники или панели солдат. Бринк обладал огромным влиянием. Его учетные данные позволяют нам в мгновение ока менять целые структуры в системах «Картакса».

– Я собираюсь разослать всем исправленную вакцину, – говорит она.

Я следую за ней и проскальзываю в серверы «Картакса». Я знаю их архитектуру, потому что взламывала их бесчисленное количество раз, но никогда не видела все так ясно, как сейчас. Цзюнь Бэй просматривает файлы научного отдела и находит измененную вакцину, а затем отправляет ее на панели всех людей через спутники. Я делаю примерно то же самое, только на военных серверах, пролистывая базы данных и кучу файлов в поисках оружия, которого у них не должно быть.

Оно спрятано в скрытой папке, которую мне прекрасно видно благодаря учетным данным Бринка. «Коса». Одна команда – и файл стерт.

– Умно, – бормочет Цзюнь Бэй. – Я отправила всем исправленную вакцину. Мы почти закончили. Осталось лишь уничтожить Бринка.

– Но как?

Она снова улыбается мне, а ее зеленые глаза сияют.

– Я изменила его учетные данные, и это остановит его на несколько часов. Но, думаю, потом это уже не будет иметь большого значения. Я только что отправила это на каждый экран в каждом бункере и настроила на беспрерывный повтор в течение суток.

В воздухе передо мной появляется видеоролик. Это VR-запись, сохраненная со зрительного модуля. На ней Цзюнь Бэй разговаривает с Бринком, стоящим рядом с терминалом. Она говорит ему, что мирные жители заслуживают лучшего лидера, чем он, и должны иметь право принимать собственные решения.

А он отвечает, что они уже не мирные жители. Что они принадлежат «Картаксу».

– Черт, – выдыхаю я. – Ты сделала это. Ты действительно сделала это.

– Мы сделали это, – поправляет она и расплывается в улыбке, а прядь волос скользит по ее лбу. – Мы с тобой прекрасные партнеры по кодированию, Катарина. Как бы мне хотелось тебя обнять.

Я улыбаюсь и пытаюсь оторвать руку от терминала, чтобы прикоснуться к ней, хотя и знаю, что это не получится сделать. Но моя рука не двигается. Я пытаюсь снова, но мышцы словно застыли.

Я вообще не могу пошевелиться.

– Что ты делаешь? Я не могу пошевелить рукой.

– Я еще не закончила, – говорит она. – Возможно, это последний раз, когда у меня есть доступ к системам «Картакса» на таком уровне. И я не могу это просто так оставить.

Страх поднимается во мне.

– О чем ты? Мы сделали то, ради чего пришли сюда. Мы остановили атаку. Мы даже уничтожили Бринка.

Она отбрасывает прядь волос с глаз.

– Да, но они не остановятся. И вскоре появится еще один Бринк. Ты правда думаешь, что «Картакс» с легкостью откажется от такой власти? Неужели веришь, что они позволят мирным жителям выйти из бункеров и вернут им полный контроль над панелями?

Ее голос звучит все резче, и меня начинают одолевать сомнения. Конечно, я не верю, что «Картакс» так легко сдастся. Вспышка дала им доступ к панелям всех мирных жителей. И Бринк не единственный, кто читает их своей собственностью. В «Картаксе» ни за что не уступят свою власть из-за одной атаки.

Но я не представляю, как Цзюнь Бэй планирует остановить их навсегда.

– Я пережила всего несколько вспышек, но увиденное уже оставило шрам в моей душе, – поворачиваясь, говорит она. – Вспышка – это открытая рана на теле человечества, которая никогда не закроется. Как мы можем исцелиться и шагнуть в светлое будущее после того, что мы делали, чтобы выжить?

Я снова пытаюсь поднять руку с терминала, но она все еще не шевелится.

– Люди сильны духом, – говорю я. – Мы найдем другой способ. Разорви соединение, Цзюнь Бэй. Отпусти меня.

Она качает головой:

– Нет. Мне необходимо это сделать. Теперь я понимаю это. Меня всегда раньше удивляло, зачем Лаклан стирал наши воспоминания об экспериментах. Я думала, что он делал это для того, чтоб контролировать нас. Но на самом деле это не так – он делал это, чтобы мы могли жить дальше. Лаклан знал, что, перенеся столько боли и страданий, мы начнем поддаваться и потеряемся в них. И сейчас страдания, которые принесла эта вспышка, влияют на всех нас – мы пережили то, что нам не было суждено испытать, мы убивали… мы ели друг друга. Как мы сможем жить дальше?

Меня охватывает страх.

– Цзюнь Бэй… что бы ты ни пыталась сделать, остановись. Мы найдем способ преодолеть это. Мы не можем переписать человечество.

– Знаю, – отстраненным голосом отвечает она. – И я не хочу ничего переписывать. Я просто хочу избавить людей от боли.

Страх режет меня изнутри. Она полностью контролирует мое тело. Я не могу пошевелиться, а панель не отзывается на мои мысли. Все, что я могу, – это говорить, дышать и с ужасом наблюдать, как Цзюнь Бэй расхаживает по комнате.

– Пожалуйста, Цзюнь Бэй. Что бы ты ни задумала…

– Мир на грани выживания, – игнорируя меня, продолжает она. – Бринк от отчаяния чуть не убил миллионы людей – и это с нами сделала чума. Это не просто гнев. Это годы страданий, нависших над нами. И не думаю, что мы сможем ужиться вместе, если не сотрем их. Я не могу подарить людям дар бессмертия, если они будут с ужасом ждать новой вспышки. Какими мы тогда станем? Нас навсегда поглотят ярость и жестокость. Нас ждет светлое будущее, но сначала мы должны избавиться от прошлого.

Ее глаза стекленеют, а экран терминала вспыхивает. Она связывается со спутниками, но не запускает «Нулевой код». Я не знаю, что она делает и какие команды отправляет. Я не могу пошевелиться, а панель и манжета не откликаются.

Ее губы начинают беззвучно двигаться, а перед моими глазами вспыхивают строки кода – команды, взятые из файлов, которые хранились в нашей панели. И передо мной появляется то, что очень напоминает подавитель памяти.

Нет, он не подавит, а создаст химическое вещество, которое сотрет воспоминания. Вот как она хочет избавить человечество от страданий вспышки.

Она собирается стереть все, что случилось за это время.

– Нет! – выдыхаю я, сражаясь с ней за контроль над телом. – Цзюнь Бэй, послушай меня! Ты не можешь этого сделать. Ты не можешь стереть их воспоминания.

– Они страдают, – говорит она, не разрывая сеанса. – Я не сотру больше, чем нужно. Только вспышку… только страдания. Как только они исчезнут, мы сможем снова двигаться вперед. Сможем изменить этот мир. Вернуться к тому, что было до вспышки.

Голос Цзюнь Бэй звучит громко и уверенно. Мне кажется, что я вижу ее впервые. Сейчас перед терминалом стоит дочь Лаклана, делая выбор за все человечество. Ее лоб морщится, и океан снова захлестывает буря. Она раздробила свое сознание. Не знаю, сколько граней она удерживает, но это напоминает ураган. Перед глазами мелькают текстовые сообщения со спутников. Учетные данные Бринка скользят мимо каждого уровня защиты, словно лезвие.

Она отправляет код, стирающий воспоминания, на каждую панель в мире.

– Прекрати! – кричу я. – Это неправильно. Разве ты не понимаешь, что делаешь?

Но она не слушает меня. Нужно как-то остановить ее. Я закрываю глаза и пытаюсь сосредоточиться, пытаюсь оторвать руку от терминала, но она не двигается. Я пытаюсь добраться до панели, но она скрыта. У меня нет доступа к моим файлам, вирусам и манжете. Я даже не могу отправить команду.

Она приподнимает бровь:

– Думаешь, сможешь со мной сразиться?

– Я часть тебя, Цзюнь Бэй, – говорю я. – И знаю, что на самом деле ты не хочешь этого делать.

Она смотрит на меня непреклонно и равнодушно.

– Ты ничего обо мне не знаешь.

В тоннеле разносится эхо шагов. Цзюнь Бэй сбивается, а я тут же сосредотачиваюсь на панели, пытаясь сломать ее контроль. И у меня почти выходит. Мне удается приостановить ее атаку, и коды замирают у меня перед глазами, но у меня не получается сосредоточиться достаточно сильно, чтобы остановить ее.

– Кэт? – доносится снаружи голос, и в дверь, пошатываясь, протискивается мужчина.

Коул.

Его лицо покрыто пеплом, а кровь из порезов заливает плечи, руки и шею. На его штанах чуть выше колена расползается мокрое, темное пятно от крови. В него стреляли. Он хватается за стену, чтобы не упасть, и неуверенно осматривает комнату.

Как только он замечает Цзюнь Бэй, его лицо бледнеет.

– К-Коул, – выдыхаю я, прилагая все силы, чтобы заговорить.

Цзюнь Бэй яростно сражается со мной за мое дыхание и полный контроль над телом. Она обрушивается на меня словно волна и впивается в мой разум. Я уже чувствую, как утекают крупицы моего контроля.

Коул моргает, а затем переводит взгляд с нее на меня и обратно, сжимая пистолет в руках.

– Цзюнь Бэй? – Его голос срывается. – Ты жива?

– Коул, ты должен выстрелить в меня, – выдыхаю я, с трудом выдавливая слова. – Она пытается стереть воспоминания людей. Я больше не могу ее сдерживать.

Он морщится и снова оглядывает лабораторию.

– Я пришел сюда… сюда… – Он в замешательстве замолкает.

Должно быть, код, стирающий воспоминания, уже запущен. И у нас есть не так много времени.

– Пожалуйста, Коул! – кричу я. – Ты должен это сделать! Выстрели в меня, пожалуйста!

Его палец сжимает курок, но что-то мелькает в его глазах, и я с болезненной ясностью понимаю, что он этого не сделает. Он вообще не понимает, что происходит.

– Пожалуйста! – молю я. – Ты должен остановить меня!

Но он лишь молча переводит взгляд с меня на Цзюнь Бэй и обратно. И от этого что-то разрастается внутри. Та пропасть, которая появилась, когда Лаклан рассказал правду о том, почему создал меня. Но тогда я не упала в нее, а сейчас уже еле балансирую на краю, когда взгляд Коула скользит по мне.

Он смотрит на меня как на незнакомку.

– Кто ты такая? – шепчет он.

– Нет! – вскрикиваю я.

Бездна с ревом вжимает меня в свои объятия, окутывая сердце тьмой. Я с яростью борюсь за контроль с Цзюнь Бэй, бешено молотя ее сознание.

– Он уже не помнит, кто ты, – подходя ко мне, бормочет она. – Код запущен… и он уже съел последние несколько недель вспышки. А он знает тебя не так уж и долго.

– Нет. – Мои слова сливаются с рыданиями, а тело дрожит. – Пожалуйста, Коул… ты должен вспомнить меня!

Но я все вижу по его глазам, когда он переводит взгляд с меня на Цзюнь Бэй. Он совершенно не знает меня. И не узнает. Он любил меня. Говорил, что хочет сбежать со мной. И какими бы запутанными ни были наши отношения, они существовали.

А теперь исчезли.

Цзюнь Бэй забрала его у меня, как я забрала его у нее.

– А ведь именно Коул подсказал мне эту идею, – склонившись над терминалом, говорит Цзюнь Бэй. – Он собирался стереть мою панель, чтобы я не убивала людей. А еще сказал, что иногда воспоминания не стоят той боли, которую они несут. Он прав, и ты это знаешь. Люди не смогли бы оставить позади столько страданий и боли. Если бы мы не забыли о них сейчас, нам понадобились бы столетия, чтобы пережить последствия вспышки.

Еще одно рыдание сотрясает мое тело, и я качаю головой.

– Значит, мы потратим на это столетия, – молю я. – Пожалуйста, Цзюнь Бэй, я знаю, что ты не хочешь этого делать. Ты же слышала Лаклана – ты должна спасти нас, а не контролировать, как он или Бринк.

На мгновение ее взгляд встречается с моим, а сознание проясняется. Я знаю, что она чувствует меня так же хорошо, как и я ее, несмотря на стену между нами. Она в отчаянии и обижена, растерянна и предана. Но она не чудовище и знает, что поступает неправильно. Цзюнь Бэй, как и я, чувствует ужас. Только я позволила этому чувству поглотить меня и утащить в бездну.

Меня ужасает то, что с ней сделали. Что люди считали ее силу порождением тьмы и не замечали даров, которые она им преподносила, вместо этого пытаясь контролировать ее. Что человек, который годами мучил ее, каким-то образом заставил полюбить себя.

Ее контроль над телом слегка ослабевает, и я падаю на четвереньки, пытаясь восстановить дыхание. Коул подходит ближе, и я чувствую, как от этого напрягается Цзюнь Бэй. Она не собирается останавливаться. Она слишком рассерженна. А возможно, в чем-то и права. Возможно, человечество слишком истерзано, чтобы начать жить дальше, и слишком чудовищно, чтобы обрести бессмертие. Возможно, нам нужно поменять свою точку зрения и отказаться от прошлого, стереть из ДНК наследие нашей жестокой истории.

Но я не стану тем, кто это сделает.

Не стану оружием, от которого пострадают миллиарды людей. Я хватаю один из кабелей, тянущихся вдоль стены, и выдергиваю его из терминала. Он искрится и щелкает от электричества, когда я подтягиваю его к себе ближе. Цзюнь Бэй это замечает и с рычанием борется за контроль.

Но уже слишком поздно.

– Мне жаль, – говорю я им обоим, а затем прижимаю искрящийся кабель к разъему в задней части черепа.

Глава 43

Тьма медленно выпускает меня из объятий. Единственная искорка света превращается в тлеющий уголек, а затем расцветает и приумножается в темном городе моего разума. Чувства постепенно возвращаются ко мне – тихие звуки, дуновение ветра на коже, ровный стук моего сердца в груди.

Я проснулась. Я жива. Мысль взлетает ввысь, словно стая птиц. До меня доносится чье-то тяжелое дыхание. Нет, не чье-то, а мое, потому что с каждым вдохом ребра простреливает боль. Надо мной колышется черная ткань, а горячий воздух пустыни царапает сухие губы. Я лежу на раскладушке в незнакомом месте. Осознав это, тут же пытаюсь сесть, но мир наполняют серебряные искры.

– Полегче, полегче.

Перед глазами появляется лицо девушки. Гладкая смуглая кожа с тонкими полосами на шее, как у фарфоровой куклы. Хакер с рынка. Рэйн.

Я поднимаю голову и оглядываюсь по сторонам. Я лежу на раскладушке в тканевой медицинской палатке посреди раненых и перевязанных генхакеров и солдат. Створки шатра открыты, и через них залетают далекие крики голубей и обжигающий, сухой воздух пустыни. Что-то обмотано вокруг головы. Это пластиковая повязка, скрывающая большую часть моего лица. Я поднимаю руки, чтобы прикоснуться к ней, но Рэйн хватает меня за запястье, скользя пальцами по манжете.

– На твоем месте я бы не стала этого делать, – говорит она. – Твое лицо на всех экранах.

Я пытаюсь сесть, но перед глазами все плывет, а к горлу подкатывает тошнота, но стоит отдышаться, и мне удается выпрямиться и даже свесить ноги с кровати. В углу палатки установлен экран, на котором виднеется лицо Новак. Рядом с ней проигрываются видеоролики – кобальтовые облака трифаз, беспилотники, парящие над городами по всему миру. В одном из них снято, как Лаклана ведут по тоннелям Энтропии с девушкой на руках. Она без сознания, и у нее мое лицо.

– Ты очень долго не приходила в себя, – говорит Рэйн. – Примерно дня два. И я периодически проверяла тебя.

– Что случилось?

В мыслях полная сумятица и бардак. Я помню взлом, электрический кабель и темноту, которая последовала за ударом. Я поднимаю руку к затылку, чтобы проверить, насколько большая рана, но поверх разъема приклеена марлевая повязка.

– Ты сходила с ума от боли, – говорит Рэйн. – Потребовалось несколько человек, чтобы стабилизировать тебя. Мы решили, что будет лучше, если ты спрячешься. Сейчас опасно высовываться.

– Что происходит?

– Ну, у нас есть вакцина, – говорит она. – Правда, никто не знает, сколько она продержится – вирус перекинулся на птиц, – но, судя по всему, людям код помогает. Вот только это останавливает людей в бункерах от восстания. И даже были нападения с обеих сторон. Все говорят, что грядет война. Некоторые люди считают, что это дело рук генхакеров, а кто-то винит «Картакс». И больше никто никому не доверяет, особенно после стирания.

– С-стирания? – кашляя, переспрашиваю я.

Горло пересохло от сухого воздуха, и мой голос дрожит от усилий, которые требуются, чтобы заговорить.

Рэйн тянется к фляге, стоящей возле койки, и отвинчивает крышку.

– Не переживай сильно, если не сможешь вспомнить ничего из того, что случилось за последние несколько месяцев, – говорит Рэйн. – Никто не может. Не знаю, чьих это рук дело, но все, у кого стоит панель в руке, осознали, что не так хорошо контролировали ее, как они считали.

Я медленно выдыхаю, стараясь разогнать туман в голове. Мои воспоминания не пострадали, но, кажется, не стоит говорит об этом Рэйн.

– Где мы? – вместо этого спрашиваю я.

– В зоне амнистии, – отвечает Рэйн. – В часе езды от Энтропии. – Она кладет мне в руку черный чип памяти. – Это даст тебе доступ к панели управления «Комоксом», который стоит на краю лагеря. На твоем месте я бы где-нибудь спряталась. Ты не сможешь носить эту повязку вечно.

– Спасибо, – благодарю я, сжимая чип в ладони и пытаясь собраться с мыслями. – Почему ты помогаешь мне?

На лице Рэйн появляется грустная улыбка.

– Я задолжала твоей матери одну услугу, которую не успела вернуть до ее смерти.

Слова тяжелым грузом обрушиваются на меня. Я сжимаю руки в кулаки и пытаюсь унять боль, которая разрастается во мне при упоминании смерти Регины. У меня почти не было времени узнать ее получше. Я бы многому могла у нее научиться, но оказалась недостаточно быстрой и сильной, чтобы спасти ее.

Но я не позволю подобному повториться вновь.

Я снова перевожу взгляд на экран. Там показывают, как стая голубей парит над пустыней, оставляя после себя след из перьев. Вирус все еще неуправляем, и теперь у него есть миллионы новых хозяев. Не знаю, сколько еще у нас есть в запасе времени, пока он мутирует и вновь перекинется на людей.

– Рэйн, – зову я. – А кто создал эту разновидность голубей?

Она смотрит на экран.

– Они эволюционировали сами из другой разновидности. По крайней мере, так говорят люди. Я сама создала несколько стай, но мои были не такими прекрасными, как эти.

– А у всех голубей есть панели?

Она недоуменно смотрит на меня:

– Ни у кого из них нет панелей. Это же птицы, а не люди.

– Точно, – соглашаюсь я, сжимая в руке чип памяти.

Я собираюсь с силами и поднимаюсь на ноги, борясь с волной головокружения.

– Не понимаю, что за бред мне пришел в голову. Еще раз спасибо за помощь.

Она встает рядом со мной и натянуто улыбается:

– Удачи.

Я неуклюже и медленно плетусь между кроватями в палатке, а затем подныриваю под откидные створки и выхожу на улицу. Солнечный свет ослепляет меня, и зрительному модулю требуется целая секунда, чтобы отреагировать и показать лагерь.

На покрытой травой равнине стоит с десяток медицинских тентов и маленьких палаток, окруженных неровным кругом из автомобилей и грузовиков. То туда, то сюда снуют группы по двое или по трое человек. Здесь есть и генхакеры, и те, кто напоминает солдат «Картакса», только без шлемов с зеркальными защитными щитками и без брони. На них черные майки и брюки, а многие перебинтованы и выглядят потрясенными. Нет ни намека на оружие и нет ни одного дрона в небе. Вдалеке кружит голубиная стая, сливаясь в черно-кобальтовое облако.

Я выпускаю импульс из манжеты, и он проносится по лагерю. Он подсвечивает панели сотен людей, транспортные средства и гудящие генкиты в медицинских палатках. Каждое беспроводное соединение в радиусе полутора километров загорается у меня перед глазами, а манжета только и ждет, когда я примусь их взламывать и контролировать.

Включая голубей, которые парят в небе.

Кто-то вживил им панели. Кто-то создал их. А затем отпустил на волю, и теперь птицы разлетаются по миру и создают новые стаи на каждом континенте. И это повторяется снова и снова.

А ведь голуби разносят мутировавший штамм вируса, который сопротивляется вакцине.

Я выныриваю из интерфейса манжеты и отворачиваюсь от стаи, а затем осматриваю лагерь, выискивая «Комокс». Мой взгляд скользит по потрепанным грузовикам и автомобилям, пока не натыкается на черную машину с плохо прикрепленными солнечными батареями на крыше.

На капоте джипа сидит Коул с повязкой на плече. Он с хмурым видом осматривает лагерь. Девушка в бейсболке идет к нему сквозь толпу, с двумя тарелками риса. Анна. Она что-то говорит ему, а затем ставит тарелки на капот и усаживается рядом.

Я невольно прикасаюсь к повязке, которая скрывает мое лицо. Она прячет щеку, лоб и большую часть носа, но оба глаза открыты. Коул поднимает одну из тарелок, пока Анна скользит взглядом по палаткам и останавливается на мне. В ее глазах нет и вспышки узнавания. Я вся покрыта синяками и бинтами, но на моей футболке все еще красуется кальмар.

Но она меня не помнит.

Как и Коул. Он слегка передвигается на капоте и набирает на вилку рис. Я еще мгновение наблюдаю за ними, а затем заставляю себя развернуться и уйти. Протиснувшись между машинами, я добираюсь до окраины лагеря, где стоит «Комокс». Мои шаги становятся все увереннее, но контроль над телом еще не так силен. В каждом моем движении есть небольшие просчеты. Ноги слегка волочатся по земле, пальцы ударяют по лицу, когда я пытаюсь убрать волосы за ухо. Знаю, со временем это пройдет, но мне все равно немного неуютно в собственном теле.

Я прижимаю чип памяти к манжете, как только приближаюсь к «Комоксу». Дверь с шипением открывается, а трап опускается. Грузовой отсек выглядит пустым. Здесь нет ни оружия, ни оборудования. Хотя они мне и не нужны. Я сбежала из лаборатории, когда у меня вообще ничего не было. Я пережила все, что этот кошмарный мир подкинул мне с небольшим рюкзаком за спиной и панелью в руке.

Я поднимаюсь по трапу «Комокса», пересекаю грузовой отсек и захожу в кабину. Здесь чисто и пусто. Я опускаюсь на кресло пилота и, сосредоточившись на приборной панели, включаю автопилот. Дверь с шипением закрывается, а винты запускаются, посылая по лагерю порывы ветра. Когда «Комокс» отрывается от земли, Коул поднимает голову и ставит тарелку на капот, а его глаза сужаются. Медицинские тенты хлопают от ветра, а трава прижимается к земле.

Коул спрыгивает с капота и смотрит на меня. Он не знает, кто я, но скоро это изменится. Что-то внутри меня слабо отзывается в ответ на его взгляд. И я защищаюсь от этого стеной в своем сознании.

Я разворачиваю «Комокс» на север и направляюсь к городу на горе. Через несколько минут я уже оказываюсь над границей блестящего остротрава. Вокруг нее по песку тянутся черные полосы, выжженные облаками трифаз. Половина зданий на склоне горы обуглена и дымится, а от зеленых насаждений и полей почти ничего не осталось. Я облетаю гору и направляю «Комокс» к открытым створкам крыши атриума.

Голуби парят в небе, но я меняю управление манжетой и отталкиваю их подальше от квадрокоптера. «Комокс» наклоняется, и я спускаюсь в атриум. Когда я приземляюсь посреди парка, ветер от винтов поднимает в воздух листья и пепел. Из дверей в коридоры выходят генхакеры. Трап опускается на землю, и они идут через обугленный, усыпанный камнями парк. Их сотни. Смуглая кожа. Яркие сверкающие глаза. Это выжившие жители Энтропии, которые отказались покидать свои дома. Они доходят до травы. Низкие и высокие, а чьи-то движения отточены алгоритмами на имплантах. Я вступаю на трап и поднимаю руки к пластиковой повязке на лице, подцепляя ее за края и отклеивая от кожи. Как только она слетает, в толпе раздаются недоуменные шепотки.

Я осматриваю толпу.

– Однажды «Картакс» чуть не уничтожил нас, – громко говорю я. – И они попытаются сделать это снова. У них больше солдат и оружия, но нам не стоит их бояться. Мы сильнее, чем они, и умнее. Мы те, благодаря кому человечество движется вперед. Этот мир должны контролировать мы, и я здесь, чтобы добиться этого. Если вы последуете за мной, я дам вам все, о чем вы когда-либо мечтали. Разрешу изменять себя так, как вы этого захотите. Присоединяйтесь ко мне, и я подарю вам бессмертие.

Над толпой в атриуме скользят тени голубей. Все больше людей выходят из дверей и выглядывают на балконы. Они изранены, растеряны, а их город чуть не сгорел, но я вижу стальной блеск в их глазах. Они знают, что вирус не единственная наша угроза. Грядет война между «Картаксом» и генхакерами, между свободой и тотальным контролем. И я начинаю понимать, на что Лаклан намекал мне и почему так старался спрятать меня. Он готовил меня к войне, о которой давно знал.

Нас ждет счастливое будущее… в котором мы сможем жить вечно. Но нам придется за него сражаться.

– Меня зовут Цзюнь Бэй, – глядя на толпу, говорю я. – И я пришла сюда, чтобы завершить начатое.

Благодарности

Так много людей сделали мой дебютный год по-настоящему… взрывным! Я не смогу перечислить их всех, но хочу сказать огромное спасибо моим редакторам Саре МакКейб и Тигу Уоллесу. Ваши видение, понимание, поддержка, наставления и терпение превратили эту непростую книгу в то, чем я действительно горжусь. Мне так повезло, что я работаю с вами. Спасибо моим корректорам – Венди Шекспир, Софи Нельсон и Маркусу Флетчеру. Вы просто великолепны, и если остались какие-то ошибки в этом тексте, то они мои. Спасибо команде Simon Pulse, а особенно Лизе Абрамс, Маре Анастас, Николь Руссо, Сэму Бенсону, Элизабет Мимс, Саре Берко, Кэтлин Суини, Алиссе Нигро, Кристиану Вега, Анне Ярзаб, Даниэлю Финнегану, Челси Морган, Кристине Пекорал и ее команде, а еще Бену Хорслену, Франческе Доу, Харриет Венн, Эллен Грейди и Зои Бехара из Penguin Random House Children’s за вашу постоянную поддержку. Вы сделали мои мечты реальностью. Спасибо ДонВон Сону – я не могла бы найти более прекрасного агента или друга. Спасибо команде HMLA и #TeamDongWon – вы все просто невероятные. Спасибо Каспиану Деннису и Хизер Барор-Шапиро, что помогли рассказать об этой книге всему миру. Спасибо Майклу Преветту за то, что он сделал столько невероятного для этой книги. Спасибо Бреку и Винсенту за их видение и поддержку.

Спасибо настоящей королеве, Регине Флэт, за эту невероятную обложку и за то, что позволила мне использовать свое имя. Спасибо Яну Белецкому за потрясающий обрез. Спасибо прекрасным продавцам в книжных магазинах, с которыми я встречалась и с которыми еще предстоит встретиться, за вашу страсть и самоотдачу. Спасибо Кристен и Лен из Tattered Cover за то, что заставили меня почувствовать себя звездой (я все еще ношу ту футболку!). Спасибо команде Waterstones, особенно Кэйт и Флорентине. Спасибо команде Powell’s, и особенно Бэт. Спасибо Readings Books в Австралии, University Bookstore в Сиэтле. Учителям и библиотекарям, которые с таким энтузиазмом делились моей работой. Моя мечта превратилась в реальность, когда я увидела свою книгу на полках.

Спасибо Эми Кауфман, ты ПОТРЯСАЮЩАЯ. Я часто спрашиваю себя: «А что бы сделала Эми?», и мне становится легче. Спасибо Фонде Ли, надеюсь, мы еще не раз куда-нибудь поедем вместе. Спасибо Веронике Росси, что разрешила мне использовать в книге «дробление». Спасибо Лэйни Тейлор, Стефани Гарбер, Виктории Шваб, Кайле Олсон, Шие Эрншоо, Рейчел Линн Соломон, Маргарет Роджерсон, Амаль Эль-Мохтар, Элизабет Бир, Джею Кристоффу, Алексе Донн, Хизер Казински, Эмили А. Дункан, Мэган Макви, Кейтлин Старлинг, Кертису Чену, Уэнди Вагнер и другим невероятным авторам, которые так радушно встретили меня. Спасибо, спасибо, спасибо. И, как всегда, спасибо Лоре Бэт Джонсон. Ты моя первая пара глаз, мой первый звонок и моя самая дорогая подруга. Не могу дождаться, когда увижу твою книгу на полках.

Спасибо команде Ooligan Press: Алиссе Шафер, Джоанне Сабо, Элизабет Хьюз, Сэди Моисей, Мелине Хьюз, Кристен Людвигсен, Джессике Деболт, Грейс Эванс, Тейлору Томпсону, Эмили Хагенбургер, Хоуп Леви, Мишель Форд, Амелии Райан, Лизе Хейн, Кэти Фэрчайлд и малышу Джоуи – вы все занимаете особое место в моем сердце.

Спасибо блогерам и читателям, которые прочитали мою книгу, и отдельная благодарность Адити Ничани. Спасибо Эрике Чан, надеюсь, тебе понравилась встреча с Медведицей! Спасибо Кэйли из Enchanted Book Box, Дафне из Illumicrate и Флориччи из Wanderlust Reader за то, что рассказывали о моей книге!

Моим друзьям и семье. Спасибо, что уже около восьми лет выслушиваете мои разговоры о писательстве! Я так вас всех люблю и просто не представляю жизни без вас. Спасибо Эдварду. Ты мой герой, моя скала, мой лучший друг и моя родственная душа. Я люблю тебя сильнее, чем можно выразить словами, хотя и не оставлю попыток это делать всю оставшуюся жизнь.

Примечания

1

Странствующий голубь – вымерший вид семейства голубиных, который обитал в лиственных лесах Северной Америки. Птицы вели кочующий образ жизни, собираясь в огромные стаи по миллиону особей.

2

Virtual Reality (англ.) – виртуальная реальность.

3

Миорелаксанты – лекарственные средства, которые снижают мышечную активность, от простого расслабления до полного обездвиживания.

4

Антикоагулянты – химические и лекарственные средства, способствующие снижению свертываемости крови и препятствующие образованию тромбов.

5

Дофамин – гормон, вызывающий чувство удовлетворения и удовольствия. Вырабатывается надпочечниками.

6

Фенотип – совокупность биологических характеристик и признаков организма, образовавшаяся в процессе его развития.

7

Речь идет об идиоме «лягушка в кипятке», возникшей после распространившегося в XIX веке научного анекдота. Основой стало предположение о том, что, если лягушку поместить в кипящую воду, она тут же выпрыгнет наружу, а если в холодную, медленно нагреваемую, лягушка проигнорирует опасность и будет медленно умирать, даже не подозревая, что происходит. Этой метафорой стали позднее описывать неспособность человека предпринимать значительные шаги для исправления медленно ухудшающейся ситуации. Иронично, что практический эксперимент показал противоположные результаты: из кипятка лягушке выбраться не удалось, а из нагревающейся воды – вполне.

8

Нейротоксин – токсин, действующий на нервные клетки. Чаще всего вызывает паралич и острую аллергическую реакцию в виде сыпи. Используется некоторыми животными, например большинством змей, при охоте.

9

Апоптоз – процесс естественной, запрограммированной на генетическом уровне гибели клеток.

10

Клетки зародышевой линии – клетки, дающие начало потомству в процессе его воспроизведения. У человека это яйцеклетка и сперматозоид.

11

Секвенирование – определение последовательности аминокислот в молекуле ДНК и РНК.

12

Сплайсинг – процесс удаления определенных последовательностей белков с последующим склеиванием оставшихся частей.

13

Мауриц Корнелис Эшер – голландский художник-график, мастер оптических иллюзий.

14

YaYa – обозначение набора хромосом, при котором потомку передаются те же гены, что и у родителя.

Content

Эмили Сувада
Этот жестокий замысел

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Благодарности

Примечания