Клайв Баркер

Алые песнопения

Марку,

без которого этой книги бы не существовало

Услышав от друга вопрос о том, что значит «алый», слепец ответил: «Это подобно звуку трубы».

Джон Локк

«Опыт о человеческом разумении»

Clive Barker

THE SCARLET GOSPELS

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Janklow & Nesbit Associates и Prava I Perevodi International Literary Agency. Перевод Сергея Крикуна

Перевод с английского Сергея Крикуна

Copyright © 2015 by Clive Barker

© Сергей Крикун, текст

© Сергей Неживясов, иллюстрация на обложку

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2019

Пролог

Labor diabolus

Он волосы мои взметнул да щеки обмахнул,

Подобно ветру луговому, что гуляет там весной,

С кошмарами моими чудно сплелся он,

И всё же знал я — мне здесь рады.

Сэмюэл Тэйлор Кольридж

«Сказание о старом мореходе»

1

Наконец, долгое могильное молчание нарушил голос Джозеф Раговски, и ничего приятного в нём не было — ни по звучанию, ни по смыслу.

— Да вы только взгляните на себя, — молвил он, рассматривая пятёрку магов, пробудивших его от лишённого грёз сна. — Вы как привидения, все до единого.

— Ты и сам выглядишь не ахти, Джо, — отозвалась Лили Саффро. — Твой бальзамировщик слегка переусердствовал с румянами и подводкой для глаз.

Раговски заворчал, вскинул руку к щеке и стёр часть грима, которым пытались скрыть подарок жестокой смерти — тошнотворную желтизну. Его забальзамировали (вне всяких сомнений — наспех) и задвинули на полку в фамильном мавзолее, находившемся на окраине Гамбурга.

— Надеюсь, вы так потрудились не просто затем, чтобы забросать меня дешёвыми остротами, — сказал Раговски, осматривая объекты, усеивавшие пол вокруг. — Как бы то ни было, я впечатлён. Некромантические ритуалы не терпят халатности.

Колдуны воскрешали Раговски ритуалом Н’гуз, требовавшим яиц от безупречно белых голубок, которым вкололи кровь менархе, — их следовало разбить и вылить в двенадцать алебастровых чаш, окружавших труп, при этом каждый сосуд содержал и другие причудливые ингредиенты. Чистота являлась главным условием данного ритуала. У птиц — ни перышка другого цвета, кровь — первой свежести, а две тысячи семьсот девять цифирей, начертанных чёрным мелом, должны были начинаться под кругом из чаш и спиралью закручиваться к месту, где лежал труп воскрешаемого, — в строго определенном порядке, без затёртостей, разрывов или исправлений.

— Элизабет, это ведь ты постаралась, не так ли? — поинтересовался Раговски.

Элизабет Коттлав — старшая из пяти магов; женщина, чьи знания некоторых из самых сложных и неуловимых составляющих заклинаний и ритуалов не уберегли её лицо, и оно выглядело так, будто её владелица потеряла аппетит и способность спать десятки лет тому назад — кивнула.

— Да, — ответила она. — Мы нуждаемся в твоей помощи, Джоуи.

— Давно ты меня так не называла, — сказал Раговски. — Обычно это случалось, когда мы трахались. Меня и сейчас собираются наебать?

Коттлав метнула быстрый взгляд на своих сотоварищей-магов — на Лили Саффро, Йяшара Хейадата, Арнольда Полтэша, Теодора Феликссона — и увидела, что оскорбления Раговски забавляют их не больше, чем её.

— Вижу, могила не лишила ядовитости твой язык, — заметила она.

— Да ёб вашу мать, — вздохнул Полтэш. — В этом-то и заключалась главная проблема! Что мы сделали, что не сделали, что имели и не имели — всё это неважно, — он покачал головой. — Сколько времени и сил было растеряно на попытки переплюнуть друг дружку, а ведь мы могли сотрудничать… у меня слезы на глаза наворачиваются.

— Вот и рыдай, — сказал Теодор Феликссон. — А я буду сражаться.

— Да. Прошу. Избавь нас от зрелища твоих слез, Арнольд, — подала голос Лили. Из пяти магов сидела только она — по той простой причине, что у неё отсутствовала левая нога. — Всем бы нам хотелось, чтобы всё сложилось иначе…

— Лили, дорогая, — молвил Раговски, — не могу не заметить, что ты уже не та женщина, что была раньше. Что стало с ногой?

— Вообще-то, — отозвалась она, — мне повезло. Он меня почти сцапал, Джозеф.

— Он?.. То есть, его не остановили?

— Мы — вымирающий вид, Джозеф, — сказал Полтэш. — Настоящий вымирающий вид.

— Сколько членов Круга осталось? — внезапно в голосе Джозефа послышалась тревога.

Пятёрка обменялась молчаливыми взглядами. Наконец, кто-то заговорил — это была Коттлав.

— Мы — все, кто остался, — сказала она, вперив взор в одну из алебастровых чаш и её кровавое содержимое.

— Вы? Всего пятеро? Не может такого быть.

Из манер и голоса Раговски улетучились весь сарказм и мелочная сварливость. Даже яркие краски бальзамировщика не могли смягчить ужас на его лице.

— Сколько времени я тут провалялся?

— Три года, — ответила Коттлав.

— Пошутить решили? Как такое возможно? — недоумевал Раговски. — В одном Высшем Круге было двести семьдесят один человек!

— Да, — сказал Хейадат. — И это только те, кто пожелал числиться среди нас. Невозможно сказать наверняка, скольких непосвящённых он забрал. Несколько сотен? Тысяч?

— И ещё никак не узнать, чем они владели, — добавила Лили Саффро. — У нас был довольно точный список…

— Однако даже он был неполным, — сказал Полтэш. — У каждого из нас есть тайное имущество. У меня точно.

— Ах-х… святая правда, — вздохнул Феликссон.

— Пятеро… — повторил Раговски, покачивая головой. — Почему вы не собрались, не пораскинули мозгами и не придумали, как его остановить?

— Вот зачем мы взяли на себя труд вернуть тебя к жизни, — сказал Хейадат. — Поверь, никто из нас не совершал этого по доброй воле. Думаешь, мы не пытались поймать ублюдка? Ещё как, блять. Но демон чертовски умён…

— И с каждым разом он всё умнее, — кивнула Коттлав. — В некотором роде, ты должен быть польщён. Тебя он забрал в числе первых потому, что как следует подготовился. Он знал, что только ты мог объединить нас всех против него.

— А когда ты умер, мы бранились и тыкали друг в друга пальцами, как склочные школьники, — вздохнул Полтэш. — Он настигал нас по очереди, поодиночке, появляясь в разных частях земного шара — мы и предположить не могли, где он нанесёт следующий удар. Многие пропали так, что никто ничего и не заподозрил. Вести находили нас позже — обычно через несколько месяцев. А то и год спустя. Просто так, случайно. Пытаешься с кем-то связаться, и оказывается, что их дом продан, сгорел до основания или же просто брошен на поживу плесени. Я навещал парочку таких мест. Помните дом Брэндера в Бали? Я там бывал. А поместье доктора Бигандзоли в окрестностях Рима? И туда ездил. Не обнаружилось и следа мародерства. Местные так боялись слухов о жителях усадьбы, что не осмеливались и шага туда ступить — даже несмотря на тот очевидный факт, что дома никого не было.

— И что ты там нашёл? — поинтересовался Раговски.

Полтэш достал пачку сигарет и закурил. Его руки дрожали, и Коттлав помогла ему прикурить.

— Исчезло всё, что имело магическую ценность, — продолжал он рассказ. — Уртексты[1] Брэндера, коллекция ватиканских апокрифов Бигандзоли. Всё, вплоть до самого никчемного богохульного памфлета, исчезло. Полки пустовали. Очевидно, Брэндер без боя не сдался: было много крови на… кто бы мог подумать — на кухне.

— Разве необходимо всё пересказывать? — не выдержал Хейадат. — Всем нам известно, чем заканчиваются эти истории.

— Вы вырвали меня из желанных объятий смерти, чтобы я помог вам спасти ваши души, — молвил Раговски. — Меньшее, что вы можете для меня сделать — это поделиться фактами. Арнольд, продолжай.

— Ну, кровь была старой. Её было много, но она уже много месяцев, как высохла.

— С Бигандзоли так же? — спросил Раговски.

— Когда я приехал, поместье было наглухо заперто. Ставни и двери закрыты, словно Бигандзоли уехал в отпуск, но он всё ещё находился внутри. Я нашёл его в рабочем кабинете. Он… Господи, Джозеф, он был подвешен к потолку. На цепях. Они оканчивались крюками, пронзавшими его плоть. И там стояла такая жара… По моим догадкам Бигандзоли был мёртв уже месяцев шесть. Тело полностью иссохло. Возможно, выражением на лице он был обязан тому, как усохли его губы, но, Богом клянусь, выглядел Бигандзоли так, будто умер с криком на устах.

Раговски по очереди осмотрел лица всех присутствовавших.

— Значит, пока вы воевали себе за мальчиков и дам прекрасных, этот демон пресёк жизни и разграбил дома и умы самых изощренных адептов магических наук на всей земле?

— В общем и целом? Да, — кивнул Полтэш.

— Зачем? Какова его цель? Это-то вы разузнали?

— Думаем, такая же, как и у нас, — сказал Феликссон. — Накопление силы. Он забрал не только трактаты да свитки с гримуарами. Он вымел подчистую все облачения, талисманы, амулеты…

— Цыц, — внезапно прервал его Раговски. — Слушайте.

На миг среди них воцарилось молчание, а затем вдали тихо пробил погребальный звон.

— О, Боже, — сказала Лили. — Это его колокол.

Мертвец засмеялся.

— Он вас нашёл.

2

Собравшаяся компания, за исключением однажды усопшего Раговски, тут же испустила поток молитв, уговоров и протестов, и ни один не звучал на том же языке.

— Спасибо вам, старые друзья, за дар второй жизни, — сказал Раговски. — Далеко не всем выпадает счастье умереть дважды, в особенности от рук одного и того же палача.

Он вылез из гроба, сбил ногой первую попавшуюся алебастровую чашу и двинулся против часовой стрелки по некромантическому кругу. По полу во все стороны растеклась смесь яиц, менструальной крови и прочих, особых для каждой чаши ингредиентов, но все они были ключевой составляющей ритуала Н’гуз. Одна чаша откатилась, дико завиляла и разбилась о стену мавзолея.

— Что за ребячество, — скривилась Коттлав.

— Боже правый, — сказал Полтэш. — Звон нарастает.

— Мы примирились, чтобы заручиться твоей помощью и защититься! — крикнул Феликссон. — И теперь опустить руки? Разве ничего нельзя сделать? Я этого не приму.

— Слишком поздно вы помирились, — сказал Раговски, растаптывая в пыль битые чаши. — Возможно, если бы сюда явилось человек пятьдесят, и все разделяли ваши знания, у вас могла бы появиться надежда. Но, при текущем раскладе, вас численно превосходят.

— Численно? Хочешь сказать, у него есть приспешники? — удивился Хейадат.

— Иисусе Христе… В чём дело? Вуаль смертельная сковала разум мой, аль годы прошедшие сгноили? Вот честно не помню вас такими тупицами. Демон поглотил знания бесчисленных умов. Ему не нужна подмога. Не существует заклинания, способного его остановить.

— Нет, не может быть! — вскрикнул Феликссон.

— Уверен, три года назад я бы прибегнул к такой же беспомощной фразе, но это было до моей преждевременной кончины, братец Теодор[2].

— Исчезнем! — воскликнул Хейадат. — Все в разных направлениях. Я улечу в Париж…

— Йяшар, ты меня не слушаешь. Слишком поздно, — сказал Раговски. — От него не спрячешься. И я тому доказательство.

— Ты прав, — согласился Хейадат. — Париж — слишком очевидно. Куда-то подальше, а затем…

Пока Хейадат лихорадочно излагал свой план, Элизабет Коттлав, очевидно, смирившись с текущими обстоятельствами, решила поговорить с Раговски более непринуждённо.

— Сказали, что твоё тело нашли в храме Феместриона. Странное место, Джозеф. Как ты там оказался? Он тебя туда привёл?

Раговски замер на секунду и посмотрел на Коттлав.

— Нет, — проговорил он. — Вообще-то я сам там спрятался. За алтарем там есть комнатка. Она крохотная. В ней темно. Я… я думал, что буду там в безопасности.

— А он всё равно тебя нашёл.

Раговски кивнул и поинтересовался:

— И как же я выглядел? — его голос невольно дрогнул.

— Меня там не было, но по отчетам всех очевидцев — ужасающе. Он бросил тебя в той норе, а крюки так и остались в теле.

— Ты рассказал ему, где хранишь все манускрипты? — спросил Полтэш.

— Мне цепь с крюком желудок через задницу тянула, так что да, Арнольд, рассказал. Я визжал, как крыса в капкане. А потом он бросил меня там, и та цепь с крюком медленно потрошила меня, пока он не побывал в моём доме и не снёс в храм всё, что я припрятал. Помню, я так жаждал смерти, что буквально молил его добить меня. Я рассказал ему даже то, о чём он не просил. Мне хотелось лишь умереть. В конце концов, моё желание исполнилось. И никогда в жизни я не был так благодарен.

— Иисусе! Увидь и зарыдай! — воскликнул Феликссон. — Взгляните на себя — разинули рты на его болтовню! Мы воскресили сукина сына не для того, чтобы слушать его сраные страшилки, а ради ответов.

— Ответов захотел?! — рыкнул Раговски. — Тогда слушай. Возьми бумагу и запиши местонахождение каждого известного тебе гримуара, памфлета и предмета силы. Каждого. Рано или поздно он всё равно получит нужную информацию. Лили, ты — у тебя ведь имеется единственная существующая копия «Жестокостей» Сендереггера, так?

— Возможно…

— Пиздец, женщина! — покачал головой Полтэш. — Он же пытается помочь.

— Да. Имеется, — сказала Лили Саффро. — Она в сейфе под могилой моей матери.

— Запиши. Адрес кладбища. Номер участка. Нарисуй чертову карту, если нужно. Главное, чтобы ему было не сложно искать. Тогда можно надеяться, что он отплатит той же монетой.

— У меня нет бумаги, — пискнул Хейадат внезапно пронзительным, детским от страха голосом. — Кто-нибудь, дайте бумагу!

— Держи, — сказала Элизабет, вырвав листок из записной книжки, которую она только что достала из кармана.

Полтэш писал на конверте, прижав его к мраморной стене мавзолея.

— Не понимаю, как это удержит его от манипуляций с нашими мозгами, — сказал он, рьяно покрывая конверт малопонятными каракулями.

— Не удержит, Арнольд. Это всего лишь жест повиновения. Что-то, с чем никто из нас не был особо знаком. Но вдруг, — а я ничего не гарантирую — вдруг сработает.

— О, Боже! — воскликнул Хейадат. — Я вижу свет в щелях.

Маги оторвались от письма, чтобы посмотреть, о чём речь.

Холодный голубой свет проникал в мавзолей сквозь узенькие щели между мраморными блоками.

— Пришествие нашего гостя неизбежно, — сказал Раговски. — Элизабет, дорогая…

— Да, Джозеф? — откликнулась она, не отрываясь от лихорадочного письма.

— Будь добра, освободи меня, пожалуйста.

— Одну минутку. Дай мне закончить список.

— Будь ты проклята! Отпусти меня! — вспыхнул Раговски. — Я не хочу быть здесь, когда он явится. Не хочу больше видеть его ужасное лицо, никогда!

— Наберись терпения, Джозеф, — сказал Полтэш. — Мы всего лишь следуем твоему совету.

— Кто-нибудь, верните мне смерть! Я не могу снова пройти через это! Никто не должен переживать такое дважды!

Свет, рвавшийся в мавзолей, становился всё ярче, и к нему присоединился скрип, с которым один из огромных мраморных блоков медленно выдвигался со стены на уровне человеческой головы. Когда он высунулся дюймов на десять, пришел в движение другой блок, находившийся в стене левее и пониже первого. Спустя несколько секунд пошевелился и третий камень, уже правее и повыше. Серебряно-голубые лучи яркого света, расплетавшие стену, прорывались внутрь с появлением новых щелей и трещин.

Возмущённый равнодушием своих воскресителей, Раговски продолжил разрушение некромантических трудов Коттлав с места, на котором прервался. Он схватил алебастровые чаши и швырнул их о движущуюся стену. Потом он стянул погребальный пиджак, опустился на колени и принялся с его помощью стирать цифры, написанные Коттлав безупречно непрерывной спиралью. Пускай Раговски был мёртв, пока он оттирал пол, на лбу у него выступила испарина. Жидкость была тёмной и густой. Она собиралась в морщинах и, наконец, срывалась на пол, пятная его смесью бальзамировочных химикатов и собственных гнилостных соков мертвеца. Но старания Раговски начали себя оправдывать: блаженная немота подымалась вверх от кончиков его пальцев, ширясь конечностями тела; томная усталость собралась позади глаз и осела в пазухах — полужидкое содержимое черепа Раговски ответило зову гравитации.

Оторвавшись от работы, он увидел, как пятёрка магов строчит на бумаге списки, подобно студентам, спешащим закончить важнейший экзамен до звонка. Однако в данном случае цена неудачи была хуже, чем плохая отметка. Раговски глянул на стену — двигалось уже шесть блоков. Наконец, камень, первым ответивший на давление с той стороны, упал на пол. Зависшая в воздухе бетонная пыль наделила холодный свет плотностью. Яркий луч ворвался в мавзолей и копьем воткнулся в противоположную стену. Секунду спустя упал второй блок.

Не отрывая руку от бумаги, Теодор Феликссон принялся читать молитву, обращаясь к божеству, чье имя предусмотрительно умалчивалось:

Да будет сила Твоя,

Да будет суд Твой.

Возьми душу мою, о, Владыка,

Прими да используй её.

Владыка, я слаб.

Я страшусь…

— Ещё один «владыка» нам здесь ни к чему, — сказала Элизабет. — Нам поможет богиня.

И, промолвив эти слова, она затянула собственную мольбу:

Нита златоперстая,

Дщерью меня назови,

И грудью вскормлю я…

Но и Феликссон не переставал молиться:

Спаси меня, Владыка,

От ужаса и тьмы.

Прижми покрепче

К сердцу своему, Владыка…

Хейадат прервал битву молебнов рёвом, на который был способен только мужчина его телосложения.

— Никогда в жизни не слыхал такой фальши! Когда это вы успели уверовать во что-то, кроме собственной алчности? Если демон вас слышит, он смеётся.

— Ты неправ, — послышался голос из места, откуда струился ледяной свет.

Пускай слова сами по себе были обычными, они словно ускорили капитуляцию стены.

Ещё три блока двинулись вперёд, размалывая цемент, и в ту же секунду два других камня выпали из стены и присоединились к завалу, растущему на полу мавзолея.

Невидимый вещатель продолжал обращаться к магам. Его голос обладал стеклянной суровостью, и контрастирующий с ним жёсткий голубой свет казался тропическим.

— Я чую разлагающуюся плоть, — молвил демон. — Но с оживляющей отдушкой. Кто-то воскрешал мертвецов.

Наземь упало ещё несколько блоков, и теперь в стене образовалась дыра таких размеров, что в неё мог легко пройти человек внушительных габаритов, вот только нижнюю треть пространства занимали обвалившиеся камни. Однако для существа, которое вот-вот собиралось проникнуть в гробницу, такие проблемы решались легко.

— Оват Порак[3], — сказал вторженец.

Приказ пришёл в исполнение незамедлительно. Чуткий мрамор мгновенно разошёлся в стороны. Даже сам воздух очистился — каждая частичка цементной пыли убралась с дороги демона.

Итак, расчистив путь, киновит вошёл в помещение и присоединился к шести магам. Он был высок и выглядел почти так, как на изображениях в каталогах, включавших описания всех сколько-нибудь значимых демонов — собравшиеся в мавзолее колдуны изучали их последние месяцы и недели, тщетно пытаясь отыскать на страницах томов намёк на наличие слабого места у этого существа. Естественно, ничего они не нашли. Но теперь, когда демон явился во плоти, в его сущности чётко угадывалась человечность и человек, которым он был однажды — прежде, чем свершились чудовищные труды его Ордена. Его плоть была практически белой, а голову покрывало ритуальное шрамирование: кожу испещряли глубокие борозды, горизонтальные и вертикальные. На пересечении этих шрамов бескровную плоть пронзали гвозди, вколоченные в кость черепа. Возможно, когда-то гвозди сверкали новизной, однако прошедшие годы лишили их блеска. Но это не имело значения, ведь гвозди были по-своему изысканны, и это подчеркивалось тем, как демон держал голову — он смотрел на мир с чувством усталой снисходительности. И какие бы муки не уготовил он последним жертвам, — а по сравнению с его знаниями о боли и её механизмах Святая инквизиция показалась бы сборищем школьных задир — их страдания возросли бы тысячекратно, если бы кто-то из присутствующих осмелился произнести дерзкое прозвище «Иглоголовый», чье происхождение давно затерялось в жестокой борьбе за его авторство.

Что касается других деталей его внешнего облика, смотрелись они в основном так, как и на офортах и ксилографиях тысячелетних демонических списков: подол чёрных одежд обмахивал при ходьбе пол; участки освежёванной плоти открывали усеянные алой капелью мускулы; кожа демона и ткань его облачений плотно переплетались. Во все времена периодически вспыхивали дебаты касательно вопроса, была ли проклятая душа в маске боли и сопутствующих одеждах одним человеком, существовавшим множество людских сроков, или же, когда труды искушения обессилевали текущего владельца шрамов и гвоздей, Орден Пореза передавал их следующему преемнику. Естественно, во внешности демона имелись детали, свидетельствовавшие в пользу обоих мнений.

Он выглядел, как существо, прожившее слишком долго: его глаза смотрели из синюшных впадин; двигался он уверенно, однако медлительно. Инструменты, свисавшие с пояса, — ампутационная пила, трепан, небольшое зубило и три серебряных шприца — были мокрыми от крови, как и кольчужный фартук[4] демона. Очевидно, усталость не препятствовала его собственноручному погружению в физические аспекты агонии.

А ещё с ним прилетели мухи — тысячи жирных, чёрно-синих мух. Насекомые вились вокруг его пояса и садились на инструменты, чтобы полакомиться влажным человеческим мясом. Они были то ли вчетверо, то ли впятеро больше земных мух, и деловитое жужжание эхом разошлось по мавзолею.

Демон остановился, воззрившись на Раговски с выражением, похожим на любопытство.

— Джозеф Раговски, — промолвил киновит. — Как сладостно было твоё страдание. Но ты так быстро умер. Мне приятно видеть тебя на ногах.

Раговски напрягся.

— Ну, давай, демон.

— У меня нет нужды повторно рыться в твоём уме, — он повернулся к дрожащим колдунам. — Я пришёл за этой пятёркой. Скорей, чтобы довести дело до конца, чем в надежде на откровение. Вся магия изучена вдоль и поперёк. Я исследовал её наидальнейшие пределы, и очень, очень редко мне счастливилось найти записи действительно оригинального мыслителя. Если, как говорил Уайтхед[5], вся философия — заметки к Платону, значит, вся магия — заметки к двенадцати великим текстам. Текстам, которыми я владею.

Как только демон заговорил, у Лили Саффро участилось дыхание. Она не выдержала, запустила руку в сумочку и принялась лихорадочно копошиться в её хаотичных внутренностях.

— Таблетки. О, Боше, Боже, где мои таблетки?

Нервные руки упустили одну лямку, и содержимое сумочки рассыпалось по полу. Саффро опустилась на колено, нашла бутылочку и подхватила её — ей нужно было срочно принять лекарство. Не подымаясь с пола, прижимая руки к груди и глубоко дыша, она жевала и глотала большие белые пилюли. Феликссон эту вспышку паники проигнорировал.

— У меня есть четыре сейфа, — обратился он к демону. — Я записал их местоположение и коды. Если для вас это слишком затруднительно, я сам всё принесу. Или же можете последовать за мной. Дом большой. Вам может понравиться. Обошёлся мне в восемнадцать миллионов долларов. Вы и ваши братья можете распоряжаться им на своё усмотрение — он ваш.

— Мои братья? — повторил киновит.

— Приношу извинения. Ведь в Ордене есть и сестры. Я забыл об этом нюансе. Тем не менее, уверен, что моих трактатов вам хватит сторицей. Я знаю, вы сказали, что в вашем распоряжении и так все магические тексты. Но у меня имеется несколько замечательных первых изданий. Почти все в идеальном состоянии.

Не успел демон ответить, как заговорил Хейадат:

— Ваше Величество. Или же «Ваша Светлость»? Ваше Святейшество…

— Хозяин.

— Как… у собаки? — переспросил Хейадат.

— Конечно, — вклинился Феликссон, отчаянно пытаясь угодить демону. — Если он говорит, что мы псы, значит, так и есть.

— Хорошо сказано, — молвил демон. — Однако говорить легко. Лежать, пес.

Феликссон замешкался на секунду в надежде, что это была всего лишь мимолетная ремарка. Но он ошибся.

— Я сказал лежать, — предупреждающе повторил киновит.

Феликссон начал опускаться на колени.

— Наголо, — приказал демон. — Ведь собаки бегают голышом.

— О-о-о… да. Конечно. Долой одежду!

Феликссон принялся раздеваться.

— И ты, — проговорил демон, указывая бледным пальцем на Коттлав. — Элизабет Коттлав. Будь его сукой. Также наголо, на четвереньки.

Она начала расстегивать пуговицы — ей не требовались дальнейшие уговоры.

— Погоди, — киновит двинулся к ней.

Потревоженные мухи отрывались от кровавой трапезы и взлетали в воздух. Элизабет зажмурилась, но демон всего лишь протянул руку и приложил ладонь к низу её живота.

— Женщина, сколько абортов ты совершила? Я насчитываю одиннадцать.

— П-правильно.

— Большинство утроб не переносят такого бессердечного отношения, — он стиснул кулак, и Элизабет тихонько охнула. — Но вопреки почтенному возрасту я могу дать твоему измученному лону способность наконец свершить то, для чего его создали…

— Нет, — в голосе Элизабет звучало больше недоверия, чем возражения. — Ты не мог…

— Скоро дитя будет здесь.

У Элизабет отобрало дар речи. Она просто уставилась на демона, будто таким образом могла добиться пощады.

— А теперь будь славной сукой и становись на четвереньки, — молвил киновит.

— Могу я кое-что сказать? — подал голос Полтэш.

— Можешь попытаться.

— Я… я могу быть вам очень полезен. То есть круг моего влияния достигает Вашингтона.

— Каково твоё предложение?

— Просто хочу сказать, что очень много крупных чиновников обязаны мне своим положением. Один звонок — и отчитываются они перед вами. Да, сила не магическая, но этого добра у вас и так в достатке.

— Чего ты просишь взамен?

— Лишь свою жизнь. Называйте любые имена любых дипломатов из Вашингтона, и они у ваших ног.

Киновит не ответил. Его вниманием завладела пара, стоявшая перед ним: Феликссон был в нижнем белье, и Элизабет также хранила скромность.

— Я сказал наголо! — рявкнул демон. — Оба. Взгляни на живот свой, Элизабет. Как он налился! Как насчёт изнурённых сисек? Как они теперь выглядят?

Он стянул с неё остатки блузки и бюстгальтер. Иссохшее вымя её грудей действительно полнело.

— Для ещё одного приплода сгодишься. И на этот раз ты не выскребешь его из своего лона.

— Что вы думаете о моём предложении? — не унимался Полтэш.

Прежде чем демон ответил, заговорил Хейадат:

— Он лжёт. Полтэш больше хиромант, чем советник.

— Захлопни свой сраный рот, Хейадат! — взорвался Полтэш, но его товарищ маг продолжал:

— Мне доподлинно известно, что Вашингтон предпочитает услуги одной женщины по имени Сидикаро.

— А. Да. Я владею её воспоминаниями, — сказал демон, притронувшись к виску.

— И вы передаёте всё своему Ордену, правильно? — спросил Хейадат.

— А разве я должен?

— Естественно, другие члены вашего Ордена…

— … не со мной.

Хейадат побледнел — он понял.

— Вы действуете в одиночку…

Прозрение Хейадата прервал стон Элизабет Коттлав — она стояла на четвереньках рядом с другим псом киновита, Теодором Феликссоном. Её живот и груди округлились и созрели. Чудотворство демона было таким могущественным, что её соски засочились молоком.

— Добру нельзя пропадать, — сказал киновит Феликссону. — Лицом к полу, слизывай.

Феликссон с готовностью нагнулся, чтобы исполнить приказ, и в тот же миг, очевидно, разуверившись в том, что его предложение примут, Полтэш отчаянно метнулся к двери. Он был уже в двух шагах от порога, но тут киновит бросил взгляд в проход, из которого появился. Что-то блестящее и змеистое ринулось из застенья, пересекло помещение и поймало Полтэша за затылок. Через секунду появились ещё три цепи. Они окачивались крюками, годными и для ловли акул. Цепи обмотались вокруг шеи колдуна, его груди и пояса.

Полтэш заорал от боли. Жрец Преисподней прислушался к звуку, как истинный ценитель.

— Визгливо и дёшево. Я ожидал большего от человека, протянувшего так долго.

Цепи рванули в три разных стороны, вмиг разрубив Полтэша на три части. Он замер на мгновение с ошарашенным видом, а затем его голова скатилась с шеи и с омерзительным шлепком ударилась о пол мавзолея. Через пару секунд за ней последовало тело — по земле рассыпались парящие внутренности, выпал желудок, расплескав полупереваренное содержимое. Демон поднял голову и вдохнул, наслаждаясь ароматом.

— Уже лучше.

Он сделал незаметный жест, и цепи, оборвавшие жизнь Полтэша, зазмеились по полу, взобрались по двери и обвились вокруг ручки. Они напрягли звенья, закрыли дверь и подняли крюкастые головы, как тройка готовых ринуться в бой кобр, пресекая дальнейшие попытки к бегству.

3

— Некоторыми вещами следует заниматься конфиденциально, не так ли, Джозеф? Помнишь, как у нас всё случилось? Ты предлагал стать моим личным убийцей. А затем сходил под себя.

— Разве тебе ни чуточки не надоело? — отозвался Раговски. — Сколько ещё страданий нужно причинить, пока ты не пресытишься его печальным, больным удовольствием?

— Каждому своё. Ты и сам пережил этап, на котором не касался девочек моложе тринадцати.

— Да прикончи меня уже, наконец — вздохнул Раговски.

— Скоро. Ты — последний. На тебе игры закончатся. Останется лишь война.

— Война? — переспросил Раговски. — Не будет с кем сражаться.

— Вижу, Джозеф, мудростью смерть тебя не наградила. Неужели ты и правда думал, что всё сводилось к твоему жалкому обществу?

— К чему тогда? — спросил Хейадат. — Если мне суждено погибнуть, я хотел бы знать, за что я умираю!

Демон обернулся к нему. Хейадат посмотрел в блестящую тьму демонических глаз, и, точно в ответ на его вопрос, киновит плюнул в сторону стены какое-то слово. На Хейадата бросилось двадцать крюков на блестящих цепях — они уцепились за его рот, шею, грудь, живот, пах, ноги, ступни и руки. Киновит собирался миновать пытку и перейти к казни незамедлительно. Крюки неумолимо зарывались в тело Хейадата, весившее целых триста пятьдесят фунтов[6], и он залепетал, обезумев от агонии. Сложно было разобрать слова, сказанные сквозь слезы и носовую слизь, но походило на то, что он перечисляет книги из своей коллекции, словно всё ещё надеялся заключить сделку с палачом.

— …«Zvia-Kiszorr Dialo»… единственная… сохранившаяся копия… Гаффари… его «Нал-л-л»…

Киновит ввёл в игру ещё семь цепей — явились они молниеносно, метнувшись к Хейадату со всех сторон. Крюки впились в дрожащее тело, а цепи обмотались вокруг него так плотно, что сквозь ржавые звенья вылез жир пленника.

Лили бочком отодвинулась в угол и закрыла лицо руками. Остальные, даже Коттлав, с виду находившаяся на восьмом месяце беременности, и Феликссон, трахавший её сзади, взглянули на Хейадата — тот всё рыдал и тараторил:

— «Названия» Мозефа… «На-на-названия… Инфернальных Территорий»…

Наконец все двадцать семь цепей закрепились в теле толстяка. Киновит прошептал ещё один приказ, и все цепи напряглись — каждая из них тянула тело Хейадата в своём направлении. На плоть и кости мага оказывалось колоссальное давление, но он всё перечислял свои сокровища.

— … о, Господи… «Симфония»… «С-симвония смерти» Лемпе… «Желтая ночь» Ромео Ре-ре-ре…

— Ромео Рефра, — подсказал Раговски.

Он наблюдал за истязанием Хейадата с бесстрастием, на которое, пожалуй, был способен лишь мертвец.

— …да… и…

Однако на этом месте Хейадат оборвал перечень — только теперь до него дошло, что с ним происходит. Он испустил поток жалобных криков, и каждый следующий возглас звучал громче и пронзительней, ведь его тело начало поддаваться крюкам. Человеческая плоть не могла больше выдерживать подобную нагрузку. Кожа начала рваться. Хейадат дико задергался. Его последние связные слова и мольбы переросли в хриплые вопли агонии.

Первым поддался живот. Впившийся в него крюк вошёл по-настоящему глубоко. Он вырвал кусок ярко-желтого сала толщиной десять дюймов, захватив немного мускульной ткани. Дальше настал черёд груди — с неё сорвали кожу и жир, и из ран хлынула кровь.

Даже Лили приоткрыла пальцы, чтобы понаблюдать за развитием спектакля. Крюк, сидевший в левой ноге Хейадата за берцовой костью, раздробил её с таким хрустом, что его не заглушили даже крики мученика. Его уши исчезли, оторвавшись вместе с клочками скальпа, обе лопатки разломили вырвавшиеся на свободу крюки.

Тело дергалось, мавзолей переполняли крики страдальца, и зеркальная лужа крови под его телом растеклась так, что её жидкости омывали подол киновитских одежд, но демон был неудовлетворён. Он промолвил новые инструкции, обратившись к наидревнейшему из фокусов магии — к Teufelssprache[7].

Как только он прошептал заклинание, появилось ещё три крюка — больше, чем все предыдущие. Их внешние округлости были остры, как скальпели. Они метнулись к открытым на груди и животе Хейадата участкам жира и видневшегося под ним мяса, вспороли тело и уцепились за внутренности.

Эффект одного удара проявился незамедлительно — он пробил левое лёгкое. Хейадат оборвал крик и принялся ловить ртом воздух, а его дерганье превратилось в безнадёжные конвульсии.

— Прикончи его, милости ради, — простонал Раговски.

Киновит повернулся спиной к жертве и посмотрел Раговски в лицо. Под холодным, мёртвым взглядом демона даже тело оживленного трупа покрылось мурашками.

— Хейадат был последним, кто попытался мной распоряжаться. Ты окажешь себе услугу, если не пойдёшь по его стопам.

Даже пережив объятия смерти, Раговски понял, что боится стоявшего перед ним расчётливого демона. Оживлённый маг глубоко вдохнул, собираясь с остатками мужества.

— Что ты пытаешься доказать? Думаешь, умертвишь кучу людей самыми изощрёнными способами, и тебя прозовут Безумцем или Мясником? Сколько бы гнусных пыток ты не изобрёл, ты всё равно останешься Иглоголовым.

Воздух замер. Верхняя губа киновита поползла вверх. Он молниеносно выбросил руку, схватил Раговски за жилистую шею и притянул мертвеца к себе.

Не отрывая взгляд чёрных глаз от мага, демон снял с пояса трепан, большим пальцем включил прибор и приставил его к центру лба Раговски. Сверло пробуравило череп колдуна и спряталось в корпус.

— Иглоголовый, — повторил невозмутимый Раговски.

Киновит не ответил. Он просто повесил трепан обратно на пояс и засунул пальцы себе в рот, выискивая что-то, внедрённое в нижнюю челюсть. Нащупав искомое, он достал его наружу — это был маленький, скользкий, почерневший обломок, подобный гнилому зубу. Киновит поднес пальцы к дыре в черепе воскрешенного мертвеца, вставил в неё объект и в ту же секунду отпустил шею Раговски.

— Кажется, вскоре я умру окончательно. Так? Перефразируя Черчилля, утром я превращусь в обычную кучку праха, а ты так и останешься Иглоголовым, — прорычал Раговски.

Киновит уже повернулся к нему спиной. Крюки, пронзавшие тело Хейадата, явно дожидались хозяина, чтобы свершить coup de grâce[8]. Облагодетельствованные его взором, они показали, на что способны.

В потолке крепилась цепь с крюком, который демон любовно прозвал Рыболовным Крючком. Он резко вонзился Хейадату в нёбо, и рванул вверх, подняв над землей всю тушу. Киновит бросил взгляд на облепленные свернувшейся кровью звенья, и один за другим последовали взрывы алой жидкости. Руки Хейадату перерубило пополам, ноги — также. Огромные ляжки были изодраны, изрыты цепями от паха до колен. С лица сняли кожу, и три крюка, глубоко сидевшие в груди и животе мага, в одну секунду вырвали сердце, лёгкие и внутренности. Никогда ещё не свершалось такого быстрого вскрытия.

Исполнив задание, цепи проволокли трофейные куски плоти по лужам крови и исчезли там, откуда явились. Осталась лишь одна цепь, цепь с Рыболовным Крючком, на которой покачивалось существенно облегченное тело Йяшара Хейадата. Обвислый, растянутый желудок хлопал белыми от жира стенками.

— Сегодня все фейерверки снова были красными, — промолвил киновит так, словно ему всё это наскучило.

Феликссон, который всё это время трахал Коттлав, выскользнул из неё и попятился от разраставшейся лужи крови. Пытаясь найти опору, он нащупал что-то мягкое. Феликссон развернулся, и ему скрутило кишки.

— Лили… — едва выдавил он.

Демон повернул голову, чтобы взглянуть на находку Феликссона. Лили Саффро. Очевидно, убиение Хейадата оказалось для неё слишком суровым зрелищем. Она лежала, привалившись к дальней стене. На её мертвом лице застыл шок, а руки были прижаты к груди.

— Покончим с этим, — сказал демон и развернулся к тройке выживших магов. — Ты, Феликссон.

Лицо мужчины было перепачкано смесью соплей и слез.

— Я?

— Роль пса тебе удалась. У меня есть для тебя работа. Подожди меня в проходе.

Киновиту не было нужды повторять дважды. Феликссон вытер нос и, последовав указаниям демона, выскользнул из мавзолея. Пускай он голышом шёл прямо в Ад, и в спину ему дышало существо, безжалостно растерзавшее на куски почти всех его друзей, Феликссон радовался своей участи.

На самом деле, он был так рад, что выскочил в угловатый проход в стене мавзолея, и ни разу не оглянулся. Феликссон отошёл подальше, чтобы не слышать крики умирающих товарищей, присел у крошащейся стены и заплакал в ожидании хозяина.

4

— Что со мной? — спросил Раговски.

— Ты инфицирован моим крошечным братом, Джозеф. Червем, сотворённым из частицы меня самого. Из колыбели у моей щеки я пересадил его в отверстие в твоём черепе. Его тело наполнено миниатюрными яйцами, и чтобы вылупиться, им нужна мягкая, тёплая среда.

Раговски не был глупцом. Он чётко понимал значение сказанных слов. Они объясняли непрошеное давление внутри головы, бурлящее движение позади глаз, резкий привкус горькой жидкости, сочившейся в горло из носовой полости.

Раговски харкнул и плюнул в киновита сгустком мокроты, но демон отразил его, сменив траекторию полета слизи едва заметным движением пальцев. Когда сгусток упал на пол, Раговски увидел всю правду: выхаркал он не мокроту, а клубок червей.

— Ну ты и сволочь, — сказал Раговски.

— У тебя имеется редчайшая возможность умереть во второй раз, и ты расходуешь воздух на банальные оскорбления? Джозеф, от тебя я ждал большего.

Раговски начал задыхаться в припадке кашля. Он попробовал восстановить дыхание, но горло забилось копошащимися комками. Он упал на колени, и удара хватило, чтобы ветхая мертвецкая кожа порвалась. Усыпая землю вокруг, из его тела полезли черви. Раговски собрал остатки воли и поднял голову в последнем акте неповиновения, но не успел он наградить палача презрительным взглядом, как его глаза провалились в глазницы, и губы с носом тут же постигла схожая участь. Его лицо исчезло в считаные секунды — его низвели к костяной чаше, до краёв наполненной кишащими порождениями киновита.

Позади Раговски раздался пронзительный вопль. Покончив, наконец, с магом, демон развернулся на шум и обнаружил, что слишком увлёкся разрушением воскрешенного мертвеца и пропустил, как Коттлав родила единственного за всю свою жизнь ребёнка. Однако не она испустила тот крик. Труп Коттлав лежал на спине — произведение потомства разорвало её пополам. Тварь, сотворённая демоном в её нутре, извивалась в луже собственных смрадных жидкостей и орала голосом, который демон принял за крик её матери. Существо было женского пола и на первый взгляд могло сойти за человека.

Демон обвел мавзолей взглядом — зрелище было впечатляющим. У двери валялись куски Полтэша. На Рыболовном Крючке всё ещё покачивалась голова да изувеченный торс Хейадата. Разорённое временем тело Лили Саффро лежало в углу, храня предсмертную позу; лицо печально свидетельствовало об эмпирической силе самого страха — жизнь Саффро унесло То единственное, на Чей зов рано или поздно откликнется душа каждого живого существа. И, наконец, Раговски, превратившийся в жалкое месиво костей и червей.

Черви, эти бескультурные гости, уже начали покидать останки в поисках нового лакомства. Первые из бросивших пирушку уже нашли куски Хейадата в одной стороне и развороченное тело Элизабет Коттлав — в другой.

Киновит присел между окровавленных ног Коттлав и снял с пояса нож. Он взял синюшный канатик пуповины, разрезал его и завязал в узел. Затем он нашел блузку матери (кровавые потёки миновали ткань) и укутал в неё ребёнка. Но даже в импровизированных пелёнках дитя всё кричало, точно гневная птица. Демон посмотрел на своё детище — во взгляде читалось безмятежное любопытство.

— Ты голодна, — проговорил киновит.

Он поднялся, взялся за край шёлковых пеленок и отпустил ребенка, позволив ему размотаться над трупом матери. Девочка начала падать, но успела вцепиться когтями в блузку и, по-змеиному зашипев, повисла на ней, уставившись отцу в глаза.

— Пей, — сказал он.

Киновит тряхнул блузкой, и существо упало на тело родительницы. Став на четвереньки, дитя неуклюже взобралось к левой груди Элизабет и принялось разминать остывающую плоть руками, на которых уже отрасли необычайно длинные для новорожденного пальцы. И когда молоко опять засочилось из безжизненной груди, девочка жадно впилась в неё.

На этом демон повернулся к ребёнку спиной и отправился туда, откуда пришёл — туда, где киновита дожидался его верный пёс Феликссон.

Когда камни и цемент вернулись на свои изначальные места и тем самым закрыли проход за удалившимся демоном, дитя выросло уже вдвое. К тому времени, как киновит покинул мавзолей, наступил рассвет, а ребёнок высосал всё молоко и начал рвать материнскую грудь, чтобы добраться до мяса. Послышался треск грудины, заполнивший маленькое, затхлое помещение громким эхо.

Организм нагой девочки претерпевал стремительное взросление, и время от времени слышался мучительный, но приглушённый из-за стиснутых зубов стон. Не отдавая себе отчёта в том, что отец бросил её, молодая демонесса кружила по комнате, как свинья в корыте, и жадно поглощала останки когда-то могущественных колдунов, эффективно уничтожая последние следы магического ордена, который веками скрывался в тени цивилизации.

Полицию вызвал смотритель кладбища, нечаянно обнаруживший кошмарное зрелище за дверью мавзолея, — бедный, сломленный мужчина поклялся никогда не ступать на земли погостов. К тому времени, девушка, превратившаяся во взрослую женщину меньше, чем за двенадцать часов, исчезла.

Книга первая

Прошлые жизни

Три человека могут сохранить секрет только в том случае, если двое из них мертвы.

Бенджамин Франклин

«Альманах бедного Ричарда»[9]

1

Два десятка лет тому назад в Новом Орлеане Гарри Д'Амуру исполнилось двадцать три года — в тот день он был пьян, как владыка Бурбон-стрит. И вот он опять в том же городе, израненном ураганами и человеческой жадностью, но живом и по-прежнему алчущим веселья. Прошло двадцать четыре года, а Гарри выпивал в том же баре, на той же улице. Играла музыка, которую, верите или нет, исполнял джаз-квинтет во главе с тем же трубачом-вокалистом по имени Миссисипи Моузес, и на небольшом танцполе зарождались любовные интрижки на одну ночь — всё так же, как и почти четверть века тому назад.

Тогда Гарри танцевал с прекрасной девушкой — с её слов, дочкой Миссисипи. Пока они с Гарри отплясывали, она сказала, что если он в настроении заняться «чем-то пикантным» (Гарри отчетливо помнил, как она улыбнулась на слове «пикантный»), у неё есть местечко, где они смогут позабавиться. Они поднялись в комнатушку над баром. Снизу громко и ясно слышалась музыка её папаши. Этот, казалось бы, незначительный факт должен был намекнуть Гарри, что это семейное предприятие, и что у мужчин с дочерьми бывают и сыновья. Но как только Гарри запустил ей руку под платье, вся кровь отхлынула вниз, и одновременно с тем, как его палец скользнул в её влажное, жаркое лоно, распахнулись двери, и девица изобразила немое удивление при виде двух своих братьев — они стояли посреди комнаты и выглядели почти по-настоящему возмущённо. Эти двое разрушителей блаженства разыграли перед Д’Амуром сцену, которую они, должно быть, исполняли с полдюжины раз за вечер: они сообщили ему, что их милейшая сестрёнка девственница, и что если они вздёрнут его, проклятого янки, на суку дерева, росшего всего в минуте ходьбы, в баре не найдётся ни одного свидетеля. Но они заверили Гарри, что люди они благоразумные, и если у него при себе достаточно денег, они закроют глаза на его проступок. Конечно же, только на этот раз.

Естественно, Гарри выложил деньги. Он опустошил кошелёк, вывернул карманы и почти отдал свои лучшие воскресные туфли брату повыше, но они оказались ему велики. Братья отвесили Гарри несколько оплеух, бросили вслед туфлями, и он ретировался через нарочно незапертую дверь. Да, лишился пары сотен, но всё же легко отделался.

Спустя столько лет Гарри шёл в бар с едва ощутимой надеждой встретить там ту же девушку — изменившуюся со временем, но всё ещё узнаваемую. Её там не оказалось, и её мнимых братьев тоже. Лишь Миссисипи Моузес музицировал с закрытыми глазами, укутывая импровизациями горько-сладкие любовные песни, бывшие старыми ещё когда Гарри впервые услышал игру этого пожилого джазмена.

Но ни одно из этих ностальгических воспоминаний не улучшило его настроение. Равно как и его отражение в изъеденном возрастом зеркале за баром, попадавшееся ему на глаза всякий раз, когда Гарри поднимал голову. Сколько бы алкоголя он не глотал, отражение отказывалось мутиться и бахвалилось шрамами, оставленными сражениями и временем. Гарри обратил внимание на свои глаза — даже беглый взгляд казался недоверчивым. Уголки рта закрутились вниз, как следствие чрезмерного множества непрошеных посланий, доставленных неприглядными вестниками: записки от мертвецов, повестки в инфернальные суды и стабильный поток инвойсов за услуги санитара из Квинса, сжигавшего в своей печи что угодно, хотя и за соответствующую плату.

Гарри Д’Амур никогда не просил о такой участи. Он пытался жить нормально — жить жизнью, незапятнанной тайными ужасами, с которыми он познакомился ещё в детстве. Гарри решил, что служба закону может оказаться не худым оплотом против сил, досаждавших его душе. Итак, за неимением смышлёности и вербальной сноровки, необходимых любому хорошему юристу, он стал одним из нью-йоркских копов. Поначалу казалось, что фокус сработал. Разъезжая по улицам города, он разбирался с проблемами, которые скатывались из банальности в брутальность, а из брутальности обращались в банальность — и так два раза в течение одного часа. Оказалось, что при таких условиях забыть о неестественных образах, маячивших вне досягаемости любого обычного пистолета или закона, относительно легко.

Однако это не означало, что он не считывал знаки, когда они ему попадались. Гнилостного порыва ветра было достаточно, чтобы с глубин его черепа поднялся чёрный прилив, и загнать его обратно удавалось лишь нечеловеческим волевым усилием. Нормальность взимала свою плату. В бытность копом и дня не проходило без того, чтобы Гарри не приходилось по-быстрому варганить байку-обманку для своего напарника — порой довольно общительного семьянина Сэма Шомберга, которого по-доброму прозывали Шмарей. В конце концов, знакомства с правдой Гарри бы никому не пожелал. Но дорога в Ад выложена кипящим раствором хороших намерений, и все байки да полуправды не помогли Гарри уберечь напарника.

Пускай Шмарей Шомберга прозвали добрые друзья, кличку он заслужил. Как бы он не лелеял пятёрку своих детишек («последние четыре были паршивыми случайностями»), его мысли часто сводились к перепихону: если он был на дежурстве и в соответственном настроении, Шмаря курсировал по кварталам с сомнительной репутацией, рассматривая проституток, пока не находил девушку, которая казалась ему достаточно чистоплотной («Бог свидетель, фиг я заразу домой притащу»), он её арестовывал и отпускал после того, как ему оказывали благодарственную услугу в ближайшем проулке или подъезде.

— Еще один «Джек»? — спросил Бармен, вернув Д'Амура к реальности.

— Нет, — ответил Гарри.

В его голове всплыл образ хитрых, распутных глаз Шмари, и с этой точки разум Гарри поскакал к воспоминаниям о последних минутах жизни его напарника.

— Обойдусь, — сказал Д'Амур, обращаясь больше к себе, чем к бармену, и поднялся с табурета.

— А? — переспросил бармен.

— Ничего, — отозвался Гарри и пододвинул к нему десятидолларовую купюру, которая уже и так лежала на стойке — словно в плату бармену, чтобы тот воздержался от дальнейших расспросов. Гарри нужно было убраться оттуда и оставить воспоминания позади. Но, несмотря на алкогольную дымку, разум оказался быстрее ног, и, проигнорировав возражения, вернул Д'Амура в Нью-Йорк, в ту ужасную ночь, и вот Гарри уже сидит в патрульной машине на 11-й улице, дожидаясь, пока Шмаря кинет палку.

2

Шмаря и его избранный сосуд-приёмник находились вне видимости, на ступеньках подвала. Здание пустовало, и Гарри казалось, что с прошлого раза, как он видел этот дом, его двери и окна замуровали да заколотили ещё тщательней. Он глянул на часы. Было десять минут третьего июньской ночи. Гарри немного разнервничался, ему не сиделось на месте, и он знал, в чём дело. Его тело всегда раньше мозга знало, когда в окрестностях появлялось что-то нехорошее.

Гарри нетерпеливо постукивал по баранке, высматривая на пустынных улицах какую-то подсказку — отчего так разыгрались его нервы? В детстве он прозвал это «НЗ» — «Нечесабельным Зудом». Взрослая жизнь не дала ему причин изменить формулировку, так что «НЗ» до сих пор являлся частью его личного словаря, призванного помочь Гарри немного упорядочить ментальный хаос, который всегда вызывала эта нервозность.

Через дорогу под мерцающим фонарем как будто пробежало какое-то непонятное животное. Если Д’Амур что-то и видел, оно было совсем эфемерным, практически неразличимым для обычных глаз. Гарри казалось, что двигалось оно с грацией дикой кошки. Нет. Он ошибся. Там ничего не было…

Но в тот же миг, как эта мысль только формировалась в его голове, Эфемерное Нечто подтвердило изначальное подозрение Д’Амура, развернувшись и отступив в тень — мелькнув мускулистым телом, оно скользнуло в тень, как рябь на потревоженной ветром воде, и растворилось во тьме. Однако с его исчезновением буква «Н» из «НЗ» не пропала. Не из-за Эфемерного Нечто у Гарри кожу покалывало. Нет, причина всё ещё была где-то рядом. Он открыл дверцу немаркированной патрульной машины и выбрался наружу, двигаясь медленно, чтобы не привлекать внимания. Затем Гарри осмотрел улицу, с одного конца до другого.

В полтора квартала от себя Гарри увидел козла, привязанного к пожарному гидранту. Округлые бока, выпученные глаза, угловатый череп — животное казалось жалким и в то же время чужеродными на городском тротуаре. Оставив дверь патрульной машины открытой, Гарри двинулся к напарнику. Рука инстинктивно легла на рукоятку пистолета.

Он сделал всего три шага, и тут на него нахлынул НЗ. Гарри остановился и глянул на отрезок тротуара, пролегавший между ним и чёрной ямой спуска в подвал, где Шмаря уединился с проституткой. Что он так долго?

Гарри неуверенно шагнул вперёд, на ходу обращаясь к напарнику:

— Ладно, Шмаря, застегивай штаны. Пора двигать.

— Что?! — крикнул Шмаря. — … о, Боже, как же здорово… Напарник, точно не хочешь попробовать? Эта сучка тебе…

— Сэм, я сказал пора.

— Уно моменто, Гарри… одна секунд… чё-ё-ёрт… о, да… о, да, вот так… Шмаре нравится…

Гарри метнул взгляд на козла. Парадная дверь здания, перед которым привязали животное, была открыта. Внутри горели голубые, как свечи на полуночной мессе, огоньки. Зуд стал просто невыносимым. Медленно, но целеустремлённо Гарри пересёк растрескавшийся тротуар и оказался на верху лестницы в подвал. Он посмотрел вниз и увидел во тьме едва различимый силуэт Шмари — запрокинув голову, тот стоял, прислонившись к стене, а уличная девица трудилась перед ним на коленях. Судя по отчаянному мокрому бульканью, которое сопровождало движения её головы, проститутке не терпелось, когда уже коп разрядится — главное побыстрей сплюнуть и уйти.

— Чёрт тебя дери, Сэм, — не выдержал Гарри.

— Господи, Гарри. Да слышал я.

— Повеселился, а теперь…

— Я ещё не кончил.

— Поищем другую даму на другой улице, идёт?

Проговаривая эти слова, Гарри оглянулся на козла, затем посмотрел на распахнутую дверь. Отделившись от воска и фитилей, голубые огоньки рискнули выползти на улицу. Они освещали путь, но кому? Нутро подсказало Д’Амуру, что ответ на этот вопрос ему знать совсем не хочется.

— О-о, как ты хороша, — стонал Шмаря. — Ну просто супер. Даже лучше моего сраного шурина.

Он хихикнул над своей шуткой.

— Ну, всё, — процедил Гарри.

Он спустился по ступенькам и схватил Шмарю за плечо — козёл и освещённый проём пропали из виду. Гарри потянул товарища наверх, и девушка повалилась вперёд, приземлившись на руки.

— Что такое? — встрепенулась она. — Что это значит? Загребёте меня?

— Заткнись, — шикнул на неё Гарри. — Никто тебя не гребёт. Но ещё раз увижу в этом квартале…

Его перебил жалостный вопль козла — крик эхом разошелся в противоестественно неподвижном ночном воздухе, растянувшись на целых три секунды. Затем звук резко оборвался, и улица снова погрузилась в тишину.

— Блять. Блять. Блять, — протараторил Гарри.

— Что это было? — удивился Шмаря.

— Козёл.

— Что? Не видел я никаких козлов…

— Шмаря?

— Да?

— По счету три бежим к машине, окей?

— О… кей. Но…

Гарри не дал ему договорить.

— Шмаря, никаких «но», — тихо, но с нажимом сказал он. — Смотри на машину и только на машину, пока не запрыгнешь в салон и не двинем. Шаг влево-вправо — и мы покойники.

— Гарри, что?..

— Поверь мне. Ну же, вперёд.

— Вот чёрт, ширинку заело.

— Забудь о сраной ширинке. На член твой смотреть не будут, гарантия. Погнали.

Шмаря рванул с места. Гарри бесшумно бежал следом. Он глянул в сторону огоньков — козлу вспороли горло, но жизнь ещё не покинула его тело. Животное билось в судорогах, и облачённый в балахон палач держал его за лапы и рога, оттянув голову жертвы назад, чтобы разрез на шее открылся как можно шире.

Раскупорившись, жизненные соки козла фонтанировали из его тела, точно вода из пробитой трубы. Однако на жертвоприношении присутствовали не только животное и его убийца — спиной к Д’Амуру стоял третий участник действа. Гарри был посреди дороги, когда тот оглянулся. Д'Амур мельком увидел его лицо, — искорёженное пятно бесформенной плоти, подобной куску глины, позабытому скульптором — а затем неизвестный запустил руки в поток козлиной крови.

Шмаря был на полпути к машине. Вопреки указаниям Гарри, он бросил взгляд на неприглядную сцену и замер на месте. Д'Амур перебросил пистолет из правой руки в левую и схватил напарника за руку.

— Ну же.

— Видал?

— Шмаря, оставь.

— Гарри, это неправильно.

— Как и принуждать к отсосу сбежавшего из дома подростка.

— Это другое. Нельзя пиздячить козлов просто посреди улицы. Это, блять, мерзость, — Шмаря достал пистолет. — Эй, вы, ушлёпки с козлом. Ни с места, ёб вашу мать. Вы оба арестованы.

С этими словами он двинул к правонарушителям. Гарри тихо выругался и пошёл следом. Где-то невдалеке (не больше, чем в двух-трёх кварталах) выла машина «скорой помощи» — это напомнило Д’Амуру, что каким-то образом рациональный мир существовал всего в двух шагах от гнусной сцены с козлом. Но Гарри знал, что это неважно. Такие явления были составляющими одной большой и непостижимой тайны, и они окружали себя туманом, не пропускавшим взор обычных глаз. Если бы Шмаря был один, скорей всего, он бы проехал мимо этого гротеска, даже не заметив его существования.

Шмаря прозрел лишь потому, что был с Гарри, и это знание камнем осело в кишках Д'Амура.

— Эй, отморозки! — заорал Шмаря. — А ну харэ.

В ответ двое мужчин сделали самое худшее — они подчинились. Гарри увидел, как убийца отпустил козла, и животное упало наземь. Козёл всё ещё сучил чёрными ногами. Умыв руки кровью, глинолицый человек распрямился и повернулся лицом к полицейским.

— Чтоб меня Иисус распял, — пробормотал Шмаря.

Гарри увидел, почему у Шмари вырвалось богохульство: то, что две минуты назад было непонятным комком плоти, начало оформляться в нечто определённое. Подобная глине субстанция сместилась, и теперь там виднелось то, что с натяжкой можно было назвать носом, ртом, а на месте глаз возникло две вмятины, будто кто-то оставил там отпечатки пальцев. Глиняный человек вперил взгляд в незваных гостей. С обагрённых кровью рук подымался пар.

Шмаря остановился и стрельнул глазами в Гарри, но этого хватило — он заметил, как Гарри мотнул головой назад, к машине. Тем временем, у незнакомца с протеическим лицом оформился рот. Глиняный человек разлепил подобие губ, и из его нутра вырвался басовитый, угрожающий шум, подобный рыку разгневанного животного.

— Берегись! — крикнул Д'Амур.

Существо двинулась вперёд, и через два шага уже мчалось бегом.

— Беги! — проорал Гарри.

Он прицелился, выстрелил раз, два. Чудовище пошатнулось, и на его рубашке расплылись пятна крови. Гарри выпустил ещё две очереди — две пули попали в тело существа, и ещё одна угодила в голову. Тварь замерла посреди улицы и, склонив голову набок, принялась разглядывать окровавленную рубаху. Казалось, глиняный человек был в лёгком недоумении.

Сзади послышалось, как Шмаря забрался в машину и захлопнул дверь. Взревел двигатель, завизжали шины, и, описав петлю, авто притормозило рядом с Гарри.

— Запрыгивай! — проревел Шмаря.

Чудовище всё ещё рассматривало раны, и Гарри воспользовался моментом. Повернувшись к твари спиной, он перекатился через капот, распахнул дверь и приземлился на пассажирское сиденье. Не успел он закрыть дверь, как Шмаря надавил на газ. Когда они проносились мимо твари, Гарри увидел её во всех деталях — так, будто машина никуда и не двигалась: оно поднимало массивную голову, а в дырах глазниц пылали два крошечных огонька. Во взгляде читался смертный приговор.

— Ну, пиздец, — выдохнул Гарри.

— Что, плохи дела?

— Хуже некуда.

Они были уже почти в квартале от глиняного человека, и на несколько обманчивых мгновений Гарри показалось, что он ошибочно истолковал выражение в глазах врага, что у них получится в целости домчать до сулившей им спасение оживленной улицы. Но тут возвратился Зуд, и послышался крик напарника:

— Господи, блять!

Гарри оглянулся: враг бросился вдогонку, и расстояние между ним и машиной сокращалось с каждым шагом. Голем бежал, выставив руки вперед ладонями и неестественно широко растопырив пальцы, с которых срывались капли крови. С каждой секундой руки становились ярче, точно угли в костре, разбуженные внезапным ветром. И вот с протянутых конечностей уже летят жёлто-белые искры — они чернели и превращались в дым.

Гарри включил сирену и маячок в надежде, что тварь была из той редкой породы, представителей которых обескураживала подобная тактика. Отнюдь: вместо того чтобы сбросить преследователя с хвоста, сирена с огнями точно пришпорили чудище.

— Блять! Гарри, почти догнало!

— Ага.

— Сколько пуль ты всадил в эту херовину?

— Пять.

— Бля.

— Не отвлекайся от дороги.

— Бля.

— Шмаря, ты знаешь какую-то молитву?

— Ни одной.

— Бля.

В следующий миг тварь настигла их: она врезала по багажнику горящими руками, да с такой силой, что перёд машины подбросило вверх. На несколько секунд колеса оторвались от дороги, а когда шины снова соприкоснулись с асфальтом, противник уже проламывал заднее стекло. Салон заполнила гарь от козлиной крови.

— Наружу! — проорал Гарри.

Шмаря распахнул водительскую дверцу. Автомобиль всё ещё мчался вперед, но Шмаря всё равно выпрыгнул. Затылком Гарри почувствовал жар от рук врага и в нос ему ударил смрад подпаленных волос. Дверь с его стороны была открыта — всего на дюйм, но открыта. Левой рукой Гарри упёрся в приборную доску, оттолкнулся и ударил дверцу плечом.

Его встретил чистый, прохладный воздух, а затем и дорога. Гарри попытался перекатиться в падении, но ему не удалось, и он приземлился на голову, счесав кожу щеки о растрескавшийся асфальт. Адреналин в венах простил телу его слабости — по крайней мере, на несколько секунд. Гарри поднялся, вытер из глаз кровь с грязью и оглянулся в поисках Шмари. Тот стоял в десяти ярдах от Д'Амура, едва видимый за чёрным дымом, валившим из горящей машины. Его пистолет был нацелен точно на Гарри.

— Шмаря, что…

— Сзади!

Гарри развернулся. Тварь стояла не дальше чем в двух ярдах. По воздуху вокруг существа струился дым. Почти вся его человеческая одежда сгорела в огне, и Гарри открылось неприглядное доказательство того, как сильно чудовище наслаждается творившимся безумием. Пенис глиняного человека блаженно воспрянул, оголив пятнистую головку. Волосы у основания члена горели, а сам орган торчал, будто палка посреди костра. И, точно каменно-твёрдое приветствие было недостаточной демонстрацией блаженства, в котором пребывала глиняная тварь, лицо чудища расплылось в улыбке.

Голем поднял правую руку. Пламя погасло, и почерневшая конечность всё ещё дымилась, но казалась невредимой. Память об огне затаилась лишь в морщинах ладоней чудовища — они до сих пор светились ярким жаром и собирались в красные узлы ровно по центру кистей его рук. Гарри хотел отвести взгляд, но глаза не подчинялись. Вдруг жар в ладони существа вспыхнул и выпустил крапинку белого пламени. Она пролетела мимо головы Д’Амура, промахнувшись всего на несколько дюймов.

Гарри стоял в изумлении, и его разум успел поблагодарить судьбу за то, что тварь промахнулась. Но затем до Гарри дошло, что крапинка предназначалась не ему. Он крутнулся вокруг оси и закричал Шмаре, но и движение, и предупреждение оказались слишком медленными — воздух словно превратился в смолу.

Гарри смотрел на Шмарю: тот стоял в дюжине ярдов и таращился на него такими же беспомощными глазами. Не успел он пошевельнуться, как белая точка опустилась ему на шею. Шмаря медленно поднял руку, чтобы смахнуть её, но прежде, чем пальцы коснулись крапинки, она лопнула, выпустив две огненные нити — они молниеносно обмотались вокруг шеи полицейского, встретившись на его адамовом яблоке.

На мгновение воздух вокруг головы Шмари вспыхнул — он дрожал и мерцал, точно волны жара над раскалённой землёй. Но прежде, чем Шмаря издал хоть один звук, его лицо скрыла завеса буйного пламени. Оно поглотило его голову от кадыка до проплешины, которую он зачесывал с момента её появления. Вот тогда Шмаря и завопил — то были ужасные, горловые крики, словно кто-то бросил столовое серебро в измельчитель отходов.

Время ползло в том же ленивом темпе, и Ларри оставалось лишь наблюдать, как огонь обрабатывает плоть его напарника. Кожа Шмари всё краснела. Под действием пламени из пор выступали блестящие капли жира, и они текли по его лицу, вспыхивая от жара. Гарри начал поднимать руки, чтобы снять куртку — его разуму хватало ясности, чтобы надеяться погасить пламя прежде, чем оно причинит серьёзный вред. Но только Д'Амур двинулся с места, тварь схватила его за плечо, рывком развернула и притянула к себе. Очутившись лицом к лицу с противником, Гарри увидел, как чудовище подняло всё ещё тлеющую руку и поднесло к подбородку сложенную лодочкой ладонь.

— Плюй, — сказало оно.

Голос идеально сочетался с искаженной внешностью.

Гарри никак не отреагировал.

— Слюна или кровь, — пригрозила тварь.

— Тот ещё выбор, — ответил Гарри.

Он не знал, зачем твари что-то от него понадобилось, и ему не особо нравилась сама мысль о том, что она это получит, но второй вариант был уж точно хуже первого. Он постарался собрать во рту как можно больше слюны, но подношение, упавшее на ладонь существа, оказалось весьма скудным — из-за притока адреналина его рот пересох, точно отбелённые солнцем кости.

— Ещё, — проговорила тварь.

На этот раз Гарри постарался как следует: он прошёлся по всем закоулкам рта, горла, собрал добротный сгусток спелой мокроты и смачно харкнул его на ладонь существа. Потрудился он на славу, и на этот раз вопросов не возникло: судя по грубой, безгубой улыбке на лице твари, она была очень довольна.

— Смотри, — сказал глиняный человек.

Чудовище схватилось обслюнявленными пальцами за эрегированный член.

— Смотреть? — переспросил Гарри, с отвращением глянув вниз.

— Нет! — рыкнуло чудовище. — На него. Ты и я. Смотрим на него.

С этими словами оно стало поглаживать свой стержень размашистыми, неторопливыми движениями. Другая рука твари лежала у Гарри на плече, и она развернула его к напарнику одним движением кисти — сопротивляться было бесполезно.

Гарри ужаснулся тому, сколько вреда причинил огонь его напарнику за те несколько секунд, что он смотрел в другую сторону. Шмаря преобразился до неузнаваемости: волосы полностью обгорели, и лысая голова превратилась в красно-черный шар кипящего месива; глаза полностью закрыли распухшие от жары веки; рот зиял чёрной дырой, и горящий язык торчал наружу обвиняющим перстом.

Гарри попробовал пошевелиться, но его не пустила рука, державшая его плечо каменной хваткой. Он попытался закрыть глаза, чтобы не видеть этого ужаса, но, несмотря на то, что тварь стояла позади Гарри, она почувствовала, что он ослушался его приказа. Чудовище ткнуло большим пальцем в напряженный плечевой мускул, продавив его так же легко, как человек продавливает переспелую грушу.

— Открой! — рыкнул монстр.

Гарри сделал, что было сказано. Пузыристая плоть Шмари чернела, распухшая кожа трескалась и закручивалась, оголяя мускулатуру лица.

— Да простит меня Бог, Шмаря. Да простит меня сраный Бог.

— О! — просипела тварь. — Ах ты бранливая шлюха!

На этих словах чудище разрядилось. Затем оно испустило дрожащий вздох, опять развернуло Гарри к себе и пронизало его горящими точками глаз — их взгляд ввинтился в его череп, точно два раскалённых гвоздя.

— Держись подальше от Треугольника, — сказало оно. — Понял?

— Да.

— Повтори.

— Я понял.

— Нет. Другое. Повтори, что сказал перед этим.

Гарри заиграл желваками. Всему был предел, и он чувствовал, что ещё немного, и его трусость поддастся ярости.

— Повтори, — процедило чудовище.

— Да простит меня Бог, — прошипел Гарри сквозь зубы.

— Не так. Хочу запомнить. Чтобы было, что посмаковать.

Гарри изо всех сил напряг голос, чтобы мольба прозвучала как следует, и оказалось, что это не так уж и сложно.

— Господи. Прости.

3

Гарри проснулся около полудня. Крики партнёра казались ему ближе, чем возлияния прошлого вечера. Улицы за окном милостиво молчали. Слышался только бой колокола, призывавший сохранивших веру прихожан на воскресную службу. Гарри заказал кофе и сок — их принесли, пока он был в душе. Влага уже насытила воздух, и не успел Д’Амур повесить полотенце, как его тело уже начало покрываться свежей испариной.

Он потягивал крепкий, сладкий кофе и наблюдал за людьми, сновавшими по улице двумя этажами ниже. Спешили только парочка туристов с картой, а все остальные расхаживали медленной, беззаботной походкой — горожане готовились к длинному, жаркому дню и не менее длинной и жаркой ночи.

Зазвонил телефон. Гарри снял трубку.

— Что, Норма, решила проверить, как у меня дела? — сказал он, стараясь говорить по-человечески.

— Какая догадливость, мистер детектив, — ответила Норма. — Но нет. Толку от этого? Ты слишком искусный лжец, Гарри Д’Амур.

— Всему у тебя научился.

— Поговори мне тут. Как отпраздновал?

— Напился…

— Тоже мне, удивил.

— … и вспомнил о былом.

— О, Господи, Гарри. Я тебе что говорила? Оставь ту гадость в покое.

— Я не звал те воспоминания.

Норма выплюнула не весёлый смешок.

— Милок, нам обоим известно, что ты родился с приглашением на лбу.

Гарри скривился.

— Я уже говорила, но повторю: что сделано — то сделано, — не унималась Норма. — Это относится и к хорошему, и к плохому. Так что смирись, иначе оно тебя с потрохами съест.

— Норма, я лишь хочу сделать дело и убраться из этого проклятого города.

— Гарри…

Но в ответ послышались одни гудки.

Норма надула губы и повесила трубку. Она знала, чего ждать от Гарри Д'Амура, но это не значило, что она привыкла к его образу мрачного мученика. Да, аномалии находили Гарри, куда бы он ни отправился, но и на это можно было найти управу, ведь главное — это желание. Правда, Гарри Д'Амур даже не пытался, ведь ему нравилась его работа, и Норма об этом знала. Но, что более важно, он был чертовски хорош в своём деле, и пока у него всё получалось, Норма прощала ему любые проступки.

Норма Пэйн была слепой чернокожей женщиной. Она всем говорила, что ей шестьдесят три года, хотя в действительности ей было восемьдесят, а то и больше. Норма сидела в любимом кресле у окна на пятнадцатом этаже. Именно на этом месте последние лет сорок она ежедневно проводила двенадцать часов в разговорах с мертвецами. Свои услуги она предоставляла недавно усопшим, которые, как ей было известно, часто пребывали в смятении и чувствовали себя потерянными, напуганными. Она видела их мысленным взором ещё с младенчества.

Норма родилась слепой, и её шокировали вести о том, что кроткие лица, заглядывавшие в её колыбель, принадлежали не родителям, а любопытным усопшим. Она считала, что ей повезло, ведь слепота была не полной — просто она видела не тот мир, что большинство людей. Благодаря этому у неё появилась уникальная возможность как-то помочь обитавшим в потусторонности.

Как-то так получалось, что если в Нью-Йорке кто-то умирал и не знал, что с этим делать, рано или поздно эта душа находила Норму. Бывали вечера, когда очередь фантомов растягивалась на полквартала и больше, а бывало, что являлась лишь дюжина или около того. Иногда растерянные фантомы становились такими назойливыми, что Норма включала все сто три телевизора — звук был приглушен, и на каждом экране мелькали передачи разных каналов, транслируя смесь из мыльных опер, спортивных передач, прогнозов погоды, скандалов, трагедий и прочих банальностей современного Вавилона — так она прогоняла непрошеных гостей.

Деятельность Нормы по консультированию недавно усопших редко пересекалась с расследованиями Гарри, но для каждого правила есть исключения, и дело Карстона Гуда было одно из них. Гуд жил так, чтобы люди видели хорошее не только в его фамилии, но и в его поступках. Он был семьянином, женившимся на своей школьной любви. Он, его жена и пяток их детей жили в Нью-Йорке, и денег у них было с лихвой — всё благодаря Гуду и его гонорарам юриста, парочке удачных вложений и непоколебимой вере в щедрость Господа Бога. Как часто говаривал Гуд, Всевышний любит помогать тем, кто любит Его. По крайней мере, говаривал, пока восемь дней тому назад его порядочная, набожная жизнь не полетела в тартарары.

Карстон Гуд шёл к себе на Лексингтон-авеню, и тем погожим утром он чувствовал себя вдвое моложе — так ему не терпелось окунуться в рабочую атмосферу своего офиса. Но тут из толпы ранних пташек к нему метнулся какой-то молодчик, выхватил дипломат прямо из руки и рванул прочь. Мужчины потщедушней позвали бы на помощь, но Карлтон Гуд был в лучшей физической форме, чем большинство людей его возраста. Он не пил, не курил, четыре раза в неделю ходил в спортзал и держал в узде любовь к красному мясу. Однако ничто из этого не уберегло его от сердечного удара, хватившего его в тот миг, когда он бежал всего в двух-трёх шагах от вора.

Гуд был мёртв, и смерть ему по душе не пришлась. Не просто потому, что его возлюбленной Патриции предстояло в одиночку воспитывать их детей, или что ему уже не издать книгу откровений о жизни и секретах юриспруденции, которую он обещал себе написать каждый новый год последние лет десять.

Нет. По-настоящему мёртвого Гуда беспокоил домик во французском квартале Нового Орлеана. Патриция не знала об этом имуществе. Гуд тщательно скрывал факты о существовании того дома. Но он не принял во внимание фактор того, что может замертво свалиться посреди улицы без малейшего предупреждения. Теперь же он столкнулся с неотвратимым разрушением всей конспирации.

Рано или поздно кто-то (может, Присцилла возьмётся перебирать содержимое ящиков его стола, или же кто-то из его коллег будет прилежно приводить в порядок неоконченные дела фирмы Гуда) встретит упоминания о доме на Дюпон-стрит в Луизиане, выяснит владельца, и окажется, что это Карстон. Затем они поедут в Новый Орлеан и проведают о таившихся в доме секретах — это было лишь делом времени. А уж секретов там хранилось в достатке.

Однако Карстон Гуд решил не принимать этого, сложа руки. Как только он приспособился к менее материальному состоянию, Карстон разобрался, как работает система Потусторонья. Применив юридические навыки, он вскоре проскользнул мимо длинной очереди и оказался в присутствии женщины, которая, если верить слухам, могла решить его проблемы.

— Вы Норма Пэйн? — спросил он.

— Верно.

— Зачем вам столько телевизоров? Вы же слепы.

— А вы — грубы. Надо же, чем крупней задира, тем меньше его член.

У Карстона отвисла челюсть.

— Вы меня видите?

— К сожалению, да.

Карстон глянул вниз, на своё тело. Как и все привидения, встреченные им после смерти, он был наг. Его руки инстинктивно мгновенно метнулись к вялому пенису.

— Не будем пререкаться. Послушайте, у меня есть деньги, так что…

Норма поднялась с кресла и пошла прямо на Гуда.

— Каждую ночь заявляется какая-то дохлая падла, которая думает, что может купить пропуск в Рай, — пробормотала она себе под нос, а затем взглянула на Гуда. — Когда моя мама узнала, что у меня есть этот дар, она тут же научила меня одному фокусу. Он называется Толкни Призрака.

Ладонью левой руки она толкнула Гуда в центр груди. Он потерял равновесие и попятился.

— Как вы?..

— Ещё два толчка и тебе конец.

— Пожалуйста! Выслушайте меня!

Норма толкнула его ещё раз.

— И последний. Скажи «доброй ночи»…

— Мне нужно поговорить с Гарри Д'Амуром.

Норма замерла на месте.

— У тебя есть минута, чтобы заставить меня передумать.

4

— Гарри Д'Амур. Он же частный детектив, так? Мне сказали, что вы с ним знакомы.

— И что, если так?

— Я остро нуждаюсь в его услугах. И, как я уже сказал, цена — не вопрос. Я бы предпочёл поговорить с Д'Амуром лично. Естественно, после того, как он подпишет договор о конфиденциальности.

Норма захохотала.

— Я всё никак… никак… — пыталась она говорить сквозь неудержимый смех, — никак не перестану… не перестану удивляться… сколько абсурдной чуши могут на полном серьёзе выдавать типы вроде тебя. На случай, если ты не заметил, мистер юрист — ты сейчас не в своём офисе. Без толку цепляться за свои секретики, ведь всё, что ты можешь с ними сделать — это засунуть себе в задницу. Так что выкладывай, иначе придётся искать другого экстрасенса.

— О'кей. О'кей. Только… только не прогоняйте меня. Вот вся правда: мне принадлежит дом в Новом Орлеане. Никакой роскоши, простое убежище, где можно отдохнуть от… от обязательств семейной жизни.

— О, наслушалась я таких баек. И чем же ты занимался в том домике?

— Развлекал.

— Естественно. Чем бы ты ещё занимался. И кого же ты развлекал?

— Мужчин. Молодых мужчин. Совершеннолетних, конечно же. Но всё равно довольно юных. И это не то, что вы подумали. Без наркотиков. Без насилия. Мы собирались и занимались… магией, — разговаривал он тихо, словно боялся, что его услышат. — Ничего серьёзного. Просто всякая чепуха, о которой я вычитал из старых книжек. Это придавало остроты.

— Но я всё ещё не услышала достойной причины тебе помочь. Ну, вёл ты тайную жизнь. Ну, умер, и теперь люди всё про тебя узнают. Ты ведь сам выложил себе такое ложе. Смирись с тем, чем ты был, и двигайся дальше.

— Нет. Вы меня неправильно поняли. Я ничего не стыжусь. Да, сперва я не признавался себе в том, что я за человек, но я примирился с собой много лет назад. Вот тогда я и купил этот дом. Срать я хотел на то, что думают люди, или что после меня останется. Я мёртв. Какое мне теперь до этого дело?

— Впервые за вечер слышу от тебя разумные слова.

— Ну, да, тут не поспоришь. Но, как я уже говорил, проблема не в этом. Мне дорог каждый миг, проведённый в том доме. Проблема в том, что я люблю и свою жену. До сих пор люблю. Я даже не пытаюсь представить, что будет, если ей всё откроется. Ведь я знаю, что её это уничтожит. Вот почему мне нужна ваша помощь. Я не хочу, чтобы она, мой лучший друг, умерла с мыслью, что не знала меня настоящего. Я не хочу, чтобы наши дети пострадали от причинённого ей горя и моих… измен. Я должен убедиться, что с ними всё будет хорошо.

— Твой рассказ почти убедил меня в том, что под кожей лжеца и юриста скрывается порядочный человек.

— То есть, вы мне поможете? — спросил Гуд, не поднимая головы.

— Я с ним поговорю.

— Когда?

— Господи, ну и нетерпелив же ты.

— Слушайте, мне очень жаль. Но с каждым часом шансы того, что Патриция — так зовут мою жену — что-то найдёт, растут. И как только это случится, начнутся расспросы.

— Ты когда умер?

— Восемь дней назад.

— Ну, если твоя обожаемая жена любит тебя так, как ты говоришь, логично будет предположить, что она скорбит и ей вовсе не до твоих бумаг.

— Скорбит, — повторил Гуд таким голосом, словно мысль о том, что его кончина могла вызвать у его жены душевную боль, пришла к нему только сейчас.

— Да, скорбит. Судя по всему, дома ты так и не побывал.

Адвокат покачал головой.

— Не смог. Боялся. И до сих пор боюсь. Боюсь того, что могу увидеть.

— Как я уже сказала, посмотрю, что можно сделать. Но никаких обещаний. Гарри — занятой человек. И уставший, хотя сам он в этом никогда не признается. Имей в виду: я пекусь о его благосостоянии так, как о своём собственном. Если дела в Новом Орлеане пойдут наперекосяк потому, что ты что-то утаил, выкладывай всё прямо сейчас, иначе толпа живых мертвецов отловит твою белоснежную шкуру и повесит её на столбе на Таймс-сквер — будешь болтаться до самого Судного дня. Понял?

— Да, мисс Пэйн.

— Карстон, для тебя просто Норма.

— Как вы?..

— Ой, да прекрати. Тебя, голожопого мертвяка, вижу, а имени, что ли, не узнаю?

— А, ну да.

— А ты думал. Значит, вот как мы поступим. Приходи завтра вечером, но не сильно поздно. Я буду не так занята. Посмотрю, получится убедить Гарри прийти или нет.

— Норма? — пробормотал Карстон.

— Да?

— Спасибо вам.

— Можешь пока не благодарить. Когда нанимаешь Гарри Д'Амура, очень часто дела… усложняются.

5

Назначенная встреча прошло довольно гладко. Мёртвый мистер Гуд дал Гарри номер камеры хранения, забитой наличкой («для расходов, о которых моему бухгалтеру лучше не знать»). Д'Амуру разрешалось брать, сколько угодно денег — средств там должно было хватить и на гонорар, и на перелёт, и на отель, и на «денежную смазку» при непредвиденных обстоятельствах. И вот Гарри уже стоит на тротуаре перед Домом Порока, убежищем Карстона Гуда.

Снаружи смотреть было не на что. Неприметная кованая калитка, рядом с которой в двенадцатифутовую[10]стену вмуровали бело-синюю керамическую плитку с номером дома. Карстон предоставил Гарри детальное описание находившихся внутри компрометирующих игрушек, но добыть ключи он оказался не в состоянии. Гарри сказал призраку, чтобы тот не волновался. Д'Амур ещё не встречал замка, которого бы не смог открыть.

Сноровка не подкачала: через десять секунд калитка отворилась, и Гарри направился к дому по извилистой, мощёной дорожке, с обеих сторон окаймлённой горшками всевозможных форм и размеров. Смесь ароматов была такой мощной, словно во дворе разбили с дюжину бутылочек с духами. Гарри заметил, что за садом Гуда уже давно никто не ухаживал. Земля осклизла от гниющих цветов, и многие растения в горшках увяли без должного внимания. Запущенность места удивила Гарри. Такой собранный человек, как Гуд, уж точно бы похлопотал, чтобы его сад смотрелся ухоженно и красиво, даже когда он не мог им любоваться. Что же случилось с садовником?

Гарри сделал ещё четыре шага и, очутившись перед парадным входом, получил ответ на свой вопрос. На дверь приколотили множество фетишей — всего тридцать с лишним: среди них было несколько прозрачных бутылочек (внутри плавали клочки чёрт знает чего) и глиняная фигурка человека, чьи член с яйцами привязали к голове умащёнными клеем нитками. Гениталии висели так, что яички могли сойти за глаза, а пенис казался торчащим, макнутым во что-то красное носом.

Уже не впервые за эту командировку Гарри оглянулся вокруг, высматривая намёк на присутствие духа своего нанимателя. Д'Амур часто бывал в компании фантомов и знал, что искать: аномалии в движении теней, тихое жужжание или же молчание находившихся поблизости животных. Но в залитом солнцем саду Гарри не ощущал ничего, что бы намекало на присутствие Гуда. Какая жалость. Предстоящая миссия по зачистке была бы куда веселей, если бы Гарри знал, что владелец Дома Порока за всем наблюдает.

Порог дома перечёркивала толстая линия засохшей крови, и нижняя половина двери была исчерчена следами от предсмертных корчей жертвенного животного. Гарри опять достал отмычку и быстро открыл два замка.

— Тук-тук, — пробормотал он и провернул ручку.

Дверь скрипнула, но с места не сдвинулась. Гарри повернул ручку туда-сюда, убедился, что она работает, и поднажал плечом, навалившись на дверь всеми девяноста семью фунтами[11] своего веса. Он раздавил несколько фетишей, и из них пахнуло запахом их содержимого — смесью затхлого ладана и гнилой плоти. Гарри задержал дыхание и налёг на дверь.

Снова заскрипело, затем послышался громкий треск, эхом отскочивший от стен забора, и дверь распахнулась внутрь. Гарри отскочил от фетишей и вдохнул. Воздух внутри был чище, чем снаружи. Да, чувствовалась затхлость, но сигнализация в голове не срабатывала. Гарри замер — зазвонил телефон. Он достал гаджет из кармана и ответил на звонок.

— Поразительно. Какое бы дело мы с тобой не вели, ты всегда звонишь, когда я оказываюсь…

— В говне?

— Нет, Норма. В каком-то доме. Я только что переступил порог дома. И ты об этом знала. Всегда знаешь.

— Наверное, везёт, — сказала Норма. — Так что у нас там, гнездо содомии и разврата?

— Нет, но день только начался.

— Тебе уже лучше?

— Ну, я съел пару булочек и выпил три чашки превосходнейшего кофе, что я когда-либо пробовал. Так что да, готов приступать.

— Значит, не буду мешать.

— Вообще-то у меня к тебе вопрос. Тут входную дверь утыкали фетишами — баночки с какой-то хернёй, глиняный человек с отчекрыженным членом и кровь на пороге.

— И?

— Есть предположения, к чему это?

— У разных фетишей разные свойства. Судя по всему, кто-то пытается от чего-то отгородиться и удержать что-то внутри. Как они с виду, свежие?

— Судя по крови, им с неделю.

— Значит, это не Гуда рук дело.

— Точно не его. Более того, прибамбасы делал не кто попало. Как думаешь, Гуд мог заниматься здесь серьёзной магией?

— Сомневаюсь. Если верить его рассказам, он прибегал к магии лишь для того, чтобы гостей раздеть. Он мог пустить кровь курице или начеркать несколько липовых сигилл, чтобы было веселей, но не думаю, что он заходил дальше. И всё равно будь осторожен. У них там другие порядки. Вуду — дерьмо ещё то.

— Ага, и кажется, я на него наступил.

На этом разговор их окончился. Гарри вернул телефон в карман и приступил к поискам.

6

Прошло не больше минуты, как Гарри повесил трубку, когда, прочёсывая три комнатки на нижнем этаже, он обнаружил на кухне участок морозного воздуха, указывавший на явное присутствие какой-то потусторонней сущности. Гарри не сбежал, и пускай ему было известно порядка дюжины отворотов, звучавших для нечисти, как «нахуй с дороги», он не прибегнул к их помощи. Вместо этого он замер на месте, выдыхая клубы густого белого пара, которые тут же подхватывал кружившийся вокруг него холодный воздух.

Когда Гарри разочаровался в силе закона и ушёл из полиции, он принялся искать другую защиту. Расспросы привели его к человеку по имени Кез Кинг — татуировщику, славившемуся знаниями мистической символики. Кез занимался тем, что набивал на тела клиентов визуальную защиту от тёмных сил.

Получив указания, Кез попытался нанести на тело Гарри все сигнализации из своего арсенала — они должны были предупреждать Гарри о присутствии любой нечеловеческой формы жизни. Кез трудился на совесть, и вскорости символы и коды уже боролись за пустое место на коже Д'Амура. Но, что лучше всего, сигнализации работали. Вот и сейчас Гарри почувствовал, как задергалась одна из опознавательных татуировочек: она подсказала ему, что невидимый холод был сущностью по имени Стринг Ярт — безвредная, нервная тварь. Изучавшие Ярта маги писали, что с виду он походил на обезьяну из небрежно обработанной эктоплазмы.

— Не лезь, Ярт, — предупредил Гарри.

Первые два слова оживили сложный узор на его груди — Кез набивал его целый месяц. Рисунок должен был работать, как универсальный репеллент, и с задачей он справлялся превосходно.

Гарри почувствовал, как нагрелись чернила под его кожей, а затем холодный воздух внезапно отринул. Д'Амур подождал несколько секунд на тот случай, если какая другая сущность пожелает себя проявить, но ничего не случилось. Потратив на обыски кухни минуты три, Гарри не обнаружил ничего хоть сколько-нибудь интересного и отправился осматривать две другие комнаты на этаже. В одном помещении стоял обеденный стол — отполированный, но сильно исцарапанный. Под каждым углом столешницы имелись металлические крюки. Гарри предположил, что их прикрутили затем, чтобы Гуду было легче привязывать любовников к столу. Больше ему не попалось ничего, с чем бы пришлось разобраться перед уходом.

Другое дело — второй этаж. Наверху, в первой же из трёх спален, оказалось четырёхфутовое изваяние сатира в состоянии крайнего полового возбуждения — скульптор замечательно уловил непристойную игривость его намерений. Вскоре стало ясно, что Карстон питал страсть к эротическому антиквариату.

На одной стене этой же комнаты висела коллекция открытых китайских вееров, каждый из которых украшали рисунки вычурных, акробатических оргий. Остальные стены пестрели другой антикварной эротикой — на них красовались гравюры, иллюстрировавшие порнографический пересказ Ветхого Завета, и крупный фрагмент фриза, на котором замысловато переплелись многочисленные любовники.

Из мебели в комнате имелись двойная кровать с одним лишь запятнанным матрацем и комод с обычной одеждой и парочкой писем — Гарри прикарманил их не читая. В глубине среднего ящика нашёлся ещё один конверт. В нём лежала всего одна вещь — фотография с людьми у бассейна, которых Гарри принял за семью Гуда — замороженный во времени миг счастливых времён.

Наконец-то Гарри узнал, как выглядел его заказчик — непринуждённая улыбка, к боку прижимает радостную жену. Дети (трое девочек и два мальчика) казались счастливыми, как и их родители. Да, несомненно, Гуду тогда хорошо жилось. И сколько бы Гарри не всматривался в физиономию отца семейства, признаков скрытности рассмотреть он не мог. Все морщины на лице Гуда проложил смех. Глаза смотрели в объектив без тени зажатости.

Гарри оставил фотографию на комоде для будущих посетителей дома и двинулся в следующую комнату. Там царила тьма. Гарри остановился на пороге и нашарил выключатель.

То, что Гарри успел посмотреть в этом доме, не подготовило его к зрелищу, открывшемуся в свете одинокой лампочки. Наконец-то нашлось, о чём рассказать Норме: посреди комнаты раскачивалось кожаное сиденье, подвешенное к потолку на грубых веревках. Это был чёрный гамак, сработанный специально для любителей полежать с растопыренными ногами.

Окна в комнате запечатали плотной тканью. На полу лежала обстоятельная коллекция секс-игрушек: фалло-имитаторы всевозможных размеров (от устрашающих до вовсе немыслимых), плети, кнуты, старомодные трости, два противогаза, мотки верёвки, пластиковые цилиндры с резиновыми шлангочками, винтовые зажимы и ещё с дюжина предметов, напоминавших экзотические хирургические инструменты.

Всё было безупречно чисто. В воздухе даже чувствовался еловый душок моющего средства. И всё же какими бы странными и жестокими не были проводившиеся здесь церемонии насилия и боли, они не оставили после себя ничего, что бы насторожило татуировки Д’Амура. Комната была чистой — как в санитарном, так и в метафизическом планах.

— Теперь, мистер Гуд, я понимаю ваше беспокойство, — пробормотал Гарри, обращаясь к отсутствующему создателю этой комнаты злачных возможностей.

Предвкушая новые и более пышные свидетельства прелюбодеяний Гуда, Д'Амур отправился в следующую комнату. Он открыл единственную дверь в доме с вырезанными на ней сигиллами. Гарри не знал, удерживали они что-то внутри или же наоборот, отпугивали незваных гостей, но он был уверен, что вскорости получит ответ. Он включил свет, и комнату осветила лампочка на ободранном проводе. По сравнению с предыдущим помещением, здесь царило приличие. Окна так же не пропускали свет — как и всю комнату, их покрывала светло-серая краска.

Как только Гарри переступил порог, его татуировки предупреждающе дёрнулись. За многие годы он научился истолковывать самые незначительные различия в подобных сигналах. Это предупреждение было сравнимо с миганием янтарно-желтого маячка. Оно подсказывало Д'Амуру, что здесь занимались какими-то магическими практиками. Но где же доказательства? В комнате стояло два простых деревянных стула и миска, чье содержимое напоминало сухие остатки собачьей еды. По коричневым сгусткам лениво ползало несколько мух.

Голые доски и затемнённые окна явно свидетельствовали о том, что комната предназначалась для магических занятий. Как только Гарри осмотрел помещение, он обратил внимание на две странности в планировке комнаты: окно по правую руку находилось слишком близко к углу — это означало, что либо архитектор плохо справился с работой, либо в какой-то момент комнату укоротили, поставили ещё одну стену и создали узкое, сокрытое от глаз пространство.

Гарри подошел к стене и попытался рассмотреть тайный ход. Всё больше татуировок сигнализировало, что игра в призрачного Марко Поло ему удавалась — теплее, ещё теплее… Гарри опустил взгляд на ладонь левой руки, где Кез вытатуировал Сигиллу Искателя. На мгновение Гарри перенесся на 11-е авеню и вместо своей руки увидел пятерню демона.

«Плюй!» — запрыгал меж стен клаустрофобического помещения приказ из прошлого.

— Отъебись, — процедил Гарри, отмахнулся от видения и прижал татуированную руку к стене.

Вот теперь он напал на след чего-то стоящего. Минуя медлительность мыслительного процесса, безмолвный импульс завладел рукой Гарри и повел её по стене. Пальцы спускались всё ниже, пока мизинец не упёрся в пол. Гарри почувствовал, как ожила, завибрировала Сигилла Искателя у невидимой цели — охота близилась к завершению. На серой краске имелось тёмное, едва выделявшееся на фоне стены пятно. Не успел Гарри отреагировать, как его рука приказала среднему пальцу совершить последнюю манипуляцию. Он легонько надавил на отметину, тихонечко щёлкнуло, и Гарри пришлось отступить назад — провернулись бесшумные петли, и распахнулась тайная, хитро замаскированная серой краской дверь.

Очевидно, мистер Гуд скрывал в доме не только обширную коллекцию игрушек. Гарри испытал абсурдное удовольствие от находки и шагнул в комнатку посмотреть, что же ему попалось. Как и все предыдущие комнаты, освещала её лишь голая лампочка, и пускай в тех помещениях Гарри не попалось ничего особо интересного, этот узкий проход хранил любопытнейшие секреты.

Одну стену посвятили книгам, и в воздухе стоял аромат их древности. За шесть лет ученичества в католической школе для мальчиков имени Святого Доминика Гарри возненавидел этот запах. Он навевал слишком много непрошеных воспоминаний об обыденной жестокости, царившей в том месте. Естественно, имели место быть пресловутые удары линейкой по пальцам и трости — по голым ягодицам, однако аппетиты многих представителей школьного коллектива не усмиряла одна лишь порка. У каждого святого отца имелся личный фаворит. Но Гарри с этими частными уроками пронесло. Он оказался слишком брыкливым, и отцам было лень с ним мучиться.

Но, как говорится, обиженные люди обижают других, и ученики сами играли в разные версии той же игры. Пару раз Гарри довелось побывать жертвой их проказ, и случалось это в библиотеке. Отец Эдгар, главный библиотекарь, часто оставлял стол регистратуры — требовалось продемонстрировать должникам с просроченными книгами твёрдость руки Господней. Там, меж книжных стеллажей, сильнейший насиловал слабого, и там, с головой, прижатой к полу, Гарри терпел надругательства над своим телом и вырабатывал ненависть к духу старых книг.

Отмахнувшись от запаха и незваных воспоминаний, Гарри быстро осмотрел библиотеку Карстона Гуда, останавливая взгляд лишь на самых любопытных образчиках коллекции. Небольшое, но всё же впечатляющее собрание книг включало: «Обретение карапакса» — серию томов, которые, несомненно, довели до смерти больше неосторожных колдунов, чем любая другая книга на густо уставленных полках; два тоненьких томика от безымянных авторов оказались иллюстрированными пособиями по самоубийству; несколько книг по сексуальной магике (Гарри предположил, что «к» в слове «магия» намёкало на изыскания в этой области Алистера Кроули[12]); «Фрей-Кистиандт: Диалоги» — гримуар, якобы существовавший лишь в одном экземпляре (том самом, который он держал в руках). Как гласила легенда, «Диалоги» нашли в прахе Йедлина, флорентийского гения, сожжённого во время одного из рейдов Саванаролы[13].

Любопытство Гарри не умалило его желания проверить правдивость молвы. Он поднёс к лицу раскрытую книгу и глубоко вдохнул. Бумага пахла огнём.

Внезапно Гарри увидел лицо Шмари — горящие глаза лопнули и потекли по щекам. Д’Амур захлопнул книжку и решил, что на коллекцию Гуда он насмотрелся.

Он оторвал взгляд от книжных полок и глянул на другую стену. Она также была увешана рядами полок. Здесь царили предметы, к которым Гуд прибегал, когда требовалось настроить молодых и впечатлительных гостей на нужный лад: свечи из чёрного и красного воска, изготовленные в форме фаллосов; ряд украшенных разноцветным бисером бутылочек с чем-то спиртным — Гарри откупорил несколько, и от запаха у него защипало глаза. Кое-что пахло виски или бренди, но присутствовал запах и секретных, добавленных Гудом ингредиентов. От одних бутылочек несло травами, от других — химией. Лишь одному Богу было известно, что за лекарства растворил Гуд в этих чудодейственных снадобьях. Скорей всего, транквилизаторы с примесью молотых таблеток от импотенции.

Конечно же, всему этому добру надлежало исчезнуть — ровно, как и чашам с белым порошком (Гарри решил, что это кокаин) и шеренгам маленьких куколок, занимавшим большинство полок. К головам фигурок прикололи вырезки из фотографий с изображениями молодых мужчин, а ниже к их гениталиям прикрепили аналогичный ряд вырезок — на этот раз с половыми органами. Гарри сосчитал куколок. Всего двадцать шесть. По его предположению, перед ним было олицетворение гарема Карстона Гуда. Прежде чем придать их пламени, Гарри придётся проконсультироваться у местного эксперта в подобных фетишах, иначе кто мог гарантировать, что все двадцать шесть юношей не превратятся в пепел?

Исследовав верхние полки, Гарри присел, хрустнув коленями, и принялся изучать средние полки. На них стояло несколько крупных закатанных банок. Но содержимое этих сосудов было далеко не так безобидно, как черничный джем или маринованный лук. В жидкости, бывшей, скорей всего, формальдегидом, содержалась мертвечина — какая-то аномального характера (двухголовая крыса, жаба-альбинос с красными глазами), какая-то — сексуального (человеческий пенис; банка, заполненная яичками, походившими на розоватые куриные яйца; зародыш с пенисом такой длины, что её хватило бы обмотать шею эмбриона). Отдельные экземпляры просто сгнили или разложились в бальзамирующей жидкости, и в мутной жиже виднелись лишь хрящеватые ошмётки. Гарри предстояло проконсультироваться с местными знатоками и на сей счёт.

Судя по открывшейся тайной коллекции, заинтересованность Гуда магией простиралась дальше театральных фокусов, призванных лишь раздеть кучку гостей. Конечно, заспиртованные мутанты добавят очков любой постановочной церемонии, но это не объясняло библиотеку или ряд кукол с пришпиленными к ним портретами.

Гарри опустился на колени, чтобы исследовать тенистые закрома нижних полок. Там громоздились другие баночки, но позади них Д'Амур нащупал что-то совершенно иное. Этим предметом оказалась маленькая шкатулка дюйма четыре в диаметре. Все шесть её граней покрывало травлёное витиеватыми узорами золото.

В тот же миг, как Гарри достал шкатулку на свет, он догадался, что было в его руках — головоломка, предмет ценней и опасней всех остальных экземпляров коллекции Гуда, вместе взятых.

7

Руки Гарри исследовали поверхность шкатулки без его указаний — ими двигало желание познакомиться с вещицей. Головоломка пропустила через его пытливые пальцы серию импульсов, и по телу Гарри прокатилась приятная, тёплая волна. Позволив Д’Амуру распробовать себя, ощущение внезапно схлынуло, оставив лишь неприятную пустоту. Гарри попытался повторить те же движения, однако блаженство не хотело возвращаться. Д’Амур слышал, что получить ещё одну дозу можно только раскрыв загадку шкатулки.

Гарри поднялся и прислонился к книжным полкам, чтобы получше рассмотреть блестящее устройство. Впервые он увидел одно из них воочию. Эти головоломки назвали именем их французского создателя, потому известны они были как шкатулки Лемаршана. Однако в кругах более осведомлённых их прозвали Конфигурациями Мук, и это было куда ближе к истине. В неизвестном количестве рассеялись они по всему миру. Какие-то шкатулки выжидали в убежище, другие же проказничали в гуще человеческих афер и желаний, собирая кошмарный урожай. Решить головоломку означало открыть дверь в Ад — по крайней мере, так гласили легенды. То, что большинство жертв были невинными людьми и находили шкатулки по чистой случайности, не имело для Ада и его инфернальных посланников ни малейшего значения. В конце концов, душа есть душа.

Хотя Д’Амур знал обо всех опасностях, таившихся в Конфигурации Мук, он не мог убедить себя вернуть её за баночки с препаратами. Гарри позволил угасающему удовольствию в кончиках пальцев ещё раз погладить шкатулку. Тот мимолётный контакт с блаженством, таившемся в Конфигурации, очаровал его, и пальцы не могли позабыть сладостное ощущение — точно повстречав старого друга, руки исследовали головоломку сами по себе.

Гарри наблюдал за этими манипуляциями и чувствовал себя удивительно далеко от лихорадочных движений пальцев и ещё дальше — от возможных последствий. Он говорил себе, что может в любой момент всё прекратить, но зачем останавливаться так рано, когда через пальцы и руки его усталому организму передаётся подобное удовольствие? Ему вполне хватит времени, чтобы остановиться прежде, чем он окажется в опасной близости от разгадки. Почему бы тем временем не насладиться панацеей шкатулки? Ведь уходит боль в суставах, спине и кровь приливает к чреслам…

В тот миг навязчивые воспоминания о Шмаре, унижения в школе святого Доминика и призраки множества прошлых жизней не причиняли Гарри ни малейшей боли. Сорвавшиеся с поводка мысли твердили ему, что все они являлись частью узора, как и рисунок на гранях шкатулки Лемаршана, и со временем всё идеально впишется в общий замысел. Внезапно шкатулка слегка завибрировала, и Гарри собрался с мыслями, чтобы понять суть в находившейся в его руках силы. Она скрывалась от него, укутывая своё мрачное предназначение в аппетитную обёртку удовольствий и подстреканий, и он это чувствовал.

«Положи», — приказал он себе. Но его тело так долго лишали удовольствий (какая-то кальвинистская черта его характера отрицала всё, что подразумевало потакание своим желаниям, ведь Гарри боялся, что это могло ослабить его перед предстоящей великой битвой, которая могла разразиться в любой день), что блаженство в костном мозге пальцев моментально сбило его с узкого пути праведника.

Короче говоря, он не положил шкатулку, а продолжил исследовать её почти нежными прикосновениями. Загадка поддавалась ему с такой легкостью, что в его мыслях забрезжила подозрительность. Она продемонстрировала ему свои внутренности — они оказались разукрашенными так же замысловато, как и шесть её внешних граней. Теперь его пальцам не составляло труда находить нужные точки. Они скользили, нажимали, гладили, и при каждой стимуляции шкатулка расцветала всё больше: стенки её смещались, открывая внутренний лабиринт буйно цветущих механизмов.

Головоломка почти околдовала, но тут его внезапно укутало облаком студёного воздуха. Пот на спине и лбу Гарри превратился в холодную плёнку. Чары тут же развеялись. Пальцы Д’Амура разжались (на этот раз по его приказу) и упустили шкатулку наземь. Она ударилась о пол с удивительным звуком — в узком проходе громыхнуло так, будто упало что-то большое. Вернулся Стринг Ярт.

— О, да чтоб тебя, — проворчал Гарри.

К его удивлению, последовал ответ. Две баночки на верхней полке опрокинулись, упали вниз и разбились. Призрачный гость нагнал на Д’Амура такой холод, что у него застучали зубы.

— Не. Лезь. Ярт, — процедил Гарри.

Холодный воздух развеялся. Как только Ярт подчинился приказу, снизу послышалась банальная, металлическая мелодия. Её источником была Конфигурация Мук, поблёскивавшая среди разбитых баночек да их полуразложившегося содержимого.

— Что за чёрт?..

Вот к чему Гуд пытался привлечь его внимание. Да, шкатулка выпала из его рук, но проклятая вещица взяла обязанность по решению загадки на себя. Очевидно, легенды были не до конца правдивы — для Гарри эта деталь стала новостью. Во всех историях о Конфигурации говорилось, что жертвы подписывали себе смертный приговор тем, что сами решали головоломку.

— Разве эти штуковины раскрываются сами? — спросил Гарри у воздуха.

Несколько мелких баночек перестукнулось.

— И что бы это значило?

Призрак пронёсся по книжным полкам. Каждый третий-четвёртый том полетел на пол.

— Не знаю, что ты пытаешься мне сказать…

Гарри осёкся — на его вопрос как раз отвечали. И ответом было «да». Шкатулка и правда решала свою же загадку. Выдвигались всё новые элементы её внутреннего устройства. Шкатулка приподнялась на них, но поскольку возникшие выступы были асимметричными, головоломка опрокинулась набок. Теперь у неё появился простор, чтобы началась следующая стадия самораскрытия: верхняя грань разошлась на три части, испустив ощутимую волну энергии. В воздухе возник запашок прокисшего молока.

Элементы шкатулки двигались всё быстрее, и, глянув вниз на то, какие фокусы она выделывает, Гарри решил, что пришло время закончить игру. Он поднял ногу и опустил её на головоломку. Но шкатулка не сломалась. Не потому, что Д’Амуру не хватило сил, а благодаря защитному механизму, о котором Гарри даже не предполагал — когда его нога оказалась меньше, чем в дюйме от шкатулки, она миновала её, скользнув, точно резиновая подошва на мокром камне. Он попробовал ещё раз, но потерпел очередное поражение.

— Вот срань, — сказал Гарри и удивился неожиданному беспокойству в собственном голосе.

Ему оставался лишь вариант убраться из дома прежде, чем за уловом явится рыбак, забросивший эту блестящую приманку. Он переступил через коробку, которая продолжала раскрывать собственные загадки. Гарри принял это, как верный признак того, что дверь в Ад ещё не открылась. Но не успел он утешиться этой мыслью, как стены в проходе затряслись. За считаные секунды мелкая дрожь возросла до могучих ударов, со всех сторон обрушившихся снаружи на стены тайника. Вниз полетели предметы, с которыми не успел разобраться призрак Гуда — на пол посыпались остатки книг, баночки с препаратами и другие странности из коллекции мертвеца.

Стены, на которых крепились полки, растрескались от пола до потока, и сквозь разломы пробились лучи холодного света. Гарри по опыту знал природу этого света, и кто обретался в его компании. Обычный зевака назвал бы сияние голубым, но такая характеристика была бы лишена всех нюансов — свет лучился чумной бледностью цвета скорби и отчаяния.

Гарри не нужно было полагаться на Нечесабельный Зуд, ведь все творения Кеза сходили с ума — каждая татуировка пульсировала и зудела, тем самым говоря Д'Амуру, что ему бы лучше убраться куда подальше. Он прислушался к их совету и двинулся через завал фетишей обратно к выходу. Но на мгновение любопытство взяло верх, и Гарри остановился, чтобы заглянуть в образовавшийся справа в стене разлом.

Зазор был, по меньшей мере, полтора фута шириной и всё увеличивался. В портал между мирами собирались прорваться невообразимые ужасы, и Гарри хотел взглянуть на них хотя бы одним глазком — этого ему бы хватило на ещё одну, столь неожиданно смачную побасёнку для Нормы.

Но к удивлению и лёгкому разочарованию Д'Амура, демонов было не видать. Сквозь увеличивавшийся разлом в стене просматривался лишь необъятный пейзаж. Гарри метнул взгляд на остальные щели, но в них виднелся всё тот же мёртвый, холодный свет. С той стороны слышался лишь вой сурового ветра — он дул над пустошью, подхватывая с земли всякий мусор: пластиковые пакеты, листки грязной бумаги, коричневую пыль — ничего особо инфернального. Местность походила на зону боевых действий.

Вдали Гарри разглядел узоры старых, мощённых брусчаткой улиц, испещрявших невесёлую местность, а в некоторых местах громоздились руины старых домов. Чуть ближе сквозь медлительную пелену серого дыма проступали силуэты высоких построек, которые чудом уцелели при бомбёжке, сравнявшей с землёй всё остальное. Нельзя было не заметить остатки былой красоты этих зданий, и Гарри удивился, что в своём изяществе они казались беженцами из древних городов Европы.

Трещина в стене разошлась до ширины дверей, и, не отдавая себе в этом отчёта, Гарри переступил через порог. Не каждый ведь день человеку счастливится заглянуть в Бездну. Д’Амур намеревался использовать эту возможность по максимуму. Зрелище заворожило Гарри, и он изо всех сил пытался его осмыслить. Увлёкшись, он едва не забыл посмотреть под ноги.

Он стоял на верхней ступеньке высокой каменной лестницы, чьё подножие терялось в жёлто-сером тумане. В дымке замаячил людской силуэт. Человек был голым, с костлявыми конечностями и круглым животом, жир над которым собрался в две рудиментарные груди. Но больше всего Гарри поразила голова мужчины — он глаз не мог оторвать. Человека явно подвергли жестокому эксперименту, и последствия были столь ужасны, что Гарри не понимал, каким чудом пациент до сих пор жив.

Голову мужчины разрезали от макушки до загривка — неизвестный инструмент вошел в череп и разделил нос, рот и подбородок ровно посредине, пощадив только язык, который теперь свисал с левой половины губ. Для того, чтобы кости с мускулами не вернулись в привычное положение, в расколотую голову вогнали грубый, пятидюймовый[14] стержень из ржавого железа.

Однако железный кол не только разделял половинки головы — благодаря какой-то хитрости в его строении, стержень отвернул части головы друг от дружки. Это жестокое хирургическое вмешательство придало жертве рептильное подобие: глаза смотрели в разные стороны под углом в девяносто градусов, и, чтобы сфокусироваться на Д’Амуре, через каждые несколько шагов несчастный поворачивался к нему то одной, то другой половинкой головы.

Как его тело, не говоря уже о здравом смысле, пережило такую жестокую перестройку, было совершенно непонятно. Но пускай каждый сантиметр незнакомца был обрит, взрезан, прошит нитками и утыкан гвоздями, мужчина приближался к Гарри с тревожной проворностью, взбираясь по лестнице размашистыми скачками. Двигался он уверенно, словно таким и родился.

— Пора сматываться, — сказал себе Гарри, хотя его любопытство было далеко от удовлетворения.

Скорей всего, обычным способом портал было уже не закрыть — вряд ли головоломка позволила бы собой распоряжаться. Гарри собирался прибегнуть к одному из трёх Универсальных Заклинаний (в магических кругах их прозвали «у-зами»), способных справиться с заданием без особой подготовки.

Калека с разделённой головой всё ещё скакал вверх по лестнице, когда из тумана послышался повелительный голос:

— Феликссон. Поспеши.

Раздвоенный человек замер.

Наконец-то появление этой изувеченной твари обрело смысл. Она пришла не одна. Несчастный принадлежал какой-то высшей силе, и, очевидно, её носитель убыстрил свой шаг — постепенно в дымке проступали очертания его силуэта. Он оказалось мужского пола, и тело его покрывали неподвластные износу чёрные одежды инфернального ордена киновитов.

Но Гарри повстречался не обычный киновит на охоте за душами. Это была особа из адского пантеона, которую могли опознать даже те, кто не мог назвать имён и трёх ангелов. Кто-то даже придумал этому демону прозвище, и оно быстро распространилось в соответствующих кругах — нарекли его Иглоголовым, и Гарри отметил про себя, что прозвище не только обидное, но и довольно точное. Болезненную плоть покрывали борозды, создававшие строгий, подобный шахматному узор из немаркированных квадратов, и на пересечении шрамов из головы демона щетинились иглы (на самом деле, это были вовсе не иглы, а массивные гвозди), подарившие киновиту его прозвище.

Гарри замер от шока, но всего на мгновение — большего он себе позволить не мог. Он попятился назад в узкую, обращённую в хаос комнатку и проговорил пять слов Универсального Заклинания:

— Емат. Тэл. Мени. Файдот. Уунадар.

Жрец Ада услышал магическую формулу и крикнул своему питомцу:

— Феликссон, схвати его! Не мешкай!

В ответ на приказание Д’Амура материя между мирами начала сгущаться — сплеталась вуаль, ограждавшая человечество от Ада.

Однако Феликссон, располовиненный человек, оказался быстрей заклинания. Не добежав до последней ступеньки, он прыгнул, и его тело разорвало магическую завесу. Гарри отступил к двери, соединявшей тайник с пустой серой комнатой. Но любопытство было одной из самых сильных черт его характера, и Д'Амур не мог уйти, не рассмотрев существо по имени Феликссон. Вырвавшись из Ада, тварь в тот же миг забыла о своей цели — на глазах у Гарри располовиненный человек опустил чудовищную голову, чтобы изучить разрушенную библиотеку Карстона Гуда.

А затем Феликссон сделал кое-что поразительное — он заговорил. Точнее, попытался заговорить, насколько ему позволило разделённое нёбо.

— Хниги… — проговорил он, брызнув слюной.

В его поведение прокралось подобие нежности: улыбнувшись половинками рта, Феликссон присел на корточки и взялся бережно перебирать сокровища тайника.

— Книги? — пробормотал Гарри.

Одного слова оказалось достаточно — мечтательность испарилась из глаз существа. Феликссон уронил книгу, которую так любовно изучал ещё секунду назад. Его взгляд миновал разрушенные полки и вперился в Гарри.

— Ты! Штой! — выплюнула тварь.

Гарри покачал головой.

— Не-а.

Он поднял руку, запустил пальцы за книжный шкаф, стоявший между ним и Феликссоном, и толкнул что было сил. Комнатка была слишком узкой — шкаф не упал, а врезался в полки на противоположной стене, раскрошив то, что на них оставалось.

Не дожидаясь результатов крушения, Гарри толкнул дверь и выскочил в серую комнату. Позади слышался треск дерева — Феликссон пробирался к выходу, ломая преградивший дорогу шкаф. Гарри развернулся и захлопнул дверь. Она автоматически защёлкнулась и тут же слилась со стеной, вернув себе иллюзию невидимости. Однако долго она не продержалась. Феликссон с нечеловеческой силой заколотил в дверь, и она слетела с петель.

— А теперь, детектив, умри! — прорычал Феликссон и шагнул из тайника.

Не успел Гарри осмыслить тот невозможный факт, что твари была известна его профессия, как в узенькой комнатке вспыхнул необычайно яркий свет, осветив всё вокруг с безумной ясностью молнии. Словно для того, чтобы прибавить картине контраста, из тайника вылетела цепь с крюком и со свистом метнулась к Гарри. Феликссон тут же прильнул к земле, обхватив голову руками. Тем временем одна татуировка, добавленная Кезом совсем недавно («Мужик, ты её, блять, заслужил», — сказал он тогда), страшно зачесалась, и значение этого зуда было вполне однозначным: Гарри грозила смерть.

Но метил крюк не в Д'Амура — его целью была дверь позади детектива, и цепь с лёту врезалась в неё. Дверь захлопнулась, крюк метнулся вниз, к запятнанной металлической ручке, и цепь несколько раз обмоталась вокруг неё. Наконец любопытство уступило более разумной панике, и Гарри бросился к двери. У него получилось приоткрыть её на несколько дюймов, но тут он почувствовал острую боль в шее и влажный жар — он побежал по его плече, разделился и заструился по спине и груди.

Его пронизал невидимый крюк, но Гарри не обращал внимания и продолжал сражаться с дверью. Он стиснул зубы, морально готовясь к боли — Гарри знал, что придётся вырываться. Изрыгнув поток ругани, Гарри рванул дверь на себя, но крюк вонзился глубже, цепь натянулась и Д'Амура увлекло прочь от двери и всех надежд на спасение.

8

— Не стоит бежать, Гарри Д’Амур, — проговорил киновит и освободил Гарри от крюка. — Тебе не укрыться.

— Ты… знаешь моё имя.

— А ты, несомненно, знаешь моё. Поведай мне, Гарри Д'Амур, что за слова, что за шёпот заставил тебя оставить удобства простой жизни и сменить их, как мне рассказывали, на непрестанную борьбу с силами Ада.

— Кажется, ты поймал не того Гарри Д'Амура.

— Меня тошнит от твоей скромности. Хвастайся заслугами, пока есть воздух в лёгких и жизнь в теле. Ты — Гарри Д'Амур, частный детектив и бич Ада.

— Судя по твоим словам, гвозди тебе глубоко вколотили.

— Ты — замечательное клише. И всё же ты сеял надежду в грязи того недостойной. Вопреки всем ожиданиям, она росла, ширилась, и там, где шансы на выживание были ничтожно малы, она процветала — таков твой дар проклятым и отчаявшимся. Дар, который я раздавлю. Безотлагательно.

Киновит шевельнул левой рукой, и из тайника появилась ещё одна цепь с крюком — она зазмеилась по полу, а затем резко бросилась к груди Д'Амура. Гарри почувствовал, как содрогнулись переплетённые узоры талисманов на его коже, и цепь отбросило с такой силой, что она врезалась в противоположную стену, зарывшись крюком в штукатурку.

— Впечатляет, — сказал киновит. — Что ты ещё выучил?

— Надеюсь, мне хватит, чтобы не превратиться в такой жалкий отброс, — огрызнулся Д'Амур, кивнув на распростёртого на полу Феликссона.

— Внешность обманчива. Уж тебе это известно. Ты находишься в присутствии одного из самых прославленных магов вашего мира.

— Что?..

Внезапно слова демона всколыхнули его память. За последние несколько лет умерли самые могущественные колдуны — гибли они систематично, в ритуальных пытках, и никто не знал, почему. Картина начала складываться.

— Феликссон, — проговорил Д’Амур. — Я слышал эту фамилию. Это… Теодор Феликссон?

— Последний из Высшего Круга.

— Что за хрень с ним случилась?

— Я пощадил его.

— Если твоя пощада выглядит так, я пас.

— Война — лишь развитие дипломатии с помощью иных средств.

— Война? Против кого? Кучки изнеженных колдунов?

— Может, ты получишь ответ. А может, и нет. Благодарю, что не миновал приманку и решил головоломку.

— Приманка? Хочешь сказать, это сраная подстава?

— Ты должен быть польщён. И хотя я не вижу, что выделяет тебя на фоне остального сброда, твоя репутация тебя опережает. Предлагаю пройти испытание. Я оставлю здесь Феликссона — пускай он с тобой разберётся. Если Феликссон не справится с заданием, я вернусь к тебе с предложением, которое ты не посмеешь отвергнуть.

Жрец Ада развернулся, чтобы уйти.

— Хочешь, чтобы я дрался с этим искалеченным горемыкой? — переспросил Гарри.

— Как я уже говорил, внешность обманчива.

С этими словами киновит отстегнул от пояса крюк с мачете и бросил их Феликссону — тот быстро подхватил оружие, взвесил его в руках. На распоротом лице заиграла двойная улыбка, казавшаяся ещё более гротескной в своей искренности.

— Крюк! — радостно крикнул он вслед киновиту, направлявшемуся в тайную библиотеку Карстона Гуда. — Вы нихогда… не давали… крюк, — едва выговорил он.

— Победителю я дарую и другие игрушки.

Послышался отрывистый грохот, подобный раскату далёкого грома. Затем звук пропал, а с ним, если Гарри не подвели его чувства, исчез и Жрец Ада.

— Значит, остались только мы, — сказал Гарри.

Не дав Феликссону времени пошевелиться, Д'Амур выхватил пистолет и дважды выстрелил в сердце изувеченной твари. Пули продырявили цель, но не убили мага, и уголки его двойного рта поползли вверх в наглой улыбке.

— Глупый Да Мор. Не убичь Феликшона. Никогда!

— Ты так говоришь, будто это что-то хорошее.

— Лушее!

— Как ты неправ, — покачал головой Д'Амур.

— Чши умрёшь. Узнай, кто неправ.

Феликссон хлестнул цепью, точно кнутом. Затем он указал пальцем на Д'Амура, пригнулся к крюку и неразборчиво забормотал. Оружие вылетело из его руки, ринулось к Гарри и прошило нежную плоть на внутренней стороне его бедра — две раны по цене одной.

Гарри взвыл от боли.

Феликссон дернул цепь на себя, и крюк вырвался из ноги детектива. Как только оружие вернулось к нему, колдун запустил его ещё раз. Крюк пронзил второе бедро.

— Шлавно, — проговорил Феликссон. — Ешё раж вжик-вжик и прошшай, крошка Да Мор.

Не успел Гарри отреагировать на угрозу кастрации, как его внимание приковала к себе дверь в коридор. Она так тряслась, словно в неё ломилось стадо лошадей.

— Там што? — спросил Феликссон, также повернувшись к дверям.

— Без… дупля, — процедил Гарри, из последних сил стараясь не потерять сознание.

Было очевидно, что при таком избиении дверь долго не выстоит. Дерево вокруг петель и дверной ручки трескалось, во все стороны летели щепки и отслоившаяся краска.

— Кто там? — спросил Феликссон. — Убью Да Мора. Ешли войдёшь.

Он зарычал и дернул цепь к себе, одним чётким движением вырвав крюк из бедра детектива. На шеё Д’Амура вздулись вены, и он издал горловой, клокочущий стон.

— Слышать?! — крикнул Феликссон в сторону дверей, нежно поглаживая смертоносный изгиб окровавленного крюка.

Он протараторил третье заклинание, и, нацелив голову-крюк на промежность Д'Амура, цепь зазмеилась к нему, точно ленивая кобра. Сквозь ужас, царивший в голове детектива, пробился лихорадочный коллаж связанных с сексом образов: мастурбация за школьным спортзалом с Пайпером и Фрэдди; девушка (как её звали? Дженет или Дженис?), которую он поимел на ночном автобусе до Нью-Йорка; зарёванная прелюбодейка, которая не намеревалась оставить адюльтер и предложила Гарри двойную оплату — всё это и сотня других воспоминаний пронеслось в его мыслях, пока смертоносное орудие неспешно приближалось к его мужскому достоинству.

А затем, без всякого предупреждения, цепь бросилась вперёд. Гарри не собирался отдать оружию Феликссона часть своего тела без боя. Он выждал, пока крюк не очутился в дюйме от ширинки, схватил его правой рукой, а левой стиснул железные звенья. Цепь тут же дико забилась, пытаясь вырваться из его пальцев.

— Дурак! — заорал Феликссон. — Делачь хуже!

— Заткнись нахуй! — крикнул Гарри в ответ. — Жополиз хренов!

— Убичь Да Мора! — рыкнул Феликссон извивающейся цепи.

Понемногу Гарри терял хватку. Ещё несколько секунд, и острие вонзится в него. Крюк всё приближался к его промежности — подводили скользкие от пота ладони. Кастрации было не избежать. Мысленным взором Гарри увидел, как крюк впивается в его член.

Собрав остатки сил, он сжал окровавленную цепь и испустил первобытный, возмущенный вопль. В тот же миг, словно требовалась лишь его команда, дверь поддалась. Замок отлетел, и дверь отбросило в сторону — она грохнулась о соседнюю стену с такой силой, что с потолка пыльным градом посыпались крупные куски штукатурки. Гарри почувствовал, как в лицо ему ударил порыв холодного воздуха. Оказалось, что дверь выломал его друг Стринг Ярт, и теперь они снова были вместе. Но Гарри почувствовал, что дух пришёл не один.

Увы, высаженная дверь не отвлекла мясницкий крюк от его задачи. Орудие намеревалось вырезать его пах, и пускай Гарри держал его хваткой, от которой у него побелели костяшки, цепь мало-помалу подбиралась всё ближе. Д’Амур чувствовал, как дух кружился вокруг его рук приятной прохладой. Холодок освежил его усталое тело, высушил ладони и вернул силы мускулатуре. Гарри оттолкнул змеистую цепь на целых шесть дюймов, а затем швырнул её наземь и прижал крюк коленом.

— Получи, срань! — крикнул он.

Цепь вовсе не обрадовалась своему положению. Даже будучи придавленная всем весом Д'Амура, металлическая змея пыталась выскользнуть на волю, и Гарри понимал, что счёт шёл на секунды: раны на бёдрах обильно кровоточили, и остатки сил быстро заканчивались. Но присутствие фантома успокоило и ободрило его. Он сражался не в одиночку — у него были союзники, просто он их не видел. Однако у Феликссона зрение оказалось получше. Он таращил глаза, наклонял разрезанную голову то к левому, то к правому плечу, вертелся на месте, пытаясь оценить силы новых противников, и разговаривал с ними.

— Феликссон вас поймачь и съесчь!

Он крутился вокруг своей оси, размахивал руками и бормотал проклятия или заклинания (возможно, и то, и другое), пытаясь схватить хотя бы одного из невидимых, круживших по комнате духов.

Поскольку внимание её хозяина отвлекли, цепь постепенно утратила спесь и затихла. Действуя очень осторожно, Гарри убрал колено с крюка и поднял оружие Феликссона. Как только он пошевелился, адреналиновый шок развеялся, и у него закружилась голова. Ему показалось, что он вот-вот потеряет сознание. Однако на помощь Д'Амуру подоспел один из прохладных призраков — очевидно, почувствовав его плачевное состояние, дух бесплотным бальзамом пролетел сквозь его тело.

Боль не уменьшилась, но призрак увёл от неё мысли Д'Амура, и разум детектива очутился в какой-то неизведанной камере его души. Это место полнилось тайнами и загадками, тут же очаровавшими измученное болью тело.

А затем невидимая сущность заговорила. «Приготовься», — послышались в голове Д’Амура его слова. Последний слог фразы эхом прокатился по телу детектива, развеяв целебную негу, и Д’Амур вернулся в серую комнату. В это было невозможно поверить, но Феликссон озверел пуще прежнего. Он придавил к противоположной стене невидимого противника и рвал его на куски. Жертва испускала пронзительный, агонизирующий вопль.

— Шкажачь мерчвые дружжя! — крикнул Феликссон — его речь деградировала по мере того, как мага охватывало неистовство. — Шкажачь все мерчвы как тшы. Шкажачь Феликшон ими срачь! Лезь в джела Ада? Никогда! Шлышачь? Шкажачь!

Он провернул пальцы в воздухе, и голос его зазвучал на октаву громче: «Не слышачь говоричь!»

Пускай Гарри не видел фантомов, он чувствовал их возбуждённое присутствие. Казалось, приказы Феликссона их только разозлили. Вся комната затряслась. Старые половицы выскакивали со своих мест и ударялись в стены, кроша штукатурку.

На глазах у Гарри его союзники выломали с потолка несколько кусков шпатлёвки — они упали, и детективу показалось, что он увидел фантомов в клубах поднявшейся пыли. Или, по крайне мере, их размытые силуэты. По потолку побежали зигзаги трещин. Голая лампочка болталась туда-сюда, и тень Феликссона заметалась по стенам. Фантомы носились вокруг, и в воздухе чувствовалась буквально осязаемая жажда уничтожить эту комнату вместе с Феликссоном. Стало ясно, что призраки собирались разобрать помещение на куски. Пыль от штукатурки заволокла комнату белым туманом.

Феликссон вернул взгляд на Гарри.

— Виничь Да Мора я! Он заплачичь!

Феликссон схватил цепь, и на глазах у Гарри туман из штукатурки расступился — вниз сиганул фантом, и его движения дублировал второй призрак, спускавшийся с противоположной стороны. Их траектории пересекались на цепи, и звенья, на которых встретились два призрака, разлетелись на куски, оставив на крюку металлический обрывок длиной в восемнадцать дюймов. От удара на лбу Феликссона открылась рана. Маг был к такому не готов. Он чертыхнулся и вытер натёкшую в правый глаз кровь.

Затем ещё два призрака нацелились не на остаток цепи, а на державшую её руку. Не успел Феликссон выпустить цепь из пальцев, как фантомы набросились на него. Они врезались в его руку, и во все стороны полетели куски металла, обрывки плоти и обломки костей. Ранив и обезоружив Феликссона, духи решили довести начатое до конца и разрушить логово порока Карстона Гуда. Фантомы набросились на несущие стены, и всё вокруг заходило ходуном. Лампочка, висевшая посреди комнаты, вспыхнула неестественно ярко и перегорела.

Гарри понял, что самое время делать ноги. Он был в двух шагах от двери, когда ещё одна татуировка Кеза, предупреждающая сигила в центре спины, испустила импульс, распространившийся по всему телу Д’Амура. Он развернулся как раз вовремя, чтобы отскочить с дороги Феликссона — тот мчался на него, ощерившись кривыми острыми зубами. Челюсти щёлкнули в воздухе, где две секунды тому назад находилась голова Гарри, и по инерции Феликссон врезался в стену у двери.

Гарри не стал дожидаться, пока Феликссон оклемается. Он выскочил в коридор. Фантомы в исступлении бросались во все стороны. Они врезались в стены, точно невидимые молотки. Осыпавшаяся штукатурка с замазкой оголила деревянные планки. С другого конца коридора доносился шум разрушения — явное свидетельство того, что лестницу разбирали с не меньшим запалом. Тьма с пылью совместными усилиями ограничили поле зрения до одного лишь фута. Несмотря на шум впереди, Гарри решил рискнуть — выбора не оставалось.

Тем временем половицы стонали, выкручивались и плевались гвоздями. Ступать по ним было страшно, однако Гарри миновал комнату с гамаком (пыль полностью заволокла помещение) и двинул дальше, ступая по обезумевшим доскам. Деревянные планки поддавались ударам призрачных молотков ещё быстрее, чем штукатурка. Гарри скрестил руки перед лицом, чтобы защититься от носившихся по воздуху щепок. Он шёл вслепую. В третий раз вмешалось прохладное привидение — оно вошло в Гарри и кровью зашумело в его ушах: «Назад! Немедленно!»

Гарри отреагировал молниеносно. Только он отскочил, как мимо пронёсся Феликссон — рот мага был распахнут в леденящем крике. Вопль внезапно оборвался. Лестницы в конце коридора явно не стало. То, как рассеялся вопль Феликссона, подсказало Гарри, что у её подножия разверзлась пропасть, и ручной пёс киновита сиганул прямиком в бездну под домом. Судя по далёкому вою Феликссона, пропасть была глубокой, и, скорей всего, никому из неё не выбраться, или точней, прежде чем весь дом схлопнется и рухнет вниз.

Гарри повернулся туда, откуда пришёл, и направился обратно в серую комнату. Двигался он быстро, осторожно и пытался не обращать внимания на уходивший из-под ног пол коридора — половицы провалились и летели в бездну.

К тому времени, как он очутился в комнате, пыли от штукатурки почти не осталось — её засосала вниз огромная пустота. Между Гарри и дырой простирался лишь хлипкий, изрытый язвами пол. Но, по крайней мере, теперь Д'Амур увидел свою последнюю надежду и единственную цель — окно. Доверив ногам их работу, Гарри без проблем пересёк комнату. Перед окном сохранился выступ в четыре половицы, и по их виду было ясно, что долго они не продержатся — древесина лишилась почти всех гвоздей.

Гарри потянул закрывавшую окно ткань. К раме её приколотили на совесть, но Гарри решил, что сделали это не один год тому назад: ткань была грубой, но после нескольких сезонов повышенной влажности она прогнила и теперь рвалась, как бумага. Комнату затопил свет из внешнего мира — не прямые солнечные лучи, но сияние довольно яркое, и оно пришлось как нельзя кстати.

Гарри выглянул в окно. До земли было высоко, а по сторонам ухватиться не за что. Водосточная труба бы точно не помешала. Да и пожарная лестница позволила бы ему спуститься по-человечески. Но нет, ему приходилось прыгать и надеяться на лучшее. Гарри потянул за раму в попытке открыть окно, однако она не поддавалась. Он нагнулся и вырвал половицу, укоротив и без того крохотный выступ. Д'Амур как раз разворачивался к окну, когда вдруг заметил какое-то движение, оглянулся и понял, что в комнате он уже не один.

Израненный, окровавленный и пыльный, на пороге стоял бешеный пёс Иглоголового — Феликссон оскалил зубы, а его глаза превратились в две яростные щёлки. Как бы глубоко он не провалился, маг выкарабкался наверх в решимости закончить кровавое дело.

— Ну и кашу ты заварил, Д’Амур… — пробормотал Гарри.

Феликссон бросился на него так внезапно, что под ним треснули половицы. Гарри швырнул доску в окно, разбил стекло и полез наружу. На тротуаре у дома собралась толпа зевак. Гарри расслышал отдельные слова — ему кричали, что он свернёт шею, что нужно взять лестницу, матрац или простыню, однако несмотря на все возможные варианты, никто не попытался помочь — вдруг пропустят, как Д’Амур прыгнет?

И через две секунды он бы уже летел вниз, однако Феликссон не собирался упускать свою жертву. Тварь одним прыжком преодолела пропасть и схватила Гарри за ногу, впившись в рану на бедре. Силу пальцев явно увеличивал безжалостный сплав плоти с металлом.

Гарри пронзила адская боль, но он не стал тратить силы на крик.

— Лады, хуйло, — сказал он. — Летишь со мной.

С этими словами он выбросился в окно. Феликссон держался за Гарри, но у подоконника он отпустил свою жертву — возможно, испугавшись быть увиденным.

Гарри врезался в заплатку асфальта. Звук ломающихся костей был ему хорошо знаком, и он сразу понял, что наверняка заработал несколько переломов. Но не успел Гарри попросить кого-то из зевак подвезти его к ближайшей больнице, дом издал протяжный пораженческий стон и рухнул: перекрытия провалились, стены растрескались и сложились, рассыпав вокруг груды кирпича. Это случилось поразительно быстро — всё здание ушло под землю меньше чем за минуту, выпустив под конец густую тучу серо-коричневой пыли.

Стены капитулировали, и тело Д’Амура последовало их примеру. По организму прокатилась дрожь, и в его чувства вновь вторглась пульсирующая пустота. На этот раз она не отступила, наоборот — прижалась к нему со всех сторон. Окружающий мир стиснулся в далекий кружок, через который Гарри смотрел на него, точно в неправильный, противоположный конец телескопа. Боль пульсировала в едином со вторгшимся забвением ритме, а он, в свою очередь, подчинялся биению его грохочущего сердца.

Вдалеке — там, откуда удалялось сознание Д'Амура, — кто-то пробирался к нему сквозь толпу: Гарри увидел какого-то лысого, бледного карлика с таким пронзительным взглядом, что его сила чувствовалась даже на расстоянии в несколько световых лет. Человечек двигался меж людей с невероятной проворностью — так, словно невидимые силы расчищали ему дорогу. Образ незнакомца дал угасающим чувствам Д'Амура причину задержаться и дать отпор подступавшей пустоте, что грозил стереть землю под его ногами. Но давалось это с трудом. Как бы Гарри ни хотелось узнать, кем был тот бравый лилипут, его разум отключался.

Гарри сделал хриплый вдох — он собирался хотя бы назваться. Но оказалось, что нужды в этом не было.

— Нам нужно немедленно уходить, мистер Д'Амур, — сказал незнакомец. — Пока никто не смотрит.

Затем мужчина нагнулся и аккуратно взял Гарри за руку. Когда их пальцы соприкоснулись, по руке Д'Амура промчала волна блаженной теплоты, и боль отхлынула от его ран. Ему стало хорошо, как в материнских объятиях. И на этой мысли мир сменился чернотой.

9

Вначале ему ничего не снилось. Он просто лежал в темноте, заживлялся и время от времени выныривал на поверхность сознания — неподалёку кто-то его обсуждал. Возможно, в коридоре. У него не было желания просыпаться и включаться в разговор, но он слышал беседу или, по крайней мере, её фрагменты.

— Дейл, этому человеку место в больнице, — послышался голос мужчины в годах.

— Я не доверяю больницам, Сол, — ответил тот, кто, очевидно, был Дейлом, — в его произношении слышалась игривая луизианская медлительность. — Особенно с такими, как он. Он бы был совсем беззащитным. Здесь я, по крайней мере, могу быть уверен, что ничто к нему не проберётся. Господи правый, в доме на Дюпон-стрит был самый настоящий демон.

— В доме, который он с землёй сравнял? — отозвался человек по имени Сол.

— Он этого не делал.

— Как ты можешь быть так уверен? Не нравится мне это, Дейл, — сказал Сол. — Да и вообще, почему ты бродил по Дюпон-стрит? Что это на тебя нашло?

— Я рассказывал тебе про сны. Они говорят мне, куда идти, и я повинуюсь. Я давно понял, что не нужно задавать вопросов. От этого одни неприятности. Я пришёл, а там он. Я лишь привёл его сюда, поделившись толикой своих сил. Он едва не валился с ног, еле дотянул.

— Глупость спорол. Ты должен беречь свои способности в тайне.

— У меня не было выбора. Как ещё я мог увести его оттуда незаметно? Слушай, я знаю, что это чёрт-те что, но нам нужно его выходить.

— Ладно. Но пускай выздоравливает и проваливает.

«Дейл», — подумал Гарри. Его спасителя звали Дейл. Гарри не знал, кто другой участник диалога, но не сомневался, что в своё время встретится и с ним, а пока можно было выдохнуть, свернуться калачиком и расслабиться в уютной темноте. Он был в безопасности.

До его ушей доносились другие беседы или их обрывки — они прилетали и улетали, точно проносящиеся мимо ночные корабли. А затем, внезапно и без предупреждения, наступил день, когда в сонном царстве Гарри всё изменилось. Началось всё с того, что Дейл заговорил с ним. Он приблизил лицо так, чтобы только Гарри мог слышать его шёпот.

— Гарри, милый, я знаю, что ты меня слышишь. Сегодня к тебе придут. Соломон только что поехал её встречать. Её зовут Фредди Беллмер. Они с Солом давно дружат. Вот я и подумал, что мисс Беллмер поможет твоему телу исцелиться чуточку быстрей. Хотя, между нами говоря, мне всё же кажется, что ты был бы счастлив, если бы тебя не трогали и просто дали поспать. Ты многое пережил, я знаю. К примеру, я сам видел тот прыжок из окна. О, мне жаль, но твой телефон падение не пережил. Но я отклонился от темы. Как только Соломон тебя помыл, — кстати, я немножечко приревновал оттого, что он не разрешил мне остаться и посмотреть — он позвал меня глянуть на твои татуировки. Я не в курсе, что каждая из них значит, но знаю достаточно. Это защита, правильно? Господи, ты и правда похож на человека, нуждающегося в подобной защите. Я… Как бы мне это сказать?..

Он замешкался, точно подбирая нужное слово. Или же слова у него были, но он пытался найти самый дипломатичный способ их применения. Наконец, он снова заговорил, пускай и с явным трудом.

— Я… я всегда знал… даже когда был маленьким… знал, что я не такой, как остальные мальчишки. Когда умерла моя мать, — отца я не знал — я переехал к дядюшке Солу. Мне тогда только исполнилось шесть лет, и дядюшка Сол разок глянул на меня да охнул: «Господи, вот это цвета из тебя фонтанируют. Зрелище — дай Бог». Вот тогда я и понял, что жизнь у меня будет не такая, как у других. Придётся беречь много секретов. Впрочем, с этим проблем у меня никогда не было. Я знаю, как хранить тайны. И я не в курсе, что у тебя за дела, но, когда бы ты ни проснулся, я с радостью проглочу всё, что ты расскажешь о мире за пределами этого дряхлого вонючего городишки. И я с нетерпением жду передряг, в которые мы вляпаемся на пару. Я пока не знаю, в чём дело, сны пока молчат, но это точно что-то потрясное…

Тут шёпот перебил басовитый голос Соломона.

— Ты что, целуешь его?

— Нет, — спокойно и не оборачиваясь ответил Дейл. — Мы просто беседуем.

Но ответил ему не Соломон, а новый голос, принадлежавший мисс Беллмер. Звучал он низко и строго — вопреки ожиданиям Гарри, вовсе не мягко и женственно. Однако Д’Амуру скоро открылось, что владелец голоса тоже не соответствовал его представлениям.

— Если ты наигрался в доктора, я бы советовала отойти от кровати и позволить мне взглянуть на пациента, — сказала Дейлу мисс Беллмер.

Она подошла ближе, и голос её зазвучал громче, а затем мисс Беллмер присела, и послышалось, как недовольно скрипнули пружины матраца. Она не стала касаться Д'Амура, но он почувствовал, как целительница провела рукой над его лицом и телом.

Воцарилось молчание — Соломон с Дейлом относились к мисс Беллмер слишком благоговейно, чтобы прерывать обследование пациента.

Наконец, мисс Беллмер заговорила:

— Я бы не советовала держать этого мужчину у себя и секундой дольше, чем нужно. Физические раны заживают, как следует. Но… где-то здесь… — она шарила в сумке, — … вот эликсир, который поможет ему стать на ноги немного быстрее.

Мисс Беллмер поднялась, освободив кровать от своего грузного тела.

— Чайную ложку на полстакана тёплой воды.

— А как оно действует? — спросил Дейл.

— У него будут кошмары. В темноте ему слишком удобно. Настало ему время проснуться. Грядут неприятности.

— Сюда? — удивился Соломон.

— Мир вращается не вокруг тебя и твоего дома, Соломон. Проблемы, и то скверные, ждут вашего мистера Д'Амура. Позвони, когда он проснётся.

— Он в опасности? — спросил Дейл.

— Мягко говоря, милок.

10

Перед уходом надменная мисс Фредди напоила Гарри своим кошмарным снадобьем. Едва заметные силы, разбуженные её прикосновением, пульсировали в теле Д’Амура ещё долго после ухода его опекунов. Гарри спал и видел необычные сны — тоник мисс Беллмер словно немного подтасовал его мысли.

В темноте мерцали осколки образов — по два-три кадра из каждого любительского фильма в серии под названием «Дьявол и Д’Амур». Среди них не попадалось и двух похожих демонов. Каждый подымался из глубин подсознания и демонстрировал Гарри личный набор чудовищных особенностей. Естественно, была среди них и глиняная тварь, убившая Шмарю и ублажившая себя под зрелище его мук. Явился болтливый имбецил по имени Гист, который едва не прикончил Гарри в лифте с порванными тросами с десяток лет назад. Мелькнул также Иш’а’тар, инкуб из Нью-Джерси, — Гарри поймал демона на том, что в воскресное утро тот раздавал святое причастие в Филадельфии. Дальше показался Зазен, нечестивый наёмник, — он забрал жизнь отца Хесса, друга и наставника Д'Амура, устроив засаду в одном бруклинском доме. Других Гарри не опознал, и возможной тому причиной была их безымянность: то были всего лишь образы бездумного зла, перебегавшего дорогу Д’Амуру несчётное количество раз — иногда оно встречалось ему на пустынной ночной улице далеко за полночь, но и так же часто попадалось на людных авеню в полдень, когда адские твари расхаживали по своим делам посреди бела дня, бросая вызов недоверчивым людским глазам.

Однако спустя какое-то время парад кошмаров сошёл на нет, и Гарри погрузился обратно во тьму, из которой его вырвал визит мисс Беллмер. Он не понимал, сколько времени провёл, восстанавливая силы под чужой крышей, но знал, что прошло много часов. Когда он вынырнул из целительной черноты в следующий раз, его уши уловили шум дождя. С неба падала не обычная морось. Дождь хлестал в окно, и от звука Гарри внезапно осознал, что ему срочно нужно отлить.

Д’Амур с трудом разлепил глаза. Он находился в комнате, которую освещали лишь уличные фонари. Гарри отбросил плед. Оказалось, что он полностью голый, и рядом с кроватью не было и следа его пыльных, окровавленных одежд. Заметив свою наготу, Гарри впервые увидел, что его раны обработали. Он осмотрел повреждения. Плоть на месте ударов покраснела, но когда он коснулся её, то почувствовал лишь лёгкий дискомфорт. Его спасители точно знали толк в целительстве. Гарри стянул плед с кровати, обмотал его вокруг торса и оставил свою комнату в поисках уборной. Вдоль стены у двери его спальни горело три свечи в простых белых мисках. Гарри заметил, что находится на третьем этаже довольно большого дома во франко-колониальном стиле.

— Есть кто? — позвал он. — Я проснулся. И не могу найти одежду.

В ответ — тишина, и лишь дождь барабанил по крыше. Гарри двинулся по коридору, миновал ещё две спальни и, наконец, нашёл уборную. Плитка холодила голые ноги, но Гарри было всё равно. Он распутал плед, поднял сидение и с блаженным вздохом выпустил в унитаз содержимое мочевого пузыря.

Гарри подошёл к умывальнику и открыл горячую воду. Трубы забулькали, задрожали, и шум эхом запрыгал между выложенных плиткой стен. Гарри плеснул водой себе в лицо и присмотрелся к бледному отражению в зеркале. Шум в канализации всё возрастал. Д’Амур понял, что ногами чувствует, как трубы вибрируют от рвавшихся наружу стенаний. А затем через дребезг и бульканье пробился другой звук.

Казалось, будто рядом с ним кого-то выворачивает наизнанку. Отследить звук было не сложно. Шум доносился из ванной — точнее, из сливного отверстия, которое на глазах у Гарри выблёвывало серую воду. Нечистоты принесли с собой комки длинных чёрных волос, походившие на куски переработанных экскрементов. Из темноты сливного отверстия поднялась вонь, которую Д'Амур не мог ни с чем спутать — смрад человеческих останков.

К сожалению, Гарри хорошо знал этот запах, но, несмотря ни на что, миазм поражал своим смрадом. Вонь была не просто отвратительной — она напоминала о комнатах и окопах, в которых Д'Амур находил прогнивших мертвецов, чья кожа едва сдерживала расплодившихся внутри личинок.

Дёрнулась одна из работ Кеза. Да уж, сомневаться не приходилось: Гарри всего пять минут, как проснулся, а уже вляпался в неприятности. Грязные воды с их тошнотворным грузом явились, чтобы ему навредить. Уж как они собирались это сделать, Д'Амуру узнавать не хотелось. Он подхватил с пола свою импровизированную тогу и отправился к двери, на ходу завязав и подоткнув плед. Когда Гарри только заходил в туалет, дверь он притворил, и, поскольку у неё не было ни щеколды, ни замочной скважины, он удивился, когда потянул за ручку, а дверь не сдвинулась с места.

Это неприятно напомнило ему о дверях на Дюпон-стрит — какие-то из них были видимыми, какие-то уютно укутывались цепями с крюками, и все они стремились не дать ему сделать следующий вдох. В надежде, что ему посчастливится открыть замок, Гарри повернул полированную ручку в обе стороны, но открыться ей не позволял не просто неисправный механизм. Его запечатали в ванной с чем-то… о чём ему предстояло узнать.

Он оглянулся на ванну. Волосы, явившиеся из сливного отверстия, в некоторых местах всплыли к поверхности и теперь сплетались вместе, создавая абрисы, в которых безошибочно угадывалось грубое подобие головы — оно ловило потоки грязи, точно рыбу в сети. Гарри заставил себя оторвать взгляд от этой диковины и сконцентрироваться на открытии дверей. Он схватил ручку обеими руками и затряс двери с надлежащей яростью, призывая её отвориться.

— Открывайся, ты, сукина дочь!

Но дверь не двинулась и не подала ни малейшего знака, что поддается его напору. Гарри отпустил ручку и попробовал другой подход — он принялся колотить по двери кулаками и звать на помощь. Он кричал и кричал, но в ответ слышалось лишь хлюпанье находившейся с ним в одной комнате твари. Пока Гарри стучал в дверь, он дважды оглядывался на ванну, и каждый раз грубое, сотканное из волос, воды и дерьма человеческое тело было ближе к завершённости.

При первом взгляде Гарри увидел лишь голову, плечи, грубый набросок тела. При втором взгляде торс уже сплёлся до самой бесполой промежности, а по бокам болтались бескостные руки, и двигались они скорей как щупальца, чем человеческие руки. Волосы даже не попытались соорудить пальцы. Вместо этого они сплетались и связывались, пока не наградили тварь двумя кулаками, по форме напоминавшими молотки, и одним из них существо ударило в стену с чудовищной силой. Плитка, в которую врезался кулак-молот, разлетелась на осколки, и шрапнель брызнула во все стороны — Гарри почувствовал, как кожу засаднило от её уколов.

Запах экскрементов постепенно нарастал — существо подымалось со своей колыбели. Смрад стоял такой густой, что у Гарри на глазах выступили слёзы. Он вытер их ладонью и с прояснившимся зрением оглянулся в поисках защиты. У него была лишь повязанная на поясе простыня. Не густо, но лучше, чем ничего. Гарри развязал её и глянул на молоторукого противника. Существо как раз занесло ногу над краем ванны; вниз срывались комки нечистот.

Вонь стояла неимоверная. На глазах у Гарри выступили новые слёзы, но ему было некогда их вытирать. Тварь выбралась из ванной и поковыляла к Д’Амуру. Она замахнулась волосяной рукой, но тут Гарри распахнул простыню и подбросил её над смрадными водами головы противника. Простыня приземлилась на существо и прилипла к нему, как листья к мокрому тротуару.

Чудище было явно дезориентировано. Действительно ли Гарри его ослепил (вряд ли), или же его просто озадачили, эффект был один и тот же. Намереваясь снести Д'Амуру голову, тварь замахнулась на него кулаком, но за четыре-пять секунд между ослеплением и ударом Гарри опустился на корточки, убравшись с пути молотка.

Кулак просвистел всего в нескольких дюймах от головы Д’Амура, но впервые с того момента, как Гарри очутился во власти этого наваждения, он почувствовал, как от резких движений внезапно открылись раны, оставленные инфернальными крюками. Гарри схватился за травмированные бёдра — кровь просочилась между его пальцев и закапала на линолеум.

В надежде убраться подальше от молотков, окровавленный детектив отполз в угол комнаты. Только когда Гарри упёрся спиной в плитку, он осмелился взглянуть на врага. Простыня оказалась защитой куда лучше, чем ожидалось: напитавшись бурлившей во власяной сетке грязью, мокрая ткань упорно цеплялась к чудовищу, и оно начало выходить из себя.

Существо подняло руки в попытке избавиться от обузы, но его конечности были созданы для убийства, а не разборок с простынями, и тварь принялась метаться туда-сюда. Хлипкая сетка, служившая каркасом его тела, едва удерживала рвавшиеся наружу нечистоты.

Чудовище пошатнулось, и на долю секунды Гарри испугался, что тварь упадёт прямо на него, но она крутнулась вокруг оси и рухнула в противоположную сторону, ударившись о дверь. Веса воды и нечистот, бурливших в неуклюжем теле создания, хватило, чтобы снять дверь с петель и вместе с тварью они повалились в коридор.

От падения по боку твари пробежал зигзагообразный разрыв, и рана изрыгнула тёмную жижу, которую тут же поглотил ковёр. Гарри заворожённо смотрел, как чудище растеклось, оставив после себя лишь месиво из волос и фекалий. Форма этой болотистой массы отдалённо напоминала человеческий силуэт.

Когда Гарри попытался подняться на ноги, он услышал голос Дейла.

— Гарри? Ты в порядке?

Казалось, будто они находились в одной комнате. Гарри был всё еще в шоке. Он обвёл комнату взглядом и увидел, как обои на стенах замерцали, точно свечи на ветру.

— Да ладно, — простонал Д'Амур. — Не говорите, что мне всё приснилось.

И тут он проснулся.

11

— Я позвонил мисс Беллмер, — обратился Соломон к Дейлу с Гарри, державшими в руках крепчайшие из имевшихся в доме напитки.

Они сидели в гостиной и разговаривали о том, что произошло за последние несколько дней. Соломону, мужчине худощавому и высокому, с копной седых волос, было не меньше семидесяти пяти. Ростом он превышал Дейла на целый фут, а возрастом — лет на тридцать с лишним.

— Мистер Д’Амур, у тебя много врагов? — спросил он.

— Я потерял счёт ещё до окончания школы, — ответил Гарри.

— Правда? — встрепенулся Дейл.

— Ну, значит, вопрос закрыт, — кивнул Соломон. — Что-то проследило за тобой до нашего дома и решило прикончить, пока ты вдалеке от своих обычных защитников.

— Каких защитников?

— Людей, которые знают, кто ты на самом деле, — подсказал Дейл.

— Пожалуй, это Кез и Норма.

— И всё? — удивился Соломон. — Не многим ты доверяешь, а?

— Большинство из тех, кому я доверял, уже не с нами.

— О, милый, я буду твоим другом, — проворковал Дейл.

— Жаль, очень жаль, — сказал Соломон.

— Всё в порядке. Некоторые уходят слишком рано. Большинство живёт слишком долго.

Прежде, чем Д'Амуру ответили, кто-то резко постучал в парадную дверь.

— Пожалуй, это мисс Беллмер, — сказал Соломон. — Будьте тут.

Соломон пошел открывать входную дверь, и Нечесабельный Зуд затянул знакомую песню. Гарри заёрзал.

— Сол, что, ради бога, случилось? — послышался из прихожей голос мисс Беллмер. — Ну у тебя и вид.

— Ой, да всё то же самое, — ответил Соломон.

— Ну, хвала Господу за маленькие радости. Как наш пациент?

— Нормально.

С этими словами Соломон завёл мисс Беллмер в комнату. Казалось, будто Фредди Беллмер крайне удивилась при виде Д'Амура. Помимо её реакции Гарри обратил внимание на красивые черты её лица: высокие скулы, огромные тёмные глаза и губы идеальной, точёной формы. Но ещё он заметил, что её рост (Соломон был точно не выше) и одежды (пёстрые и пышные, они аккуратно скрывали форму её тела) определённо свидетельствовали о неоднозначности её персоны.

— Судя по всему, ваш тоник сработал, — сказал Соломон.

— По-видимому, да, — отозвалась мисс Беллмер.

— Детектив Д’Амур, познакомьтесь с мисс Фредди Беллмер, — обратился Соломон к Гарри. — Она моя старая подруга. Мы были знакомы, ещё когда… ну…

— Ещё когда я не была мисс Беллмер, — закончила она за него. — Я уверена, что ваш пациент уже и сам обо всём догадался. Не правда ли, детектив?

Гарри пожал плечами и поднялся, чтобы пожать Беллмер руку.

— У меня выходной.

Дейл прыснул смехом. Беллмер улыбнулась во все зубы, но в лице читалось подобие обиды. Гарри взял её руку. Мозоли на ладони целительницы лишили рукопожатие изящества.

— Вы намного живее, чем когда я видела вас в прошлый раз, — сказала она.

— У меня крепкая комплекция.

— Несомненно. Но спешу вас предупредить, мистер Д'Амур. Я осмотрела не только ваши физические раны, но и кое-что поважней. Волю. Душу. Господи, должно быть, вы пережили невообразимые злоключения. Вы как один большой ментальный шрам. Никогда в жизни такого кошмара не видывала.

— Век живи — век учись.

Дейл изо всех сил старался скрыть улыбку, но представление ему явно нравилось.

— Дейл, повзрослей, — огрызнулась мисс Беллмер. — Педовка тупая.

— По крайней мере, эта педовка всё ещё может сказать тебе «отсоси», — хмыкнул Дейл.

Теперь настал черед Гарри бороться с улыбкой.

— Дети. А ну не балуйте, — нахмурился Соломон.

Мисс Беллмер вздохнула, приложив руку ко лбу.

— Сол, дорогуша, не найдётся ли в твоём баре водки?

— Несу, — сказал Сол и отправился на поиски выпивки, позволив мисс Беллмер и Гарри продолжить разговор.

— Так как вы себя чувствуете? — спросила целительница.

— Живым, — ответил Д’Амур, а затем он наклонился поближе и зашептал: «И благодарить тебя не за что. Признайся — ты удивилась, увидев меня. Я помню твой голос. Помню, что случилось после твоего визита. И что-то мне подсказывает, что если бы та отвратительная тварь из кошмара поймала меня, мы бы сейчас не разговаривали. Так что мне бы хотелось узнать, кому и за сколько ты продала свою душу.»

Мисс Беллмер улыбнулась, прочистила горло и сказала:

— Могу вас уверить, детектив, я не имею ни малейшего представления, о чём речь.

— Так я тебе и поверил.

Д'Амур отвернулся от Беллмер и осторожно поковылял обратно к дивану.

— Фредди, дорогуша, тебе бы не мешало румян подрисовать. Бела, как простыня, — заметил Дейл.

— Отъебись, Дейл, — огрызнулась Беллмер уже более басовитым голосом. — Что до тебя, Д'Амур, я бы не нарывалась. У меня влиятельные друзья. Пиздец какие влиятельные. Ты и мечтать не мог о такой крыше.

— Да им плевать на такую дребедень, как мы, уж поверь, — сказал Гарри. — Для них мы лишь пушечное мясо.

— Ты не знаешь, кто они.

— Как скажете, сэр. Но могу тебе гарантировать, что придёт день, и окажешься с носом, как и я.

Ответ Гарри заронил в мысли мисс Беллмер сомнение, и она смолкла.

Она так плотно стиснула губы, будто изо всех сил старалась не дать Д’Амуру стройматериалов для её же эшафота.

— Никогда ещё не видел тебя такой тихоней, Фредди, — подковырнул её неугомонный Дейл. — В чём дело, куколка? Хер проглотила?

Беллмер пригрозила двум мужчинам длинным наманикюренным ногтем.

— У меня есть управа на подобных дебилов. Шавок, вроде вас, нужно хоронить сразу. Сами выроете себе по яме, уж я прослежу. Затем я дам вам по подсрачнику и притрушу сверху землёй. Аккуратно. Дёшево. Анонимно.

— Господи Всемогущий, — поразился Дейл, — откуда ты этого набралась?

— Ты уже однажды попыталась меня убить, — молвил Д'Амур, — и если попытаешься ещё раз, мне это может не понравиться.

— Посмотрим, как тебе понравится землю жрать, хреносос. Прислушайся к моему совету. Укатывай домой.

Из кухни явился Соломон с открытой бутылкой водки и четырьмя шотами — как раз вовремя, чтобы услышать конец тирады.

— Фредди? Что на тебя нашло? — удивился он.

Фредди обернулась и увидела разочарование на лице старого друга.

— Сол, — заговорила Беллмер, пытаясь взять себя в руки. — Я пришла тебя предупредить. Этот человек опасен. Я думаю…

— А я думаю, что тебе пора уходить, — перебил её Сол.

Фредди Беллмер с секунду переваривала сказанное Соломоном. Когда стало ясно, что он не собирается брать слова обратно, она хлестнула через плечо локоном длинных волос и посмотрела на казавшиеся крохотными на её грубом запястье часы.

— Какая досада, — сказала она, стараясь сохранить спокойствие. — Уже опаздываю к следующему пациенту.

И, не попрощавшись, она выскочила на улицу. Зависла тишина. Её развеял Дейл:

— Я всегда знал, что она — хуйло.

12

На следующий день Гарри сел на полуденный рейс из Нового Орлеана. Он попытался отплатить Соломону с Дейлом за их доброту, но они, естественно, не приняли ни цента. Гарри понял, что лучше на них не давить. Он попрощался, оставил визитку и отправился в серый, дождливый Нью-Йорк.

Когда Гарри вернулся домой, он был рад найти квартиру как раз такой, какой он её любил. В помещении царил хаос, и кухня была завалена банками из под пива и коробками от китайской еды, содержимое которых дозрело в несколько маленьких экосистем плесени. Гарри решил оставить всё на потом. Ему хотелось лишь отоспаться, и на этот раз он надеялся обойтись без смертоносных снов. Он снял куртку, ботинки, проковылял в спальню и повалился на кровать. Не успел Гарри натянуть покрывало, как сон победил, и усталый детектив благодарно погрузился в его пучины.

Проспав почти двадцать шесть часов, Д'Амур позволил залежавшемуся телу постепенно привыкнуть к состоянию бодрствования, и после небольшой паузы, наполненной привычными внутренними дебатами, он выбрался из кровати и сонно пошаркал в ванную.

Гарри пустил воду и представил, что она смывает не только естественное скопление телесных масел, но и события последних нескольких дней. Пока вода боролась с воспоминаниями, Гарри думал о своих новых ранах. Он глянул вниз и обнаружил, что бёдра почти зажили, хотя, несомненно, на их месте появится несколько новых блестящих шрамов. «Всё в порядке вещей», — подумал Гарри.

Полчаса спустя — чистый, в свежей одежде, с удобно припрятанным и заряженным револьвером — он вышел на улицу и отправился к Норме. Гарри нужно было многим с ней поделиться. Дождевые тучи унесло, и город мерцал в лучах клонившегося к закату летнего солнца.

У Гарри было хорошее, даже оптимистическое настроение, что случалось довольно редко. Да, Гуд порядочно наврал, но хотя бы деньги в камере хранения оказались настоящими, и благодаря этому Гарри мог, наконец, выплатить задолженность по квартплате (накопилось её месяца за три-четыре) и купить пару крепких ботинок. Но он знал, что после этих трат опять выйдет на ноль.

Главной проблемой в карьере детектива, чьё благосостояние постоянно подрывалось неподвластными Гарри сверхъестественными силами, было не то, что стычки с паранормальными феноменами портили ему одежду, а то, что с оплатой не ладилось. Но при этом Гарри не отрицал удовольствие от осведомленности о тайной жизни любимого города: дорогие красотки, прохладой отвечавшие на его восторженный взгляд, или же начальники высшего эшелона со стрижками за тысячу долларов — они жизнь проживут, но так и умрут невеждами.

Нью-Йорк был не единственным городом в мире с магией в его крови. Все великие мегаполисы Европы и Дальнего Востока также хранили собственные секреты, но такой бурной сверхъестественной активности, как на Манхэттене, не встречалось нигде. Те, кто научился смотреть мимо пёстрых обманок города, буквально повсюду замечали свидетельства того, что остров являлся полем вечной битвы между ангелами в человеческом подобии и силами раздора и отчаяния. От участия в этой войне не был застрахован никто.

Если бы Гарри родился под звездой, менее благосклонной, он мог бы оказаться в числе обезумевших городских кочевников и влачил бы свои дни, попрошайничая на улицах, чтобы наскрести денег на эликсир забытья, а ночи бы проводил в поисках ночлега, где бы не слышалось, как поют в темноте враждующие стороны, верша свои поздние дела. За всё время Д’Амур слышал лишь одну песню в их исполнении — «Денни, мальчик мой»[15], гимн смерти и слезливой сентиментальности.

Затягивали эту балладу так часто, что Гарри выучил её слова назубок.

По дороге к Норме он заглянул в закусочную «У Рюфферта» и заказал себе тот же завтрак, что и последние двадцать пять лет, если был в городе. Джим Рюфферт всегда успевал налить кофе, сыпнуть в него сахара и плеснуть молока ещё до того, как Гарри оказывался рядом с его прилавком.

— Гарри, друг мой, мы с женой тебя с неделю не видывали, — сказал Джим. — Жена говорит: «Да помер он», но я всегда отвечаю, что фигушки. «Только не Гарри. Нет, сэр. Гарри не умрет. Гарри будет жить вечно». Разве не так?

— Бывает, я и сам так думаю, Джим.

Гарри оставил в баночке для чаевых немного денег (как обычно, больше, чем мог себе позволить) и пошёл на выход. Когда он открывал дверь, с ним столкнулся какой-то мужчина — незнакомец спешил, хотя явно не понимал, куда именно.

— Не здесь, — шепнул он и тайком сунул в руки Д'Амура клочок бумаги. Затем мужчина обогнул Гарри и пошёл прочь.

Гарри прислушался к совету незнакомца и двинулся в другую сторону. Любопытство ускорило его поступь, и он шагал, куда глаза глядят. Пытаясь понять, кто и откуда за ним следит (не просто же так осторожничал тот мужичок), он свернул в улочку потише. Гарри осмотрел отражения в витринах через дорогу, но не заметил никого подозрительного. Стиснув бумажку в кулаке, он двинулся дальше.

В полквартале от него находился цветочный магазин «Эдем и Компания». Гарри зашёл внутрь, не упустив возможности оглянуться на улицу. Если за ним и следили, то, как подсказывали ему чуйка и татуировки, шпиков среди прохожих не было.

Напитавшись смесью десятков цветочных ароматов, воздух в магазине стоял влажный, тяжёлый и прохладный. Из подсобного помещения показался мужчина средних лет с безупречно подстриженными усами — они повторяли контуры его рта и производили впечатление третьей губы — и поинтересовался, ищет ли Д'Амур что-то особое.

— Просто смотрю, — ответил Гарри. — Я… э-э-э… люблю цветы.

— Ну, дайте знать, как определитесь.

— Само собой.

Мужчина с идеальными усами спрятался обратно за шторы из бус, и тут же подхватил беседу на португальском, которую оборвало появление потенциального клиента. Не успел он сказать и пары слов, как ему ответила какая-то женщина — говорила она вдвое быстрее и явно кипела от ярости.

Пока бурлила их весьма оживлённая беседа, Гарри бродил по магазину, периодически бросая взгляд через плечо — вдруг кто-то с улицы за ним наблюдает? Наконец, он убедился, что за ним никто не шпионит, разжал пальцы и разгладил клочок бумаги. И слова не прочитав, он догадался, что записка от Нормы:

Не ходи ко мне. Там всё плохо. Я на старой квартире. Жду в 3 ночи. Начнёт зудеть — беги.

— Записка? — спросил женский голос.

Гарри поднял глаза. Её вид так его поразил, что он едва успел прикусить рвавшееся наружу «Господи!»: три четверти лица женщины покрывали разводы и вмятины шрамов. Оставшийся чистым участок — красивый левый глаз и лоб над ним (плюс парик с изысканно уложенными кудрями) — лишь подчеркивал жестокость, которой подвергли остальную часть лица. Её нос низвели к двум круглым отверстиям, правый глаз лишили ресниц, а рот — губ. Гарри зафиксировал взгляд на левом глазе, но в ответ смог лишь повторить вопрос:

— Записка?

— Да, — сказала она, бросив взгляд на бумажку в руке Д'Амура. — Хотите добавить её к цветам?

— А, — с облегчением выдохнул Гарри. — Нет, спасибо.

Он быстро спрятал обрывок бумаги в карман, кивнул и оставил магазин с его дурными знаками позади.

Гарри решил отнести записку, удивление от её содержимого и зверский голод в «Паб Черрингтона» — в тёмную, тихую забегаловку, которую он обнаружил в тот же день, как приехал в Нью-Йорк. В ней подавали домашнюю еду без лишних выкрутасов, и Гарри здесь хорошо знали: стоило ему усесться в излюбленном уголке, кивнуть официантке по имени Филлис, и в пределах шестидесяти секунд на его столе материализовывался крупный стакан бурбона без льда. Паб работал по старинке, и Гарри назвал бы это застоем, но подобные преимущества брали верх.

— Хорошо выглядишь, Филлис, — сказал Гарри, когда официантка поднесла напиток в рекордный срок.

— На пенсию ухожу.

— Что? Когда?

— В конце недели. В пятницу вечером я устраиваю вечеринку — коллеги да несколько постояльцев. Никуда из города не намылился?

— Нет, я приду.

Гарри присмотрелся к Филлис. Судя по всему, она была на середине шестого десятка, а это означало, что когда Гарри впервые нашёл это место, Филлис было уже под сорок. Между сорока и шестьюдесятью пролегала целая жизнь, полная возможностей, которые приходили, уходили и больше никогда не возвращались.

— С тобой всё будет в порядке? — спросил Гарри.

— Ага, куда денусь. Умирать я точно не собираюсь. Просто сам паб уже в печёнках. Ночей не сплю. Гарри, я устала.

— А по виду и не скажешь.

— Разве таким, как ты, не положено быть матёрыми врунами? — сказала она и отошла к другому столику, избавив Гарри от трудностей с ответом.

Гарри устроился удобней в своём уголке и снова достал записку. Бояться было не в духе Нормы. Она жила в квартире, которую можно было смело назвать самым посещаемым духами местом в городе. Норма вела консультативные сеансы для усопших уже больше тридцати лет, и ежедневно внимала россказням о страшных смертях, да ещё и от тех, кто их пережил: кого-то убили, кто-то сам наложил на себя руки, ещё кого-то задавило на перекрёстке или прикончило на месте брошенным из окна предметом. Если жил на свете человек, который мог с чистой душой заявить, что уже слышал все эти байки, так это Норма. Так что же заставило её бросить своих привидений, телевизоры и кухню, в которой она знала, что где лежит, вплоть до последней ложки?

Гарри глянул на часы над баром: шесть тридцать две. Ещё восемь часов коротать. Так долго ждать он не мог.

— Нахер те три утра, — сказал Гарри.

Он проглотил бурбон и окликнул Филлис:

— Пора закрывать счёт, Филлис!

— Что за пожар? — ответила она и направилась к его кабинке.

— Нужно попасть в одно место быстрее, чем думалось.

Он сунул ей в руку стодолларовую купюру.

— А это за что?

— Просто, — сказал Гарри, уже поворачиваясь к выходу. — На случай, если не попаду на вечеринку.

13

Гарри вышел из такси на углу Тринадцатой и Девятой. Но не перекрёсток был настоящим местом его назначения — он находился в нескольких кварталах дальше, в ухоженном здании, где располагались офисы юристов и докторов, в том числе психиатров. Как раз в приёмной у одного из последних, у психиатра по имени Бен Крекомбергер, Гарри впервые повстречал Норму Пэйн.

После смерти Шмари Гарри сняли с патрулирования. Версия событий той ночи, которую Гарри предоставил начальству, оказалась для них слишком забористой, и они отправили его к Крекомбергеру, который вежливо, но настойчиво расспрашивал Гарри о деталях того, что ему «показалось».

Не скупясь на детали, Гарри повторял ту историю снова и снова, и каждый раз Крекомбергеру не удавалось поймать его на расхождениях в пересказах. Наконец психиатр сказал:

— Гарри, всё сводится вот к чему: как ни крути, ваша версия происшедшего попросту абсурдна. При менее серьёзных обстоятельствах я бы даже назвал её смехотворной.

— Издеваетесь?

— Отнюдь.

— Значит, я вам тут душу, блять, изливаю, а вы…

— Мистер Д'Амур, успокойтесь.

Гарри вскочил на ноги.

— Не перебивайте. Так вы хотите сказать, что всё это время заставляли меня повторять одно и то же лишь себе на потеху?

— Я не говорил, что… Мистер Д'Амур, сядьте, или придётся вас силой…

— Вот, сел. О'кей? Так пойдёт? — сказал Гарри, опустившись на край стола, который ограждал доктора от кушетки для пациентов.

— Да, но если вам снова приспичит встать на ноги, я бы предпочёл, чтобы вы ушли.

— А если так, что вы напишете в моих бумажках?

— Что вы не годны к службе по причине подверженности острым бредовым расстройствам, наверняка спровоцированным пережитой травмой. Мистер Д'Амур, никто не говорит, что вы сумасшедший, но мне нужно предоставить вашему начальству честную оценку состояния вашей психики.

— Острым бредовым расстройствам… — тихо повторил Гарри.

— Люди очень по-разному справляются с подобным опытом. Судя по всему, в попытке побороть и осмыслить свой персональный кошмар вы создали нечто вроде личной мифологии, и…

Его перебил шум из соседней комнаты, которую занимала секретарша Крекомбергера — по звуку казалось, словно кто-то бьет посуду.

— Это не я! — послышался незнакомый женский голос.

Бормоча извинения, доктор встал из-за стола и открыл дверь. Только он это сделал, как несколько журналов проплыли мимо его головы и опустились на персидский ковёр рядом с кушеткой. Внезапно волоски у Гарри на затылке встали дыбом. НЗ подсказал ему, что по ту сторону дверей был не просто бешеный пациент, а что-то куда необычней.

Д'Амур набрал полную грудь воздуха, поднялся и отправился в приёмную следом за Крекомбергером, но доктор уже пятился назад — он так спешил, что спотыкался о собственные ноги.

— Что за чёрт здесь творится? — поинтересовался Гарри.

Белый, как стена, Крекомбергер посмотрел на него дикими глазами.

— Это вы натворили? Какой-то розыгрыш?

— Нет, — послышался голос незнакомки.

Гарри повернул голову на звук и увидел её. У этой женщины были высокие скулы и роскошной формы губы, и в ней просматривалась померкшая, но классическая красота. Однако жизнь глубоко избороздила её черную кожу, проложив морщины на лбу и вокруг рта с опущенными углами. Глаза были молочно-белыми. Гарри понимал, что она его не видит, но всё равно ощущал на себе её взгляд, подобный прикосновению легчайшего ветерка. Тем временем, царившая в комнате сущность развлекалась, как только могла — перевернув стулья, она принялась бросаться бумагами со стола секретарши.

— Он не виноват, — обратилась незнакомка к Крекомбергеру. — Но и я тоже.

Слепая покрепче взялась за трость и шагнула навстречу психиатру.

— Меня зовут Норма Пэйн.

Крекомбергер стоял, точно зачарованный. Гарри решил ответить вместо доктора:

— Это Бен Крекомбергер. А я Гарри. Гарри Д’Амур.

— Не тот ли Д'Амур, что замешан в том скверном убийстве копа?

— Именно тот.

— Приятно познакомиться, мистер Д'Амур. Позвольте дать вам совет, — Норма показала пальцем на Крекомбергера. — Как бы этот человек не трактовал ваш рассказ, просто соглашайтесь.

— Что? Это ещё зачем?

— Потому что таким людям крайне необходимо заткнуть нам подобных. Мы, видите ли, лодку им раскачиваем.

— Этим вы сейчас и занимаетесь? — Гарри кивнул на картины, одна за другой слетавшие со стен: они не просто падали — точно невидимыми руками, их снимало с крючков и бросало наземь с такой силой, что билось стекло.

— Я уже сказала, что это не я, — сказала Норма. — Со мной один мой клиент…

— Клиент?

— Я общаюсь с усопшими, мистер Д'Амур. И конкретно этот клиент считает, что ему уделяют недостаточно внимания. Доктор Крекомбергер. Поздоровайтесь со своим братом.

У психиатра задрожал подбородок.

— Н-невозможно, — прошептал он.

— Уоррен его зовут, правильно? — спросила Норма.

— Не может быть. Уоррен мёртв.

— Конечно, мёртв! — огрызнулась слепая. — Поэтому я и здесь.

Казалось, доктора такой ход мышления полностью обескуражил.

— Док, она говорит, что общается с мертвецами, — подсказал Гарри.

— Я что, на суахили говорю? — одёрнула его Норма. — Мне не нужен переводчик.

— Не знаю, — сказал Гарри, глядя на доктора Крекомбергера. — Вид у него довольно растерянный.

— Доктор, попытайтесь собраться и слушайте внимательно, — обратилась к психиатру слепая. — Ваш брат сказал мне звать вас Шелли — это ваше среднее имя[16], и знают его не так много людей. Это правда?

— … вы могли как угодно об этом проведать.

— Ладно. Забудьте, — сказала Норма и повернулась к доктору спиной. — Мне нужно выпить. Хочу бренди. Мистер Д'Амур, как насчёт присоединиться ко мне и поднять небольшой тост за идиотизм психиатров?

— С радостью за это выпью, мисс Пэйн.

— Уоррен, пошли, — окликнула привидение Норма. — Мы пугаем невинных людей.

Гарри решил, что она имела в виду секретаршу, которая не высовывалась из-под стола с той минуты, как со стен полетели картины.

— Подождите, — сказал им в спину Крекомбергер. — Вы же слепы, да?

— Какая наблюдательность, — хмыкнула Норма.

— Тогда… как же вы видите моего брата?

— Понятия не имею. Вижу, и всё. Вы прекрасно видите окружающий мир, а для меня он закрыт. Я же прекрасно вижу мертвецов, а для вас их не существует.

— Хотите сказать, что вы видите моего брата? Прямо сейчас?

Норма развернулась и посмотрела в сторону кабинета.

— Да, лежит на кушетке.

— Чем он занимается?

— Правда хотите знать?

— Я же задал вопрос, разве нет?

— Мастурбирует.

— Господи. Это он.

Из той случайной встречи и выросла дружба Гарри и Нормы. И, как часто бывает со случайностями, пересечение их путей оказалось для них важнейшим событием. Последние несколько недель Гарри начал сомневаться в здравости своего ума (топливо для этого костра предоставил доктор Крекомбергер), и тут внезапно является Норма — женщина, которая общается со сверхъестественными сущностями так, словно это в порядке вещей, будто разговоры с мертвецами — повсеместная банальность.

Когда Гарри облегчил душу, поведав об увиденном в ночь смерти напарника, именно она первой сказала, что верит каждому его слову и что знакома с другими жителями Нью-Йорка, которые бы могли поделиться собственными историями, свидетельствующими о присутствии Иного в обыденной жизни города.

* * *

Когда старое здание оказалось в поле видимости, Д'Амура удивило, сколь сильно оно изменилось за прошедшие годы. Окна были либо разбиты, либо заколочены, и, очевидно, в какой-то момент существования постройки случился пожар, опустошивший, по крайней мере, треть помещений — фасад над выгоревшими окнами пятнала чёрная копоть. Зрелище было печальным и, что ещё важней, тревожным. Зачем Норма променяла домашний уют на эту богом забытую дыру?

Все двери были наглухо закрыты и заперты, но для Гарри проблемы это не составляло — подобные препятствия он всегда решал с помощью старой доброй физической силы. Он присмотрел одну из заколоченных дверей и принялся отдирать доски. Дело было грязное, шумное, и если бы, как предупреждали броские таблички, здание стерёг какой-то охранник, он бы явился в ту же секунду. Но подозрения Д'Амура оправдались, и никто ему не помешал. За пять минут Гарри снял с двери все доски, достал отмычку и открыл замок.

— Неплохо сработано, — сказал он себе и зашёл внутрь.

Гарри достал мини-фонарик и осветил помещение. Всё, что некогда украшало скромный, но элегантный вестибюль — зеркала с пышными декоративными рамами, узорчатая плитка под ногами, вычурные плафоны, — было уничтожено. Возможно, кто-то пытался отковырять плитку, снять зеркала и плафоны с целью перепродажи, или же место разгромили обнаркоманенные вандалы, но результат был один и тот же — порядок и красоту сменили хаос и мусор.

Гарри шёл по месиву из стекла и битой плитки, пока не достиг лестницы. Он начал взбираться наверх. Очевидно, в здание можно было пробраться и способом полегче: чем выше Гарри подымался, тем сильней становился запах мочи и приглушённая вонь фекалий. Да, люди пользовались этим местом для того, чтобы справить нужду, но, возможно, и для ночлега.

На случай, если бы ему пришлось обсуждать права собственности со вспыльчивыми постояльцами, Гарри опустил ладонь на рукоять уютно сидевшего в кобуре револьвера. Но были и хорошие новости — татуировки хранили молчание. Ни укола, ни зуда. Очевидно, Норма удачно выбрала убежище, с умом. Приют не самый благопристойный, но если Норма считала, что здесь ей не грозят ни враги, ни их приспешники, у Гарри не было никаких претензий.

Офис доктора Крекомбергера числился под номером «212». В коридоре когда-то лежал мягкий бежевый ковролин, но его свернули и унесли, и теперь Гарри ступал по голым половицам. На каждом втором-третьем шаге доски скрипели, и Гарри морщился. Наконец, он очутился перед дверьми своего бывшего психиатра и взялся за ручку. Он думал, что окажется заперто, но дверь открылась без лишнего упрямства, и взору Д'Амура открылись новые свидетельства вандализма. По стенам комнаты словно молотом прошлись.

— Норма? — рискнул подать голос Гарри. — Норма? Это Гарри. Я получил записку. Знаю, что рано. Ты здесь?

Он переступил порог офиса. Никто не потрудился забрать книги Крекомбергера, и теперь они кучей лежали посреди комнаты — кто-то жёг здесь костёр. Гарри присел рядом с пепелищем и потрогал золу. Холодная. Смотреть было не на что, и Гарри решил заглянуть в личный туалет Крекомбергера, но и тот разгромили. Нормы там не нашлось.

Однако она привела сюда Гарри не просто так, в этом он не сомневался. Он бросил взгляд на туалетное зеркальце, и там, на закопченном стекле, кто-то начертил стрелочку. Указывала она вниз, на нижние этажи. Норма оставила ему хлебную крошку. Гарри вышел из офиса, в котором много лет назад встретился со своей лишенной зрения подругой, и отправился в подвал.

14

Клуб по приглашениям, который однажды занимал подвал давно позабытого здания, был устроен для нью-йоркской элиты со вкусами сильно outré[17] для секс-рынка, некогда простиравшегося по всей протяженности Восьмой авеню и Сорок второй улицы. Гарри посчастливилось застать клуб открытым, и случилось это много лет тому назад, когда Гарри нанял владелец заведения, некий Джоэл Хинц — нужно было кое-что разузнать о его жене.

Вопреки тому, что Хинц руководил клубом, посвящённым гедонизму всех мастей, да ещё и прямо под ногами городских юристов, в личной жизни он был глубоко консервативным человеком, и искренне огорчился, когда начал подозревать жену в неверности.

Гарри провёл расследование и спустя три недели предоставил убитому горем мистеру Хинцу подтверждение его опасений в конверте с изобличающими фотографиями. По просьбе мистера Хинца его помощник Дж. Дж. Фингерман отвёл Гарри вниз, налил ему выпить и устроил небольшую экскурсию. В клубе было, на что посмотреть: бондаж, флагелляция, избиение палками, водные развлечения — настоящий шведский стол извращений, практиковавшихся мужчинами и женщинами в костюмах, которые намекали на их вкусы.

Мужчина лет пятидесяти, в котором Гарри узнал правую руку мэра, фланировал вокруг в отделанном рюшем платье французской горничной, покачиваясь в туфлях на шпильках. Женщина, регулярно созывавшая знаменитостей на благотворительные вечера в поддержку бездомных и малоимущих, ползала голышом с торчащим из задницы дилдо, на котором раскачивался чёрный хвост из конского волоса. На главной сцене сидел один из самых успешных писателей бродвейских мюзиклов — его привязали к стулу, и девушка в одеждах монахини как раз прибивала растянутую кожу его мошонки к деревянной планке. Судя по тому, как возбудился песенник, процедура доставляла ему истинное блаженство.

По окончании экскурсии они с Фингерменом вернулись к офису Хинца, но упёрлись в запертую изнутри дверь. Не тратя времени на поиски ключей, Гарри с Фингерменом выбили дверь. Обманутый муж сидел, повалившись на стол, где лежали фотографии миссис Хинц в компании разных любовников. Снимки забрызгало кровью, мозгами и осколками костей — они разлетелись во все стороны, когда Хинц вставил в рот пистолет и нажал на курок.

На этом вечеринка закончилась. В тот вечер Гарри много узнал о тесной взаимосвязи боли и наслаждения, как и о том, на что могут толкнуть человека фантазия и вожделение.

Вверху лестницы Гарри нащупал несколько выключателей. Рабочими оказались лишь два из них — одна лампочка вспыхнула прямо над Гарри, осветив выкрашенные чёрным ступеньки, а вторая загорелась в кабинке, где гости когда-то платили за вход и получали ключ от небольшой раздевалки — там они сменяли публичные личины на маски своей истинной сущности.

Гарри начал осторожно спускаться по ступенькам. В одной из его татуировок дернулось несколько узоров — это было изображение ритуального украшения, которое Кез называл Костяным ожерельем. Большинство татуировок Кеза являлись простыми талисманами и не пытались казаться реальными, но Костяное ожерелье он изобразил в стиле тромплёй[18], и тень под ним была такой убедительной, что казалось, будто она гордо лежала на шее Д’Амура.

Действие этой татуировки было довольно простым — она предупреждала Гарри о присутствии духов. Однако, принимая во внимание то, что призраки усопших витали повсюду (некоторые — в панике и смятении, другие же апатично сновали туда-сюда), Костяное ожерелье прекрасно различало безобидных и опасных фантомов и предупреждало Гарри лишь о близости привидений, которые представляли настоящую угрозу.

Очевидно, в данный момент рядом находился по крайней мере один такой призрак. Гарри замер у подножья лестницы — вдруг это очередная ловушка? Возможно, этого духа наняли враждебные силы, которых он посрамил в Новом Орлеане. Но если они хотели отомстить, зачем так стараться, чтобы напустить на него всего лишь парочку фантомов? Конечно, призраки запросто напугают человека несведущего, но Гарри был не из их числа. Небольшим паранормальным спектаклем его не пронять. Гарри двинулся дальше.

Клуб остался почти таким же, каким Д’Амур застал его в тот злосчастный визит. Бар был до сих пор невредим, и ряды бутылок с крепкими напитками всё ещё стояли на полках в ожидании мучимых жаждой клиентов. Гарри услышал, как зазвенели сложенные под баром стаканы — один из призраков начал представление.

Д'Амур проигнорировал шум и пошёл дальше. В ответ на его дерзость дух подбросил в воздух несколько стопок, а затем швырнул их о столешницу с таким неистовством, что осколки долетели даже до Гарри. Он никак не отреагировал. Миновав бар, Д'Амур зашёл в большую комнату, в которой имелась сцена с Андреевским крестом — когда-то там демонстрировалось умение управляться с плетью.

Гарри обвёл комнату фонарём, но признаков сверхъестественного не обнаружил. Он взошёл на сцену и направился к бархатному занавесу с целью обыскать закулисье, но когда он подкрался поближе, справа послышался какой-то шум. На противоположной стене висело разнообразие тростей, шлёпалок и кнутов — в общем и целом инструментов под пятьдесят. На пол упали несколько предметов полегче, а затем в Гарри бросили тяжёлой деревянной шлёпалкой. Она врезалась ему в колено и довольно сильно.

— Да ну нахуй! — вспылил Гарри.

Он спрыгнул со сцены и двинулся прямиком к БДСМ-арсеналу.

— Мои татуировки говорят, что ты мне угрожаешь. Но кем бы ты ни был, ты меня ни капельки не пугаешь, а если и дальше будешь швыряться всякой хернёй, я плюну в тебя таким проклятием, что пожалеешь, что вообще умер. Уж можешь мне поверить.

Не успел Гарри озвучить угрозу, как со стены сняли один из кнутов покрупней, и невидимый противник замахнулся им для удара.

— Не надо, — сказал Гарри.

Фантом проигнорировал его слова. Ему либо повезло, либо он хорошо знал своё дело — первый же удар хлестнул Гарри по щеке, и у детектива заслезились глаза.

— Гондон, — прошипел Гарри. — Не говори, что я тебя не предупреждал.

Он начал произносить одно из своих первых заученных заклинаний:

И вутту кантакаи,

Ном-нот, ном-нета,

И вутту кантакаи,

Антибетис…

Он проговорил лишь треть заклятия, а оно уже проявило находившихся в комнате сущностей. Они походили на тени на пару: контуры клубились, а черты лиц напоминали рисунки на воде. Их было трое, и оказалось, что все мужского пола.

— Прекрати, — простонал один из них.

— С чего бы это?

— Мы лишь исполняли приказ.

— Чей приказ?

Фантомы испуганно переглянулись.

— Мой, — послышался знакомый голос.

Доносился он из тёмной комнаты за занавесом. Гарри тут же забыл о привидениях.

— Норма! Какого чёрта?

— Не мучай их, Гарри. Они лишь пытаются меня защитить.

— Ладно, — обратился Д'Амур к призракам. — Пожалуй, дам вам отсрочку.

— Но оставайтесь на своих постах, — сказала Норма. — За ним могли следить.

— Чёрта с два, — хмыкнул Гарри и прошёл в закулисье.

— Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь, — сказала Норма.

Гарри щёлкнул выключателем, и настенные лампочки осветили помещение красным, который некогда сглаживал наготу пожилых клиентов клуба.

Опираясь на трость, Норма стояла посреди комнаты. Впервые за годы их знакомства она распустила стремящиеся к белизне седые волосы. Её лицо, всё ещё хранившее изящную красоту и силу костей, осунулось от измождения. Двигались лишь её глаза: бесцветные зрачки словно следили за теннисным матчем двух абсолютно равных соперников — слева направо, справа налево, слева направо, справа налево метался пойманный между ними шарик.

— Бога ради, Норма, что ты здесь делаешь?

— Присядем. Дай руку. Ноги болят.

— Здесь влажно, и тебе это явно не на пользу. В таком возрасте нужно бы поберечься.

— Мы оба уже не те, что раньше, — сказала Норма и провела Гарри в комнату, куда ходили завсегдатаи клуба со вкусом к ощущениям поострей. — Гарри, я так долго не выдержу. Я чертовски устала.

— Спала бы в своей кровати, была бы бодрей, — сказал Гарри, заметив валявшийся на полу рваный матрац с изъеденными молью одеялами. — Господи, Норма. Давно ты тут?

— Об этом не переживай. Я в безопасности. Если бы я лежала в своей кровати, то была бы уже мертва. Не сегодня, так завтра или послезавтра. Гарри, Гуд нас подставил.

— Знаю. Я попался в ловушку в его доме. Едва ноги унёс.

— Боже, прости. Он был чертовски убедителен. Кажется, я теряю хватку. Будь я помоложе, такого бы не случилось.

— Норма, мы оба попались. Он там мощной магией занимался. Ты ведь слышала про убийства всех тех чародеев? Один из них всё ещё жив. Хотя… зависит от того, как понимать слово «жить».

— Что?

— Долго рассказывать, но я знаю, кто их прикончил. Один демон. Повстречался с ним в убежище Гуда. Серьёзный игрок.

— Господи. Этого-то я и боялась. Вот почему я схоронилась в этой дыре. Думаю, они хотели нас разделить. Как только ты улетел, в квартире стало опасно. Я почувствовала неладное и свалила оттуда в темпе вальса! Гарри, открылись пути. Пути, которые должны быть запечатаны, и что-то движется к нам по одному, а то и по всем этим проходам, и это нечто желает мне, тебе и куче других людей зла.

— Верю, но это не отменяет факта, что тебе нельзя здесь оставаться. Отвратное место. Нам нужно переместить тебя куда-то, где бы не пришлось лежать на сыром полу, просыпаясь оттого, что крысы по ногам бегают. Не говоря уж о том, что творилось на этом матраце. Пятен ты не видишь, но их там полно, причём всевозможных оттенков.

— Есть идеи?

— Вообще-то да. Я всё подготовлю, а потом вернусь за тобой, хорошо?

— Раз ты так говоришь…

— Уже сказал. До скорой встречи. Выпутаемся. Обещаю.

Он поцеловал Норму в щеку, и она взяла его за руку.

— Почему ты так добр ко мне? — спросила она.

— Как будто не знаешь.

— Уж сделай одолжение, отвесь комплимент.

— Потому что ты для меня — самый дорогой человек на свете. И никакой это не комплимент, а чистая правда.

Норма улыбнулась, прижав его руку к лицу.

— Спасибо.

Гарри с любовью посмотрел на неё, а затем без лишних слов развернулся и отправился на поиски убежища безопасней.

Книга вторая

Прыжок в неизвестность

Меня связывали с ним невидимые путы — точно кабелем, который мне не перерезать.

Герман Мелвилл

«Моби Дик»

1

Монастырь Киновитского ордена являлся жилым комплексом с большими стенами, построенным семьсот тысяч лет тому назад на холме из камня и цемента, сооруженном проклятыми. Попасть в него можно было только одним путём — узкой лестницей, которую охраняла суровая монастырская стража. Возвели его во времена неотвратимой гражданской войны, ведь фракции демонов пребывали в постоянных распрях. Глава Киновитского ордена, чью личность знала лишь избравшая его восьмерка демонов, решил, что для всеобщего блага он использует крошечную часть накопленного монахами богатства на постройку святилища-крепости, в котором его жрецы и жрицы находились бы в безопасности от шаткой политики Ада. Крепость построили в соответствии с самыми строгими стандартами, и никому было не под силу взобраться по её отполированным серым стенам.

С течением лет киновитов на улицах спроектированного и построенного Люцифером города (некоторые называли его Пандемонием[19], но архитектор нарёк его Пиратой[20]) становилось всё меньше и меньше, и поползли сплетни о вершившемся за гладкими стенами киновитской крепости — у каждого демона, у каждого проклятого, когда-либо бросавшего взгляд в её сторону, имелась любимая байка об излишествах, в которых купаются жители твердыни.

Между монастырём и Пиратой, величайшим адским градом, раскинулись обширные трущобы под названием Ров Файка. То было место проклятых, работавших в особняках, храмах и на улицах, — там они спали, ели и, да, совокуплялись (если им улыбалась удача, они производили одного-двух младенцев, которых можно было без лишних вопросов продать на бойню).

Легендами о крепости и чудовищных вещах, творившихся в пределах её стен, обменивались, как валютой, и каждая новая история была чудней предыдущей. Понятно, почему проклятые развлекались этими баснями — их повседневную жизнь переполняли такие ужасы и зверства, что несчастным требовалось место, на которое они могли бы посмотреть и сказать себе, что всё могло бы быть ещё хуже. Так что все мужчины, женщины и дети радовались тому, что им повезло не оказаться среди жертв крепости, где невообразимые приспособления Ордена испепеляют даже самые дорогие воспоминания. Вот так проклятые и влачили своё жалкое существование — в экскрементах и постоянном измождении: их тела голодали, души мучились, а сами они утешались тем, что хоть кто-то страдал ещё больше.

Всё это шокировало Теодора Феликссона. При жизни он потратил большую часть накопленного с помощью магии богатства (ему нравилось называть его «трофеями воли») на искусство, и покупки он всегда делал лично, ведь картины, которые он коллекционировал, попадались крайне редко, и всплывали они в основном там, где их не могли унюхать музейные ищейки. Все его картины тем или иным образом были связаны с Адом: «Падение Люцифера» Тинторетто[21] — Дьявол низвергается в бездну, а за ним летят его оторванные крылья; кипа рабочих эскизов Луки Синьорелли для его же фрески, изображавшей проклятых в Аду[22]; книга с ужасами, купленная в Дамаске потому, что её неизвестный автор нашёл способ обращать все мысли читателя к греху и наказанию. Эти фетиши были самыми пугающими из всей его обширной коллекции на адскую тематику, но даже они оказались далеки от правды.

В планировке Пираты прослеживалась грациозная симметрия, пускай на её восьми холмах («Каждый — лучше Рима», — хвастался архитектор) и теснились здания всевозможных стилей и размеров. Феликсон ничего не знал о городских порядках, если они вообще здесь имелись. Однажды Жрец Ада вскользь упомянул о чём-то подобном, но в его словах читалось презрение существа, которое считало всех обитателей Пираты низшим сортом — скверным подвидом, чей гедонизм мог сравниться лишь с его глупостью. Люцифер построил Пирату, чтобы посрамить Рим, и его город также погрузился в безудержный разврат — правители были слишком заняты междоусобицами, чтобы очистить мегаполис от грязи и вернуть порядок, царивший там до исчезновения Люцифера.

Но какой бы удивительной ни была архитектура Ада, известие о том, что трон ангела-бунтаря пустовал, потрясло Феликссона. Немного поразмыслив, он пришёл к выводу, что в этом имелся определённый смысл. «То, что внизу, аналогично тому, что вверху»[23], — подумал он.

Об исчезновении Люцифера сложили множество теорий, и Феликссон слышал их все. То были байки на любой вкус, и каждый принимал ту версию, которая больше нравилась: Люцифер сошёл с ума, убежал из Ада и погиб в пустошах, либо разгуливал по улицам Пираты в простых одеждах. Феликссон ничему из этого не верил. Как и всегда, он держал своё мнение при себе. Он знал, что выжил по счастливой случайности, и пускай мучительные операции лишили его возможности внятно разговаривать, мыслил Феликссон вполне ясно. Он собирался улучить момент и сыграть свои козыри, ведь рано или поздно появится возможность сбежать, и когда это случится — поминай как звали. Он вернётся на Землю, переделает лицо, сменит имя и забудет про магию до конца своих дней.

Феликссон лелеял эти мысли, пока не осознал, что жизнь без власти вовсе не так ужасна, как он себе представлял. Он был в числе самых могущественных и амбициозных магов мира, но на то, чтобы удержать эту позицию, тратилось колоссальное количество энергии, воли и времени. Когда Феликссон, наконец, позволил себе внять учениям киновитов, он понял, что всё это время нужды его души, которые и привлекли его к тайнам магического мастерства, оставались без должного внимания. Лишь теперь, став рабом демона, Феликссон получил возможность продолжить долгий путь в глубины своего «я» — путь, с которого его сбило накапливание магических сил. Жизнь в Аду даровала ему надежду на существование Рая, и он никогда не чувствовал себя таким живым.

Феликссон стоял у подножия лестницы, ведшей к вратам крепости, стиснув послание в недавно искалеченной руке. Записку ему передал один из адских вестников. Эти посланники были единственными объективно прекрасными существами в подземном мире. Они существовали лишь для того, чтобы даже самые грязные дела Ада преподносились в красивенькой обёртке.

Перед Феликссоном простирался Ров Пайка, а за ним лежала вся Пирата. По дороге к колдуну маршировала небольшая армия адских жрецов. Процессия состояла из трёх дюжин самых отборных солдат. Феликссон с гордостью заметил в их рядах своего хозяина.

Изувеченный маг оторвал взгляд от дымящихся городских шпилей и перевёл его обратно на процессию киновитов. Поднялся ветер — единственный ветер, гулявший адскими просторами: его пронизывающие, ледяные порывы разили гнилью и горелой кровью — запахами, не покидавшими воздух Преисподней. Смрадный шквал стегал всё сильнее. Он взметнул чёрные церемониальные мантии киновитов, и высоко над головами жрецов затрепетали умащённые маслами тридцатифутовые флаги из человеческой кожи. Феликссон заметил в знамёнах глазницы и рты, и ему показалось, будто жертвы до сих пор недоумённо таращатся на смертоносные лезвия и вопят, пока ножи умело отделяют кожу от мускулов.

Колокол на крепостной башне, которую прозвали Зовом (на самом деле, именно его далекий бой всегда слышали те, кто решил головоломку Лемаршана), приветствовал возвращавшихся в твердыню Ордена братьев и сестёр. Увидав хозяина, Феликссон опустился на колени и согнулся в поклоне, таком раболепном, что голова его погрузилась в болото. Не поднимая взгляда, он протянул руку с посланием.

Его повелитель отделился от процессии, а остальные киновиты спокойно продолжили шествие к вратам.

— Что это? — спросил демон, выхватив записку из высоко поднятой руки.

Феликссон повернул грязную, располовиненную голову, нацелив на хозяина левый глаз. Лицо киновита хранило невозмутимость. Никто не знал его возраста, а Феликссону хватило ума не спрашивать, но облик его хозяина хранил отпечаток многих веков: они изваяли из него то, что не мог изобразить ни один скульптор — такое было под силу только годам и мучительным лишениям. Язык вывалился изо рта Феликссона и плюхнулся на месиво из дерьма и болота. Он словно и не заметил. Всё его внимание было приковано к повелителю.

— Меня призывают в Покои Неснедаемого, — сказал Жрец Ада, рассматривая письмо.

Без дальнейших слов киновит развернулся и двинулся против хода остальных членов Ордена — назад, к Пирате. Феликссон не понимал, что всё это значит, но, храня верность хозяину, пошёл следом.

2

После грязного Рва широкие улицы адского города казались относительно чистыми. На обочине виднелись одинокие деревья не нуждающейся в солнце разновидности: их чёрные стволы, ветки и тёмно-синие листья были такими кривыми и закрученными, будто каждый их дюйм рождался в невыносимых страданиях. На улицах не было автомобилей, но Феликссон заметил велосипеды, паланкины, рикши и несколько повозок с упряжками лошадей — тела животных покрывала полупрозрачная кожа, а лишённые плоти головы были такими плоскими и широкими, что они напоминали тела из задниц с пришитыми к ними морскими скатами.

Молва о появлении на улицах киновита бежала впереди них, и демоны в багровых униформах (здешнее подобие полиции) останавливали движение даже на самых оживлённых перекрёстках — всё для того, чтобы киновита не побеспокоил ни один житель города.

Когда он проходил мимо, большинство граждан выражало преданность, касаясь пупка, груди, лба и склоняя голову. Служащие вставали на колени, чтобы выказать своё почтение. Но наземь опускались не только демоны и гибриды — их примеру следовали и проклятые. Жрец Ада шёл быстрым шагом и не обращал на это внимания, но Феликссон всё жадно впитывал.

Вблизи здания впечатлили Феликссона даже больше, чем когда он рассматривал их с холма, на котором стоял монастырь. Их фасады украшали замысловатые изображения мифических сцен из жизни Люцифера. Фигуры всех персонажей были вписаны в строгие квадраты, что напомнило Феликссону об узорах, которые он видел на храмах инков и ацтеков. Художники изобразили на них действа всех мастей: войны, празднества, совокупления, и всё было показано в мельчайших деталях. Феликссон провел много времени, разгуливая по тихим, вызывавшим клаустрофобию камерам крепости, и город видел лишь украдкой. Теперь же он испытывал слабое подобие радости — его глаза пировали на открывшихся зрелищах.

— Там, — сказал Жрец Ада, выдернув раба из задумчивости.

Феликссон поднял глаза: киновит указывал на сооружение, возвышавшееся над всеми постройками в городе. Его верхушка шипом пронзала чёрные небеса. Но при таком громадном размере здание было полностью лишено деталей. Фасад здания не имел даже окон и казался олицетворением серой обыденности. Дворец являлся настоящим произведением искусства — сооружением настолько безликим, что многим оно казалось почти невидимым. Феликссон подумал, что сам архитектор находил этот эффект довольно забавным.

До здания оставалось всего три шага, и тут дверь распахнулась внутрь, хотя привратников было не видать.

Феликссон увидел, как рука жреца еле заметно дрогнула. Киновит обратил взгляд мёртвых глаз вверх, на нависшую над ними громаду, и сказал:

— Здесь я предстану перед судом. Если голосование будет не в мою пользу, тебе придётся уничтожить плоды моих изысканий — все до единого. Ты меня понял?

— Фшё? — переспросил Феликссон.

— Не стоит поддаваться сантиментам. Всё необходимое хранится здесь, — он постучал по виску указательным пальцем правой руки — было заметно, что однажды его сломали, и кости срослись неправильно. — Ничто не будет утеряно.

— Да, Хожяин. Да, конечно.

Киновит ответил ему лёгким кивком, и они зашли внутрь.

3

Убранство Дворца Неснедаемого было таким же безликим, как и его фасад. Вестибюль полнился инфернальными бюрократами в серых костюмах, скроенными так, чтобы не стеснять проклятых, подвергнутых физическим увечьям. У одного из демонов на спине росло кольцо опухолей — каждая из них была с футбольный мяч, но ткань плотно прилегала к окружностям пульсирующих выпуклостей. Некоторые чиновники носили капюшоны, низводившие черты их лиц к двум прорезям для глаз и горизонтальным прямоугольникам на месте ртов. Ткань украшала вышивка из сигил, чьё значение было за пределами знаний Феликссона.

Однообразные коридоры освещались большими голыми лампами, но излучаемый ими свет никак не мог выровняться и постоянно мигал — нет, скорей вибрировал — так, словно источник сияния был живым существом. Они прошли шестью коридорами (Феликссон запоминал каждый поворот) и очутились в месте, которое поражало своим великолепием. Феликссон уж было решил, что весь дворец являл собой лабиринт из безликих проходов, но он ошибся. Перед их глазами предстало открытое, залитое ярким светом пространство, которое оказалось внутренностью металлической трубы с зеркальной поверхностью. Она была десять футов[24] в диаметре и такой высокой, что потолок терялся вдали.

Киновит указал на тьму в вышине и промолвил единственное слово:

— Туда.

Взбирались они по широкой спиральной лестнице, размещавшейся внутри зеркальной трубы. Ступеньки были приварены к центральной металлической колонне. Но даже в таком изящном сооружении чувствовался адский замысел: ступеньки крепились к ядру не под прямым углом, а каждый раз под другим наклоном — девяносто семь, сто или сто пять градусов… и все они несли одно и то же послание: нельзя быть ни в чём уверенным; опасность на каждом шагу. Архитектор не предусмотрел перил, напротив — вся конструкция лестницы была призвана сделать подъём таким головокружительным, насколько это вообще возможно.

Однако киновит был неустрашим. Вместо того, чтобы жаться к колонне и утешаться хотя бы иллюзорной безопасностью, он держался открытой стороны лестницы, словно искушая саму судьбу. Иногда ступеньки наклонялись под опасным углом, и для того, чтобы взобраться на следующую, приходилось делать огромные шаги, однако Жрец Ада подымался с непринуждённым достоинством, и Феликссону приходилось карабкаться следом, отчаянно цепляясь за колонну. На полпути к верху искалеченный маг принялся считать ступеньки. Прежде чем киновит исчез с поля зрения, он дошел до трёхсот восьмидесяти девяти.

Запыхавшийся Феликссон не отступал и вышел, наконец, к арке в два его роста высотой. Киновит уже прошёл внутрь и удивился, что на пороге его не встретила охрана — по крайней мере, глаза его ничего не приметили. Феликссон последовал за хозяином, склонив голову так низко, что не мог видеть комнату, в которую его завёл повелитель. Он рискнул поднять глаза и увидел, что они находятся в обширном куполе высотой в самое меньшее двести футов, хотя при таком беглом осмотре сложно было сказать наверняка. Помещение изваяли из белого мрамора, и камень пронзал голые стопы калеки ледяным холодом. Феликссон изо всех сил старался не шуметь, но купол подхватывал любые, даже самые тихие звуки, и они эхом носились по помещению, в конечном итоге присоединялись к сборищу шепота, шагов и тихого плача, стелющихся по полу в дальнем конце купола, точно скорбные нечистоты.

— Дальше можете не идти, — послышались чьи-то слова, которые тут же разлетелись вокруг тысячью затухающих эхо.

С центра зала дохнуло нестерпимым жаром. Единственным объектом в круглом помещении был трон таких необычных пропорций, что для него следовало бы придумать более подходящее слово. Он состоял из монолитных металлических плит толщиной в девять-десять дюймов: одна являла собой высокую спинку, другая — сиденье, ещё две — подлокотники, и ещё одна лежала параллельно подлокотникам, сразу под сиденьем.

Горючие газы вырывались из шести длинных, широких труб. Две из них высились по бокам трона и еще две виднелись прямо под ним. Они пылали васильковыми огнями, сердцевины которых разгорелись до слепящей белизны, испещренной красными точечками. Пламя высоко вздымалось над троном, слетаясь в огненную колонну высотой футов десять, если не больше. По куполу концентрическими кругами расходились отверстия, в каждом из которых были вмонтированы мощные ветряки, вытягивавшие излишки жара — если бы не они, зной в помещении стоял бы смертельный. Беломраморный свод над троном покрывала чёрная копоть.

Сам трон был раскалён буквально добела, и на нём в церемонной позе сидело существо, чьё безразличие к пламени подарило ему подобающее прозвище — Неснедаемый. О нём говорили лишь шёпотом. Какого бы цвета ни было его тело, оно давно почернело от жара. Его одежда и обувь (если он их когда-то носил), как и жезл власти (если он когда-то его держал), сгорели. Также его тело, лицо и голова лишились всех волос. Однако всё остальное — кожа, плоть и кости — каким-то образом осталось нетронутым.

Жрец Ада замер на месте. Феликссон последовал его примеру и, пускай ему никто этого не приказал, опустился на колени.

— Киновит, знаешь ли ты, зачем тебя вызвали?

— Нет.

— Подойди ближе. Дай мне рассмотреть твоё лицо.

Не выказывая ни малейшего беспокойства о вулканическом жаре, киновит приблизился к трону и остановился на расстоянии в шесть шагов. Даже если демону и было некомфортно, виду он не подал.

— Киновит, расскажи мне о магии, — молвил Неснедаемый голосом, подобным шуму пламени — ровным и чистым, за исключением мерцающих алых точек в его ядре.

— Это изобретение человека, мой Государь. Ещё одно его творение, разработанное с целью приблизиться к божественности.

— Тогда почему оно тебя так интересует? — прозвучал вопрос одного из присутствующих.

Из теней позади трона Неснедаемого появился Настоятель киновитского ордена. Он приближался к ним в медленном, церемониальном темпе, выкрикивая на ходу порицания. В руках он держал жезл Высшего Союза, сработанный под пастушеский посох с крюком. За спиной Настоятеля называли Ящеркой — прозвище он заслужил за бесчисленные, инкрустированные драгоценными камнями серебряные чешуйки, который были приколочены ко всем видимым участкам его плоти. Считалось, что они покрывали всё его тело.

— Жрец, мы нашли твои книги. Похабные тома отчаянных человеческих потуг. Это ересь. Ты — часть Ордена, — говорил Настоятель. — И ты в ответе лишь перед их законами. Почему ты хранил секреты?

— Я знаю…

— Ничего ты не знаешь! — крикнул Настоятель, стукнув посохом по холодному мрамору, и уши киновита пронзило страшным грохотом. — Киновитам надлежит действовать в рамках системы. Тебе же, очевидно, больше по нраву действовать вне её пределов. С этого мгновения ты изгнан из Ордена.

— Да будет так.

— Лично я приказал бы тебя казнить, — не унимался Настоятель. — Но окончательное решение за Неснедаемым…

— … и я не вижу наказания в казни, — сказал Неснедаемый. — Ноге твоей больше не ступать на монастырскую землю. Твоё имущество конфисковано. Ты изгнан в Ров. Что там с тобой случится — не моя забота.

— Спасибо, — ответил Жрец Ада.

Он поклонился, развернулся и направился к арочному выходу. Не проронив больше ни слова, он и его слуга вышли из купола и начали долгий спуск вниз.

4

График у Кеза был плавающим, но рядом с входной дверью в кирпичной кладке имелось тайное углубление с кнопкой экстренного звонка, о котором знала лишь группа избранных. Именно им Гарри и воспользовался. Из динамика послышался звук статических помех, а затем и слова:

— Кеза сейчас нет дома.

— Это Д’Амур. Впусти меня.

— Кто?

— Гарри. Д’Амур.

— Кто?

Гарри вздохнул.

— Гарольд.

Шестьдесят секунд спустя Гарри сидел на большом мягком диване Кеза, занимавшем целую четверть его гостиной. Повсюду лежали книги с множеством закладок. Библиотека включала в себя тома самой разнообразной тематики: судебная патологоанатомия, жизнь Германа Мелвилла, Франко-прусская война, мексиканский фольклор, убийство Пазолини[25], автопортреты Мэпплторпа[26], тюрьмы Луизианы, сербо-хорватские кукловоды и так дальше. Стопки книг напоминали вид крупного мегаполиса с высоты птичьего полёта. Гарри знал книжный этикет Кеза: разрешалось брать и листать что угодно, но книге надлежало вернуться на своё место. Разрешалось даже одолжить том-другой, но цена позднего возврата была пренеприятнейшей.

Из всех людей, которых Гарри когда-либо называл друзьями, Кеза он считал самым внушительным. Он был здоровяком шести футов и шести дюймов ростом[27], а его стройное мускулистое тело покрывали татуировки, большую часть которых ему сделали в Японии, и именно тамошний мастер научил Кеза своему искусству. Всё его тело покрывали татуировки, и нетронутыми оставались только шея, стопы и кисти рук. Эти рисунки изображали классические японские сюжеты: на спине самурай сходился в тесном бою с демоном в стегаемой дождём роще; по ногам Кеза взбирались два дракона — их языки переплетались, опутывая его член. Он был лысым и чисто выбритым, и когда в два часа ночи он выныривал из какого-то бара, — потный, без рубашки — люди спешили убраться с его пути.

Кез производил впечатление, это уж точно. Однако стоило взглянуть на его лицо, и всё принимало другой оборот. Кез находил источник восхищения во всём, чём угодно, и в результате его глаза буквально лучились добротой. Он часто смеялся, и редко когда получалось поймать его без улыбки на лице — существенным исключением из правил были часы, которые он проводил за расписыванием человеческих тел разнообразными изображениями и словами.

— Гарольд, дружище, ну и суровая у тебя мина, — так называть Гарри разрешалось только Кезу. — Что тебя беспокоит?

— Я отвечу на твой вопрос, но сперва мне нужно выпить.

В небольшой боковой каморке Кез приготовил ему свой фирменный напиток («Бенедектин»[28] со щепоткой кокаина), и Гарри рассказал ему всё, что с ним случилось — всё, до последней чёртовой капельки, иногда упоминая и о прошлых столкновениях с потустороньем.

— … а тут ещё вот эта ерунда с Нормой, — вздохнул он. — До нас обоих добрались, понимаешь? Как у них получилось одурачить нас обоих? Кез, Норму напуганной я видел от силы раза два в жизни, но такой — никогда.

Ещё никогда она не пряталась в какой-то дыре, испугавшись того, что за ней может прийти какой-то кошмар во плоти.

— Ну, дружище, если хочешь, сегодня же заберём её оттуда. Привезём её сюда. Устроим поудобней. Здесь она будет в безопасности.

— Нет. Я знаю, что за нами следят.

— Значит, держатся на расстоянии, — сказал Кез. — У меня ни один узор не дернулся.

Он повернул руки ладонями вверх — на каждой из них имелось по предостерегающей сигиле, разработанной и набитой Кезу в Балтиморе его бывшим любовником.

— И я ничего не почувствовал, — кивнул Гарри, — но это может означать, что они поумнели. Может, они создают помехи, которые глушат наши сигнальные сигилы. Хитрости им не занимать.

— И нам тоже, — сказал Кез. — Мы перевезём её в безопасное место. Поселим её где-то… — он выдержал паузу; на лице у Кеза расползлась его фирменная улыбка, — … в Бруклине.

— В Бруклине?

— Я знаю как раз того, кто нам нужен, поверь мне. Отправлюсь туда прямо сейчас. А ты езжай к Норме. Позвоню, как всё будет готово.

— У меня нет телефона, — сказал Гарри. — Он пал смертью храбрых.

— Ладно, я постучу. У тебя хоть есть представление, сколько сущностей вас разыскивает?

Гарри пожал плечами.

— Нет. Я даже не понимаю, почему они решили напасть именно сейчас. Офис я не менял ещё с тех пор, как ушёл на вольные хлеба. И Норма жила и занималась своими делами всё в той же квартире. Раньше проблем с Преисподней не было. Чего им надо, как думаешь?

— Тут всё просто — им нужен ты, — сказал Кез.

— Что? — удивился Гарри. — Не может быть. Иначе они бы пришли прямо ко мне. Бог свидетель, раньше они не стеснялись.

— Ага, — кивнул Кез. — И всегда обламывались.

5

Гарри вернулся в подвальный секс-клуб и застал Норму за беседой с призраком, которого Норма представила, как Гвоздя МакНейла — он забрёл туда не в поисках Нормы, а по душевной прихоти, чтобы полюбоваться на любимое заведение.

— Он обожал, когда его вешали на крест в ночи летнего и зимнего солнцестояний, — поведала Норма, а затем, прислушавшись к словам фантома, добавила: «Гарри, он говорит, что и тебе стоит попробовать. Распятие и добротный минет. Рай на Земле.»

— Спасибо, Гвоздь, — сказал Гарри. — Пожалуй, я ограничусь старой доброй мастурбацией. На этой ноте покемарю-ка я несколько часов, пока Кез не приехал. Лягу за дверью, прямо на сцене. Несомненно, она видала мистера МакНейла в самом расцвете.

— Он желает тебе сладких снов.

— Исключено, и всё же главное — это внимание, так что спасибо. Норма, я принёс еды, подушку и немного бренди.

— О, Гарри, золотце моё! Не стоило тебе так беспокоиться. Да и оставаться ты не обязан. Я в полном порядке.

— Уж сделай милость.

Норма улыбнулась.

— Ну, тогда мы с Гвоздем будем говорить шёпотом, — сказала она.

«Всё когда-то бывает впервые», — подумал Гарри и бросил подушку под крест. Несомненно, половицы под ним перепробовали немало телесных жидкостей. Д’Амуру подумалось, что в этом может скрываться какой-то тайный смысл, но смертельная усталость не дала ему развить мысль. Сон сморил его очень быстро, и, вопреки пожеланиям Гвоздя МакНейла, грёза (в единичном числе) была не из приятных: Гарри провёл её на заднем сиденье такси, которое привезло его к клубу, вот только знакомые улицы города превратились в развалины, а водитель, который явно знал, что их преследовало, снова и снова повторял одно и то же — «Что бы ты ни делал, не оглядывайся».

6

Жрец Ада покинул крепость и молча направился к выходу из города. Феликссон шёл за ним по пятам. Киновит заговорил, лишь когда они достигли монастырского порога.

— Посмотри налево. Видишь рощу в миле от нас?

— Да.

— Ступай туда и жди. Я приду за тобой.

Они разделились, как только прошли через ворота. При идеальных обстоятельствах Адский Жрец действовал бы спокойно и неторопливо, но увы. Тем не менее, он был готов начать, ведь этот час предваряло много лет серьёзной работы, и демон с облегчением понял, что мрачное делание сдвинулось с мёртвой точки. Когда Жрец благодарил Неснедаемого, он говорил искренне.

Естественно, чтобы воплотить задуманное, демону требовались недюжинные магические силы. С самого начала магия была ключевой составляющей его плана. Жрец Ада был очень приятно удивлён, что большинство его собратьев-киновитов презрели магию — если разговор заходил об её эффективности, демоны насмешливо улыбались. Благодаря этому грядущее казалось Жрецу ещё ироничней.

Он направился к ряду однообразных построек, теснившихся у дальней стены монастырской крепости. Этот район называли Каналом. Чтобы уравновесить дома, стены со стороны откоса построили вдвое выше, чем с монастырской, а верхушки лачуг щетинились нацеленными во все стороны железными пиками. Копья в свою очередь усеивали шипы, на которых погибли сотни птиц, и многие из этих пернатых попались в ловушку, расклёвывая плоть предыдущих жертв. Тут и там меж костями и железными иглами виднелось несколько недавних жертв — иногда они оживали на несколько секунд и принимались бить крыльями, а затем снова затихали, чтобы набраться сил для ещё одной тщетной попытки к бегству.

Об изначальном назначении Канала давно позабыли. Большинство его домов пустовало. В некоторых постройках хранились кольчужные фартуки и перчатки, использовавшиеся при живосечении проклятых, — залепленный кровью инструментарий просто бросили на поживу мухам. Но, истощив запасы еды и наплодив несколько поколений потомства, даже насекомые давно оставили эти места.

За исключением Жреца Ада, туда никто не ходил, да и он бывал там всего дважды: один раз, чтобы выбрать тайник для вещей, с помощью которых собирался внести свою лепту в традицию жестокостей Ордена, и ещё один раз — чтобы спрятать эти предметы. На самом деле, именно вид птиц на монастырской стене подсказало ему простой, но утончённый способ доставить адресатам послания, формулировку которых он подбирал многие месяцы. Прибегнув к знанию, извлечённому из исследований и книги «Сэмбадзуру ориката или, Тайна сворачивания тысячи журавлей»[29], единственного не имевшего отношения к магии труда в его секретной библиотеке, Жрец Ада приступил к своему тайному деланию с рвением, которого он не чувствовал ещё со времён бытности человеком.

Сейчас же, когда киновит вошёл в шестой дом Канала, где в большой птичьей клетке спали плоды его трудов, он снова почувствовал возбуждение. Демон знал, что на вторую попытку не будет ни времени, ни возможности, и права на ошибку он не имел, но это лишь добавляло остроты его переживаниям. С тех пор, как он перенёс в эту лачугу компрометирующие артефакты, численность Ордена возросла — это обстоятельство он не учёл. Нужно было свернуть ещё несколько журавлей и пометить их тушью, называвшейся «Пеплом чешуи». На это понадобилось ещё несколько минут. Пока демон работал кисточкой, он хранил бдительность — не слышится ли за копошением умирающих птиц какого-то шёпота, шагов или других признаков того, что его ищут? Однако никто не помешал ему вывести Казнительные Вести на новых журавлях. Киновит положил бумажных птиц в клетку к их собратьям, и в этот же миг он ощутил, как в его мысли закралось практически чужеродное чувство. Озадаченный демон силился его опознать. Что же это такое?

Ответ заставил его тихо хмыкнуть. Это было сомнение. Однако демон не догадывался, что могло послужить его источником. Он не сомневался в эффективности делания, которое он собирался произвести. Жрец был уверен, что его усилий хватит с лихвой. Не сомневался он и в избранном методе. Так что же его тревожило?

Киновит вперил взгляд в клетку с бумажными птицами, размышляя о незваной эмоции. Внезапно всё стало ясно. Сомнение коренилось в уверенности, что магия, которую он сотворил в этой комнате, готова вырваться на свободу, и обратно дороги не будет. Совсем скоро мир, который он знал едва ли не с тех пор, как научился пользоваться памятью, изменится до неузнаваемости. Ещё несколько секунд, и на мир обрушится чистый хаос — вот о чём напоминало ему сомнение. Оно испытывало его, спрашивало: «Готов ли ты к апокалипсису?»

Вопрос демон услышал в своей голове, но ответил губами.

— Да — сказал он.

Выявив и разобравшись с источником сомнений, киновит принялся за работу. Он взял клетку, отнёс её к выходу, открыл дверь и поставил клетку на пороге.

В целях предосторожности он снял с пояса разделочный нож — на тот маловероятный случай, если его прервут. Затем он проговорил слова — они были африканскими по происхождению, и ему потребовалось некоторое время, чтобы правильно воспроизвести все звуки, перемежавшиеся лёгким придыханием и кряхтеньем.

Произнося заклинание, Жрец Ада наблюдал за клеткой. Иногда заклинания требовалось прочитать два, а то и три раза, и киновит уже начал набирать воздух, чтобы повторить магические слова, как вдруг в кипе сложенной бумаги что-то слабо зашевелилось. Затем дёрнулось ещё одно оригами, и ещё одно — жажда жизни быстро охватывала сидевших в клетке журавликов. Меньше, чем за минуту, сотня бумажных птиц ожила и забила крыльями. Они были способны производить лишь один звук, который они издавали и теперь: шелест трущейся бумаги, шорох их сгибов. Они знали, что за образ послужил их основой, и, охваченные духом свободы, бросались на дверцу клетки.

Жрец Ада не собирался в одночасье выпускать все оригами. Так он рисковал привлечь внимание. Он открыл клетку, и из неё выпорхнул десяток птиц. Разминая конечности, они запрыгали вокруг на бумажных лапках. А затем, словно по сигналу, они взмахнули крыльями, взлетели и воспарили над Каналом. Трое журавликов опустилось на крышу постройки № 6 и, склонив головы, посмотрело на пленённых собратьев. Их собратья сделали несколько кругов над постройкой, чтобы сориентироваться, и улетели. Секунду спустя за ними последовали и птицы, рассевшиеся у сточной канавы. Зрелище летящих журавлей повергло оставшихся девяносто птиц в исступление.

— Настанет и ваш черёд, — сказал им Жрец Ада.

Если оригами и поняли его слова, то виду не подали. Они хлопали крыльями и бросались на прутья. Несмотря на немалый вес, железная клетка тряслась под напором хрупких птичек. Жрец приоткрыл дверцу на несколько дюймов, выпустил ещё с дюжину оригами, быстро запер клетку и принялся наблюдать за поведением второй группы бумажных птиц. Как он и думал, ни один из журавлей не опустился на крышу дома, подобно тройке из предыдущей группы, напротив — все птички тут же взмыли вверх, покружились и разлетелись кто куда. Опять подул холодный, сильный ветер. Жрец посмотрел, как оригами перелетали через монастырские стены, точно обрывки бумаги — лишь мусор с хаотических улиц города… хотя стоило кому-то присмотреться, и иллюзия тут же развеялась бы, ведь белесые клочки неслись по воздуху, не согласуясь с порывами ветра, — напротив, каждый журавлик мчал в своём, строго определённом направлении.

Вдохновившись примером своих творений, киновит решил пустить по ветру предосторожность и подарить свободу оставшимся птичкам. Он вцепился в дверцу клетки, и её простые петли тут же треснули по сварочным швам. Покончив с этим, демон отступил назад — прочь с дороги бумажных журавлей, и оригами вырвались наружу хаотическим роем из миниатюрных крыльев и клювов.

Ни один журавлик не стал медлить. У птиц был приказ, и им не терпелось привести его в исполнение. Через несколько секунд они повскакивали на лапки, тряхнули крыльями, допрыгали до порога, и оттуда отправились по заданию киновита. На всё про всё, начиная с освобождения последней партии птиц и заканчивая взлётом последней из них, ушло не больше трёх минут.

Ждать осталось недолго. Именно поэтому демон решил не отсиживаться в Канале и быстро зашагал по обычно людной дорожке, пролегавшей между брошенными постройками и кварталами киновитских келий. Тропа хорошо просматривалась и лишала Жреца алиби. Однако надобности в подстраховке не было, ведь очень скоро всякий, кто мог увидать Жреца на дорожке, отправится в небытие. Беспокоился он лишь о том, что кто-то может заметить его посланников. Но, к его удовлетворению, никто из братьев и сестер Ордена не обратил на них внимания. В те триумфальные минуты ожидания демон чувствовал себя замечательно — он чувствовал себя живым.

Чувства киновита были напряжены до предела. Он взобрался по ступенькам на стену над воротами и посмотрел на город. То там, то сям горели привычные огни, а на одном из ближайших, втором от главных ворот мостов демон заметил жестокую схватку монастырских стражников в чёрно-серых униформах с необузданной толпой граждан, которые теснили служителей Ордена благодаря простому численному превосходству.

Самодельные бомбы падали меж стражников и разряжались потоками оранжевого огня. Жертвы тушили пламя, прыгая с моста в воду. Однако этот огонь был нечувствителен к своему давнему врагу, и как бы глубоко не ныряли горящие стражники, как только они выныривали, полымя тут же разгоралось с новой силой. Киновит слышал вопли умирающих воинов. Обычная политика в действии.

Но затем послышался другой крик, и так близко — он доносился сзади, из монастыря за спиной киновита. Не успел затихнуть этот гвалт, как послышалось ещё два вопля, а за ними ещё три или четыре. Кричали, ясное дело, не от боли. В монастыре обретались лица, которые жили в состоянии беспрерывной, добровольной агонии — это и помогло им добиться нынешних положений в Ордене. Поэтому казнь, которую уготовил им Жрец Ада, была разработана не для забавы, а с прицелом на эффективность.

Когда один из бумажных солдат киновита находил свою жертву, Вести производили свой гибельный эффект: с этого момента от смерти несчастного отделяло лишь восемь-девять ударов сердца, и каждый последующий был слабее предыдущего. В доносившихся криках слышалась смесь ярости и неверия, но все вопли обрывались довольно быстро.

Среди слуг мёртвых или умирающих членов Ордена, которые подобно Феликссону раболепно исполняли любые приказания своих повелителей, посеялась паника. Теперь же, когда их хозяева валились с пеной у ртов, рабы бросались за помощью, но обнаруживали, что то же самое происходило в каждой келье монастыря.

Наконец Жрец Ада вошёл в монастырь и двинулся проходом меж кварталами киновитских келий, бросая по сторонам беглые взгляды. Его братья и сестры бились в предсмертных муках. Жрецы, жрицы, дьяконы и епископы лежали там, где упали: некоторые из них валялись на порогах своих покоев — так, словно им хотелось лишь глотнуть свежего воздуха; в других же случаях в полуоткрытых дверях виднелись лишь простёртые конечности.

У всех этих мертвецов имелось нечто общее — кровь. Подчинившись Вестям на крыльях журавликов, она вырвалась из их тел мощными, пульсирующими фонтанами. Предсмертные конвульсии Жрец Ада изобрёл лично. Эти мучения стали возможными благодаря магии — колдовство творило с демоническими организмами то, на что природа была неспособна. Как только Весть настигала жертву, она за несколько секунд трансформировала строение внутренностей таким образом, что тела превращались в наполненные кровью графины, которые изливали всё своё содержимое за два-три спазма.

Минуя кварталы келий, Жрец Ада лишь два раза столкнулся со всё ещё живыми киновитами. Сперва кто-то ухватился за подол его одежд. Он глянул вниз и увидел жрицу, вместе с которой он совершил несколько вылазок по сбору душ. Она была на последнем издыхании — кровь сочились из каждой поры на её коже. Киновит выдернул одежды из слабеющей хватки и без промедления двинулся дальше.

Во втором случае Жрец услышал, как кто-то окликнул его из кельи, которую он как раз миновал. Он обернулся на звук и увидел, что где-то в футе от двери к стене привалился тучный брат в чёрных очках. Они никогда друг другу не нравились.

— Это твоих рук дело, — проговорил грузный монах.

— Ты ошибаешься, — ответил Жрец Ада.

— Предатель!

Толстяк с каждой секундой уверялся в своей догадке и орал всё громче. Жрец Ада решил не поощрять эти вопли (двинься он дальше, его собрат вышел бы из себя и заверещал бы пуще прежнего) и вошел в келью с крюком наготове. Очутившись внутри, он заметил на полу развернутые останки Казнительной Вести. По какой-то причине (возможно, из-за тучности брата) эффект она пока что не возымела.

— … убийца… — прохрипел толстяк.

Он явно намеревался выкрикнуть это обвинение, но не преуспел — лицо киновита внезапно побледнело, и из его нутра послышался громкий шум. Ещё несколько секунд — и смерть настигнет его.

Жрец Ада попятился от умирающего собрата. В этот же миг одновременно случилось две вещи: толстяк протянул руку, ухватился за фартук противника, а его тучное тело дёрнулось и изрыгнуло поток горячей крови, который ударил Жреца Ада с такой силой, что на его лице защипало кожу.

Киновит схватил толстяка за руку и стиснул кулак, переломав монаху все пальцы. Но не успел он оттолкнуть собрата, как тот опять содрогнулся, и кровь окатила Жреца с головы до ног. Ослабив хватку, тучный киновит съехал по стене на пол, и, наконец, его жизнь угасла. Жрец Ада повернулся спиной к опустошённому телу и, покинув келью, окунулся в хаос монастырских коридоров. Кровь противника служила ему неплохой маскировкой.

Он решил, что увидел больше, чем достаточно. Не потому, что зрелище ошеломило его. Напротив, демон был рад полюбоваться плодами своих трудов. Однако к концу подходила лишь первая часть его плана. Всё прошло без задоринки, и настало время идти на встречу с Феликссоном. Но как только киновит приблизился к приоткрытым вратам, он повстречал — точнее, услышал — третьего уцелевшего.

— Стой на месте, Жрец, — проговорил ослабленный голос.

Он подчинился и посмотрел направо: к нему на рикше катился аббат. Он был окружён докторами и полулежал на подушках, а его и без того измождённое состояние усугублялось обильным кровотечением, запятнавшим рептильный подбородок и перед изысканно украшенных одеяний. Кровь всё еще сочилась из уголков рта аббата и текла вниз, лавируя меж чешуек из металла и драгоценностей. Когда он говорил, поток крови становился обильней, но настоятель не обращал на это внимания. Он выжил в побоище, умертвившем весь его Нечестивый Орден — погибли все, за исключением его самого и стоявшего перед ним собрата.

Аббат присмотрелся к Жрецу золотистыми глазами, окруженными чешуйками с сапфировыми инкрустациями. Киновит попытался как-то истолковать этот взгляд, но тщетно.

— Ты неподвержен болезни, поразившей Орден? — промолвил, наконец, аббат.

— Отнюдь, — ответил Жрец Ада. — Внутренности мои изувечены. И я истекаю кровью.

— Лжец! Лжец!

Аббат оттолкнул помощников, вылез из рикши и бросился на киновита с удивительной скоростью.

— Это твоих рук дело! Ты погубил собственный Орден! Я чую на тебе запах его крови! — кричал он, а камни на его теле переливались разнообразными цветами. Блеск рубинов, сапфиров и изумрудов полностью скрывал гнилую кожу настоятеля.

— Признайся, Жрец. Избавь себя от смрада собственной горелой плоти.

— Это уже не мой Орден, — сказал Жрец Ада. — Я всего лишь гражданин Рва и пришёл забрать свои вещи.

— Стража! Арестовать его! И приведите инквизицию из…

Жрец Ада оборвал настоятеля, стиснув ему шею. Киновит поднял сановника, что само по себе было немалым подвигом, ведь украшения существенно увеличивали вес аббата. Однако Жрец оторвал его от земли и придавил к стене одной из келий.

Свободной рукой он сорвал украшения настоятеля — его пальцы зарылись под инкрустированные камнями серебряные чешуйки и отодрали их с лица аббата. От гниения плоть сановника размягчилась, точно брошенное в горячую воду мыло, и когда Жрец сковырнул панцирь, она легко отделилась от кости. Всего за несколько секунд он оголил аббату половину лица. Жалкое зрелище — мускулы едва висели на черепе.

Но в глазах аббата не было страха. Он с трудом набрал воздуха в лёгкие и прохрипел:

— Кажется, нас объединяет общая тайна. Не ты один владеешь магическими знаниями. Я жив лишь благодаря деланиям, сотворённым многие годы тому назад. Можешь меня убить, но обещаю, что утащу тебя следом.

Провозглашая неприкасаемость, сановник смотрел на Жреца Ада немигающим взглядом, и тот знал, что обещание настоятеля могло оказаться правдивым — он уже чувствовал, как как между ними крепнут невидимые, сотворённые аббатом узы.

— Я могу тебя уничтожить, но в моём распоряжении много умений, — молвил киновит.

— Чем дольше ты мешкаешь, тем ближе подбирается к тебе инквизиция.

Жрец Ада пристально посмотрел аббату в глаза. Наконец, он разжал пальцы, и настоятель рухнул наземь.

— Как-нибудь в другой раз, — сказал киновит и направился к выходу.

Киновит подошёл к опушке леса и заметил Феликссона — как и подобает верному псу, тот ждал своего хозяина.

— Сделано? — спросил Феликссон.

— Да, — ответил Жрец Ада, оглянувшись на новые вопли со стороны монастыря.

У ворот творилась какая-то суматоха — спорили о том, оставлять ворота открытыми для братьев и сестёр или же закрывать их, чтобы на территорию Ордена не просочились простолюдины. Это последствие киновит не учёл.

Орден всегда ревностно оберегал свой привилегированный статус и казнил каждого, кто нарушал закон и проникал за ворота без обязательного, трижды подписанного пропуска. Но теперь уберечь крепость и её секреты от пытливых глаз стало невозможным, монахам попросту не хватало рук — следовало убрать горы трупов и смыть лужи крови. Однако помимо психически неуравновешенного аббата в крепости не осталось ни единого сановника.

Жрец Ада понимал, что через какое-то время вернутся несколько отсутствовавших, случайно избегнувших казни киновитов, и тогда начнутся усобицы. У ворот осталось всего несколько сбитых с толку стражников, в кельях валялись трупы, стенали слуги убиенных хозяев, и вокруг витали всё разраставшиеся рои мух.

7

— Гарри?

Гарри открыл глаза и сел. Норма стояла на краю сцены. — Ты не спишь?

— Уже нет. Что случилось?

— Гарри, кто-то пытается к нам пробраться. Духи стараются изо всех сил, но говорят, что долго не продержатся.

— Сколько их там?

— Двое. Что ты собираешься делать?

— Поссать.

Гарри вернулся через несколько минут, прихватив с собой бренди. Он глотнул из бутылки, вручил её Норме и отправился к лестнице, подымавшейся к входным дверям.

В желудке у Гарри было пусто, потому алкоголь ударил ему прямо в голову, и во тьме лестничной площадки детектив едва не потерял равновесие. Но он добрался до последней ступеньки, не переломав костей, отомкнул замки и открыл дверь. Сделать это по-тихому не представлялось возможности. Заскрипел мусор. На улице всё ещё было темно — значит, Гарри проспал не так долго.

Подымаясь по загаженным ступенькам на первый этаж, он почувствовал рядом защитников Нормы.

— Ни одна татушка не дёргается, — обратился он к ним. — Это хороший знак. Но если что-то пойдёт не так, возвращайтесь к Норме и выводите её через чёрный ход, о'кей? На пожарном входе висели цепи — я их сорвал, но ваши товарищи должны присматривать и за проулком, так ведь? Чуть что — меня не ждите. За себя постоять могу, а вас даже под землёй найду. Боже, надеюсь, они меня слышат. Если я её потеряю…

Не в состоянии озвучить свой страх, Гарри замолчал. Он взобрался наверх и, не став околачиваться у входа в убежище, вышел на перекрёсток и осмотрелся: прохожих не наблюдалось, и уличное движение было вялым.

Он побродил по кварталу и остановился, чтобы раскурить окурок сигары — в отличие от гурманов, брезговавших всем, что уже подносилось к огню, Гарри нравился крепкий аромат табака, приобретённый им за те дни и часы, что его курили, аккуратно тушили, затем раскуривали и снова тушили. Его сигара созрела и воняла, как старый носок. Гарри взялся её воскрешать, и, пуская дым, точно простой курильщик на перекуре, он мимоходом оценивал ситуацию.

Он дошёл до перекрестка в конце квартала, затянулся сигарой и понял, что она опять испустила дух. Гарри достал из куртки потрёпанную книжечку с бумажными спичками — вонючке в его зубах требовался хороший, тёплый огонёк. Как только Гарри нагнулся к пламени, боковым зрением он заметил, что с северной части квартала к нему приближаются мужчина с женщиной. Незнакомка была невысокого роста, но вида — сурового. Её лысый спутник возвышался над ней фута на полтора.

Это был Кез, и он привёл компанию. Гарри затянулся сигарой и выпустил густую тучу ароматного дыма. Он глянул в сторону союзников, но не сделал ничего такого, что можно было бы истолковать, как тайный сигнал. Затем он повернулся к новоприбывшим спиной и отправился назад тем же путём, каким и пришёл. Обождав, пока Кез и его компаньонка завернут за угол, Гарри спустился по замусоренным ступенькам и принялся ждать.

Когда они стали спускаться по лестнице, Гарри зашёл внутрь и подождал, пока они не последуют его примеру. Однажды он уже встречал подругу Кеза. Звали её Ланой. Она была всего пять футов ростом[30], но всё её тело состояло из сплошных мускулов. Её покрывало больше татуировок, чем Гарри и Кеза, вместе взятых, однако не потому, что она питала особую страсть к этому виду искусства. Вся её кожа, в том числе и лицо, являло собой обширный живой манускрипт — энциклопедию мистических письмен и сигил, которая, по словам Ланы, «еле держала фантомов на почтенном расстоянии». Эта девушка магнитом притягивала всё сверхъестественное. Гарри был очень рад её видеть.

— Решил её взять на случай неприятностей, — подал голос Кез, когда они зашли в здание.

— Привет, Гарри, — сказала Лана. — Приятно снова увидеться.

Они протянули друг другу руки, и ответное пожатие едва не переломало Гарри все пальцы.

— Взаимно, — процедил Д'Амур.

— У Ланы есть квартира, и она говорит, что у неё можно залечь на сколько понадобится.

— Для Нормы — всё что угодно, — кивнула Лана.

— Так что, транспортируем? — спросил Кез. — Мой фургон за углом. Подъехать ко входу?

— Ага. К тому времени мы уже будем… — Гарри осёкся. — Чёрт, — прошипел он.

— Посетители? — спросила Лана, стреляя глазами по сторонам.

— Не знаю. Что-то. Татушка только что дёрнулась. Но тут же затихла. Это мог быть и пролетавший мимо фантом. В этом проклятом городе нельзя быть ни в чём уверенным. Давайте вывезем даму из этой дырищи. Кез, пять минут.

— Без проблем.

— Лана, пошли со мной.

— Как скажешь, начальник.

Гарри услышал в словах Ланы нотки сарказма, но решил не обращать внимания и повёл её скудно освещённым лабиринтом.

— Пресвятая Троица, — удивилась Норма, когда они зашли в её комнату. — А ты что здесь делаешь?

— Пардон. Он сказал, что вы друзья, — ответила Лана.

— Ты же знаешь, что я к тебе обращаюсь, — сказала Норма.

— Норма, я не позволю тебе заболеть. Куча народу тебе очень обязана. И я в том числе. Так что мы решили, что ты поселишься у меня.

Гарри скривился, изготовившись услышать от Нормы другие колкости, но она просто сидела, и на её лице расплывалась улыбка.

— Что смешного? — спросил он.

— Да ничего, — ответила Норма. — Просто очень мило, как вы все помыкаете мной для моего же блага.

— Так что, у нас пижамная вечеринка? — спросила Лана.

— Ещё какая, — кивнула Норма.

— И никаких возражений? — поинтересовался Гарри.

— Не-а.

Его слепая подруга всё ещё улыбалась. Гарри покачал головой.

— Призрачные садомазохисты — одно, но вот это… это уже странно.

8

Появилось немало примет, что сегодня в Нью-Йорке произойдёт нечто серьёзное. Те, чьи органы чувств позволяли распознать эти знаки, встречали их повсюду: в изящных мимолётных завитках пара, подымавшегося из канализационных люков на нескольких авеню; в узорах бензина, проливавшегося из столкнувшихся автомобилей в авариях со смертельным исходом; в гаме, издаваемом десятками тысяч птиц, круживших над деревьями Центрального парка, хотя в такой час они обычно уже мирно спали на их ветвях; в молитвах, которые бормотали бездомные души, в целях безопасности зарывшись в самые смрадные мусорные кучи.

Церкви не запирались на ночь, предоставляя убежище всем нуждающимся. В тот вечер туда явилось больше людей, чем за последние полгода, и в их числе были как босые оборванцы, так и прилично одетые люди всех возможных рас и цветов кожи. Всех их объединяло одно — они стремились отгородиться от той части их разума, которая знала, знала с самого младенчества, что день ото дня великая рана мира всё углубляется. У несчастных не оставалось выбора, и они страдали от этой боли, как от своей собственной, и отчасти так и было.

Пока что поездка в Бруклин проходила без приключений. Кез свернул на Канал-стрит, пересёк Манхэттенский мост, и они очутились во Флэтбуше[31].

— Нам нужно на Андерхилл-авеню, — сказала Лана. На Дин-стрит налево, ещё четыре квартала прямо, затем направо.

— Ни хрена себе трындец останови фургон, — выпалил Гарри на одном дыхании.

— В чём дело? — удивился Кез.

— Тормози!

Кез надавил на тормоз. Гарри глянул в зеркальце заднего вида.

— А он какого чёрта здесь делает? — изумился Д’Амур.

— Кто? — переспросило в унисон несколько голосов.

* * *

Укрытый от сторонних глаз инфернальными деревьями, Жрец Ада с радостью бы продолжил любоваться, как развивается фарс смерти в бывшем месте его проживания, однако у него имелись дела поважней. Он сделал три шага к колючим зарослям, разросшихся на опушке леса. Искривлённые ветви кустарника переплетались так плотно, что он казался сплошной стеной. Киновит запустил руки в чащобу. Колючки расцарапали его плоть. Демон погрузил руки по запястья, а затем ухватился за спутанные ветки и потянул их на себя. Некоторые разломы вспыхнули белыми огоньками, и кусты отпрянули от пальцев демона.

Феликссон благоговейно наблюдал за спектаклем. Он видел предостаточно магических действ куда зрелищней, но его изумляло, сколь мощную энергию рождала киновитская магия. Роща оказалась в преобразующем кулаке его могущества. Внезапно колючки обрели гибкость, и ветви раскачивались, точно водоросли в потоках яростного приплыва.

За несколько секунд до того, как всё случилось, в животе и яйцах у Феликссона появилось знакомое ощущение. Как правило, это чувство означало, что творимое — или же, как в данном случае, наблюдаемое — им колдовство должно было вот-вот претвориться из теории в реальность. Искалеченный маг задержал дыхание: манипуляции демона были за пределами его рудиментарных магических познаний, и он не имел ни малейшего понятия, к каким последствиям они приведут.

Вся роща затряслась. Феликссон слышал шум, подобный треску далёких фейерверков: бум, бум, бум. Во все стороны бил огонь. Феликссон глянул в лицо хозяину и к своему изумлению увидал на нём такое, чего там никогда раньше не появлялось — улыбку.

— Закрой лицо, — молвил Жрец Ада.

Феликссон сделал, как было велено, и закрылся руками, но любопытство взяло верх. Сквозь пальцы он наблюдал за прогрессией зрелища. Улыбка не сходила с лица его повелителя, наоборот: Феликссон заметил, как она стала ещё шире. Жрец Ада поднял руки в триумфальной позе распятого на кресте. Витавшие вокруг силы среагировали молниеносно и обмотались вокруг пальцев и рук демона.

Феликссон понимал: грядёт нечто неотвратимое. И он не мог заставить себя отвести взор.

* * *

Гарри оглянулся на Лану.

— До дома далеко?

— Еще с милю. Что, блять, стряслось?

— Хорошо, — сказал Гарри, открыл дверь и выбрался из машины. — Ждите здесь. Это не может быть совпадением.

— А разве нам не…

Гарри оборвал Кеза взмахом кисти. Он посмотрел налево, направо. Улица была пуста. Кроме фургона Кеза на обочине стояло несколько брошенных автомобилей, с которых сняли всё, кроме краски. Ни в одном из ближайших домов не горело ни одно окно. Несмотря на неприветливый пейзаж, татуировки у Гарри молчали. Либо всё было взаправду, либо ему примерещился некислый мираж.

Гарри пересёк улицу и крикнул тщедушному человечку на углу:

— Эй! Дейл! Ты что, заблудился?

Дейл взглянул на него так, словно впервые заметил кого-то ещё.

— Гарри? — удивился он.

Дейл вышел на дорогу, уделяя Гарри лишь пять процентов своего внимания — остальное расходовалось на осмотр окрестностей.

— Ни хрена себе встречка, — сказал Гарри.

— Я просто иду, куда…

— Куда тебе велят сны. Ага. Помню. И сны сказали тебе…

— Быть здесь строго в этот миг.

— А они сказали тебе, что здесь буду я?

Дейл улыбнулся.

— Нет. Но это приятный сюрприз, — сказал он с ласковой искренностью.

— Сол и Беллмер не пожелали составить тебе компанию?

— Сол никогда не ходит со мной. А мисс Беллмер… ну, прошлым вечером её нашли мёртвой. В рот ей затолкали её же клитор. Огромный такой. Который был вовсе не клитором.

— Вот тебе и друзья в высших кругах.

— Как по мне, скатертью дорожка.

— Да ты что. А я уж думал слезу пустить. Ну как, прокатимся?

— А. Ты про фургон? Нет. Боюсь, этого нет в раскладе.

— В чём…

Гарри осёкся. Каждая капля чернил в его коже внезапно испустила боевой крик — сигнал тысячи беззвучных сирен воздушной тревоги. Это было подобно удару под дых. Из Гарри выбило весь воздух, и он упал наземь, слепой и глухой ко всему, кроме издаваемого чернилами гвалта. Он смутно услышал, как Кез закричал ему: «Вставай, вставай! Норма говорит, что нам нужно убрать тебя отсюда!». А затем каким-то чудом Кез уже опускался рядом с ним на колени.

— Ясен-красен! Твои сраные чернила орут-заливаются.

А затем, так же внезапно, как и появился, сигнал тревоги пропал. Гарри открыл глаза, и чувства вернулись к нему. Он вобрал глазами всех присутствующих: Кез и Дейл смотрели на него сверху вниз, Норма же прислушивалась к ветру.

— Ребята, — проговорил Гарри, еле ворочая языком, — познакомьтесь с Дейлом.

— Дейл. Пишется, как Алан-э-Дейл[32], — сказал Дейл. — Очень рад.

Пока все обменивались приветствиями, Гарри глубоко вздохнул и медленно поднялся на ноги.

— Он — тот самый друг из Нового Орлеана. Славный парень. Да, Дейл?

— Полегче, Гарри, — сказал Кез.

— Я в порядке, — отмахнулся Гарри.

— А с виду не очень, — подала голос Лана.

— Я. В. Порядке, — процедил Гарри. — Просто на какой-то миг стало очень громко.

— Наверное, оно приближается, — сказал Дейл.

— Пожалуй, — кивнул Гарри. — Чем бы оно ни было, оно громадное. А теперь двигаем. Прежде чем оно сюда доберётся.

— Прежде чем что доберётся? — поинтересовалась Лана.

Дейл повернулся и ответил на её вопрос:

— Ад.

— Чёрт. Здесь скоро появится брешь, — сказала Норма. — Что-то за чертой хочет получить доступ к нашей реальности… Будь я проклята, — она осеклась. — До меня только что дошло, что поблизости ни одного призрака.

Она полуобернулась и обратила лицо к небесам.

— Ни одного, — повторила она спустя несколько секунд.

— Что это за шум? — спросил Кез.

Внезапно оно послышалось со всех сторон — не один звук, а множество. Гарри вращал головой, пытаясь отследить источник шума.

— Это дома, — сказал он.

Оконные стёкла тряслись в рамах, а запертые двери так вибрировали, словно хотели сами посниматься с петель. Старая, отслоившаяся плитка соскальзывала с крыш и разбивалась на тротуаре, а из квартир доносился гам, издаваемый предметами домашнего обихода. Посуда, бутылки, лампы, зеркала и другие бьющиеся вещи грохотали так, словно в один миг во все квартиры ворвались своры вандалов. Всё танцевало, поддавшись единому порыву.

— Кажется, потасовки не миновать, — сказал Кез.

— Будь оно проклято, — прошипела Лана. — Не то место. Не то время. И так, блять, за положняк.

Кез пошарил под водительским сиденьем и достал свёрнутый коврик. Он присел, положил его на тротуар и, окликнув друзей, развернул.

— Кому-то подсобить?

Гарри глянул на раскладку: на двухфутовом потёртом коврике поблёскивало разнообразие ножей и прочих смертоносных инструментов. Первенство по длине принадлежало исцарапанному мачете (как же Гарри его не хватало в Новом Орлеане). Рядом с ним лежала шестёрка ножей, самым крупным из которых был внушительный охотничий нож, а самым мелким — кортик, подаренный Кезу на День святого Валентина мясником, с которым он когда-то встречался.

— Нет, благодарю. С ножами у меня связано слишком много плохих воспоминаний. Но вот Норме нож не помешает.

Кез кивнул и выбрал для Нормы оружие. Дейл взял себе мачете.

Тем временем, шальные силы всё вымещались на домах. Несколько окон взорвалось внутрь, а другие брызнули осколками на улицу — казалось, словно энергия била волнами и то накатывала, то откатывала. Вдруг погасли все уличные фонари, и, вопреки возражениям, Кез сунул Гарри в руку нож. Тот покорно кивнул.

— Как твои татуировки? — спросил Кез.

— Беснуются, как ненормальные, — ответил Гарри.

— Есть мысли?

— Да, но ни одна мне не нравится.

9

Весь лес пришёл в движение удивительной сложности, а воздух вокруг Жреца Ада полнился созвездиями светящихся точек, и в некоторых местах их шлейфы переплетались так плотно, что возникали узлы, по которым текли уже другие огоньки. От киновита расходились ударные волны — они накатывали на яркую пыль и отталкивали её от эпицентра, создавая вокруг киновита сферу плотно сжатой субстанции.

— Заходи, — обратился Жрец Ада к своему слуге.

Феликссон прятался среди размягчённых ветвей и тайком наблюдал за развитием событий. Он доверял своему хозяину и тут же подчинился приказу. Искалеченный маг вышел из зарослей и, не разгибаясь, прошёл сквозь стену из пылающих кустов. Всё случилось быстро, но не безболезненно. Феликссон сразу же лишился всей растительности — волосы на его теле и лице вмиг обгорели. Одежды, которые он сделал себе в жалкой попытке соблюдать приличия, за секунду превратились в серую золу, добавив пламени костру в промежности. Феликссон глянул вниз и подумал, что выглядит, как ребёнок: мужское достоинство — как обрубок, а яйца плотно прижаты к телу. Но внутри энергетической сферы и рядом со своим повелителем он чувствовал себя в безопасности.

Жрец Ада быстро начертал что-то в воздухе — в пространстве перед ним возникло несколько чёрных знаков.

— Я отомкну путы, наложенные на твою память.

— Пфу… пфуты?

— Да. Без них ты бы давным-давно сошёл с ума. Но мне нужна твоя помощь. Вот. К тебе вернулась толика знаний. Пользуйся ими с умом да мне на пользу, и со временем я открою тебе больше.

Внезапно в голове у Феликссона распахнулось несколько узеньких дверей, и каждая была книгой, хранившей частичку колдовского могущества некогда великого мага. Знание принесло на своих крыльях и частичку его истории, и вдруг Феликссон испугался своего состояния — он был жалким, страшного вида калекой с безволосой промежностью и гениталиями унизительного размера. Он прикроется, как только представится такая возможность. Посему Феликссон оставил вопрос своей метафоричной и буквальной наготы и обратил всё внимание на повелителя.

— Хозяин, премного благодарен вам за подарок, — сказал он и понял, что к нему вернулась и способность составлять связные предложения.

Феликссон не знал, как так произошло — случайный побочный эффект, или же повелитель сделал это намерено? Однако ему хватило ума не спрашивать.

— Не забывай об этом, — сказал Жрец Ада.

— Конечно. Ваша щедрость…

— Речь не о даре, Феликссон. Хозяин. Запомни, как подобает ко мне обращаться. Забудешься хоть на секунду, и я уничтожу твой разум. Ты забудешь, что сначала приседают, а потом срут.

— Да, Хозяин.

Феликссон дрожал: в голове у него раскрылось множество дверей, и они захлопали от невесть откуда налетевшего шквала, и порывами этого ветра приносило слова и фразы, наугад выдернутые со вплывших в памяти страниц.

Тем временем, лучезарная сфера разгоралась всё ярче и ярче. Феликссон не выдержал и закрыл глаза рукой и отвернулся, но и под столь неудобным углом калека продолжал следить за происходящим. Улыбка сошла с лица киновита, в этом Феликссон был уверен. Действительно, имелись признаки даже того, что и Жреца Ада поразил масштаб этого пожарища.

— Впитывай каждую деталь, — сказал демон, и добавил ремарку, подарившую Феликссону призрачную надежду: «Будущее пожелает знать».

Феликссон был уже не просто нагой свиньёй. Его хозяин стремился к величию, и магу посчастливилось видеть, как Жрец продвинулся на своём пути. Повлияет ли это на отношение киновита к своему рабу? Ведь это был не случайный эпизод, а начало: на глазах у Феликссона старый порядок разрушился, и зародилась искра, которая распускалась огненными цветами. Если он не ошибся в намерениях Жреца, этот пожар должен был изменить сам ход истории.

На этом размышления Феликссона закончились. Жрец Ада направился к пылавшему воздуху, и Феликссон следовал за ним по пятам. Огонь разошёлся, но оставил за собой рваную энергетическую завесу. Киновит со слугой шагнули вперёд, и эта светящаяся вуаль разбилась об их лица.

Искалеченный маг испытал нечто, подобное эффекту от первой понюшки кокаина: сердцебиение резко участилось, кожа разгорячилась, чувства обострились. Также явился внезапный прилив самоуверенности, и от этого Феликссону захотелось убыстрить шаг — ему не терпелось увидеть, что ждало их по ту сторону огненного туннеля.

Феликссон увидел небольшой фрагмент потустороннего пейзажа: ночная тёмная улица и несколько пятившихся от них человеческих фигур. Феликссон был разочарован. Он ожидал чего угодно, только не этого.

Они достигли конца прохода. Жрец Ада сделал ещё два шага и его стопы опустились на асфальт. Феликссон присоединился к нему через секунду и сразу понял, где оказался — именно здесь он прожил многие годы, скрываясь под личиной мага — они очутились на Земле. На него нахлынули воспоминания. Однако больше всего память калеки взбудоражил не вид ночной улицы, а запах города и его тротуаров. Феликссон задумался о своей бывшей жизни — о любви, магии, друзьях… всё это было мертво. Чувство непереносимой утраты ошеломило его.

Феликссон почувствовал, как на глаза навернулись слёзы, и тут не собрался. Проявление слабости в такой миг могло иметь для него катастрофические последствия. Он знал, что наказание затмило бы и без того невообразимые зверства, описанные в гримуарах его хозяина.

Ослеплённый огненным тоннелем и ошарашенный наплывом знакомых, но незваных воспоминаний, Феликссон с трудом понимал сцену, представшую перед ним и его хозяином: тёмная улица, тёмные дома, тёмное небо и какие-то силуэты, различимые лишь благодаря пламени, окаймлявшему огненный портал.

Он обратил внимание на молодую женщину, и её прелестная внешность несказанно обрадовала его глаза — настоящая отдушина после всех бессчётных уродств, коими полнились инфернальные земли. Однако приветливости на лице незнакомки было не видать. Её взор приковал к себе киновит, и, наблюдая за ним, она шевелила губами, но Феликссон не мог разобрать ни слова.

— Д’Амур! — позвал Жрец Ада.

Как обычно, говорил он негромко, но зычно.

Его слуга завертел головой. Они вернулись на Землю за детективом, решил Феликссон. Значит, они вернулись затем, чтобы завершить начатое в Новом Орлеане.

Феликссон прищурился, пытаясь рассмотреть во мраке то, что видел его хозяин. Он заметил невысокого мужчину с мачете и ошарашенным взглядом. Рядом стоял рослый парень со сломанным носом, закрывая собой слепую чернокожую старуху. Как и у девушки, на лице слепой не было и намёка на радушие, а с губ срывались проклятия.

Тут из темноты, куда ближе, чем остальные, появился мужчина с лицом, отмеченным тяжёлой жизнью. Феликссон скользнул взглядом по шрамам детектива, но не стал их рассматривать — глаза мужчины требовали к себе внимания, и было ясно, что отказа они не потерпят. Казалось, он одновременно смотрел и на Жреца, и на Феликссона.

— Никто не трогал твою проклятую шкатулку, — сказал Д’Амур. — Тебя здесь быть не должно.

— Я больше не нуждаюсь в шкатулке и её шарадах, — ответил Жрец Ада. — Я начал свой великий труд.

— О чём ты, блять, трещишь? — прошипел детектив, покрепче сжимая рукоять ножа.

— Я разрушил свой Орден, чтобы начать делание, которое я планировал большую часть твоей жизни. Жизни, которая словно отказывается угасать. Ты пережил то, что, казалось, не вынести ни одному человеку. Я долго взвешивал, чьи глаза достойны освидетельствовать рождение нового мира. Мне нужен разум, который бы с этого момента хранил память о последующих событиях. Я выбрал тебя, Гарри Д’Амур.

— Что? Меня? А как же этот вот долбодятел? — он махнул рукой в сторону Феликссона. — Почему не его?

— Потому что Ад сделал тебя своим. Или же ты сделал его частью своей жизни. Или же и то, и другое. Такой свидетель, как ты, мне ничего не простит. Более того, я требую максимальной скрупулёзности, и если ты обнаружишь во мне наименьшую слабость, будешь волен изобразить её в своём финальном завете так, как тебе вздумается.

— В финальном завете?

— Ты не просто станешь очевидцем последующих событий в Аду, ты претворишь свой опыт в завет, где опишешь мои взгляды и деяния в наименьших деталях. Он станет моим евангелием, и в его куплетах, в его стихах не должно быть ничего, кроме правды, какой бы далекой не оказалась она от идеала. Тебе надлежит свидетельствовать. Смотреть и запоминать. Возможно, предстоящие зрелища изменят твою душу, но они могут и щедро вознаградить.

Норма протянула руки к Д’Амуру и уже двинулась было к нему, но Кез деликатно взял её за руку и удержал на месте. Однако с языком её он не справился.

— Знаю я, как заканчиваются подобные сделки, — сказала Норма. — Всегда есть какая-то уловка. Какой-то подводный камень.

— Я ясно изложил свои намерения, — ответил ей Жрец Ада. — Каково твоё решение, детектив?

— Хотелось бы сформулировать поточней, но… пошёл на хуй, — сказал Гарри.

Точно отозвавшись на злость киновита, пламя по периметру огненной двери внезапно потеряло однородную яркость — в неё вторглись тёмные пятна, точно внутри нечто сгорало живьем, и его кипящая кровь очерняла жар. Из огня вываливались полуистлевшие комки, от которых подымались колонны чёрно-серой копоти, и пожарище скрылось темной пеленой.

— «Пошёл на хуй» — какое из трёх слов ты не разобрал? — спросила Лана.

Демон взмахнул кистью, сопроводив движение неразборчивым приказом. Это действие швырнуло Лану через дорогу. Она врезалась в забор из проволочной сетки и потеряла сознание раньше, как коснулась земли. Пускай заклинание демона никто не расслышал, благодаря ему стало ясно, что киновит обладал неподобающей его сану мощью.

— Так что скажешь, детектив? — повторил он свой вопрос.

Не удостоив его ответом, Гарри пошёл прямо на киновита. На ходу он достал пистолет и открыл огонь. Он не стал расходовать пули на торс — даже низшие демоны могли принять на себя изрядное количество свинца и не осечься. Потому детектив метил в голову. Если получится, прострелит глаз этому гондону, думал Гарри. Дуло «кольта» раскачивалось от ходьбы, но Гарри прицелился, как сумел, и выстрелил. Пуля пронзила щеку киновита в дюйме от левого глаза, и силой удара его голову отбросило назад. Демон не сразу опустил голову, и Гарри открылась его шея. Он тут же выстрелил, и посреди шеи открылась дыра. Из раны со свистом вырвался поток воздуха.

Сзади послышались крики Нормы:

— Пусти меня! Гарри! Помоги!

Гарри оглянулся. Сообщник киновита проскользнул мимо Кеза и схватил Норму за волосы. К её животу он приставил клинок-полумесяц, похожий на маленькую косу. Судя по безумному взгляду калеки и тому, как зло прижимал он лезвие к животу пленницы, было ясно, слуга демона с радостью выпотрошит её, если Гарри или кто-то из его друзей сделает хоть одно неверное движение. Кез стоял с поднятыми руками и пытался увещевать чудище.

— Возьми меня, — сказал он. — Отпусти её.

— Мне нравится, когда не брыкаются, — ответил Феликссон, пятясь к вратам в Ад.

Боковым зрением Гарри заметил, как Дейл медленно подбирался к магу — очевидно, его никто не заметил. Д'Амур испытал секундное облегчение. А затем Жрец проговорил какое-то заклинание. Гарри почувствовал покалывание в носовых пазухах и обернулся: из киновита текла чёрная, зловещего вида слизь.

Чёрная жижа была кровью киновита, и струилась она из нанесенных демону огнестрельных ран. Тёмная жидкость лилась по желобкам из шрамов на лице киновита, — вниз, по диагонали, вниз, по диагонали — затем капли каскадом срывались на шею Жреца, а там поток разделялся и бежал вниз, по рукам демона. Падая наземь, чёрная жидкость с шипением разъедала асфальт.

Танец крови удержал взгляд Д'Амура, и на его глазах силы, концентрировавшиеся в руках киновита, достигли критической массы. Жрец взмахнул руками в сторону детектива. Несколько жгучих каплей чёрного яда сорвалось с его пальцев и обожгли руку Д'Амура, в которой он держал пистолет.

У Гарри появилась одна мысль, и, не дав себе времени на сомнения, он направился к Иглоголовому, снимая на ходу куртку. Демон ответил новым зарядом убийственной грязи, но детектив проворно увернулся. Ну, не было у него чёткого плана, и что? Он не собирался давать засранцу третий шанс.

— Что ты задумал, Д’Амур? — потребовал объяснений киновит.

Вместо ответа Гарри намотал куртку на руки и схватил демона. Раньше этот приём его не подводил, потому Гарри решил, что можно попробовать и сейчас.

Иглоголовый испустил крик, в котором слышалась и толика ярости, но по большей части он состоял из отвращения и негодования. Гарри поразила одна дикая, но приятная мысль. К тому же, очевидно, правдивая. Демон так долго прожил в блаженном отдалении от человечества, что людское прикосновение поразило его своей омерзительностью. Гарри решил воспользоваться этим преимуществом. Не дав демону прийти в себя, Гарри придавил руку противника к земле. Тем временем, киновит всё истекал клокочущей грязью — она падала на дорогу, и асфальт лопался, разлетаясь во все стороны.

Гарри попытался вывернуть киновиту руку и так резко дёрнул, что с неё брызнула чёрная капель. Кровь демона со звоном прошила фургон Кеза, провалилась внутрь и продолжила разъедать машину.

Пять секунд спустя взорвался бензобак, и на улице распустился жирный, оранжево-жёлтый цветок. Очевидно, в убийственной жиже Иглоголового было что-то горючее: пламя помчалось по грязному следу обратно к демону.

Оно неслось на невероятной скорости. Не дав киновиту прочесть защитное заклинание, огонь взобрался по его отравленным рукам. Стоило Гарри отпустить полуистлевшую куртку, как её поглотило пламя. Д'Амур почувствовал удар взрывной волны, и в следующий миг он уже лежал на земле.

Демона отбросило назад, и сочившаяся из его рук чёрная жижа погасла, словно никогда и не воспламенялась. Киновит поднялся на ноги и сосредоточился, чтобы обуздать убийственную силу в своей чёрной крови.

Проблема заключалась в том, что этим чарам киновитов не учили, — Жрец узнал о них из малоизвестного магического трактата под названием «Tresstree Sangre Vinniculum». Он был уверен, что владеет ими досконально, однако призванная субстанция имела характеристику, о которой в трактате не говорилось: как только в уравнение добавлялись неожиданные катализаторы, — такие, как грязное прикосновение детектива или огонь — вся система выходила из равновесия.

Если бы демон вышел из Ада обычным способом, он бы мог воспользоваться излюбленными крюками, но эта возможность была для него закрыта. При более спокойных обстоятельствах он бы оценил ситуацию, распознал смущающие баланс элементы и избавился бы от них, но в такой суматохе обезоруженному демону оставалось лишь отступить.

Он стремительно зашагал к порталу, высматривая по пути Феликссона. Жрец заметил, что, к чести раба, тот схватил слепую женщину, которую киновит расценил, как опасного соперника.

Феликссон прошептал заклинание, и оно оттеснило всех товарищей детектива. Двое мужчин рухнули на колени: один был долговязым, суровым здоровяком, а другой — мелким и похожим на эльфа, но оба оказались в плену заклятия сомнительной эффективности.

Но мужчины давали магу мощный отпор. Тот, что повыше, пытался подняться, и хотя его тело содрогалось от натуги, было видно, что он вот-вот разорвёт магические путы. Несомненно, им оставалось лишь отступить, бросив Д'Амура и его сообщников на произвол судьбы. Однако демон чувствовал сильную связь между Д'Амуром и слепой. Да, из этого поражения всё ещё можно было извлечь какой-то толк.

— Феликссон! Бери слепую скотину с собой.

— Только, блять, посмей! — крикнул Д'Амур.

Как обычно, маг незамедлительно подчинился приказу хозяина и, проигнорировав пустые угрозы детектива, поволок Норму к огненным дверям, размахивая на ходу членом и яйцами. Женщина яростно сопротивлялась, царапалась и пиналась, но ни один из её ударов не заставил Феликссона ослабить хватку.

Это зрелище поразило Гарри, точно громом: колюче-прохладный ночной воздух и неотвратимая гибель ещё одного напарника от рук неладно скроенной твари. Повторение было слишком точным, чтобы сойти за обычное совпадение, и это Гарри полностью обездвижило.

Когда маг отвернулся, остатки сил, удерживавших Кеза и Дейла, развеялись. Освободившись от пут Феликссона, Кез вскочил на ноги и тут же бросился к Норме. Но Феликссон уже достиг огненного портала. Ещё несколько шагов, и он скрылся из вида, прихватив с собой заложницу. На пороге остался лишь киновит.

Наконец, Лана пришла в себя и поднялась с земли, однако эффект от токсических выделений Иглоголового ещё не развеялся — её тошнило, кружилась голова. Демон не обращал на людей ни малейшего внимания. Он переступил через порог портала и скрылся в пылающем проходе. За этот небольшой отрезок времени пламя двери начало угасать.

— Сделай что-нибудь! — услышал Гарри далекий мужской крик. — Господи Боже! Гарольд! Проснись, блять!

Крик Кеза вернул Гарри к действительности. Он осмотрелся и увидел, что пускай его друзья были сильно помятыми, они шагали прямо к порталу, в котором только что скрылся один из самых печально известных демонов Адской армии, прихватив с собой его лучшую подругу. Временем на взвешенные решения Д’Амур не располагал — следовало пошевеливаться, и то немедленно.

— Не уйдешь, говнюк, — услышал он собственные слова.

Ад явился на эту улицу, и пришёл он за Гарри Д'Амуром. Не сумев поймать детектива, вместо него он забрал Норму Пэйн. Гарри знал, что последует за ними, даже если пришлось бы действовать в одиночку. Не раздумывая, он бросился в портал.

Он услышал, сзади ему что-то кричат, однако пламя угасало, в проходе сгущалась тьма, и Гарри не рискнул оборачиваться. Ещё два, три шага, и вдохнул воздух, который был гуще… нет, грязнее, чем тот, что только что покинул его лёгкие. Он сделал ещё два шага и врезался в какую-то преграду. Она была подобна полотнищу, которое вымочили в бадье с горячей водой и дерьмом. Эта субстанция прилипла к его лицу и полезла в рот, точно пытаясь его задушить.

Гарри замер на месте. Сердцебиение сорвалось на галоп, и он еле удерживал подступавшую панику. Больше всего на свете Гарри боялся смерти от удушья, и ему нестерпимо захотелось вернуться назад, к милосердному воздуху оставшегося позади мира. Но в следующий миг из портала явились его друзья.

— Пиз. Дец, — выдохнула Лана двумя короткими хрипами.

Гарри смотрел на них и не мог поверить своим зарёванным глазам.

— Это моя битва. Возвращайтесь, — сказал он.

— Сны приказали мне быть здесь, — обозвался Дейл. — Здесь я и останусь.

— Мы не бросим ни тебя, ни Норму, — сказал Кез.

— Ни фига, — ухмыльнулась Лана.

— Ребята, вы уверены? — переспросил Гарри.

— Конечно, нет, — сказал Кез.

Гарри кивнул. Стараясь не сильно дышать адскими миазмами, они двинулись дальше. Шли они молча, и никто ни разу не оглянулся.

10

Поначалу Ад удивил всех. Даже Гарри, который мельком видел один из его пейзажей в Луизиане. Когда они очутились по ту сторону огненного прохода, им открылось далеко не неприятное зрелище: они находились посреди лесной рощи, в окружении допотопных деревьев, чьи ветви так обвисли от возраста, что даже ребёнок мог бы дотянуться до росших на них пурпурных фруктов. Однако детей в лесу было не видать, и плоды просто валялись на земле. Приторный аромат их разложения присоединялся к вареву запахов, которое лишь усиливало страшный смрад, поприветствовавший Д’Амура в Аду.

— Чё-ёрт, — скривилась Лана. — А я думала, что у меня большие тараканы.

Она смотрела вниз, на коричнево-чёрных насекомых, которые, вероятно, состояли в близком семейном родстве с обычными тараканами. Их главным отличием был размер — земных собратьев они превышали в шесть раз. Жуки покрывали землю вокруг деревьев и поедали свалившуюся с ветвей пищу. Насекомые тёрлись друг о друга шипастыми телами и деловито работали челюстями. Их бурная деятельность наполняла лес тихим шелестом.

— Кто-нибудь видит Иглоголового? — спросил Гарри.

— Так его зовут? — переспросила Лана. — Иглоголовый?

— У него много погонял, но это он ненавидит больше всего.

— Легко понять, — хихикнул Дейл. — Прозвище не очень лестное. И раз уж на то пошло, не очень точное.

— Он что, большая шишка в Аду? — спросил Кез.

— Не знаю, — сказал Гарри. — Но уверен, что сам он в этом не сомневается. Я просто хочу забрать Норму и убраться отсюда нахрен.

— В теории план-то хорош, но вот его воплощение может оказаться проблематичным.

Кез указал на дверь, через которую они явились. Точнее, на место, где она была — портал исчез.

— Уверен, мы найдём выход, — сказал Гарри. — Попасть сюда было легко. Нам всем нужно…

— Отвянь, гнида паршивая! — перебил его визг Ланы.

Понять, отчего она завопила, было легко: Дейл вытирал кровь с позаимствованного у Кеза ножа — он без предупреждения резанул Лану по ладони. Рана выглядела скверно. Лицо у Ланы посерело и покрылось испариной, и если бы Кез её не подхватил, она бы тут же свалилась без чувств. Кез попросил её поднять руку, чтобы кровь отхлынула от пореза. Алая жидкость потекла вниз и промочила Лане её белую блузку.

— Какого хера?! — рыкнула она. — Тебе кранты!

Кез едва удержал её. Дейл сверкнул озорной улыбкой. Гарри стал между ними живым щитом, повернулся к Дейлу и сомкнул пальцы на рукояти ножа.

— Дейл, не потрудишься ли объяснить, на хуя ты ей руку порезал? — спросил Гарри.

— Да он ёбнутый! Не ясно, что ли? — прошипела Лана.

— Мне страшно жаль. Правда. Но я должен был это сделать. Так мне сказали сны. Я узнал момент из грёз, и меня унесло.

— Гарольд, кажется, у твоего товарища и правда с головой непорядок, — сказал Кез.

— Меня сейчас вырвет, — простонала Лана.

— А вот и нет, — ответил ей Кез. — Не смотри на руку. Смотри на меня.

Он снял с себя потёртую кожаную куртку, стащил через голову черную футболку и разорвал её на бинты.

— Сейчас я всё замотаю, — сказал он Лане. — С тобой всё будет в порядке.

— Вот, блять, параша. Я ведь этой рукой… ну… ты понял.

Кез улыбнулся, пытаясь забинтовать рану потуже и остановить кровь. Тем временем Гарри внимательно следил за Дейлом — тот всё пытался оправдаться, но его никто не слушал.

Д'Амур сконцентрировался на Дейле, но все его татуировки молчали. С другой стороны, Гарри понимал, что находился в самом сердце легендарного, но вовсе не героического края, в котором злодеи якобы искупают кармическую вину, и, как следствие, вытатуированные на его теле знаки вели себя непредсказуемо. Гарри решил положиться на старую добрую интуицию и отвёл Дейла в сторону.

— Ты на испытательном сроке, — сказал он. — Пойдёшь впереди. Выкинешь ещё хоть один фокус — отдам тебя Лане на растерзание.

— А зачем ждать? — поинтересовалась Лана.

— Вот увидишь, — кивнул Дейл. — Сны никогда не ошибались. Гарри, тебя-то я нашёл, разве нет?

На несколько секунд воцарилось молчание. По крайней мере, между теми из присутствовавших, у кого было всего по две ноги — сновавшие среди гнилых фруктов тараканы по-прежнему пели свою суетливую, шелестящую песнь.

— Давай-ка расставим приоритеты, — сказал, наконец, Гари. — Скажу очевидное: будет нелегко. Нужно как можно быстрей отыскать Норму и свалить из Ада нахуй. При этом надо умудриться не попасть в лапы могущественного демона, который хочет сделать меня своим рабом. Уверен, по дороге мы столкнёмся с мерзейшей, невообразимой хренью, от которой и душа зарубцуется, однако надеюсь, что выберемся живьём.

Все замолчали. Лана прижала забинтованную кисть к груди и хмыкнула:

— Какая зажигательная речь. Мне прям получшело.

11

Норма сидела в темноте, которая казалась коконом в ещё больше тьме. Если чувство времени её не обманывало, прошло уже много часов, и впервые в жизни она не видела совершенно ничего. Слепота её угнетала. Она молила об исцелении. Она жаждала увидеть хоть что-то, даже демона или его подручного — того самого, у которого несёт изо рта, как у человека с больным желудком. И хотя мир зрячих людей был для неё тайной за семью печатями, она видела то, что им не дано: повсеместных фантомов, их исполненные нуждой и прогорклыми страстями лица; призраков, оставлявших после себя голодный шлейф — он осыпался с них, точно пыльца перезрелых цветов, которые отказывались увядать и рассыпаться на прах.

До теперешнего момента Норма считала эти чудеса более чем достаточной компенсацией. Пока у неё были её призраки, зрячим людям, разгуливавшим по улицам города, она не завидовала. Но вот не стало даже призраков. Норма слышала пыльный шёпот, и она знала, что это верный знак их присутствия, но, сколько бы она их ни звала, как бы ни просила явиться, фантомы игнорировали все её просьбы.

— Ты здесь одна, — сказал киновит.

Норма вздрогнула. Она не услышала, как он вошёл. От этого ей стало не по себе. Обычно она нутром чуяла чьё-то присутствие. Но демон вёл себя тихо. Слишком тихо. А ещё он вонял. Господи всемогущий, как же он смердел! Помимо прочих подарков, слепота наградила Норму чувствительностью к тончайшим нюансам запахов, и от киновита разило так, что нос выкручивало. Несомненно, это существо было демоном и якшалось с себе подобными — от него разило запахом, включавшим в себя всю палитру их миазмов. Среди них чувствовалась и кровь, покрывавшая инструменты пыток и насквозь пропитавшая мясницкий фартук твари.

Но сильнейшее из зловоний было ещё и самым старым — то был аромат преступлений демона. Норма чуяла и другие запахи. Какие-то она узнавала (ладан, книги, пот), но с названиями для большинства она не находилась.

Киновит к ней почти не обращался и заговаривал только затем, чтобы напомнить, какой он эксперт по части страданий, и как она в этом непосредственно убедится, если хоть чем-то его побеспокоит. Он обещал ей бесславную смерть, лишь когда окончательно истощит её разум и нервные окончания — «тогда, и только тогда», твердил он. Как будто она и так об этом не знала.

Так что она сидела и не шевелилась.

Норма сидела в своём чёрном коконе и изо всех сил старалась оттеснить ужасы и вспомнить что-то приятное: лицо счастливого призрака, который только узнал, где найти своих близких; счастливые часы, которые она провела с Гарри за бутылкой бренди, хохоча над какой-то безумной историей из их общего арсенала. Но почему-то эти воспоминания не приносили её никакого удовольствия. В желудке образовался тяжёлый камень, и он не позволял ей улететь в прошлое.

Поэтому Норма даже обрадовалась, что демон, наконец, снизошел почтить её своим присутствием, и простила ему даже смрад, безжалостно набросившийся на органы её чувств. По крайней мере, это помогло ей развеять скуку.

— Детектив и его шайка отщепенцев придут за тобой, — молвил киновит. — Я сохраню тебе жизнь. Вопреки протестам, твой друг уже приступил к освидетельствованию моих деяний.

А затем, без лишних предупреждений, он ударил её в живот. Норма сложилась пополам. Не в силах разогнуться, она ловила ртом воздух. Не успела она перевести дыхание, как демон врезал ей по лицу — левой, правой, левой, и каждый удар звучал в её голове оглушительным взрывом. Повисла секундная пауза, а потом киновит схватил Норму за плечи, рывком поставил её на ноги и швырнул о стену. Из легких женщины выбило весь воздух. У неё задрожали колени, и онемевшие ноги едва не подкосились. Она начала сползать вниз по стене.

— Нет, — сказал демон. — Стой.

Правой рукой он схватил её за шею, а левой принялся осыпать ударами: точно молотком прошёлся он по её печени, сердцу, почкам, грудям, кишкам, промежности, а затем обратно вверх, к сердцу — удар, второй, третий, и снова вниз, по тем же, измученным, ноющим от боли местам.

Киновит наслаждался своими действиями, в этом Норма не сомневалась. Даже теперь, когда она едва цеплялась за сознание, какая-то её часть не переставала изучать язык тела — на миг демон отступил назад, чтобы усладиться зрелищем слёз и муки на её окровавленном, распухшем лице, и Норма отметила в его тихом дыхании удовольствие.

Она чувствовала, что киновит рассматривает её, ощущала едва различимое давление его взгляда. Норма знала, что он упивается её страданием. Она сплела воедино все оставшиеся в её душе ниточки силы и проглотила слёзы, чтобы лишить чудовище удовольствия. Её упорство выведет его из себя, и эта мысль придала ей сил.

Норма закрыла рот и уговорила нити силы подтянуть вверх уголки её губ — на лице у неё заиграла улыбка Джоконды. Глаза она тоже закрыла — веки опустились, сокрыв от демона её слабость. Не будет больше ни слёз, ни болезненных воплей. Нити натянулись и зафиксировали выражение её лица. Оно превратилось в маску, и что бы Норма не ощущала, оно пряталось за этой личиной, вне досягаемости демона.

Киновит разжал пальцы. Ноги у Нормы подкосились, и она съехала по стене на пол. Демон толкнул Норму обутой в сапог ногой, и она повалилась на бок. Затем киновит с размаху пнул слепую — сначала в грудь (она почувствовала, как треснуло несколько рёбер), затем в шею. Нити натянулись, но не порвались. Маска осталась на своём месте, однако Норма знала, что последует дальше, и попыталась закрыть лицо руками. Но сапог киновита опередил её — из разбитого носа брызнула кровь. Демон ещё раз ударил Норму в лицо, и, наконец, она почувствовала, как чёрный кокон обволакивает её безразличием. Женщина с благодарностью ждала подступавшее забвение. Киновит занёс ногу и обрушил ботинок на висок своей жертвы. Это было последним, что она почувствовала.

«О, Господи, — подумала Норма. — Я не могу умереть! Столько незавершённых дел!»

Она не ощущала себя мёртвой, но разве не это она постоянно слышала от своих посетителей? И раз это не смерть, как так, что она впервые прозрела? И почему это она висит в девяти-десяти футах над собственным, привалившемся к стене телом?

Сам демон… как там Гарри его назвал? Херомордый? Иглозалупый? Иглоголовый! Точно. Прерывисто дыша, он пятился от неё. Избивая слепую пленницу, киновит истратил немало сил. Но, отступив на пару шагов, демон передумал. Он подошел к Норме и пинком сбросил руки с её лица.

Несомненно, он её здорово отделал, однако Норма с удовольствием отметила, что загадочная, бунтарская улыбка не сошла с её губ. Каким бы плачевным ни было её состояние, это подарило ей хотя бы толику удовлетворения.

Несмотря на гвозди, Норма не могла думать о демоне, как об Иглоголовом. Это обидное прозвище больше подходило какому-то балаганному уродцу, оно могло прозвучать на школьном дворе, но вовсе не подходило к чудовищу, которое возвышалось над её телом и содрогалось от удовольствия, полученного от избиения беззащитной жертвы.

Демон отступил ещё на несколько шагов, чтобы рассмотреть плоды своей жестокости, а затем нехотя отвёл взгляд и переключил внимание на жалкого человечка, который вошёл в комнату и теперь мешкал у двери. Норме не нужно было слышать его голос, чтобы узнать существо, которое поймало её на улице Нью-Йорка и шептало ей на ухо грязные угрозы. Он являл собой зрелище куда печальней, чем ей представлялось — то была иссохшая, серая тварь в деревенских лохмотьях, наброшенных на голое тело. Но даже после всего, что он с ней сделал, Норма сумела рассмотреть в нём остатки человека, обладавшего лучезарным интеллектом. В прошлой жизни он много размышлял, много смеялся — об этом свидетельствовали морщины на его лбу и щеках.

Пока Норма рассматривала этого несчастного, она почувствовала, как её увлекает прочь из комнаты, в которой лежало её избитое тело. Невидимой леской её тянуло сквозь здание, бывшее лабиринтом из некогда прекрасных комнат и величественных залов — штукатурка прогнила и осыпалась, зеркала потускнели, а позолота их резных рам растрескалась и покрылась грязью.

Порой Норме встречались руины помещений, в которых замучили других подобных ей пленников. Останки одной из жертв лежали ногами в печи, в которой когда-то пылало яростное пламя — конечности были изъедены огнём до самых колен. Несчастный давным-давно умер, а его плоть разложилась, и сцена убийства застыла во времени картиной в бронзовых оттенках.

Увидела она и призрак несчастного — он витал в воздухе, навеки прикованный к изувеченным останкам своего тела. Норма немного обнадёжилась. Она не понимала, где находится, и что это за место, однако посмела надеяться, что здешние привидения помогут ей со всем разобраться. Мёртвые могли много о чём рассказать. Сколько раз она повторяла Гарри, что привидения являлись величайшим из неразработанных ресурсов мира? И это правда. Всё, что они повидали, все ужасы, которые они пережили и победили, были утеряны для мира, страдающего от дефицита мудрости. Как так получилось? А просто в определённый момент эволюции человечества в его сердце глубоко укоренился предрассудок, что мертвецы — источник ужаса, а не просвещения.

Норма подумала, что это, скорей всего, дело рук ангелов: духовному воинству в подчинении того или иного главнокомандующего велели держать население Земли одурманенным, пока за занавесом действительности бушевала война. Приказ исполнили, и вместо того, чтобы служить человеческой душе утешением, мертвецы стали источником бесчисленных страшилок, а дававших о себе знать фантомов, которые были всего лишь душами усопших, сторонились и проклинали. Сменялись поколения, и в итоге человеческий род с трудом, но всё же приучился к слепоте.

Норма знала цену этой потери. Присутствие мертвецов несказанно обогатило её жизнь. Людскую страсть к войнам и её зверствам могло бы значительно поумерить осознание того, что семьдесят с лишком лет, отведенные каждому индивидууму, не предел существования, а лишь крохотный набросок величественной, безграничной работы. Однако Норма понимала, что ей не суждено прижизненно освидетельствовать прозрение человечества.

Этими мыслями она делилась лишь с одним человеком — с Гарри. Однако Норма уже потеряла счёт призракам, жаловавшихся ей на невидимость и на то, что им не под силу утешить родственников, друзей и возлюбленных простыми словами «я здесь, я рядом с вами». Она поняла, что смерть — двустороннее зеркало: одна плоскость отражала слепоту людей, верующих в безвозвратную утрату своих близких, а другая была обращена к зрячим мертвецам, страдавших рядом с живыми, но при этом неспособных издать ни звука, чтобы утешить их.

Норму вырвало из задумчивости — она пролетела сквозь крышу, и её омыло адским светом. Ей казалось, что зрение вот-вот покинет её, но этого не случилось.

Здание осталось позади, и с высоты птичьего полёта Норме открылся вид на пустошь, которую она пересекла вместе с киновитом и его рабом. Она не ожидала, что адские просторы будут хоть как-то походить на живописания великих поэтов, художников и рассказчиков, однако её всё равно поразило, что даже за тысячелетия никто не смог изобразить зрелище подобное тому, что явилось её призрачным глазам.

На небесах не было ни солнца, ни звёзд — довольно предсказуемо. Вместо них там висел камень размером с небольшую планету. Монолит парил высоко над безграничным ландшафтом, испуская зигзагообразные, подобные молниям лучи, озарявшие пейзаж сверхъестественным светом.

Среду нельзя было назвать благодатной, однако даже у неё имелась своя флора — более того, отдельные её представители даже здравствовали и процветали. Норма глянула вниз: на откосах холмов, под порывами инфернального ветра, раскачивались длинные стебельки белой травы; то там, то сям росли колючие кусты с узловатыми ветками, покрытые маленькими бледными цветами. От этого зрелища мысли женщины опять сорвались с поводка. Куда её приведёт это путешествие? Влекло её к какому-то определённому месту, или же её просто выдернули из тела, тем самым приговорив к вечным скитаниям по адским просторам?

Вопреки её воле и желаниям, Норму всё увлекало к неведомой цели, и её дух начал спускаться к земле. Через несколько секунд она уже летела всего в нескольких дюймах от белой поросли. Впереди виднелся небольшой лес. Из замысловатого хитросплетения древесных куполов чёрными молниями торчало с тридцать-сорок шальных веток. На этих сучковатых отростках восседало несколько крупных птиц — охраняя лучшие места, они то и дело пускали в ход клювы и когти. Норма так засмотрелась на их брань, что до последнего момента не замечала, как из чёрной чащобы появилось несколько человек.

А затем она почуяла кровь, и всё побелело.

12

Дейл не стал перечить Д'Амуру и шёл впереди всей компании, но стоило им выйти из леса, как он обернулся и посмотрел на спутников выпученными глазами.

— Уже близко! — воскликнул он.

— Топай давай, гондон паршивый, — хмыкнула Лана.

— Гарри, твой друг снова чудит, — молвил Кез.

— Дейл, мы же договорились, — вздохнул Гарри.

— Нет-нет-нет, — Дейл на полную включил харизму южанина. — Ещё немного — и мы на месте. Вы все будете очень рады, клянусь. И Лана, дражайшая, когда со всем будет покончено, твоё мнение обо мне изменится к лучшему.

— Пипец ты стрёмный, чувак, — отозвалась Лана. — Могу лишь сказать, что мне бы правда получшело, кабы… я…

Она осеклась, и тон её речи сменился с раздраженного на ошарашенный. Она подняла руку вровень с глазами и посмотрела на рану так, словно видела её впервые.

— Что?.. — тихо спросила она.

Из-под бинтов вытекла струйка крови.

— Разрази меня гром… — пролепетала она всё тем же глухим голосом. — Гарри?

— Я тут, Лана, — отозвался Гарри.

— Думаю, я умерла… — проговорила Лана, и тут же повелительно рявкнула: «Прочь! Да кто ты, блять… Никуда я не уйду».

— Лана, не упирайся, — сказал Дейл. — Твоя кровь — вот, как она нас нашла!

— Кто нашёл? — нахмурился Гарри и подошел к Дейлу. — Что ты с ней сделал?

— Ого-го, — Кез присвистнул и покрепче сжал рукоятку ножа. — У нас тут что, одержимость демонами? Вот возьму и пришью этого коротышку. Каша и так дерьмом смердит.

— А ну все заткнулись. Это я, Норма, — возвестила Норма ртом Ланы.

— Кто дал тебе право меня взламывать? — огрызнулась Лана.

— Норма? — переспросил, обернувшись, Гарри и недоверчиво прижмурился.

— Да, это я. Я не знаю…

Поток слов пресёкся — не желая делить тело с незваной гостьей, Лана опять замотала головой:

— Что за херня происходит?

— Лана. Дай Норме сказать, — попросил Гарри.

— Отъебись! — огрызнулась девушка. — В меня и раньше вселялись. Не в кайф, знаешь ли.

— Солнце, она ненадолго, — проворковал Дейл. — Честно.

— Просто дай есть сказать, — сказал Гарри. — Мы ведь за этим пришли.

— О'кей, — Лана кивнула и глубоко вздохнула. — Дай только собраться. Дружелюбных духов во мне ещё не бывало.

— В тебе ещё ничего дружелюбного не бывало, — сказал Кез.

— Я тебе это припомню в следующий раз, как напьёшься и не найдешь себе мужика.

Кез надул губы.

— О, уверен, ты всегда найдёшь себе охочего мужчину, — сказал Дейл, рассматривая Кеза с игривой улыбкой.

Кеза поймали врасплох, и он залился краской.

— О'кей, — прервала их любезности Лана. — Я готова. Давайте с этим покончим. Мне не терпится убраться из этой параши и вернуться в парашу, с которой я, по крайней мере, знакома.

Она закрыла глаза, набрала полную грудь воздуха и выдохнула.

— Мать честная.

— Норма! Это правда ты? — спросил Гарри.

— Боюсь, что да, Гарри. О, Господи, боюсь, что я умерла. Эта паскуда только что выбила из меня всё дерьмо.

— Иглоголовый? Самолично, руками?

— Кулаками. Ногами. Когда я видела его в последний раз, он растаптывал мою голову.

— Ему пиздец.

— Спасибо, Гарри, ты — золото. Однако просто так его не прихлопнуть. Он не обычный садомазохист из загробного мира[33]… Ой, Господи, кажется, мне пора.

— Лана! Дай ей договорить!

— Дело не в Лане… Кажется, я всё-таки не преставилась. Моё тело интересуется, куда подевался разум.

— Можешь сказать, где оно находится?

— Да. Какая-то здоровенная развалина в конце этой дороги. Кажется, когда-то это здание было настоящим дворцом. Но сейчас там одна разруха. Гарри, послушай. Вам нужно выбираться отсюда. Не хочу, чтобы кому-то пришлось лечь из-за меня костьми.

— Никто и не ляжет. И без тебя мы никуда не уйдём.

— Да Бога ж ради, Гарри. Послушай. Он слишком силён. Даже если у тебя имеется несколько козырей, их не хватит.

— Норма, бросать тебя здесь я не собираюсь. Что бы ни случилось, я буду…

Глаза у Ланы широко распахнулись, и на её лице мелькнуло замешательство. Когда оно развеялось, Лана промолвила:

— И это всё?

Гарри вздохнул.

— Да, всё. Спасибо, Лана. Ты была молодцом.

— Без проблем, — сказала, часто моргая, она. — Главное, чтобы ей не вздумалось поселиться во мне с концами.

— Не поселится.

— Она мертва? Больше всего меня стрёмает, когда во мне мертвец.

— Она жива, — сказал Гарри. — Пока что.

— О, и Дейл тоже? — спросила Лана.

— М-м-м? — глянул на неё Дейл.

— Будешь что-то чудить — предупреждай. На этот раз всё в порядке, но порежешь меня без веской причины, и я тебе хер оторву.

* * *

Норма очнулась в месте, где царила боль — головой, животом, спиной и ногами она чувствовала каждый ушиб.

— Поставь её на ноги, Феликссон. И поторопись. Нас ждут дела в городе. Пришла пора положить конец этому смехотворному режиму. Лучше раньше, пока они всё ещё спорят друг с другом. Подыми её, а не будет идти — неси.

— Но Хозяин, разве не лучше её просто прикончить? — спросил слуга.

Жрец оторвался от сборов и пронзил Феликссона ледяным взором. Не издав и звука, Феликссон отвесил ему несколько извиняющихся поклонов, подошёл к окровавленной, покрытой синяками Норме, нагнулся к её лицу и произнёс короткий монолог. Норма почуяла душок его гнилого дыхания, и смрад лишь усугубил её нечеловеческие страдания.

— Я знаю, что ты меня слышишь, пизда чёрная. Мне не ведомо, что он от тебя хочет, но я не собираюсь тащить тебя до самого города, так что облегчу-ка я жизнь нам обоим. Исцелить я тебя не могу, это не в моих силах, но я дам тебе Эпоидический Опиат. Он устранит боль на некоторое время.

— А… разум… не помутит? — пробормотала Норма, еле ворочая языком в наполнившей рот крови.

— Какая тебе разница? Скажи спасибо за то, что дают.

Он оглянулся через плечо, дабы удостовериться, что за ним и его Эпоидией не наблюдают. Ему не стоило волноваться: Жрец вернулся к приготовлениям (он творил какие-то чары), и Феликссон прошептал заклинание. Следовало отдать ему должное — он был хорош. Норма почувствовала, как опиат распространяется по её телу, как теплота убирает все болевые ощущения.

— Этого должно хватить, — сказал Феликссон.

— О, Боже мой, да.

— Но не забывай постанывать и хныкать. Тебе ведь адски больно, помнишь?

— Не волнуйся, я устрою ему хороший спектакль.

— Подъём! — крикнул он, схватил Норму за руку и поставил её на ноги.

Норма испустила несколько хриплых, перемежёванных проклятиями криков, но в действительности заклинание оказалось таким мощным, что устранило и те проблемы, к которым демон не имел никакого отношения: артрит, тяжесть в конечностях и остальную боль, сопряженную с бренностью бытия — всё, как рукой сняло. Норма ещё с молодости себя так не чувствовала. Ну и что, если Эпоидия лишь маскировала проблему? Норма с радостью бы всю жизнь так прожила. Она решила, что при первой же возможности попросит Феликссона научить её этому фокусу и вмажется, как только начнёт выветриваться эта доза.

А затем её мысли обратились к Гарри и его Разорителям[34]. Норме претила сама мысль о том, что из-за неё кто-то полез в это безбожное место — тем более что этим кем-то оказались её друзья. Однако она знала, что Гарри не прислушается к её совету. И она не могла его винить, ведь если бы они поменялись местами, она бы проигнорировала его просьбы точно так же.

— О чём ты замечталась, женщина?

Вопрос последовал от киновита.

— Просто терплю боль.

— Зачем терпеть боль, которую не чувствуешь?

— Я не…

— Я не терплю неубедительной лжи. Мне прекрасно известно, что ты сделал, — сказал Жрец, указав скрюченным пальцем на Феликссона. — Не думайте, что я не с вами, когда меня нет рядом, или глаза мои обращены в другую сторону.

— Владыка, нет… — прошептал Феликссон писклявым от страха голосом.

— Ты разочаровал меня, Феликссон. А ты, — повернулся киновит к Норме, — ты можешь перестать горбатиться, твоя паршивая клоунада ни к чему. Нас ждёт долгий путь. За четверть мили от черты города нас встретит моровой туман. Он расчистит нам путь — проклятые уберутся с улиц и попрячутся в своих берлогах.

Норма почувствовала, что киновит перестал буравить её взглядом — он отвернулся. Проходя мимо, её толкнул Феликссон.

— Будь ты проклята, — прошептал он. — Становись сзади и хватайся за моё плечо. Если разделимся, ждать я тебя не стану.

— Значит, буду держаться покрепче, — сказала она в ответ.

* * *

— Господи. Как же я, блять, ненавижу эту дырищу, — скривилась Лана.

Она осмотрелась. Они находились на холме, усеянном кустарником и чёрными деревьями. Травы почти не было, но в некоторых местах из земли, черней даже сучковатых древесных ветвей, проросло несколько её белесых стебельков.

Внезапно Гарри остановился и застыл, навострив уши. Компания смолкла — каждый прислушивался, пытаясь уловить звук, настороживший Гарри.

— Это что, крики? — спросил Кез.

— Мы ведь в Аду, — хмыкнула Лана.

Гарри поднял руку, подав знак товарищам, чтобы не шумели, и взобрался на ближайшую возвышенность. Очутившись наверху, он опешил от открывшегося ему зрелища.

— Господи, — пробормотал он. — Ну ничего себе.

— Шо там у тебя? — спросила Лана, взобравшись к нему. — Опа… это что?..

— … туман? — отозвался Дейл, закончив вопрос за неё. — В Аду?

— Он двигается, — сказал Кез.

Его голова едва поднялась над холмом, как пейзаж пригвоздил его к месту.

— И то быстро.

— Куда его уносит? — спросила Лана.

— Никуда, — ответил Гарри. — Смотри.

Внизу раскинулся огромный, окутанный туманом город, и его дома оказались куда грандиозней и элегантней, чем ожидал Гарри. Бледные каменные купола и уставленные колоннами площади явно указывали на то, что перед ними Рим Преисподней. Город построили на многочисленных холмах, две трети из которых были пологими и демонстрировали многие ярусы безупречных построек. Деревья вокруг них взрастили так, чтобы их спутанные, смоляного цвета ветви подчёркивали красоту зданий. Однако на фоне даже самой скромной постройки эти деревья казались карликовыми сорняками. Несомненно, городской архитектор был визионером. Ни в Риме, ни в любом из других величайших городов мира, не нашлось бы мегаполиса, способного сравниться с воплощённым здесь великолепием.

Некоторые чудеса поражали своим размером — на улицах города возвышались постройки высотой в пятьдесят этажей, а их фасады не пятнало ни единое окно. Имелись там и статуи, чьи головы и плечи подымались даже над самыми высокими зданиями. Римские статуи являли собой щепетильно и точно сработанные изображения христианских святых и правивших городом мужей, но здешние изваяния были настоящими загадками. Человеческое подобие в некоторых из них лишь угадывалось, а другие словно застыли в движении размазанным пятном — одну такую статую можно было назвать каменной фотографией неведомого существа, пойманного в миг экстаза или агонии, либо смеси и того, и другого.

Повсеместно бросался вызов законам физики: колоссальная постройка висела в ста с лишним футах от земли на двух крутых лестницах — одна спереди, другая сзади; троица пирамид, чьи грани густо покрывали всевозможные письмена, была построена так, что создавалось впечатление, будто две из них подбросило в воздух сейсмическим толчком, и покоились они на третьей пирамиде, опираясь на самые рискованные поверхности — угол к углу, кромка к кромке.

Посреди этой картины виднелся зеленоватый туман. Он угнездился в обширном гетто — его трущобы разрослись прямо в окружавшей столицу Ада канаве. Городские постройки со стороны — как дома, окружавшие монолитные здания у вершины ближайшего холма, так и высокие стены, возведенные по периметру мегаполиса — туман окрашивал тускло-зеленой тенью. Отказываясь подчиняться порывам ветра, он стелился хаотическим скопищем палаток и грубо сколоченных лачуг, являвшим собой предместье. Крики доносились именно оттуда, из этих трущоб — было очевидно, что существа, которым не удалось избежать зеленоватой дымки, мучились от нестерпимой агонии.

— Кто из нас лучше видит? — спросил Гарри. — У меня зрение не ахти. Вижу, что внизу двигаются какие-то размытые пятна. Похоже на людей.

— Тебе повезло, — сказал Кез.

— Что там происходит?

— Они ёбу дались, как-то так, — проворчала Лана.

— Носятся вокруг… — Кез пошатал головой, — … бьются головами о стены. О, Боже, один парень… о, Господи Всемогущий…

— Это люди?

— Некоторые похожи на людей, — сказал Дейл. — Но основная масса больше напоминает демонов.

— Ага, — кивнула Лана. — Люди так не орут.

Она не врала. Всё нараставшая какофония являла собой омерзительный гвалт, отвратнейшее месиво шумов, на которые были неспособны человеческие глотки и лёгкие. Предсмертные вопли сплетались со звуками, подобными рёву двигателей на последнем издыхании — шестерни крошатся, а поршни визжат и крушат механизм изнутри.

— Вот это больше похоже на правду, — сказал Гарри. — Ад уж начал было меня разочаровывать.

— Не говори ерунды, мужик, — нахмурился Кез. — Паршивых флюидов здесь и так в достатке. Или же… не знаю, может, тебе этого мало, — он взглянул на Гарри — тот прищурился, чтобы получше рассмотреть происходящее. — Не терпится туда спуститься, да?

— Кез, я просто хочу быстрей со всем покончить.

— Ты уверен, что дело только в этом?

— А в чём ещё? — сказал Гарри, не сводя глаз со зрелища.

— Гарольд, да оторвись ты от этого кошмара хоть на две секунды. Это ведь я. Кез. Ты же знаешь, что я пойду за тобой, несмотря ни на что, так? Я здесь затем, чтобы помочь вытащить Норму, и никуда без неё не уйду. Но ты, блять, должен посмотреть мне в глаза и сказать правду. И не ради меня. Ради себя.

Гарри повернулся лицом к другу и выплюнул лишь одно слово: «Что?»

— Наслаждаешься представлением? — спросил Кез.

Гарри стушевался. В следующую секунду он открыл рот, чтобы что-то сказать, но его опередил крик Ланы:

— Я больше не вынесу!

Кез и Гарри обернулись и увидели, как Лана падает на колени, обхватив руками макушку головы, точно силясь удержать в черепе здравый смысл. Кез присел рядом на корточки.

— Всё в порядке, — сказал он. — С нами всё будет в порядке.

— Как ты можешь так говорить? Посмотри на них! Посмотри на то, что с ними творит это место. И они здесь живут! У нас нет ни единого шанса.

Гарри сел на белые травы в ярде от них, и переключил внимание с мягких увещеваний Кеза на царивший в канаве хаос. Он ничего не знал о несчастных существах, чьи крики возносились ввысь и не находили ответа, — возможно, они заслужили все эти мучения. А, может, и нет. Как бы то ни было, мольбы страдальцев лишь усугубили издевательства над органами его чувств и погрузили Гарри в невесёлые думы. Вонь, в которой слышался смрад горелой плоти и серы; дикая пляска татуировочных чернил, напоминавшая о той самой неотвязной ночи… Даже сейчас, годы спустя, в его голове звучал голос демона.

Плюй. Гарри услышал, как слово заскрежетало о внутреннюю поверхность его черепа. Как бы ему хотелось сделать в ту ночь хоть что-то по-другому. Если бы всё пошло иначе, он смог бы избавиться от чувства, что находится там, где его всегда ждали, где ему самое место — в Аду.

— О чём задумался? — точно ножом, его мысли вспорол голос Дейла.

Эти слова были крючком, укутанным в саму невинность.

— Пытаюсь понять, как так получилось, что мы собрались в одну группу, — сказал Гарри. — Почему мы здесь.

Дейл хохотнул.

— И даже не догадываешься, не так ли?

— Нет. А ты?

— О-о. Вопрос вопросов, правда?

— И ты уже знаешь ответ.

— Само собой.

— Посвятишь в тайну?

— Легко: смотреть не значит видеть.

Гарри рассмеялся.

— Это ещё что за шарада?

— Во сне услышал.

Очевидно, Дейл решил, что на этом разговор достиг логической точки — не проронив больше ни слова, он поцеловал Гарри в макушку и беззаботно пошел себе прочь. Тем временем, у Кеза каким-то образом получилось успокоить Лану. Он помог ей подняться на ноги, но так, чтобы трущобы оказались вне поля её зрения.

— Я не хочу туда спускаться, — всхлипывала она. — И никто из вас меня не заставит.

— Да мы и не собирались, — сказал Кез.

Вверху послышался дружный хриплый хор птичьего клекота.

Гарри взглянул вверх и увидел, что шум издает пара крылатых тварей — они были покрупней круживших над городом собратьев. Они слетелись с поразительной скоростью. Их привлекли либо многообещающе мучительные стенания, либо запах, который Гарри различил только сейчас. То был настоящий букет: в нём чувствовалась кровь, душистый аромат старого ладана и ещё один запах, который никак не узнавался, и оттого дразнил пуще остальных.

Взбудораженный обменом загадками (разговором-то это не назовёшь) с потенциально безумным южанином, Гарри сидел на вершине холма и рассматривал царившую вокруг адскую смесь великолепия и гротеска. С момента, как он вышел из своей нью-йоркской квартиры, в нём накопилось ещё больше усталости, и он страшно нуждался в десятилетнем отпуске на Гавайях, — лишь он, хижина и удочка — но если ему правда хотелось туда попасть, сперва придётся покончить с текущим делом.

— О'кей, — сказал он. — Поехали.

13

Туман на Норму не действовал. Жрец Ада выполнил её просьбу, и чем бы он ни ограждался от пагубного влияния зелёной дымки, защита распространялась и на неё. Однако Норма отчётливей, чем хотелось, слышала страшные звуки, издаваемые теми, кто не обладал такими чарами. Одни лишь мычали от боли, другие молили о помощи, но самыми жалкими были те, кто при виде явившегося из дымки величественного Жреца падали ниц и просили его смилостивиться да избавить их от страданий.

Внезапно заорал Феликссон. Норма держалась за его одежды и почувствовала, как ткань выдернули из её рук.

— О, Господи Всемогущий, нет! — вопил маг. — Я чую туман! Он лезет в мои глаза! В мой рот! Повелитель! Хозяин! Помогите мне!

Норма встала как вкопанная.

— Эй! Что случилось? Феликссон ведь должен быть защищён.

— Был защищён, — голос демона прозвучал у самого уха Нормы, и она подскочила. — Но я отнял чары.

— Что? Почему?

— Его история подошла к концу. Службу мне он сослужил. Мне нужна только ты.

— Так нельзя! Молю, пощади его.

— Хочешь оказаться в числе моих должников?

— Он облегчил мою боль.

— Лишь потому, что не желал тебя нести.

— Знаю. Знала с самого начала. Но всё равно он это сделал.

— Так и быть. Ему нужно лишь попросить. Слышишь, Феликссон? Проси, и дано будет тебе.

От мага послышался какой-то ответ, но слова ему не давались. Норма обернулась на его хрипы.

— Говори! — крикнула она. — Феликссон, послушай меня! Твой Повелитель позвал тебя по имени! Ответь ему. Тебе нужно лишь ответить.

Выставив руки, она шагнула к Феликссону. Первым в контакт с ним вошёл носок её правой туфли.

— Слышишь меня? — умоляющим голосом спросила Норма.

Она наклонилась в попытке нашарить мага руками. В ответ он лишь вздохнул, пыхнув ей в лицо газами.

— Феликссон! Говори!

Норма услышала какие-то жалкие звуки — колдун из последних сил старался что-то сказать. А затем он затих.

— Феликссон? — прошептала она во тьме.

— Он не слышит тебя, — сказал Жрец.

— О, Боже правый… — прошептала Норма.

Её пальцы всё ещё не верили в то, что начал понимать её разум, и продолжали поиски тела. Норма опустилась на одно колено, и тут она нащупала что-то горячее и липкое. Она тут же отдёрнула руку, но в голове уже начал обрисовываться непрошеный образ плоти, изъеденной хищным туманом.

— Я не понимаю, — сказала она. — Этот человек служил тебе верой и правдой.

— Какая мне выгода с чувств?

— Разве тебя никто и ничто не заботит?

— Всё есть смерть, женщина. Всё есть боль. Любовь плодит утрату. Отшельничество плодит презрение.

В какую сторону ни повернись, тебя ждут лишь побои. Наша единственная, истинная повинность — смерть. Наше единственное наследие — прах.

На этих словах он развернулся и двинулся дальше, оставив мертвеца позади. Норма прочитала над Феликссоном короткую молитву и быстро последовала за киновитом — из страха, что если промедлит, Иглоголовый сочтёт и её недостойной защиты. Несмотря на почтенный возраст и слепоту, Норма без труда поспевала за демоном. Каким бы заклинанием он ни укутал её, оно придало сил её телу, и она шла по пятам киновита без чрезмерных усилий.

14

Теперь это здание именовалось Бастионом Тиата. Оно сменило множество названий, ведь каждый следующий деспот нарекал его по-своему. Внутреннее убранство переделывали в соответствии с метафизическими потребностями и амбициями жильцов, но фасад оставался неизменным. То была суровая каменная башня. Её блоки измерили и вырезали так точно, что, если не стоять у самой стены, невозможно было сказать, где заканчивается один камень и начинается другой.

Бастион породил множество легенд. В основном они касались его создания, и вот самая вероятная: здание было самым древним в округе, а его созидателем, архитектором и единственным каменщиком был прадемон по имени Хоэтак — крепость он построил, чтобы защитить свою человеческую жену, женщину по имени Жаклин, которая тогда вынашивала в своей утробе квинтет гибридов. Её порождения были первыми плодами сношений между жалкими людьми и павшими, но величественными ангелами. Выжили все — отец, мать и дети, — и эти пять династий производили потомков со всё более загрязнённой родословной, среди которых беспрестанно лилась кровь вендетт.

Тем вечером, из восьми членов текущего режима в Бастионе находилось только трое. Их полный энтузиазма генерал Августин Пентатийеа, страстный любитель войн да их чарующих жестокостей, покоился в кресле с высокой спинкой, где обычно восседал Ката Ниа’капо, глава режима.

Его отсутствие не осталось без внимания. Более того, Езекиум Сат и Джозефин Л’ти не могли утаить волнение:

— Вот был бы здесь Ниа’капо, ситуация была бы уже под контролем, — заговорил Сат.

— Она и так под контролем, — ответил генерал Пентатийеа.

Он, как и остальные члены правящей касты, носил длинные волосы, но грива Пентатийеи была седой, а пунцово-чёрный лоб покрывала тройка вертикальных шрамов, каждый толщиной в палец. Рубцы нарастили с помощью периодических порезов, и они гордо выступали на лбу демона. Отметины наградили его лицо выражением неутолимой ярости, хотя голос его звучал взвешенно и спокойно.

— Откуда такая уверенность? — вопросил Сат.

— Я бы тоже хотел услышать обоснование этой теории, — подала голос Л’ти.

Она стояла у дальней стены зала: белые, неухоженные волосы до пояса; глаза закрыты, пока отделившийся от них взгляд блуждал снаружи, в тумане, выискивая преступника на ветвившихся от Бастиона улицах.

— Он убил почти всех братьев Ордена. Нам следует его арестовать и казнить, — сказала Л'ти.

— Лучшим решением был бы суд, — возразил Сат.

Он был старше остальных на несколько столетий, хотя и старался скрыть этот факт: волосы он красил в неестественно насыщенный чёрный цвет, брови выщипывал, а там, где его кожу не покрывали румяна, она сияла белизной.

— Спектакль отвлечёт народ.

— От чего отвлечёт? — спросил Пентатийеа.

— От осознания, что мы теряем контроль над ситуацией, — сказала Л’ти. — Не время ли поговорить без обиняков? Когда, если не теперь?

— Л’ти права, генерал, — молвил Сат. — Киновита следует казнить показательно — его нужно распять после длительного суда. Тогда мы вернём любовь граждан и…

— Наш враг у ворот, — оборвала Л’ти его монолог. — И он не один.

— Кого он привёл? Ещё одного киновита? — спросил Пентатийеа. — Ты же говорила, что они все мертвы.

— Не все, большинство. Но с ним не киновит. Это человек, женщина.

— Итак, разыскиваемый по всему Аду злодей у нашего порога. Езекиум. Ты что-нибудь приготовил для этого изувера? — поинтересовался Пентатийеа.

— Так получилось, что да, генерал! Я разработал металлическое покрывало с подкладкой-резервуаром для льда. Мы сожжём его на костре. Естественно, лёд растает, и огонь доберется и до злодея, но я успел повторить эксперимент двенадцать раз — чтобы удостовериться в его эффективности, я использовал мужчин, женщин и даже младенцев.

— И?

Езекиум Сат позволил себе слегка улыбнуться.

— Его кожа будет гореть, а мускулы — тушиться в собственных соках, но сознания он не лишится. Да, мы будем тщательно дозировать топливо, чтобы он не задохнулся в дыму — лёгкой смерти ему не видать. Напротив, он будет зажарен медленно, постепенно. Но мне открылось, что этот метод скручивает жертву в позу боксёра — во избежание этого я свяжу его цепями. Во время казни его кости будут сами ломаться внутри кипящей плоти.

— Ты долго над этим думал, — заметил Пентатийеа с долей отвращения.

— Мечтами душа богатеет, генерал, — ответил Сат.

— Ещё несколько минут тому ты даже не подозревал, что эта сволочь уже у ворот.

— Да, я не знал об этом, но ведь рано или поздно кто-то должен был бросить нам вызов, не так ли? Не стоит терять веру. Киновит не возьмёт верх. Он один, а нас…

— … меньше, чем должно быть, — договорила за него Л’ти. — Никто не задумывался о том, почему с нами нет нашего славного лидера? О том, что он отсутствует именно сейчас, когда над трущобами поднялся убийственный туман, и этот… эта утыканная гвоздями тварь решила нанести нам визит?

— В чём ты его обвиняешь? — поинтересовался генерал.

— Кого? Ниа'капо или киновита?

— К чертям киновита! Я говорю о нашем лидере, Кате Ниа’капо.

— Я обвиняю его в том, генерал, что он, скорей всего, мёртв. А ещё Квеллат и, возможно, Хитмонио. Не явиться без объяснений, да в такой день? Они мертвы, как иначе?! Тварь под нашими стенами потрудилась, чтобы умертвить всех власть предержащих, к которым смогла дотянуться.

— И что теперь? — сказал Пентатийеа.

— Кто здесь генерал? — возмутилась Л’ти. — Ты лишь сидишь на троне лидера и задаёшь бестолковые вопросы. Это ведь твоя парафия.

— Так и есть, — ответил Пентатийеа и поднялся. — Я командовал целыми армиями в битве против божественных полчищ, и на моих глазах они бежали, поджав хвосты. Однажды я сидел за одним столом с Люцифером. Я был генералом Ада, когда он был всего лишь ямой в земле. Мне доподлинно известно, что будет дальше. Этот демон идёт сюда, чтобы убить нас. Когда он сдерёт мясо с наших костей, он продолжит свой безумный поход, куда бы он его ни привёл. Короче говоря, если нам дороги наши жизни, нам бы лучше убраться, и не просто из Бастиона, а прочь из самого Ада.

15

Пока члены совета обсуждали их будущее, киновит, бывший темой их разговора, распахнул железные врата, отделявшие город от Бастиона — засовы треснули и раскрошились, как лёд, замки.

В то же время, группа усталых путешественников во главе с Гарри Д’Амуром проникла в город через восточный вход, именуемый Вратами Джэнкера. По обе стороны прохода высились смотровые башни, однако они пустовали, а правая створка ворот была открыта.

Врата Джэнкера явили им самый нелицеприятный вид на город. Они находились рядом с рекой, которую только что пересекли по мосту из цельного железа, и местность населяли демоны, чья деятельность была связана с этим водоёмом — в их обязанности входило поддержание жизни в проклятых, закопанных по самые подбородки в заиленных участках берега. Несчастные не могли защититься от птиц, которые выискивали в земле червей и пиявок, однако не брезговали и легкой поживой в виде орущих клубней: они выедали их лица клевок за клевком, лишая проклятых глаз, языков, носов и нервов, а когда птицы с короткими клювами выдирали все, что могли, остатки пищи вычищали инфернальные породы ибисов и цапель, ведь эти твари были оснащены получше — они с лёгкостью пробивали пустые глазницы и вытягивали жирную, питательную ткань мозгов.

Но на тянувшейся от Врат улице было не видать ни проклятых, ни их мучителей. Кровь, однако, густой краской отметила их недавнее присутствие — булыжники сверкали алой влагой, а в воздухе кружились полчища опьяневшей онхоцеркозной[35] мошкары. Но пировали не только они. На стенах — там, где её забрызгало кровью — собрались существа, по форме и повадкам подобные лобстерам: они повылезали из межкирпичных щелей и сгрудились вокруг бурых пятен; их маленькие, проворные рты жадно снедали сгустки крови.

— Так вот что туман сделал с народом, да? — спросил Кез.

— Мне интересно лишь, куда они все подевались, — сказал Дейл.

— Этого тебе во сне не открылось?

— Нет, — голос Дейла затих до едва слышимого шепота. — И мне это ни чуточки не нравится.

Лана изо всех сил отбивалась от опившихся крови мошек, однако на насекомых это не действовало, и они самозабвенно садились ей на волосы и лицо.

Гарри оторвался от остальных. Он шёл, рассматривая видневшиеся впереди здания — они выделялись архитектурной амбициозностью и высоко возвышались над скромными двухэтажными жилищами, окружавшими Д’Амура и его спутников.

— Гарри? — прошептал Дейл.

— Что?

— Думаю, нам нужно держаться вместе.

Не успели эти слова выскользнуть из его рта, как из проулка позади них что-то выскочило. Оно схватило Лану, но девушке не составило особого труда справиться с нападающим: удар в горло, пинок в нижнюю часть живота, а когда оно согнулось пополам — апперкот в подбородок, и вот поверженное существо уже растянулось на мостовой.

— Что за хуйня? — спросил Гарри, приближаясь к потерявшему сознание демону.

— Гарольд, не хотелось бы тебя тревожить, но это демон, — съязвил Кез.

— Да, но что с ним такое? — переспросил Гарри.

Впервые Д’Амур смог рассмотреть эффект тумана. Тварь была упитанным, мускулистым демоном в одних лишь мешковатых штанах, державшихся на расшитых узорами поясах (модные среди молодых демонов), а из маленькой прорези на заду торчал хватательный хвост. На шее твари висело несколько кожаных шнурков, и на каждом из них — по безделушке. Всем этим он напоминал большинство демонов низших сословий, с которыми доводилось сталкиваться Д’Амуру.

Однако Гарри увидел, что туман спровоцировал несколько изменений, и приглядными их назвать не получалось. В уголках ртов и глаз, в складках кожи на руках и между пальцами… всюду, где туман прикоснулся к демону, он посадил семя, и, вызрев, оно породило не подобную себе адскую растительность, а новую форму жизни, чью природу диктовала сама плоть демона — то место на его теле, куда засеялось зерно. Таким образом, семя, упавшее между пальцами твари, произвело урожай новых пальцев, каждый из которых ковырялся, царапал, манил; зерна, проклюнувшиеся у рта чудища, сотворили новые пасти, и теперь они зияли на щеках и шее демона зубатыми отверстиями. Однако этим аномалиям было не сравниться с плодами зерна в левом глазу: оно так размножило глазные яблоки, что на морде твари выросли целые соцветия лишенных век глаз, чью желтизну перечеркивали вертикальные, горизонтальные и диагональные щели зрачки.

Ни с того, ни с сего демон выбросил лапу и ухватил Кеза за лодыжку, взяв её в кольцо из многосуставчатых пальцев. Несмотря на агонию демона (или же благодаря ей), хватка была, как тиски. В попытке освободиться Кез потерял равновесие и с размаху рухнул назад, на окровавленную мостовую. Прежде, чем кто-либо успел отреагировать, обезумевший демон взобрался на Кеза; движения твари потревожили мошкару, рассевшуюся на её коже, и насекомые увили соперников рваным, клочковатым облаком. Демон обладал большим животом, и его веса с лихвой хватило, чтобы придавить Кеза к земле.

— Господи! Пиздец! Кто-нибудь, помогите! — орал Кез.

— Где то проклятое мачете?! — рявкнул Гарри.

— У меня, — отозвалась Лана.

— Дай сюда!

Лана бросила Гарри мачете. Как только он поймал оружие, демон, словно почуяв опасность, протянул к Гарри усеянную большими пальцами ногу и вцепился в его шею. Тварь усилила хватку, перекрыв Д'Амуру доступ к кислороду, попутно отпуская всё новые скрюченные персты.

Ногти демона впились в плоть вокруг кадыка детектива. Пальцы чудища погружались все глубже, но Гарри взмахнул мачете, и лезвие вонзилось в бедро адского существа. От боли и шока существо ослабило хватку, и Гарри удалось вырваться. Семена же всё являли новые доказательства своей плодовитости, и трансформация продолжалась: гроздья глаз набухали, рты открывались по всей длине шеи и даже на груди существа. Благодаря замысловатым преобразованиям внутренней анатомии демона, этим новым отверстиям хватало здоровья, дабы изрыгать хор жалобных криков. Гарри решил смилостивиться над существом. В его распоряжении имелся всего один способ пресечь его страдания.

— Кез! Сейчас! — крикнул он.

Так, словно они проделывали подобное тысячу раз, Кез тут же отдернул демона от детектива, а мачете в руках Д’Амура прочертило в воздухе дугу в сто восемьдесят градусов. Лезвие прошло через одну треть шеи прежде, чем застрять в позвонке шеи. Гарри высвободил клинок, и из огромной раны брызнула горячая кровь — прямиком в распахнутый рот Кеза. Тот зашелся мокрым кашлем.

— Фу. Блять, — пробулькал он.

Гарри опять замахнулся на голову демона, надеясь во второй раз нанести coup de grâce. Но в твари бурлило слишком много жизни, и она отпрянула от удара. На этот раз мачете рассекло разросшуюся гроздь черных да желтых глаз и глубоко погрузилось в череп демона. Тридцать, а то и больше глаз выпало из соцветия и покатилось к ногам Гарри. Теперь рты демона зашлись единым звуком — долгим, протяжным предсмертным стенанием.

Гарри решил, что тварь уже готовится умереть, и мысль придала сил третьему удару. Скорей случайно, чем умышленно, он угодил точно в то место, куда пришелся второй удар, и снес врагу верхнюю половину головы. Демон пошатнулся. Отрубленные пол головы соскользнули и шлепнулись Кезу на грудь — от удара с глазниц чудовища выскочило несколько глаз. Жалкие останки твари обмякли и повисли в руках татуировщика, а потом замертво опрокинулись наземь.

Чтобы стащить труп с Кеза, потребовались совместные усилия Ланы, Гарри и Дейла — Кез толкал снизу, а его друзья тянули сверху. Когда у них, наконец, получилось, Кез сел, вытер, сколько смог, вылившейся на него крови, а затем поднялся на ноги.

— Спасибо тебе, мужик, — обратился он к Гарри. — Я уж думал, что всё.

— В этом походе никто не умрёт, — сказал Гарри. — Тем более, от руки какого-то ничтожества. Понятно? Лана? Дейл? Сечёте? Мы выберемся из этого…

Лана таращилась на труп убитого Гарри демона.

— Они все такие? — спросила она. — Немерено глаз, столько ртов…

— Нет, — ответил Гарри. — Только хотел это объяснить, как эта паскуда ожила. Думаю, всё из-за тумана. Это не нормально. Более чем.

— Думаю, нормальность мы оставили в Нью-Йорке, — сказала Лана.

— Милая. Нормальность осталась позади давным-давно, — подал голос Дейл.

— Полагаю, у нас появилось окно — какое-то время передвигаться по городу можем свободно, — кивнул Д'Амур. — Однако предлагаю шевелиться, пока фартит.

Все согласились, и они осторожно двинулись по плавному подъёму, ведшему от Врат Джэнкера в глубь города. Ни на миг Гарри не покидала уверенность, что за ними следят. Сначала он это просто чувствовал (сигиллу на шее пощипывало, да и УЗ срабатывал безотказно), но вскоре появились и прямые доказательства: приоткрытые двери захлопывались, грубые занавески падали, закрывая окна, стоило только глянуть в их сторону. Периодически из домов доносились голоса — крики, обрывки ссор и что-то, походившее на демонические мольбы, возносившиеся в надежде на некое дьявольское избавление.

На каждом перекрёстке Гарри замечал, как в аллеях и домах скрываются, прячась из виду, местные жители, а некоторые из них рисковали свернуть шею, шпионя за четырьмя землянами с крыш домов. Внезапно татуировки Д'Амура обезумели. Он промолчал, но рефлекторно потянулся к шее — татуировки саднили кожу предупреждающим криком.

— О, Боже, — простонал Кез. — Я знаю, что это значит.

— Что значит что? — едва слышно переспросил Дейл.

— Бля, — отозвался Гарри. — Мои татуировки. Кез, я постоянно забываю, что ты можешь читать меня, точно книгу.

— Я сам написал эту книгу, — сказал Кез.

— Ну, да. Меня предупреждают, что продвигаться следует осторожно.

— Гарольд, мы в Аду. Осторожность тут за грёбаный положняк. Я сам набил тебе ту сраную татуху. Судя по тому, как дернулась к ней твоя рука, «продвигаться осторожно» — это ничего не сказать.

— Лады. Хочешь в лоб? Мы не одни, и, думаю, нам кранты. Доволен? — огрызнулся Гарри, не сбавляя шаг.

— Счастлив, — ответил Кез.

Словно по сигналу, неподалёку послышалось, как затопотали ноги по камню, кто-то отрывисто крикнул. Точно в ответ, со всех сторон на Гарри и его друзей обрушился нечестивый, оглушающий гам. Тот крик оказался не обычным воплем, но призывом, и ответили на него множества глоток.

Сонм ужасных голосов внезапно пронзил воздух звуками богадельни, — воем, стенаньем и безрадостным смехом — и каждая глотка по-своему имитировала призывный клич. Меньше чем за минуту молчаливый город утонул в какофонии, чей источник неуклонно приближался к перекрёстку, на котором стояли Гарри и его друзья.

16

— Прислушайся, — сказал Жрец Ада.

— Боже, что это такое? — прошептала Норма.

Они уже взобрались по девяноста двум ступенькам Бастиона — лестница привела их к массивным дверям, за которыми находилось святилище режима. Жрец как раз пытался проникнуть внутрь.

— Когда-то я жила в Лос-Анджелесе, — сказала Норма. — У извилистой дороги, которая вела в каньон Холодных Сердец[36]. Бывало, ночью тявкнет один койот, и к нему примыкал целый хор — его собратья спешили попировать добычей. Вот, на что это похоже — на свору треклятых койотов. Воют от счастья, ведь знают, что скоро пожрут.

— Ты правильно всё расслышала.

— О, Господи… Гарри.

— Умрёт здесь и сейчас — может считать себя счастливцем, — молвил Жрец.

Он поднял руку и приложил ладонь к двери.

— Палачи режима в страхе. Я слышу, как они рыдают по ту сторону двери.

Теперь их плач уловила и Норма — стоило лишь прислушаться. Но в тех стонах сквозили не только слёзы — в них слышался неподдельный ужас.

— Они никогда не видели бездну, — сказал киновит, повысив голос так, чтобы его расслышали. — Теперь они точно дети — ждут, пока я войду и укажу им верный путь.

Стенанье перекрыл голос, чей владелец изо всех сил пытался казаться уверенным в своём здравомыслии:

— Убирайся туда, откуда явился, демон!

— Друг мой, до меня дошла молва, что у вас неприятности, — сказал Жрец Ада.

— Запреты на этот Порог наложил сам Люцифер. Тебе не пробраться внутрь, никогда.

— Тогда я боле не стану тратить ваше время, — молвил демон, обвел дверь жестом руки и принялся бормотать заклинание, да так тихо, что Норма не понимала, слышит она что-то на самом деле, или ей кажется.

Что бы за обряд ни провёл Жрец, магия сработала, и быстро.

— О. О, нет! О, проклятье! — воскликнули по ту сторону двери. — Подожди!..

— Да? — отозвался киновит.

— Не уходи!

— Как вы сами сказали, внутри сих стен вы в безопасности. Вам нет нужды в моём присутствии.

— На нас напали! Какие-то твари! Они здесь! Темно, ничего не видно! Помоги нам, прошу!

— Галлюцинации? Ты думаешь, это сработает? Они же демоны. Их не обманешь, — сказала Норма.

— Не разговаривай с ним, — послышался изнутри другой голос. — Он нас дурачит. Глупо было приходить сюда, киновит, — обратились к Жрецу. — У режима есть планы на твой счёт.

Норма получила ответ на свой вопрос.

— Видишь? — сказала она.

— Погоди, — ответил киновит.

— Молчать! — раздался первый голос. — Впустите его. Он силён. Он нам поможет.

— Да! Впустить его! — крикнул кто-то ещё, и его поддержала ещё дюжина собратьев.

— Разомкни Запреты, Кафдэ, — молвил первый стражник. — Впусти Жреца.

— Проклятый глупец, это уловка… — вмешался несогласный.

— Достаточно, — оборвал его стражник.

Послышались какие-то суматошные звуки, затем стук — о дверь ударилось тело.

— Нет! Не надо…

Раскольник так и не успел закончить предложение. Вместо слов раздался удар, и припавший к дверям демон сполз на пол.

У Нормы отвисла челюсть.

— Не могу в это поверить, — сказала она.

— А наше путешествие даже не началось, — отозвался Жрец Ада.

— Мессата, — заговорил первый стражник, — убери труп с дороги, а я отключу Запреты. Жрец, вы еще там?

— Да, — ответил киновит.

— Отойди от двери. Поберегись.

Гулко лязгнуло, и дверь распахнулась. Жреца тут же поприветствовали два демона, жёлтый и оранжевый. Солдат был в два раза выше киновита и носил золотые доспехи. Неистово жестикулируя, он провёл Жреца Ада внутрь. Киновит и Норма оказались в небольшой передней, в которой толпилась дюжина солдат в тех же боевых одеждах.

— Эти чудовища, они повсюду! — причитал стражник. — Вы должны помочь…

Киновит еле заметно кивнул и сказал:

— Знаю. Я пришёл за владыками. Они в опасностях. Где зал их заседаний?

Солдат указал в сторону лестницы, которая разветвлялась в дюжине направлений.

— Я провожу вас. Сия башня — вертикальный лабиринт. Вы сойдёте с ума прежде, чем доберётесь до второго этажа. Мы находимся в первой комнате. У них — шестая. Вместе, брат, мы победим эту напасть! Этим тварям не победить. В остальных помещениях по тысяче солдат.

— Значит, у меня много работы, — молвил Жрец Ада.

С этими словами он достал из складок одежд Конфигурацию Лемаршана и вручил её стражнику.

— Вот.

— Что это? — поинтересовался стражник, принимая шкатулку.

— Оружие. Берите.

Он достал ещё три шкатулки и вручил их демону, а тот передал их остальным солдатам.

— Как они действуют? — спросил один из них.

— Откройте — увидите, — ответил Жрец Ада.

17

Гарри мог попытаться утешиться мыслью, что всё, кроме души, было иллюзией, рождённой человеческим разумом, однако в текущих обстоятельствах ничто не выглядело иллюзорным. Перекрёсток, на котором находились он, Кез, Дейл и Лана, казался кошмаром без обозримых путей к отступлению. Все они смотрели в разные стороны, но все открывавшиеся их глазам улицы являли одинаково неприглядное зрелище — к ним подступали чудовищно обезображенные жители нечестивого города.

Страшные многообразия произрастали там, где угнездились семена тумана, и каждая тварь превратилась в воплощение кошмара. Все существа брели голышом, но, словно их нагота была зрелищем недостаточно мерзким, уже и без того искажённые тела начали испускать странные, кровавые бутоны, которые, в свою очередь, порождали новые поколения семян.

Людям открылась неприглядная демонстрация жизнеспособности семени: рождались, набухали и лопались всё новые побеги, а их жертвы бились в конвульсиях, разбрызгивая во все стороны собственные соки, и орошённая ими плоть тут же распускала сетки набухших вен, которые уже спустя несколько мгновений питали уже новые многообразия.

Второе поколение наростов оказалось не только уверенней первого, но и амбициозней, и у явившихся следом побегов эти качества увеличивались в геометрической прогрессии. Порождённые отростки не просто повторяли строение родительской почвы, они создавали фантастические вариации на её тему.

И так же, как и в случае их предшественников, новых жертв тумана охватывало желание обнажиться, открыть семенам каждую нишу и складку плоти, и в течение минуты-двух численность отростков выросла втрое — агония волнами прокатывалась обезображенными телами, и жителя Ада орали в нестерпимых муках.

Наистраннейшими среди новобранцев этого невообразимого воинства были дети демонов, которых лишили защиты домашнего уюта — их уязвимые тела пускались в новые эксперименты пуще родительских. Они стремились превратиться во что-то новое, и семена дарили возможность воплотить любую еретическую мысль.

Демоны достигали пределов мутации, но их превосходили их дети — вырвавшись из-под родительского гнета, они радостно даровали свою плоть экспериментам преобразующего тумана. Вот почему у одной молодой твари из спины во все стороны тянулось тридцать (если не больше) рук; вот как появилась девочка-подросток, чьи половые органы разделили её тело надвое до самой грудины — влажные лепестки разошлись и волновались, приглашая внутрь весь мир; вот как в руках демонессы вылупился младенец — точно в седле, сидел он меж набухших от молока грудей, держа перед собой раздувшуюся, точно волдырь, руку, чьи пальцы-сосиски полностью скрывали лицо его родительницы. Что до ног ребёнка, то их стало вчетверо больше, но в результате от них остались лишь кости и сухожилия — их противоестественные сочленения вывернулись в обратную сторону и обнимали материнское тело, точно паучьи лапы.

Здесь было не место жалости и, тем более, любви: вокруг царили боль и ужас, с которыми на ложе из стекла и гвоздей рождался Ад завтрашнего дня, тогда как вчерашний Ад умирал, долго, мучительно и бесславно. Жители Новой Преисподней запрудили улицы, преградив все пути к отступлению. Деваться было некуда, и кольцо врагов сомкнулось вокруг путников.

— Каков план, Гарольд?

— Можно умереть, — отозвался Гарри.

— Нет, — сказал Дейл, и в его голосе слышалось больше упрямства, чем страха. — Манал я такие варианты, — с этими словами он двинул в самое густое скопище демонов.

— Дейл! Назад! — крикнул Гарри.

Тот не послушался.

— И стало их твоё, — сказала Лана.

Дейл подошёл к первому рою проклятых и обезображенных.

— Да пошли вы прочь, — молвил он.

С этими словами он поднял трость и ткнул её кончиком в живот мальчика-демона. Молодая тварь завопила и спешно попятилась, семеня множеством лап. Гарри увидел, что на животе демона появилась круглая отметина. Маленькое чёрное пятно быстро разрослось в клубок чёрных молний, которые стремительно расходились по венам противника. Демон потерял равновесие и упал, растянувшись меж ног своих собратьев.

К Дейлу метнулась демонесса. Он ждал её с тростью на изготовку. Серебряный кончик трости уколол её в разросшуюся гроздь грудей, и дюжина глаз дьяволицы выпучилось из обвисших глазниц. Она взвыла, и её кожа стала неумолимо превращаться в сплетение отравленной плоти. Гарри смотрел, не отрываясь, и начал понимать, что происходит. На его глазах плоть на ране мальчика-демона скрутилась, точно цветочные лепестки, открыв блестящие, влажные мускулы.

Кожа отступала от мяса с чрезвычайной точностью, явив сначала квадрат, чью симметрию портила лишь кровь — она лилась всё обильней, ведь участок открытой плоти продолжал увеличиваться.

Тот же самое творилось и с грудью демонессы, запятнанной неведомой магией. Но скорость, с которой увеличивался квадрат, возросла пятикратно, если не больше, и соцветие грудей полностью лишилось кожи — на решетке из рёбер болтались лишь окровавленные железы.

Дейл уколол ещё одного демона. И ещё одного. Чёрные точки распускались кровавыми цветами, и каждую жертву охватывала агония.

— Что за херня с ними творится? — изумилась Лана.

— Дейл. Ты чёртов гений, — сказал Гарри. — Так бы взял и расцеловал.

— Ох уж эти обещания, — отозвался Дейл, протыкая очередного демона.

Гарри покрепче сжал рукоятку мачете и двинулся к ближайшему скопищу осеменённых демонов.

— Меняем план, — сказал он. — Хватайте оружие и режьте уродов.

— Ты уверен? — переспросила Лана.

Гарри оглянулся и хмыкнул:

— Чтоб мне сдохнуть, конечно.

— В такой ситуации можно было бы подобрать слова и получше, но раз так…

Лана достала два ножа, сжала пальцы, скрестила руки перед собой, оттопырив локти, и пошла прямо на подступавший рой демонов.

— Наверное, это и меня касается, — сказал Кез.

Он вооружился и последовал примеру Ланы. Кез взмахнул ножом, полоснув по седьмой руке огромного, древнего с виду демона. Тварь схватилась за порез четырьмя руками, однако это не помогло: из-под сплетения пальцев побежала чёрная сетка, и плоть демона начала расползаться — мускулы распадались, кости дробились, открывая все новые слои дьявольской анатомии.

Гарри и его отряд Разорителей резали направо и налево, прорубая себе путь сквозь разбухшие ряды демонов. Чтобы сразить нападавшего, требовался лишь один удар, и трюк срабатывал безотказно — чёрный яд никого не щадил. Стар и млад, все демоны падали наземь, сотрясаясь в конвульсиях и отчаянно стараясь поймать убийственную метку, но тщетно. Вскоре вокруг лежала целая армия умирающих монстров. Одна тварь валилась на другую, и местами их тела складывались в кучи по шесть-восемь демонов. Это скопление тел пребывало в постоянном процессе самоосвежевания и утопало в лужах натекавшей из ран крови.

Гарри обвел глазами Дейла, Лану и Кеза.

— Недурно сработали, — сказал он.

Переводя дух, Кез посмотрел на товарищей.

— Кто-то из вас объяснит большому тупому гомику, что за фигня приключилась?

— Ты забыл добавить «роскошному», — обозвался Дейл.

Кез опустил взгляд на Дейла и жеманно улыбнулся, смахнув с плеча несколько отрубленных сосков.

— Да срать я хотела на то, как оно сработало, — хмыкнула Лана. — Главное, что мы всё ещё дышим.

— Очевидно, от чего-то у этих бедолаг начали множиться части тела, — сказал Гарри.

— Ещё бы не очевидно, — кивнула Лана.

— Что бы ни послужило причиной, ему было всё равно, что множить — конечности либо раны. Его единственной целью было напасть и завоевать. Как только мы ранили кого-то из них, она доделывала работу за нас.

— Понятно, — кивнула Лана. — Меня всё устроило.

— Дейл, ты догадывался, что так будет? — вопросил Кез, переступая через небольшую горку окровавленных пёзд.

— Понятия не имел, — ответил тот. — Я лишь знал, что нам надо найти Норму, и Бог бы не позволил, чтобы нас остановили вот так запросто.

— Дейл, сделаешь одолжение? — поинтересовался Гарри.

— Да, милый?

— На этот раз всё прошло хорошо, это да. Но как надумаешь в следующий раз ставить мою жизнь на кон просто потому, что решил, будто Боженька что-то там не позволит, — будь добр, на меня не рассчитывай.

— Обломист, — надул губы Дейл.

Гарри пропустил его ремарку мимо ушей:

— Двигаем.

— И как здесь пройти? — нахмурилась Лана.

— Подумаешь, лужица крови, — сказал Гарри и взял её за руку. — Идём.

Бормоча что-то под нос, Лана пошла с ним. Кез с Дейлом прикрывали тыл. Они пробирались через завалы тел, по ходу отмечая, что в некоторых из них — тех, с которых пока не сошла вся кожа — ещё теплились остатки жизни.

— Вот это было представление, — пробормотал Кез, разглядывая, как расползаются демоны под его ногами.

— Я видал штуки и почудней, — сказал Гарри.

— Ты так всегда говоришь, — фыркнула Лана.

— Не всегда.

— Да ну! Например?

Гарри указал мимо неё, на другой конец города. Лана обернулась. Развеялись последние обрывки тумана, и впервые им открылся сквозной вид на улицу, за последними домами которой высилось невообразимо высокое строение из чёрного мрамора.

— Да уж. С этой махиной не потягаешься, — согласилась Лана.

Не проронив больше ни слова, они двинулись дальше. Ветер заметно усилился и поднимал облака пыли и мусора, а порой, когда дул особенно яростно, хлопал дверьми. В квартале от них, ближе к ставке режима, на одном из домов рухнул грубо сработанный дымоход, и кирпичи посыпались на дорогу, прихватывая с собой обломки карнизов и черепицу. Ветер пригнал и облака — их серые лохмотья трепыхались между домов, точно грязная одежда. Некоторые тучи спускались даже на улицы, и неслись вперёд на уровне карнизов.

Разорители пригнули головы против напористого воздуха и отправились к лишённым стражи вратам монолитной постройки.

— Как мило с их стороны оставить парадные двери открытыми, — хмыкнул Гарри.

— Да, весьма любезно, — поддакнула Лана.

— Значит, так, — продолжал Гарри, не сбавляя шаг. — Попадутся демоны — мы с Дейлом берем их на себя. Кез, Лана, увидите Норму — хватайте её и сразу на выход. Если придётся — нас бросайте. Есть возражения?

Естественно, возражений было не счесть, но ни одно не озвучилось, и без лишних разговоров они вошли в башню.

18

— Что за хуйня? — спросила Лана.

Они вошли в башню, не ведая, чего ожидать, но рассчитывая увидеть хоть какие-то признаки вторжения. Вместо этого им открылись последствия бойни, причём, судя по пару, который всё ещё подымался с подрагивающих тел, недавней. Тела, лежавшие поперёк прохода сразу у входной двери, уже превратились в рассадники адской разновидности зелёно-золотых онхоцеркозных мух, наименьшая из которых превосходила скромный земной эквивалент в десяток раз. Их потомство было таким же рьяным — некоторые тела уже бугрились извивающимися личинками, с чудовищным аппетитом пожиравшими родительную среду.

Гарри слушал гулкий перестук шагов своих друзей и осматривал расписанную кровью картину побоища. Он знал, что это дело рук киновита. Это, подумалось Гарри, всего лишь начало — одна из первых сцен, которые Жрец Ада желал показать Д’Амуру. Гарри был рад, что отверг предложение киновита, хотя о другом выборе он и не помышлял. Однако они преследовали действительно могущественного демона, это точно. Но проблема была в том, что он оказался куда сильней, чем думалось. Гарри стоял по щиколотку в органах солдат-демонов — воинов Ада, проведших большую часть жизни в боевых тренировках, и поверженных в мгновение ока. У Гарри мороз пробежал по коже.

— Джек-пот, — сказал Кез.

Звук голоса вырвал Гарри из задумчивости, и он увидел, что его друзья снимают оружие с тел мёртвых солдат. Кез времени не терял, и уже разжился внушительной коллекцией поясов, щетинящихся ножами — оружие покрывали густые орнаменты, явно служившие не простым украшениями.

— Аллилуйя, — улыбнулся Кез. — Прибарахлимся.

— Хорошая мысль, — сказала Лана.

Она подняла нож, который выпустил еще одно лезвие, затем третье и четвёртое — они пересекались, образуя восьмиконечную звезду.

— Это моё, — ухмыльнулась она.

— Прекрасно, — сказал Гарри и еще раз обвёл помещение взглядом. — Берём, что нужно, и рулим дальше.

Покончив с выбором оружия из столь обширного арсенала, они подошли к ветвившейся лестнице: первая ступенька была одна, а последних — множество.

— Эх, — вздохнул Кез.

— Вот и я так думаю, — отозвалась Лана.

— А я уж было решил, что он хоть здесь нам попустит, — сказал Дейл.

— Попустил, глянь, — возразил Гарри.

Все проследили за его взглядом и увидели, что по ступенькам одного ответвления стекает тонкий ручеёк крови.

— Адские хлебные крошки, — сказал Гарри.

— Знаешь, большинство людей не пошло бы по кровавому следу, — проворчала Лана. — Только не мы. Господи, прости.

— Посмотри на это с хорошей стороны, — сказал Кез. — Если в Аду водятся медведи, первым они сцапают не тебя.

— Первой.

— А, ладушки, дамы вперёд, — оскалил зубы Кез.

— Заткнись.

Гарри уже начал взбираться по лестнице — он был слишком сосредоточен на миссии, чтобы пытаться умалить страх шутками. Трезвость его действий оказалась заразной: Кез с Ланой замолчали и последовали за ним по одному из ходов вертикального лабиринта. Они шли по кровавому следу, ведшему от порога одной комнаты до порога следующей. В этих покоях лежало множество тел: казалось, что некоторые из демонов обратились друг против друга, других же убил мимоходом тот, кто оставил кровавый след. Несколько раненых были всё ещё едва живы, однако отвечать не расспросы им не хватало сил. Гарри и его спутники шли, пока не достигли шестой и последней комнаты наверху чёрной башни.

Двери, как и все предыдущие, были отворены настежь, однако помещение кардинально разнилось от всего виденного ими до сих пор. Несомненно, в комнате царил хаос, но, в отличие от предыдущих покоев, крови здесь не обнаружилось. Да, здесь произошла схватка, однако трупов не было. Иглоголовому не удалось уничтожить режим, и, судя по виду состояния комнаты, в восторг он не пришёл.

— Ехали-ехали и приехали, да? — сказал Дейл.

— В чужой монастырь… — ответил Гарри и переступил через порог.

Он скользнул взглядом по царившей в комнате разрухе, и его глаза остановились на большом арочном проходе в противоположной стене комнаты — если не спускаться обратно, выйти из комнаты можно было только этим путём. Гарри увидел, что внутри прохода зияла пустота. Ни кирпичей, ни извести, ни мебели, ни цветовых пятен, ни даже света — пространство за порогом комнаты было лишено всех возможных характеристик. В верхнем мире такое зрелище могло спровоцировать безумие, однако здесь это воспринималось, как всего лишь очередной обман разума, коими полнился Ад. Гарри удивился, как быстро адаптировались его чувства к инфернальному безумию.

— Свою Библию не берут, — договорил за Гарри Дейл, поигрывая тростью на ходу. — Так ведь там дальше, в поговорке?

— Мужик, ну что за параша? — не выдержал Кез. — Чего этой твари надобно? Чего он добивается?

— Не знаю, — сказал Гарри, подступая всё ближе к порталу с зияющей в его нутре пустотой.

Его глаза не отрывались от зрелища (точнее, его отсутствия), но чем ближе он подходил, тем больше убеждался, что по ту сторону было не так уж пусто. Бездна оказалась иллюзией, и с каждым шагом пустота превращалась в плоское монохромное изображение. Возможно, это устройство работало на магии, которая реагировала на теплоту живого тела. Или же оно срабатывало, когда его начинали рассматривать. Как бы то ни было, очутившись в двух шагах от этого чуда, Гарри увидел мерцающее изображение улицы, которая привела их к башне. Он легко её узнал, ведь непросто было не заметить останки убитых и заражённых проклятых, всё ещё валявшиеся у всех на виду.

— Кто-нибудь из вас объяснит мне, на что я смотрю? Это магия? Технология?

— Что? Где? — Дейл оглянулся на Гарри.

— Шо там такое, Гарольд? — отозвался Кез.

Гарри открыл рот, словно хотел что-то сказать, но смолчал. Дейл, Лана и Кез подошли к нему и стали рядом, у порога арочного прохода. Некоторое время они молча рассматривали призрачное изображение.

— Похоже на какой-то телевизор, — сказала, наконец, Лана. — С паршивым сигналом.

Гарри прижмурился. Он не часто смотрел телевизор, однако, если память его не подводила, опыт был совершенно другим.

— Можно взять твою трость? — спросил Кез у Дейла.

— Моя тросточка — твоя тросточка, — сказал Дейл и с игривой улыбкой отдал Кезу трость.

С трудом сдерживая улыбку, Кез взял трость и тут же повернулся к мерцающему изображению. Он вытянул руку, осторожно подошел поближе и приставил наконечник трости к поверхности экрана.

— Аккуратно! — предупредил его Гарри.

— Гарольд, всё пучком, — ответил Кез и слегка надавил.

Изображение в том месте пошло кругами, подобным концентрическим кольцам, нарушившим покой безмятежного, прозрачного озера.

— A-а, протянул Гарри. — Это ни то, ни другое. Это всё сразу — и технология и магия.

— Похоже на то, — сказала Лана. — Никогда подобного не видала, но это какой-то жидкий дисплей, и сотворило его какое-то заклинание.

Кез продолжал свой эксперимент: он повёл тростью, отчего изображение перевернулось, как страница в книге — городская панорама перелистнулась и уступила место абсолютно незнакомой местности в этом чуждом им мире.

— Ипать. Это ещё как?..

— Гарольд, смотри мозги не сломай, — сказал Кез. — Это что-то вроде камеры слежения… чёрт!

Кез выпустил трость, и она упала в проход.

— Моя счастливая тросточка! — воскликнул Дейл (Никто из присутствовавших не знал, что в его коллекции насчитывалось больше двухсот счастливых тростей. Одинаковых. Одинаково изысканных. Незаменимых.)

Кез тут же присел и потянулся к волнистой пустоте.

— На твоём месте я бы так не делал, — нахмурился Гарри. — Трость — одно, а рука…

— Расслабься. Мои тату молчат, как партизаны. Судя по всему, твои тоже.

Гарри не нашелся с ответом. Кез кивнул: «Так я и думал».

С этими словами он запустил руку в жидкую пустоту и пошарил в поисках трости.

— Пожалуйста, будь осторожней, — предостерёг Дейл.

Кез обернулся к нему, улыбнулся и молча достал из пустоты трость из чёрного дерева.

— Мне тут кое-что подумалось… — протянул Гарри. — Кез, дай-ка попробую одну штуку.

— Не возражаешь? — переспросил Кез у Дейла.

— Ему тоже можно подержаться за мою трость, — подморгнул Дейл.

— Я польщён, — сказал Гарри, принимая трость из рук Кеза.

Он погрузил в жидкость кончик трости и мотнул им, открыв другое изображение. Гарри работал тростью всё быстрее и быстрее — он дергал ей вверх, вниз, вправо, влево, и каждое движение открывало другие изображения, другие локации.

— А чтоб меня… — изумился Дейл. — Глазастая стена.

— Ага. Глаз у неё хватает. И у каждого направления — своя координата, — сказал Гарри, двигая тростью уже медленней, размеренно. — Кажется, можно двигать вперёд, назад, вверх и вниз.

— Сунь-вынь, — улыбнулся Дейл.

Кез хохотнул в ответ.

— Кстати, да, — сказал Гарри.

Он погрузил трость глубже в изображение на экране, — в скалистую, зазубренную горную гряду — и картинка увеличилась.

— Думаю, ответ положительный, — сказал Гарри, продолжая экспериментировать с механизмом. — Я впечатлён. А меня в принципе мало что впечатляет.

— Агась, — отозвался Кез. — Прибамбасов у этих гондонов в избытке… погоди, что это было? Назад! Пипец!

— Что ты увидел? — спросила Лана.

— В другую сторону, — командовал Кез. — Здесь! Стой!

Гарри вернул изображение и увидел на экране Жреца Ада в сопровождении нескольких солдат режима. Каждый воин был свыше семи футов[37] ростом. На плечах одного из них удобно устроилась Норма.

— Чтоб я сдох, — проговорил Гарри.

Он и его друзья просто стояли и таращились в портал, на изображение Нормы в компании небольшой армии демонов.

— Вот ты где, красотка, — сказал Кез. — Мы идём за тобой.

— Вприпрыжку, — отозвался Гарри.

— А это что за штука? — полюбопытствовал Дейл.

— О, Господи, — простонала Лана. — Гляньте на того солдата. У него что-то в руке. Это не?..

— Отрубленная голова, — договорил Гарри. — Вдоволь их перевидал — знаю, о чём говорю.

Гарри погрузил трость ещё немного. Жидкое изображение увеличилось.

— Я все ещё не уверен, как и на что мы смотрим, но я рад видеть Норму, — сказал он.

Гарри аккуратно надавил тростью, стараясь не выпустить Жреца Ада и его бригаду из поля зрения. Внезапно Иглоголовый и его свита замерли на месте. Демон с головой в руке поднял свою ношу. Жрец медленно развернулся и пошёл к нему.

— Чем они занимаются? — поинтересовался Кез.

— Без дупля, — отозвалась Лана. — У этой штуки звук не включается, да?

— Если включается, кнопку я пока не нашёл.

На глазах у Гарри и Разорителей киновит взял отрезанную голову и поднёс её к уху.

— Вот пиздец, — сказал Кез.

— Воистину, дружище, — кивнул Гарри. — Эта херовина всё ещё разговаривает.

— Ага, — отозвалась Лана. — И я догадываюсь, что она сказала.

Остальные сразу поняли, о чём речь: Жрец Ада опустил голову и смотрел на Гарри и его спутников так, будто чётко видел, откуда за ним шпионят.

— Стрёмота, — сказал Кез.

— Точно, — согласился Гарри дрожащим голосом. — Элемент сюрприза пошёл коту под хвост.

19

Норма, как могла, слагала в уме грубую карту путешествия в компании киновита, нескольких солдат Бастиона, завербованных из тех, кто выжил в побоище, и всё ещё живой головы военного генерала по имени Пентатинейя, одного из самых высокопоставленных чиновников Ада, обезглавленного киновитом без промедления и особых усилий. И пускай возможность вернуться отдалялась с каждой милей, Норма продолжала хвататься за хлипкую надежду найти дорогу назад.

Она покинула Бастион, сидя на плечах солдата. Норме хватило убедительности, чтобы упросить носильщика (звали его Нотчи) описывать ей местность. Когда они только вышли из Бастиона, договорённость казалась многообещающей — Нотчи умело пользовался скудным словарным запасом воина, прилежно описывая окружающий ландшафт. Однако как только они покинули улицы Пираты и направились в глубь бесплодных земель, его аскетическая велеречивость быстро пошла на убыль. Солдату было нечего описывать, кроме царившей вокруг пустоты.

— Разве мы не идём по какой-то дороге? — поинтересовалась Норма.

Нотчи отвечал тихо, чтобы их не услышал Жрец Ада.

— Мы двигаемся по маршруту, который Верховный Искуситель проложил в уме. И если он собьётся с пути, нам не жить.

— Не очень-то обнадёживает, — сказала Норма.

Этот обмен репликами пресёк дальнейшие разговоры. Нотчи подал голос, лишь когда заметил долгожданные перемены в окружающем пейзаже. Однако увиденное было нелегко описать, и демон с трудом подыскивал слова. Он доложил Норме, что пустыню усеивали огромные обломки — останки каких-то невиданных машин. Его воспитанному под войну разуму панорама казалась полем былой битвы, однако солдат спокойно признал, что не мог рассмотреть в этих разрушенных механизмах какой-либо убийственный потенциал. Нотчи не мог сказать наверняка, погиб кто-то в этом гипотетическом сражении или нет — под ноги ему не попалось ни одной косточки.

— У демонов есть призраки? — спросила Норма.

— Конечно, — ответил Нотчи. — Всегда есть те, кто не может распрощаться с былой жизнью.

— Значит, вокруг бы шаталось множество призраков.

— Возможно, так и есть.

— Уж я бы знала, — возразила Норма. — Мы с призраками всегда распознаем друг друга. И здесь я их не чую. Ни одного не чую. Так что если это поле боя, все мертвецы упокоились с миром. Для меня это прецедент.

— Других мыслей на сей счёт у меня нет, — ответил солдат.

Вопреки расспросам, описания местности скудели. Однако поскольку Норма сидела на плечах солдата, обхватив руками его шею, она легко считывала сигналы, исходившие от тела носильщика: его кожа покрылась холодной испариной, пульс и дыхание участились… он боялся. Норма понимала, что ободрять его не стоило — воин мог возомнить, что его храбрость подвергают сомнению. Она решила, что лучше держаться покрепче и сохранять спокойствие. Поднялся шквальный ветер, да такой сильный, что если бы не солдат, Норму сбило бы с ног.

А затем, когда Нотчи уже начал пошатываться, ветер пропал так же внезапно, как и налетел. Он не затих, а попросту исчез — вот их стегает, точно кнутом, а вот уже ничего нет.

— Что случилось? — прошептала Норма солдату.

Звук собственного голоса частично ответил на её вопрос: ветер не унялся, они просто зашли в какой-то… если верить шороху гальки под их ногами и акустике её слов, в какой-то проход, чьи стены искажали звуки, растягивая и кромсая их на куски.

— Пустоши больше нет, — молвил Нотчи. — Слухи правдивы. Всё вокруг сворачивается, и нас скрутит, как и всё остальное.

Задыхаясь от паники, он начал разворачиваться.

— Не смей, — сказала Норма.

Она ухватила его за ухо и выкрутила его со всей мочи. Так мог бы поступить разгневанный родитель со своим сорванцом, и, возможно, именно потому её действия завоевали внимание солдата. Он остановился вполоборота.

— Больно.

— Хорошо. Так и должно быть. А теперь слушай сюда: мне, конечно, по барабану, но сегодня померло столько народу, что и без твоего трупа достаточно. Куда бы он нас не вёл, он знает, что делает.

— Я почти польщён, — отозвался Жрец Ада.

Его голос долетел до них с довольно значительного расстояния. Киновит шел далеко впереди, но стало ясно, что он подслушал все их разговоры.

— Естественно, ты не ошиблась. Я не проделал такой путь, чтобы предаться вместе забвению в вашей компании. Я покажу вам такие зрелища…[38] Совсем скоро вы получите ответы на вопросы, задать которые никогда не осмеливались.

Его слова пробились сквозь панику солдата. Дыхание Нотчи выровнялось, кожа высохла, и он зашагал вперёд. Всё оказалось так, как говорил Жрец Ада: через тридцать-сорок ярдов проход закончился — его стены отступили, и они оказались на открытом пространстве.

— Что ты видишь? — спросила Норма.

Последовала долгая пауза. Наконец, Нотчи заговорил:

— Оно так огромно, что я не уверен…

— Опусти её наземь, — приказал киновит.

Нотчи сделал, как было велено. Норма села, но на гальке было крайне неудобно. Однако не прошло и трех минут, как камешки справа от неё зашелестели от поступи множества бегущих ног, и послышались возгласы, в которых явно читалось благоговение.

Солдат отошёл, и Норме пришлось трактовать последующие события по одним звукам. Впрочем, ей было не привыкать. Она решила, что на пляж явилось около дюжины существ, и пришли они, чтобы выразить своё почтение Жрецу Ада. Норма услышала, как несколько новоприбывших опустились на гальку (сложно было сказать, пали они ниц либо же просто встали на колени), чтобы продемонстрировать своё глубокое уважение, и крики их перешли в почтенный шепот. Лишь один голос перекрывал благоговейное бормотание — принадлежал он пожилой женщине, и обращалась она к Жрецу Ада на каком-то неслыханном языке.

— Авоситар? Лэзл. Лэзл метта зу?

— Этер сайетир, — ответил киновит.

— Самматум солт, Авоситар, — сказала женщина, а затем обратилась к остальным: «Патту! Патту!»

— Подымай свою ношу, солдат, — молвил Жрец Ада. — Азил подготовились к нашему прибытию. Судна уже ждут нас.

— Я рад покинуть это место, — сказал Нотчи Норме, как только водрузил её себе на плечи, а затем, уже тише, добавил: «А уж оставить позади этих выродков — тем более».

Норма подождала, пока они не сдвинулись с места, и, услышав, как зашуршала галька под ногами демонов, осмелилась задать вопрос:

— Почему ты назвал их «выродками»?

— Они — плоды кровосмешения, — сказал Нотчи. — Разве ты не слышишь их вонь? Они отвратительны. Когда всё закончится, я приведу сюда отряд и вычищу эту грязь.

— Но они же демоны, такие же, как и ты, разве нет?

— Не такие. Они обезображены. Головы огромные, а тела — маленькие. Нагие. Их существование — надругательство над их же родословной. Меня от них тошнит. Их нужно искоренить.

— Какой родословной?

— Азил были первым потомством падших ангелов — сыновьями и дочерями тех, кого изгнали вместе с нашим владыкой Люцифером. Именно их руками построена Пирата. А затем, когда работа была окончена, владыка одобрил результат, и они отправились вместе с ним в свои края — земли, сотворённые для них Люцифером в награду за труды. Они отбыли в ту тайную провинцию, и о них больше никто не слышал. Теперь я знаю, почему.

— А где Люцифер? У него тоже есть своя тайная провинция?

— Он ушёл великое множество поколений тому назад. Что касается его местонахождения, я не вправе ни задаваться таким вопросом, ни знать на него ответ. Владыка Владык с нами всегда, повсюду, каждое мгновение.

— Даже сейчас?

— Каждое мгновение. Повсюду, — повторил солдат. — А теперь, если не хочешь идти на своих двоих, оставь эту тему.

Дальше они шли уже молча. Жрец Ада и его антураж следовали за Азил по направлению к привязанным у берега лодкам.

Азил затянули песнопения. Ритмичная сила молитвы возрастала с каждым пассажем — демоны пели её с ревностной набожностью. Под действием этих звуков все мысли Нормы превратились в бессвязную кашу.

— Норма, они хотят, чтобы ты села в лодку, — сказал Нотчи. — Мне можно с ней? — спросил он у кого-то и получил желаемый ответ. — Я сяду впереди тебя.

Нотчи снял Норму с плеч и аккуратно опустил её на деревянное сиденье. Она вытянула руки в стороны и провела пальцами по резным бимсам. Лодка не казалась особо устойчивой: несмотря на то, что они стояли на мелководье, судно опасно раскачивалось всякий раз, как кто-то ступал на борт.

— А он где? — поинтересовалась Норма.

— В первой лодке, — ответил солдат. — Они вырезали для него что-то вроде трона.

— Сколько всего лодок?

— Три. Все украшены резьбой с ангельскими крыльями — они тянутся по бортам, от носа до кормы. Каждое перо, каждый шип исполнен безупречно. В жизни не видывал ничего столь прекрасного. Воистину мы должны благодарить судьбу за возможность освидетельствовать это событие.

— Забавно, я никогда так не радовалась своей слепоте, как сейчас, — ухмыльнулась Норма.

Тут послышался голос старой демонессы:

— Когда вы убыть, я начать большой пение, дабы сокрыть ваш шум от Куо’ото.

Имя вызвало волну едва слышимого шёпота — Норма догадалась, что сидевшие в лодках Азил тараторили отчаянные молитвы, должные отпугнуть Куо’ото, кем бы он ни был.

— Вы все, не говорить ни слова, пока не достичь Последнее Пристанище, — предупредила демонесса. — Куо’ото слышать хорошо.

Это замечание эхом разошлось по всему собранию — демоны перешёптывались, передавая послание дальше.

— Куо'ото слышать хорошо. Куо’ото слышать хорошо. Куо’ото слышать хорошо.

— Будь мудрые. Будь тихие. Будь безопасные, — кивнула демонесса. — Мы оставаться здесь и шуметь, дабы загнать Куо’ото на глубину.

Лодки оттолкнули от берега — несколько секунд они скребли дном по гальке, а затем вышли в свободный дрейф. Гребцы (Нотчи оказался в их числе) заработали вёслами, и, если ветер, бивший в лицо Норме, не лгал, двигались они с невероятной скоростью.

Норма слышала, как нос идущей позади лодки рассекает воду, как периодически ударяет о волну одно из вёсел, а в остальном первая половина пути, занявшая около получаса, прошла без неприятностей.

Однако вскоре Норма ощутила резкое падение температуры, и её тело покрылось мурашками. Холодный воздух прижался к её лицу, а при следующем вдохе пробрался и в лёгкие. Вопреки этому, лодки следовали по прежнему курсу, порой вырываясь из тумана на несколько дразняще тёплых секунд и ныряя обратно в пучину такого морозного воздуха, что у Нормы застучали зубы. Один из пассажиров её лодки передал Нотчи клок ткани, чтобы тот засунул обрывок ей в рот и заглушил этот цокот.

Наконец туман начал редеть, а затем, как только лодки причалили, и вовсе рассеялся. Тогда Нотчи и заговорил:

— О, бесовщина, — проговорил Нотчи. — Какая красота.

— Что там? — спросила Норма и наклонилась поближе к демону, однако он не отвечал. — Говори! Что, что ты видишь?

* * *

На своём веку, тянувшемся куда дольше, чем жизнь обычного человека, Жрец Ада повидал много такого, от чего умы послабее разбились бы, как яйца о камни. Однажды он побывал в отдалённом измерении, в котором обретались существа всего одного вида — твари с панцирями в крапинку и размером с дворняжку, чей рацион состоял из себе подобных или же, в крайнем случае, остатков собственных экскрементов. Воистину, Жрец Ада не был чужд ничему отвратному. И всё же теперь, очутившись там, куда он стремился многие годы, — в месте, которое он рисовал в воображении бессчётное количество раз — демон задумался, отчего он вдруг затосковал по компании увечных тварей, в прошлом достойных лишь его презрения?

Как только Жрец задался этим вопросом, к нему пришёл и ответ (хотя ни в Аду, ни за его пределами не сыскался бы никто, кому он мог бы его открыть): теперь, когда киновит очутился здесь, в Нечистая Нечистых — там, куда он так стремился — ему стало страшно. И у него были на то все причины.

Его лодка причалила, и, прикипев взглядом к постройке, киновит устремился к ней, как мотылёк к пламени. И вот он уже стоял, погребённый в тень довлеющего над ним сооружения, — сооружения такого тайного, такого огромного, такого сложного, что ни в Аду, ни на Земле (даже в самых охраняемых залах Ватикана, построенных мастерами небывалой гениальности — в залах, отрицавших законы физики и бывших несоизмеримо больше внутри, чем снаружи) не нашлось бы ничего даже отдалённо подобного месту, представшему перед Жрецом Ада. Остров, на котором возвели это сооружение, именовался Япора Яризьяк (буквальное значение — «Последнее из возможного»), и название оказалось правдивым.

Наконец-то киновит стоял у цели, и пускай его путь усеивали предательства и горы трупов, он вдруг понял, что его одолевают сомнения. Что, если все надежды на откровение тщетны? Что, если Его Архизлодейство не оставило здесь ни следа, ни отметины, способной одарить хотя бы толикой знаний и силы? Ведь Адский Жрец преследовал лишь одну мечту — он жаждал найти последнее свидетельство Люцифера и его гения.

Он предвкушал, как ощутит присутствие Сатаны, как оно заполнит пустоту в его нутре, тем самым явив ему тайную форму его души. Однако же вот он здесь и… и ничего. Киновит где-то читал, что созидатели Шартрского собора, каменщики и скульпторы величественного фасада, не вырезали свои имена на завершенном здании в знак смирения перед Творцом, во чью славу был воздвигнут собор.

Возможно ли, что Люцифер поступил подобным образом? Стёр ли он отголоски своего присутствия во имя высшей силы? Внезапно дали о себе знать вколоченные в череп гвозди, и киновит почувствовал их острия, впивавшиеся в узловатый студень, бывший его мозгом. Он всегда думал, что эта деталь его анатомии была лишена нервов, и посему не могла причинять ему боль. И всё же он испытывал её сейчас — тупую, бессмысленную, гнетущую боль.

— Это неправильно… — проговорил он.

От стен постройки не отбивалось эхо — здание поглотило слова демона так же, как и надежду. Киновит почувствовал, как что-то зашевелилось у него в животе, а потом начало пробираться вверх, и, подымаясь его истерзанным телом, оно крепло, питаясь силами демона. Жрец Ада годами увеличивал дистанцию с отчаянием, однако оно нагнало его здесь, в этом месте, и уже никогда не выпускало его из виду. Все, что он мог сделать, это повторить:

— Это неправильно…

20

Гарри и его друзья оставили позади такие зрелища, к которым их не подготовили бы и тысячи жизней: жестокие безумия Пираты, чумной туман пустошей, головоломки и ужасы Бастиона… но в результате они пришли лишь к новой загадке, таившей в своём нутре очередной секрет. Здесь не было ни плача, ни криков, никто не молил о пощаде — слышался лишь слабый плеск разбивавшихся о камни волн, хотя сама вода находилась за пределами видимости.

Покинув башню и сбежав из города на холмах, они очутились в пустоши, со всех сторон захламленной чем-то вроде брошенной машинерии. Повсюду валялись огромные колёса, грандиозные витки цепей и руины построек, некогда насчитывавших много этажей в высоту, — их назначение угадать было невозможно. С небес всё чаще спускались молнии, и они отплясывали на металлических конструкциях ослепительную тарантеллу[39], а разлетавшиеся от них снопы искр поджигали деревянные элементы поверженных аппаратов. Эти пожары бушевали не прекращаясь, и ввысь устремлялись столпы дыма, сгущавшие и без того тёмный воздух. Чем дальше шли путники, тем сложней было рассмотреть небо сквозь лучезарную сетку молний — стробоскопическое сияние не рассеивало, а лишь усугубляло царивший вокруг бедлам.

Наконец небо, минуты три-четыре испускавшее молнии в полной тишине, разразилось громом: раскат громыхал за раскатом, и каждый последующий рык заглушал предыдущий. От ревербераций задрожала вся пустошь, и землетрясение в свою очередь повалило ещё несколько механизмов — их массивные останки разлетались на куски, наименьший из которых приходился размером с дом.

Размах событий продолжал нарастать, и люди прибавили ходу. И пускай им дважды приходилось делать крюк, дабы избежать обломков, рухнувших поперек их пути, разбросав при этом массивные куски дерева и металлические осколки, Разорители быстро находили новый проход, и в несколько шагов возвращались к прежнему ритму ходьбы.

Гарри шел в авангарде, но чем дальше, тем сложней ему было держать себя в руках: легкие горели, мозг пульсировал в ритме взбесившегося сердцебиения, а ноги стали ногами дурака — каждый следующий шаг грозил уронить его в пыль.

Лана была всего лишь в паре шагов позади и постепенно сокращала дистанцию, однако Гарри сосредоточил всё внимание на дороге. И вот ему показалось, что впереди замаячил арочный проход, подобный порталу на верхнем этаже Бастиона. Гарри решил, что это воображение разыгралось, и, воспользовавшись мигом нерешительности, его тело капитулировало. Он понял, что не достигнет цели.

Ноги его так ослабели, что грозили вот-вот подкоситься, и Гарри не был уверен, что сможет идти дальше. Он всего лишь замедлит своих друзей и подвергнет их ненужной опасности. Однако же он не мог просто остановиться. Нужно было повернуться к остальным и сказать, чтобы они шли без него. Что он их нагонит попозже, когда вернет себе силы и потушит огонь в лёгких.

На пороге привидевшегося ему прохода Гарри заставил своё тело обернуться, чтобы произнести заготовленную речь. Он крутнулся на месте, но его понесло вперёд, а в глазах потемнело. Рёв, сияние и дрожь земли под его заплетающимися ногами соединились в одну непобедимую силу, и, полностью обессилев, Гарри споткнулся и поддался гравитации. Он упал в серую пыль, и его сознание как будто потухло, отключившись от грома с огнём.

— Наблюдай, — проговорил голос во тьме.

Гарри не послушался. Он и так насмотрелся. Однако голос показался ему знакомым. Но напомнил он не конкретное лицо, а скорей ощущение, запах. Воздух был густым от серы. На Гарри нахлынуло чувство стыда, и его увлекло туда, откуда он уже и не надеялся выбраться. А затем он услышал другой голос — голос, пробудивший совсем другие ассоциации, и Д’Амур пошевелился.

— Гарольд?

Это был Кез. Гарри слышал его довольно отчётливо. Он открыл глаза. Кез сидел рядом на корточках.

— Славное ты время выбрал, чтобы на задницу шлёпнуться, — сказал он.

Говорил он тихо, почти шепотом.

Гарри опёрся на локоть, задрал голову и взглянул на небеса.

— Долго я был в отключке? Куда подевались молнии?

— С минуту, а то и меньше. Мы едва различали друг дружку, а затем появился арочный проход. Херяк — и вот он, стоит. Сам глянь, — Кез указал на вершину откоса — туда, где виднелся разрыв в пространстве. — Вот прошли мы через него…

В дальнем конце прохода между двумя пейзажами мельтешили молнии.

— … и очутились здесь, — договорил Кез.

Гарри заставил своё ноющее тело скрутиться в сидячее положение и осмотрелся. Огромные машины пропали, и серую пыль, в которой они лежали, заменила галька: она покрывала отлогий, усеянный кустарниками и хлипкими деревцами откос, спускавшийся к безупречно чистому водоёму. Лана сидела в нескольких ярдах от Дейла и таращилась на воду. Дейл же подобрался поближе — судя по всему, он пытался оценить, пригодна ли вода для питья.

— Я не догоняю, — покачал головой Гарри. — Где Иглодятел? Мы шли за ним по пятам, а теперь…

— Батате ка джизисимо! — перебил Гарри пронзительный женский вопль.

— Какого хера? — изумился Кез.

— Думаю, сейчас мы всё узнаем, хочется нам этого или нет, — сказал Гарри.

У Разорителей не хватило времени даже достать оружие, как из-за дюны появилось какое-то существо. Оно было женского пола и напоминало изуродованного демона: приземистое, фута в три с половиной в высоту, с лысой головой, бывшей по форме и пропорциям в точности, как у человеческого зародыша. Тварь была нагой, но с головы до пят её покрывал густой слой грязи. Увидав Разорителей, она замерла на месте, но, несмотря на их защитные позы, губы этой странной женщины вытянулись в широкую улыбку.

— Батате ка джизисимо? — повторила она.

Никто не проронил ни звука в ответ, и она повторила последнее слово помедленней — как для тупиц:

— Джи-зи-си-мо?

— Ребята, вы что-то поняли? — поинтересовался у друзей Гарри.

Он поднялся на ноги, держа руку у припрятанного ножа.

— Никак нет, — отозвалась Лана.

— Ничегошечки, — покачал головой Кез.

За спиной демонессы послышалось шуршание гальки, и по пляжу разлилось тёплое сияние. В поле зрения показались несколько крупных шаров, сотканных из огненных протуберанцев. Они левитировали в двух футах от земли, но, поравнявшись с демонессой, сферы взмыли ввысь и зависли над пляжем светящейся аркой.

Из-за дюны явилось ещё тридцать демонов обоих полов. Как и у первоприбывшей, их тела были необычных пропорций, и наготу прикрывал только густой слой болота — благодаря этой грязи свалявшиеся в дреды волосы приобрели вид серых, наполовину затвердевших сталактитов.

Гарри отпустил рукоятку ножа и вздохнул.

— Если это ловушка, я так устал, что мне по фигу.

Племя подошло поближе, и из толпы явилась ещё одна демонесса. Она была очень старой: её груди болтались на теле иссохшими тряпками, а дредлоки черкали по земле.

— Гарри Д’Амур — проговорила она. — Свидетель.

— Что? — встрепенулся тот. — Кто вам это сказал?

— Чёрный Нутром, — отозвался демон мужского пола.

Голос его звучал так же чётко и уверенно, как и у его сородичей.

— Он приходить раньше. У него быть слепая женщина. Он сказать ты прийти за ним. Чтобы свидетельствовать.

— Значит, он ошибся, — ответил Гарри.

— Две сотни да один да тридцать демонов ты убил, — заговорил ещё один член племени — демон помоложе, который безо всякой на то причины демонстрировал приличных размеров эрегированный член, с которым он забавлялся, пока говорил. — Гарри Д’Амур, истребитель бесовщины.

— Учёт я не веду, — сказал Гарри. — Но если ты будешь и дальше теребонькать свою штуковину, то и сам присоединишься к тем двум сотням.

Ремарка вызвала волну неодобрительного бормотания.

— Этого не случится, — твёрдо проговорил один демон. — Мы слишком близко к тому, кто спать. Это святое место.

— Тот, кто спит? — тихо изумился Дейл. — Встречал я дрэг-квинов[40] с прозвищами и пострашней.

— О ком речь? — переспросил Гарри, бросив на Дейла укоризненный взгляд.

— Он есть она есть оно есть всё.

Это изречение заработало несколько одобрительных возгласов, и оно эхом прокатилось толпой: «Он есть она есть оно есть всё!»

— Не знал я, что в Аду царит многобожие, — хмыкнул Гарри.

— Скоро ты узнать правду, Гарри Д'Амур, — сказала старая демонесса. — Мы, Азил, тебя отплавить.

Она указала скрюченным пальцем в сторону берега — там трудилась команда демонов с анатомией ещё причудливей, чем у антуража старухи; они как раз вытягивали на берег три красивейше сработанных резных судна.

— Лодки? — удивился Гарри. — Для нас?

— Азил помочь свидетель свидетельствовать. Чёрный Нутром приказать.

— Этот сраный день становится всё чудесатей и чудесатей.

21

Азил помогли Разорителям спуститься к воде. Гарри увидел, что каждая лодка могла вместить, самое меньшее, с десяток людей. Они с друзьями сгрудились вместе. Пока старая демонесса вещала, Гарри понял, что его беспокоят земные идиомы — точнее, их применение к инфернальным реалиям. К примеру, кому это в Аду могла понадобиться ледяная вода?[41] Тут же можно задницу отморозить!

— Одна лодка для Спасатели, — говорила демонесса. — На случай, если ярость озера опрокинуть лодка, понимать?

— Да на воде ни волны, ни ряби, — нахмурилась Лана.

— Ку’ото, — ответила демонесса.

— Gesundheit[42], — сказал Дейл.

— Ладно. А другие лодки для чего? — Гарри кивнул на второе судно.

В него грузилось целых девять пассажиров. Все — демоны. Четверо из них были всего лишь подростками. Их разбили на пары и отвели на нос лодки. Они стали в два ряда, опустились на колени и склонили головы. Сзади к ним подошёл Азил куда постарше — мужского пола и куда старше главенствующей демонессы. Он тоже стал на колени и опустил голову. Четвёрка сильных, молодых демонов взялась за вёсла.

— А-а, — протянула старуха, по-кошачьи подёргивая хвостом. — Мы не без надежда. Но если кровь литься, быть их кровь.

— О чём она, о жертвоприношении? — переспросила Лана. — Я в этом не участвую.

— Гарри Д’Амур. Свидетель. Азил помочь. Пожалуйста. Если Гарри Д’Амур вернуться живым, Азил вести к черветочина.

— Не без надежды? Черви? Кровь? Ты, блять, о чём вообще?

— Чёрный Нутром ждать.

Толпой демонов прокатился благоговейный шепот.

— Да-да, Чёрный Нутром. Единственное из всей вашей болтовни, в чём есть хоть какой-то смысл. Норма была при нём?

Азил смолкли. Гарри бросил взгляд на друзей, затем посмотрел на демонов и повторил свой вопрос.

— Норма. Женщина. Слепая. Человек. Старая. Ну?

И опять его расспросы встретили озадаченной тишиной.

— Гарри, — Лана коснулась его руки, — пошли. Они ничего не знают.

Но Д’Амур решил надавить на Азил ещё один, последний раз.

— Чёрный Нутром. Может, он говорил обо мне что-то ещё? Кроме того, что я — его свидетель? Оставил какое-то послание?

— A-а, послание! — оживилась старая демонесса. — Да! Да! Чёрный Нутром говорить послание. Чёрный Нутром говорить: «Д’Амура на лодку…» — она указала на берег, — «… иначе Без Глаз уснуть навсегда».

Гарри услышал то, что хотел.

— Ну, хорошо, мы не заставим себя ждать, — сказал он и направился к лодкам.

— Гарольд, ты уверен? — спросил Кез.

— Ты же слышал, что сказала карга. «Без Глаз». Это Норма. И «уснуть навсегда», — говорил Гарри, взбираясь на борт средней лодки, — думаю, здесь можно обойтись без объяснений.

Остальные Разорители молча взошли на борт следом за Д’Амуром, и всего за пару ритмичных взмахов весел три судна уже скользили по чёрной глади необъятного озера. Гарри оглянулся через плечо: пляж превратился в мерцающую, светлую полоску, и она уменьшалась с каждым взмахом весел. Д'Амур смотрел, пока оставшуюся на берегу старую демонессу не поглотил горизонт, оставив детектива и его спутников посреди сверхъестественно спокойных вод Адского Озера.

За этим последовал период любопытного умиротворения. Единственными слышимыми звуками были плеск весел — хлюп, плюх, хлюп, плюх — и мягкое шуршание лодок, льнущих вперед по кристально чистым водам. Гарри напряженно всматривался во тьму, пытаясь разглядеть их цель. Над озером довлел грозовой вал колоссальных размеров. По крайней мере, так подсказали Д'Амуру его глаза. Однако уже в следующий миг тучи показались ему вовсе не тучами, а зданием, стремившимся ввысь с такой дерзостью, что верхние его шпили едва не упирались в каменный небосвод. Но стоило его глазам распознать очертания постройки, как она растворилась, превратившись в ничто — в пустоту. Наконец Гарри обернулся к друзьям:

— Так что у нас на конце радуги? Есть какие-либо догадки?

— Святилище, — отозвался один из гребцов.

— Кому? Чему?

Второй гребец внезапно обеспокоился и, подняв палец к губам, шикнул на товарища.

В следующий миг все четыре демона выдернули весла из воды. Лодка бесшумно скользила по мирной воде, и в тишине Гарри понял озабоченность демона: он расслышал медленный, болезненный скрежет огромных колёс — казалось, будто заработал некий, многие столетия хранивший безмолвие механизм, и теперь его шестерни отряхивали сон и приводили в движение древнее гигантское тело. Установить источник шума было невозможно. Казалось, он исходил отовсюду одновременно.

— Ку'ото… — прошептал Гарри.

Гребец молча кивнул и указал пальцем на воду.

Гарри перегнулся через край лодки, прижмурился и почувствовал, как у него свело внутренности: не мигая смотрел он, как в чистых водах извивается пульсирующее тело гиганта. Д’Амур не стал себе врать, будто догадывается о размерах или форме существа. Никогда он не видывал подобных обитателей водных глубин. Оно напоминало огромную многоножку, и сквозь прозрачный панцирь виднелись его узловатые внутренности.

И тут чудовище повернуло к Д'Амуру своё лицо и посмотрело прямо на него. Голову чудища покрывали её такие же хитиновые пластины, что и его тело, только абсолютно непрозрачные. Гарри почудилось, что эта чешуйчатая, лишенная эмоций тварь вперила свой взгляд прямо в его глаза. Наконец, насмотревшись на человека, левиафан развёл в стороны лицевые пластины и явил свою истинную физиономию.

Лицо чудовища было около тридцати футов от макушки до подбородка, и даже в такой огромной морде явно угадывалась человечность. Вертикальные прорези, сфокусированные на Д’Амуре, окольцовывал молочного цвета белок, и сами глаза сидели в глубоких глазницах. Плоский нос зиял дыхательными отверстиями и мало чем отличался от рыла летучей мыши, однако рот был вполне людским. Даже сейчас губы твари кривились в подобии улыбки, открывая два ряда тонких, ядовитых зубов голубого оттенка. Не переставая улыбаться, оно распахнуло зрачки, да так широко, что белки спрятались глубоко под веки чудовища, оставив в глазах одну черноту. Не сводя взгляд с Гарри, тварь начала подыматься: телом прокатывались перистальтические волны, и мириады лап загребали воду, устремляя исполинское, словно бесконечное тело к поверхности. Д’Амур наблюдал за зверем, бросая ему молчаливый вызов.

Пока левиафан плыл к поверхности, Гарри понял, как он обманулся насчёт глубины озера. Никогда раньше ему не приходилось всматриваться в толщи столь чистой воды, посему он предположил, что Ку’ото находился относительно близко к поверхности. Он ошибся. Озеро было глубоким, очень глубоким, и Гарри не мог оценить истинные размеры устремившегося к его лодке чудовища. Верхние два сегмента левиафана были величиной с голубого кита, но, вопреки габаритам, плыл Ку’ото с невероятной грацией — движения его конечностей, волнообразные взмахи тела очаровывали.

Из транса Гарри выдернул голос Кеза:

— Ёб. Не могу я на это смотреть.

— Тс-с, — шикнул Дейл.

— Боже милостивый, неужели это всё взаправду? — пробормотала Лана.

Гарри поднял голову и с удивлением обнаружил, что речь шла не о Ку’ото. Они до сих пор не подозревали о титаническом существе под их крошечной лодкой. Вместо этого они прикипели взглядами к первому судну: старик, сидевший позади молодых Азил, поднялся с колен, а юноши уже стояли, запрокинув головы и оголив шеи.

— Яз Нат, их. Ку’ото, рих, — проговорил старейшина.

Лезвие вспороло нежную плоть первого юнца, и молодого демона тут же предали воде. Благодаря грузилам на его ногах, он быстро пошел ко дну. Кровь била с точных разрезов пульсирующими потоками и клубилась вокруг тела алыми разводами. Как только он упал за борт, гребцы налегли на вёсла, и лодки ринулись вперёд с удвоенной скоростью.

Молодой демон из последних сил старался сделать последний вдох, но захлёбывался собственной кровью. От этого зрелища Гарри стало дурно, и в его разум прокрались воспоминания о злополучной ночи, когда лишился напарника: Шмаря зовёт на помощь, а он просто смотрит. Тогда в Нью-Йорке произошло убийство. Творившееся же на его глазах было жертвоприношением, но Гарри задумался, различают ли демоны эти два понятия.

— Ребята, смотрите вперёд, — сказал Гарри, и вернулся взглядом к плывущему под ними левиафану. — Это не наше дело.

Турбулентность вокруг лодки становилась всё более порывчатой, и когда они проплывали над чудищем, сквозь кровавую воду Гарри увидел, как колоссальная тварь распахнула свой зев и всосала труп юного демона.

— Твою дивизию, — выдохнула Лана.

— Я же просил смотреть вперёд, — сказал Гарри.

— Что такое? — встрепенулся Дейл.

— Фигня в том, — отозвалась Лана, — что как только я скажу «не смотри вниз», ты…

— О, Боже правый, — охнул Дейл.

— Вот именно, — кивнула Лана. — Голосую за то, чтобы вернуться.

— Поддерживаю, — сказал Дейл.

Вниз не смотрел только Кез. Он сидел с закрытыми глазами и дрожал — очевидно, не просто от холодной погоды.

— Я уже насмотрелся, — сказал он. — И я знаю, что повидать предстоит ещё много всякого. Так что если вы не против, эту ерунду я попросту пережду.

Дейл взял Кеза за руку и стиснул её. Гарри поднял глаза и увидел, что они уже почти у цели — противоположный берег озера был уже совсем близко. Они проплыли ещё немного, а затем гребцы выпрыгнули из лодки и быстренько вытащили её на каменистый берег. У них были все причины спешить: озеро неистовствовало — оно бугрилось, пузырилось и бурлило, потревоженное извивающимся телом Ку’ото. Пенистая волна опрокинула вторую лодку, и все её пассажиры попадали в буйные воды. Гарри бросился в средоточие этого хаоса и вытянул на берег нескольких Азил. Не успели все демоны выбраться на сушу, как появилась третья лодка: она неслась вперед на гребне мощной волны, и её буквально вышвырнуло на сушу. Все, за исключением принесённого в жертву юноши, добрались до противоположного берега без каких-либо увечий. Нетвёрдой походкой Гарри отошел от остальных и взобрался повыше, дабы взглянуть, что же, как он выразился, лежит на этом конце радуги. От увиденного у него едва не подкосились ноги.

Высившаяся перед ним башня была размеров таких колоссальных, что разум Гарри отказывался осознать её размеры. Изваяние вздымалось к таким невообразимым высотам, что было не рассмотреть, где заканчивается этот небоскрёб, а где начинается само небо. Вне всяких сомнений, это было творение Люцифера. Начиная от невероятной детализации каменных ступеней, на которых как раз стоял Д'Амур, и заканчивая наивысшими шпилями необъятного количества (человеческий мозг попросту не мог сосчитать их множество), — всё это было делом рук Дьявола. Зрелище наполнило Гарри ужасом и, в равной степени, благоговейным трепетом.

Гарри не очень разбирался в архитектуре, но знал достаточно, чтобы сразу понять — перед ним творение, вдохновившее целый архитектурный стиль в мире живых. Путешествуя по Европе, он побывал в некоторых из этих готических творений: в барселонском Соборе Святого Креста и Святой Евлалии, в Соборе Бордо и, конечно же, в Шартрском соборе, где он однажды нашёл убежище после того, как прикончил демона на ослеплённых метелью улицах — тот заманивал к себе детей с помощью исковерканных считалочек.

Какими бы амбициозными и вычурными ни были земные постройки, ни одна из них не могла сравниться с этим громадным сооружением. Контрафорс на контрафорсе, шпиль на шпиле — собор стремился ввысь с высокомерием, о котором могло помыслить лишь существо с невероятной самоуверенностью. Не говоря уже о том, чтобы воплотить эти фантазии в жизнь.

Гарри вспомнил об огромных, изъеденных возрастом механизмах, усеивавших их путь к этому месту. Он ошибся — то были останки не боевых машин, а обломки механизмов, построенных для добычи камней и последующей их транспортировки к каменщикам, которые обрабатывали их до полной готовности — готовности занять своё место в колоссальном творении Владыки Ада.

Но даже для существа с силами павшего ангела постройка такого собора была нелёгкой задачей. Превращение небесных воинов, изгнанных вместе с ним, равно как и последующих инфернальных поколений, рождённых в результате совращений да изнасилований земных тварей, в каменщиков, зодчих фундаментов и башен, необходимых для постройки этого здания, должно было довести разум и амбиции Люцифера до предела их возможностей. Но каким-то образом у него всё получилось.

— Кто-нибудь из вас слыхал о разорении Ада? — нарушил молчание Дейл.

Никто не ответил.

— Оно также известно, как сошествие Христа в Ад, — объяснил он. — Где-то между распятием и Воскрешением Иисус спустился в Преисподнюю и освободил множество проклятых душ. Затем он вернулся на Землю и разорвал смертные путы. Вроде как это была первая и последняя амнистия в Аду.

— Если это так… а случались здесь вещи и куда странней… значит, отсюда есть выход.

— Deus ex Inferis? — переспросил Гарри. — Пройти по его стопам будет непросто[43].

Книга третья

Гореносная звезда

Никто из нас не слышал эту историю в подаче Дьявола, ведь всю книгу написал Бог.

Анатоль Франс[44]

1

Д'Амур предложил всем разделиться и поискать вход в собор. Лана с Дейлом в компании нескольких демонов направились в одну сторону, а Гарри с Кезом двинулись в другую. Д'Амур шёл вдоль ближней к озеру стены, и ему подумалось, что если в мире что-то и взывало к творцу своего зодчего «Посмотри, что создал я, Отец! Ты горд ли ты мной?», то это собор Люцифера. Гарри предположил, что мольба осталась без ответа.

Осматривая постройку в поисках какого-либо входа, он заметил, как спокойствие водной глади потревожил Ку’ото — словно в напоминание о своём присутствии, чудовище перевернулось, махнув над поверхностью озера одной из сегментированных лап. Гарри перевёл внимание с озера на собор и пошел к фасаду здания. Кез тенью следовал за ним.

— Вот гадство, — сказал Гарри, обернувшись к Кезу. — С этой стороны дверей нет.

— Да, я тоже ничего не вижу, — возразил Кез. — Но мы оба знаем, что это ещё ничего не значит.

— Ну ты мудрец, Кез.

— Гарольд, не подтрунивай. Вот придёшь набивать новую татуировку, а моя рука возьмёт да дрогнет.

— Кез, дружище, ты мне лучше вот что скажи: зачем вбухивать во что-то столько труда и никому потом не показывать?

Кез взглянул на богомерзкую постройку и пожал плечами.

— Хотелось бы знать.

— Ага, — отозвался Гарри, рассматривая шпили собора. — Может, проход где-то там. Согласно логике, царящей в этом богом забытом месте, это было бы…

— Д'Амур! Д'Амур!

— Это Лана, — сказал Кез.

— Да, вижу, — кивнул Гарри.

Лана бежала к ним.

— В чём дело? — крикнул ей Д'Амур.

Лана ответила односложно:

— Дверь!

Вход в собор находился в заднем фасаде здания, а сами двери возвышались на пятнадцать футов[45] и были сработаны из тёмной, изъеденной невзгодами древесиной, из которой торчали ряды железных пирамидок — шляпки вколоченных гвоздей. Одна из створок была приоткрыта, однако внутри царил таинственный мрак, полностью скрывавший убранство святилища.

— Дело только во мне, или у кого-то ещё волосы на голове шевелятся? — спросила Лана.

— Ещё как шевелятся, — кивнул Гарри.

Он боялся, что татуировки могли ошалеть от царившей вокруг опасности и перестать работать. Однако стоя у портала великанских размеров и блуждая взглядом по узорчатым аркам, он почувствовал, как татуировки яростно содрогнулись. И всё же их предупреждение было не в силах что-либо изменить — Гарри искал дверь не для того, чтобы остановиться на пороге.

— Хорошо, — сказал он, — чтобы не было непоняток: не стоит геройствовать. Героев здесь не бывает — есть лишь мёртвые и не мёртвые. Ясно?

— А что, если умрёшь в Аду? — поинтересовался Дейл, всматриваясь в щель между дверьми.

— Узнаешь — поделись, — сказал Гарри.

С этими словами он вошёл в собор Люцифера. Он сделал шага четыре и замер в ожидании, пока привыкнут глаза — ему хотелось посмотреть, что собой представляет интерьер. Наконец, тьма отступила, и убранство святилища открылось ему. Этот вид заполнил всё поле его зрения — от пола до сводчатых потолков, удерживаемых колоннами таких размеров, что и мамонтовое дерево рядом с ним показалось бы кустиком, — но Д'Амур не мог до конца понять, что же показывают ему его глаза.

Всё, что не имело первостепенной важности для целостности постройки, — каменная кладка, титанические колонны, ребристые своды и витиеватая резьба — казалось призрачным, и благодаря их прозрачности Д'Амур мог видеть все смежные помещения. Весь интерьер полнился трудами сотен амбициозных мастеров, чьи свершения отрицали любые законы физики. От пола вздымалось с полтысячи тощих, костлявых башен, которые терялись в хитросплетении железных прутьев под потолком. А ещё лестницы: одни тянулись прямо вверх, а другие виляли зигзагами лестничных маршей, подвешенных между колоннами. Но стоило Гарри похвалить себя за то, что он, наконец, начал немного понимать архитектуру собора, как здание выкидывало новый умопомрачительный сюрприз. Кое-где виднелись подобия строительных подмостей, которые словно оказались во власти тауматургических пауков, и те наплели огромных, вертикальных сетей, стремившихся к элегантности, но то и дело низвергавшихся в хаос — они завивались бесконечными спиралями лестниц и щетинились копьевидными колючками. И по всему этому фантасмагорическому интерьеру двигались огромные, удивительные машины: формой они напоминали кристаллические человеческие скелеты в прозрачных оболочках, и они без остановки курсировали по коридорам, передвигаясь как в величественных процессиях, так в гордом одиночестве.

Собор кишел этими изысками и приспособлениями, и лишь усугублял царившую в нём таинственность. Гарри просто стоял и смотрел. Он был одновременно и пленён, и несколько разочарован — это никак не совпадало с его ожиданиями. Его столкновения с Адом всегда имели материальный характер. Душа демона (если у демонов вообще были души) знала природу физического бытия: его отягощали сладострастие, прожорливость и гонка за ощущениями. Гарри всегда считал, что если он когда-либо столкнётся с Дьяволом, он столкнётся и с воплощением этой философии. Он всегда думал, что Сатана восседает в средоточии плотских излишеств. Однако в представших перед ним огромных, шепчущих силуэтах Д’Амур не увидел и намёка на очаг разврата, напротив — зрелище было умиротворяющим и по-своему прекрасным. Где здесь, в мире вуалей и грёз, нашлось место Дьяволу? У Гарри это в голове не укладывалось.

— Гарольд?

Голос Кеза. Он вернул Д'Амура к реальности. Гарри оторвал взгляд от машин, опустил голову и понял, что все смотрят на него.

— Пардон? — переспросил он.

— Ты услышал хоть что-то, что я сказал?

С секунду он изумлённо таращился на друзей, пытаясь подобрать слова в ответ, но не справился и отрицательно покачал головой.

— Не теряйся, о'кей? Ты нам нужен, — Кез попытался улыбнуться.

— Да отвянь ты. Со мной порядок. Просто… я ожидал чего-то другого.

— О'кей. Просто проверяю. Кажется, Дейл нашёл ход в подвал.

Как по сигналу, за спиной Гарри из-под земли высунулась голова Дейла.

— Они определённо пошли этой дорогой, — сказал Дейл. — Я до сих пор чую их. Опять прыжок в неизвестность. Ну, что поделать… вперёд! Если не мы — то кто?

— Сказал, как Боженька, — кивнул Гарри и пошел к Дейлу. — Держись, Норма. Мы уже совсем рядом.

Сперва Д'Амуру показалось, что его товарищ левитировал, но когда он пересёк огромное фойе и подошёл ближе, то понял, что Дейл стоит на призрачно-прозрачной лестнице. Очевидно, ступеньки легко выдерживали вес человека, но Гарри никак не мог решиться. Наконец, он потрогал едва различимую лестницу носком ботинка, затем топнул, проверяя её на прочность, и, убедившись в её непоколебимости, начал спускаться вниз.

2

— Наконец-то встречусь со своим Королём, — выдохнул Жрец Ада.

Обращался он к Норме. Вместе с отрядом солдат они стояли в вестибюле на нижнем этаже Люциферовой башни.

— Ничто уже не будет, как прежде, — он обернулся к воинам. — Ваша обязанность — ждать здесь до тех пор, пока вам не прикажут обратное.

— Да, милорд, — ответили они в унисон, с явной дрожью в голосах.

Киновит повернулся к ним спиной и воззрился на дверь. Как и всё остальное в этом экстравагантном соборе, дверь украшал орнамент: мастер вырезал на деревянной поверхности сотни строчек с иероглифами, не знакомых даже Жрецу.

Киновит изучил все языки, — даже семиотику тварей, чье присутствие в Преисподней едва замечалось, не говоря уже о земном мире, — потому даже по беглому взгляду на письмена ему стало понятно, что доселе он ничего подобного не встречал. Урок был ясен: сколько бы знаний он ни поглотил в подготовке к встрече с Любимым Ангелом Божьим, полной готовности ему никогда не достичь. Даже переваренных и усвоенных вместилищ всех когда-либо существовавших библиотек было недостаточно.

Киновит тихо выдохнул, и его лицо приняло смиренное выражение, казавшееся совершенно чуждым его внешности. Он был не из раболепных тварей. Однако за все эти годы он услышал немало рассказов о том, как легко вызвать гнев Дьявола. Эту ошибку он повторять не собирался. Не теперь.

С окаменевшим лицом он взялся за дверную ручку и повернул её. Дверь отозвалась тут же, но не открывшись: по миниатюрным рядам тайных письмен пробежал огонёк. То тут, то там загорались и гасли глифы. Жрец Ада решил, что на его глазах вершилась расшифровка некоего кода — буквы предавались жертвенному огню по законам, чьи принципы были вне его понимания. Сканирование строчек продолжалось до самого низа двери и резко оборвалось на последнем символе.

С трудом сдерживая нетерпение, Киновит ждал. Секунды шли, превращались в минуты. Дверь не двигалась. Жрецу Ада редко не было, что сказать (равно как и сделать), однако на этот раз он действительно озадачился. Призрачные картины событий, приведших его в это место, возникли и выстроились пред его внутренним взором во всей окровавленной красе: колдуны в своих пентхаусах и тайных убежищах, изрыгавшие проклятия, пока киновитские крюки рвали их плоть и сгибали кости под углами, не предусмотренными природой. Практически все расстались со всеми секретами ради быстрой смерти за своё послушание.

Ещё он увидал запятнанные, пожелтевшие страницы редчайших книг по магии — книг, содержавших описания всевозможных законов, иерархий, призывных и защитных ритуалов; книг, заученных им на память; книг, преданных огню, как только он с ними закончил, дабы их знаниями располагал лишь один владелец.

И всё это время — убивая, поглощая, двигаясь дальше — он лелеял мысль о том, каково будет изучить, наконец, всё, что только можно, и почувствовать себя готовым к встрече с Падшим, каково будет присягнуть на верность его Величеству. Но вот он здесь преисполненный знаниями и амбициями, пропитанный убийством с головы до пят, а дверь отказывается распахнуться.

Ярость вскипела в нём, и он поднял руки, даже не отдавая себе в этом отчёта, а из его глотки вырвался звук, в котором слышались предсмертные вопли всех умерщвлённых ради того, чтобы он мог добраться до этого места. Воздетые кверху руки сжались в кулаки и обрушились на замысловатую, непостижимую дверь, неся в том ударе неумолимую силу знания, стремившегося к божественным высотам. Звук, с которыми они опустились на дверь, был не ударом плоти о дерево — то был грохот сейсмических масштабов, от которого стены и пол покрылись трещинами, а с потолка посыпались мраморные плиты. Однако стражники не ослушались приказания повелителя. Они не сходили с места, отбиваясь от камней и круша плиты, которые могли причинить вред их слепой подопечной.

— Что происходит? — спросила Норма.

Прежде, чем кто-либо из солдат успел ей ответить, кулаки Жреца опустились на дверь во второй раз, и сила удара лишь усугубила повреждения, учинённые первым. В полу образовалась трещина шириной в ярд — она пересекала вестибюль от левого нижнего угла дверей до лестницы и продолжила взбираться по ступенькам, петляя от стены к стене. Киновит не обернулся, чтобы оценить нанесённый ущерб, ведь дверь всё ещё насмехалась над ним. На миг он замер, разглядывая деревянную поверхность в поисках хотя бы малейшей царапины или трещины — любого свидетельства, что его атака взымает хоть какое-то действие. Проклятая дверь была невредима.

Он приложился к ней плечом, и его члены разбухли от переполнявшего его бешенства. Сановное облачение киновита загрубело и потеряло эластичность от крови, пролитой в бессчётных комнатах, в которых он искушал и пытал хранителей необходимых ему знаний, и теперь одежды рвались. В тех местах, где они были сшиты с плотью демона, сотрясавшая его ярость открыла новые раны. Кровь Жреца заструилась по заскорузлым складкам его наряда.

Он подставил руки под алые ручейки, однако кровь текла медленно, неподобающе медленно, и он впился ногтями в участки на своей груди, где виднелись освежеванные мускулы, — в раны, которым не позволяли затянуться щепетильным скоблением их поверхности. Затем киновит отвернул обрывки кожи и плоти, снял с пояса два ножа с короткими лезвиями (эти инструменты он берёг для тщательной работы над особо непокорными личностями) и впервые за всё своё существование использовал их на себе: лезвием в форме крюка он резал вены, прямой же клинок просто загонял в кости с мускулами, тянул его вверх, затем выдергивал и наносил себе новый порез. Кровь хлынула из его тела; из вен било ключом. Киновит поднял алые кулаки и грохнул ими о дверь — так же, как и в первый раз. Кровь запустила новое, сверхбыстрое сканирование строчек с крохотными иероглифами, и казалось, что они все горят.

Однако Жрец Ада не стал любоваться этим откликом. Питаемый гневом, он безостановочно бил по двери — кровь брызгала из его груди, орошая его руки, а демон всё колотил по упёртому дереву. А затем послышался звук, подобный шороху разом ожившей тысячи подшипников.

Внезапно киновит остановился и впервые заметил, что огненные глифы начали двигаться и вращались, а их свечение разгоралось всё ярче. Он глянул вниз и увидел, что алые лужи у его ног тоже пришли в движение: вопреки законам гравитации, кровь вытягивалась в ручьи и тянулась к двери. От нижнего правого угла и справа налево нечитаемый текст воспламенился: глифы вспыхивали белым полымем и перегорали — один за другим, пока не испепелялась целая строка, и огонь бежал дальше, справа налево, снова и снова. Скорость всё нарастала, и третья строчка сгорела в два раза быстрей первой, а шестая — вдвое быстрее третьей.

Дверь отворялась.

Демон знал, что ещё полминуты, и ему откроются покои Люцифера. Он уже чувствовал, как его лицо и тело омывают волны холодного воздуха. Носовые пазухи пронзил горький аромат. Киновит задумался, не огласить ли своё присутствие, но в голову ему не приходило ничего достойного столь судьбоносной минуты, и он решил не сотрясать воздух зря. Жрец Ада не сомневался, что силы, ждавшие его внутри, и так всё знали о визитёре. Он решил, что лучше сохранить уважительное молчание и говорить, только если к нему обратятся.

Вспыхнула и погасла последняя строчка, и дверь отворилась полностью. Киновит ждал, затаив дыхание, рассчитывая на приглашение войти, но в ответ не слышалось ни звука. Спустя какое-то время демон взял инициативу на себя, переступил порог и вошёл в зал.

Первым делом он заметил, что источники света находились у пола: из вмонтированных в мрамор невидимых подсвечников вырывались тысячи огоньков высотой в палец, и все они горели могильным холодом. Их свет иллюминировал зал, который ничем не напоминал ни выспренный фасад собора, ни преисполненный недоделанными вещами интерьер.

Жрец увидел, что в ширину это помещение было почти таким же, как и сам собор. Глубина же его являлась полной загадкой. Пространство занимали поршни со шкивами да цилиндры с коленчатыми валами, и вся эта машинерия громоздилась под потолком в сложных, гудящих соцветиях, спускавшихся вниз к механизмам, некогда пребывавшим в исступлённом движении. Это оборудование размещалось вокруг в порядке, подобном византийским узорам, и блокировали поле зрения киновита — он не мог определить истинный размер зала.

Детали всё еще сияли чистотой — так, словно их регулярно начищали. Однако следов недавнего использования устройств не находилось. Поршни были отполированы, но не смазаны, а пол под таинственными, опутанными трубами механизмами, — сух. Мрамор не пятнала ни единая капля жидкости, которая могла бы просочиться сквозь неплотно завинченное сочленение или же через трещину в одном из резервуаров из стекла и железа (каждый был размером со свернувшегося калачиком человека) — эти сосуды являлись частью конструкции нескольких механизмов и казались элементами некой древней астролябии. Вместе они напоминали мёрзлых спутников мёртвого солнца.

Для Жреца Ада их назначение было таким же непостижимым, как и строчки иероглифов на двери. Но не ему в этом разбираться. Он просто шёл вперёд, продвигаясь от меньших деталей к большим — киновит решил, что раз механизмы увеличиваются, возрастает и их значимость. Этот принцип таил в себе лишь одну проблему: чем дальше он отходил от дверей, чем ближе (по его мнению) он подбирался к создателю этой молчаливой машинерии, тем чаще ему попадались механизмы столь огромные, что их громады полностью перекрывали ему ход — пять раз ему приходилось искать обход, и когда лаз обнаруживался, демон значительно отклонялся от намеченного маршрута. Киновит понял, что попал в лабиринт и накрепко запутался в его хитросплетении. Но об обратной дороге он даже не помышлял — позади не осталось ни витальности, ни удовольствия, способных прельстить его своим вкусом. Всю свою жизнь он шёл к этому лабиринту и существу, которое ждало его в сердцевине собора.

Взглянув наверх, он увидел, что в мраморе вырезали отверстия замысловатых форм — благодаря им открывался доступ к трубам, сконструированные таким хитрым образом, что со стороны они напоминали клубок спящих змей. Жрец заметил, что капилляры стеклянных сфер соединялись короткими трубочками толщиной с мизинец — они свисали с потолка сотнями нитей, по пути к полу лениво сплетаясь в подобие канатов и верёвок. Эти красивые, блестящие фасады ничем не выдавали назначение самих устройств. Киновит оказался в мире, воплощённом разумом настолько более совершенным, что демон мог лишь надеяться уловить хоть толику, хоть проблеск царившей здесь тайны.

Жрец замер на миг, дабы насладиться внезапно нахлынувшим удовольствием. Его повелитель был неподалёку. Он чувствовал это мозгом костей и кончиками пальцев. Демон ещё раз поднял глаза и присмотрелся к тому, как спускались трубы от вспомогательных двигателей. Эти моторы находились на верхних ярусах собора, а тянувшиеся от них шланги и усеянные выпуклостями трубы собирались воедино в десяти ярдах от места, где стоял киновит.

Усвой он то крайне упрямое заклинание, позволявшее невредимо проходить сквозь твёрдые тела, он бы отправился прямиком к месту схождения труб, ведь, несомненно, именно там дожидался его хозяин собора — дожидался и наблюдал за вторженцем, чтобы понять, способен ли новоприбывший пробраться в сердце безмолвных двигателей, достоин ли он аудиенции с Утренней Звездой. Что произойдёт, когда он, наконец, окажется у трона своего повелителя? Запустит ли эти огромные двигатели слово, которое прошепчет их творец? Вознаградит ли он киновита за упорство и безжалостность, явит ли слуге своему шедевр Дьявола в работе?

Жрец Ада зафиксировал взгляд на свившихся воедино артериях и, ускорив шаг, двинулся к месту, над которым зависло их сплетение. Поворот, ещё один поворот, и ещё один… Даже теперь, когда он был так близок, лабиринт пытался одурачить его, и дразнил изгибами пути, как вдруг киновит завернул за последний угол и понял, что его путешествие закончилось.

3

Гарри сошел с последней ступеньки и увидел результат киновитовых трудов — обломки дверей в Люциферов бункер. Вскоре к нему присоединилась Лана, и следом за ней в вестибюль спустились Дейл и Кез. Им открылось одинаковое зрелище: в двадцати футах от них лежала куча огромных мраморных обломков. Во все стороны тянулись широкие трещины, и некоторые разломы оказались такими сильными, что их зигзаги петляли даже под ногами усталых путников.

— Что за хуйня здесь стряслась? — спросил Гарри.

В ответ на его слова из глубины вестибюля послышался обеспокоенный голос:

— Гарри? Это ты?

— Норма! — крикнул Д'Амур.

— Норма! — расплылся в улыбке Кез. — Господи Боже, дорогая моя! Где ты?

Норма возникла в проходе. Чтобы не упасть, она вцепилась за дверной косяк.

— О, зори ясные! — воскликнула она. — Это вы! Я не верила своим ушам, но это правда вы!

Гарри замер, увидев, в каком она состоянии. Пускай заклинания Феликссона утолили боль, тело они не излечили — Норму покрывали тёмные синяки и кровоточащие раны.

— Господи Исусе! Это он так с тобой? Да я его, блять…

— Гарри, обними же меня, дубина.

Он заключил старую подругу в объятия.

— Мы вытащим тебя отсюда. А где Иголка?

Из пыльных теней позади Нормы вышли самые высокие и мощные демоны, каких Гарри когда-либо видел — солдаты Ада. Он потянулся за пистолетом. Кез, Дейл и Лана, в равной степени встревоженные появлением массивных стражей, также принялись нашаривать оружие.

— Норма! — крикнул Гарри. — Сзади!

— Гарри Д’Амур. Не смей даже прикасаться к своей пушке, — нахмурилась она. — Они несли меня, охраняли… Если бы не они, мы бы больше никогда не увиделись. О драке и речи быть не может. Я запрещаю. Слышишь меня?

— Норма-а… — протянул Гарри.

В его произношении читалось явное недовольство сложившейся ситуацией.

— Гарри, я серьёзно, — сказала она и махнула рукой к самому крупному из демонов, приглашая его подойти поближе. — Нотчи. Это о нём я тебе рассказывала, — она повернулась к Гарри. — Гарри, это Нотчи.

Нотчи распрямил плечи. Гарри прикусил губу и снял палец с курка — пистолет так и остался в кобуре. Он ткнул пальцем на демона-гиганта:

— Просто, чтоб ты знал: если бы она не попросила, ты был бы уже не жилец.

Демоны бездвижно стояли на месте. Нотчи хрустнул пальцами, и кости в его массивных руках треснули так громко, что по вестибюлю прокатилось эхо.

— О'кей, — сказал Гарри, обернувшись к своим товарищам. — Проследите за тем, чтобы Норма выбралась отсюда в целости и сохранности.

— Никуда она не пойдёт, — послышался голос Нотчи.

Гарри обернулся к солдату, вперил в него глаза и заговорил, обращаясь при этом к Норме:

— Норма, ты же сказала, что эти парни — командные игроки. Без тебя мы не уйдём. Так что скажи-ка этой сраной горе отвалить, иначе мы эту сраную гору подвинем.

— Не стоит мне угрожать, — предупредил демон. — У меня приказ от повелителя. Солдат свой пост не бросает.

Норма повернулась к Нотчи и взяла его за бугристую, оплетённую венами руку.

— Мне нужно идти. Спасибо, что берёг меня. Спасибо вам всем. Но ваш повелитель приказал оставаться здесь вам, а не мне.

Остальные солдаты попытались возразить, но попыткой всё и закончилось: как только Норма закрыла глаза, они заснули мёртвым сном.

— Норма! Хренасе! — воскликнул Кез. — Я даже не знал, что ты так умеешь.

— У старушки всё ещё осталось несколько козырей, — сказала Норма. — Правда, мне бы очень хотелось, чтобы они сработали и на их владыке — тогда бы этот балаган сразу закончился. Но сил у него — дай Бог.

— Где он? — спросил Гарри.

Норма повернулась к дверям и грациозным жестом указала туда, где скрылся Жрец Ада.

— Ясно, — кивнул Гарри. — Норма, пойдёшь с Кезом, Ланой и Дейлом.

— Гарри, не стоит. Идём вместе.

— Не могу.

— Гарольд, ты что, серьёзно? — удивился Кез. — Да забудь ты о нём. Валим отсюда на хрен.

Гарри вглядывался в глубь зала Люцифера.

— Я должен это увидеть, — сказал он.

— Нет, ты должен посмотреть, — покачал головой Дейл.

— Да идите же вы, — махнул им Гарри. — Со мной всё будет в порядке.

Норма поцеловала Гарри в щеку, а затем обернулась к Разорителям, и те сразу же повели её к лестнице.

— И чтоб вернулся, блять, — сказал Кез.

— Вернёшься — с тебя подробности! — крикнула Лана.

— Тут я пас, — поёжился Дейл. — Я на такие кошмары тут насмотрелся, что на две жизни хватит. Увидимся наверху, Гарри. Надеюсь, буквально, а не метафорично.

Гарри молча проводил друзей взглядом. Когда они скрылись из виду, он обернулся к разбитым дверям, набрал полную грудь воздуха и переступил порог зала, в котором его ждала встреча с самим Дьяволом.

Гарри погрузился в огромный техногенный лабиринт, занимавший весь подвал святилища. Его татуировки пульсировали и вели его в обход участков с потенциально смертельной машинерией. Он медленно петлял между инфернальных аппаратов, а со лба его градом катился пот. Дойдёт ли он до конца? Он не знал. Пока татуировки вели Гарри проходами этого механического кошмара, он задумался о другом. Вся эта чертовщина началась с того, как ему в руки попалась головоломка, простое изобретение скромного игрушечника. После этого его жизнь превратилась в череду загадок и лабиринтов — как материальных, так и умозрительных, но каждый из них был сложным до безумия.

Д'Амур надеялся, что после этого приключения (чем бы оно не закончилось) ему не придётся решать никаких головоломок — дай Бог, до конца жизни. Только ему это подумалось, как татуировки подсказали Гарри повернуть за угол — как оказалось, последний на его пути: он увидел киновита, и перед демоном на мраморном троне восседал сам Владыка Преисподней. Глаза Люцифера были открыты, но они ничего не видели.

— Мёртв, — проговорил Жрец. — Властитель Ада мёртв.

4

Гарри подошёл поближе. Он присмотрелся к бездвижному телу, и стало очевидно, что, несмотря на всю вычурную резьбу, трон Дьявола был не чем иным, как затейливым креслом смерти. Машинерия, которую он миновал по пути, соединялась с этим смертоносным троном. Всю комнату спроектировали для активации веера из лезвий — каждое было длиной с копьё, и установили их так, что их скопище по форме напоминало павлиний хвост. Эти клинки пронизали Дьявола слева, справа, снизу и вышли в идеальной симметрии.

Лезвия располагались очень близко друг к дружке, но безупречно продуманно — из одной только головы выходили семнадцать клинков, и сверкающие острия творили вокруг головы нимб, расходившийся лучами по семь-восемь дюймов. Кровь из семнадцати ран прочертила на лице Дьявола тёмные извилины и багряным пятном засохла в белёсых кудрях. Господи, как же красив он был: черты лица почти славянские — высокие скулы, орлиный нос, нетронутый морщинами лоб и губы, в чьих изгибах в одинаковой мере читались и чувственность, и безмятежность. Рот был слегка приоткрыт, как будто в миг, когда машина для самоубийства пронзила Люцифера своим арсеналом, он испустил последний вздох.

Зеркальные соцветия лезвий топорщились и по всему его телу. Они выходили из прорезей в мраморном троне, проникали в труп ангела и выходили с противоположной стороны. Острые наконечники копий окружали силуэт Люцифера сложными узорами, подобными символам королевской власти — даже в смерти он смотрелся величественно. Конечно же, эти многочисленные раны также пустили кровь, и она пропитала одежды некогда безупречной белизны, запятнав их огненно-пурпурными разводами.

— Сколько же времени… — проговорил Гарри.

— Этого не узнать, — ответил Жрец Ада. — Тысяча дней. Тысяча лет. Ангельская плоть неподвластна тлену.

— Ты знал?

— Нет.

— Я ждал встречи с…

— Обращённым внутрь разумом, веками поглощённым поисками божественного начала. Одним словом — с Гением.

— Да.

— Он видел Его, знал Его, был Его любимцем.

— Но потеря этого…

— Была свыше его сил. Я думал, что он будет искать отметину Творца внутри себя и, найдя её, утешится. Но взамен… вот это.

— К чему такое замысловатое самоубийство? — спросил Гарри и обвел подвал рукой.

— Господь — мстительный бог. Смертным приговором Люцифера была вечная жизнь. Он оказался вне досягаемости Смерти, однако всё же нашёл лазейку.

С этими словами Жрец Ада поднялся на помост, обошел трон сбоку, протянул руку и схватился за конец одного из копий, пронзавших труп Люцифера. Внезапно послышалось короткое перешёптывание бестелесных, таинственных голосов. Гарри посмотрел на киновита: тот всё держался за копье, бросая вызов защитному механизму, соединённому с лезвием кабелем толщиной в два дюйма, — он пришел в действие благодаря близости киновита к телу Дьявола. Даже в смерти Люцифер явно желал одиночества.

По телу Жреца пронеслись разряды энергии — его бросало из стороны в сторону. Киновит выдержал атаку, и голоса вновь зашлись криком, на этот раз вдесятеро пронзительней, и сила разрядов, ринувшихся из копья, возросла соразмерно. На этот раз Жрец не выстоял. Его отбросило назад, и он слетел с помоста, рухнув среди механических хитросплетений.

Однако он не покинул трон без сувенира. Демон так крепко держался за копье, что его выдернуло из трупа. И все же, когда демона отбросило, он потерял хватку, и лезвие упало всего в нескольких ярдах от Гарри. Детектив подошел поближе и, скривившись от боли в коленях, присел на корточки, чтобы рассмотреть вещь как следует. Он не мог сказать, что это за металл. Само вещество переливалось радужными цветами, и как только взор Д'Амура попался в их сети, он провалился в беспредельные пространства — казалось, будто низвергнутый ангел поймал и запечатал в копье отрезок бесконечности.

В тот миг огромные двигатели, коими полнился зал под собором, обрели для Гарри толику смысла. По пути к сердцевине лабиринта он заметил, что устройства имели на себе отпечатки великого множества магических систем — как знакомых ему, так и неизвестных: древние иконы первобытного волшебства на механизмах из белого золота, в формах которых безошибочно угадывались анатомические подробности детородных органов, мужских и женских; диаграммы, выгравированные на полированном серебре — если ему не изменяла память, они открывали двери там, где их не было… Естественно, Гарри заметил и другие отметины, бессчётное их число, и большую часть он видел лишь мельком. Он понял, что Люцифер усилил свой последний акт неповиновения, собрав воедино элементы всех чародейских практик, сотворённых человеком в погоне за откровениями, и стал собственным палачом, тем самым успешно избежав Воли Создателя.

Всё это пронеслось в голове Гарри за считаные секунды, и тем временем Жрец Ада поднялся с пола и с холодной грациозностью двинулся обратно к помосту. Киновит вытянул вперёд руки, и из глаз, ладоней и открытых ран на груди демона полилась искристая чернота, состоявшая из множества суетливых точек. Гарри неотрывно следил за его движениями, и заметил, как изменилось в последний момент лицо киновита — Жрец взобрался на помост одним мощным движением, и его физиономию исказила питавшая это ярость.

Он был существом, высоко ценившим своё достоинство, и удар, которым его так небрежно смахнули с трона, ущемил гордость демона. И вот теперь, презрев продемонстрированную мощь, он сразу потянулся к трону и без промедления повторил своё преступление, вытащив второе копьё. Это спровоцировало ещё один залп энергии, но на этот раз киновит был готов. Армия чёрных точек основательно разрасталась, они вихрем кружились вокруг демона. Вдруг они ринулись вверх и схлестнулись с силой, ударившей из трона, и помчали по ней роем голодных мух, пылким революционером, преображая поток энергии в нечто иное.

Жрец Ада уже брался за третье, за четвёртое копьё, и лицо его подсвечивалось дугами энергии, что хлестали из трона и разбивались о его тело. Если демон и чувствовал их удары, он не подавал виду. Напротив, киновит продолжал разбирать по кусочкам смертельный механизм трона, отшвыривая одно копьё за другим. Иногда он отделял от рукоятей гибкие трубки, но чаще просто вытягивал лезвия из дьявольского трупа и отбрасывал их, пока помост Люцифера не превратился в гнездо металлических змей, выкованных из неизвестных человечеству сплавов.

Жрец Ада бросил взгляд через левое плечо и зашептал что-то рою чёрных капель. Темнота прильнула к нему — нетерпеливый союзник, с жадностью ловивший любой приказ повелителя. Гарри наблюдал за разворачивавшимися событиями, и мозг его кипел от избытка вопросов. Неужели этот странный труп, оседавший на самоубийственном кресле по мере извлечения лезвий, правда был Противником, Злом Во Плоти, Падшим, Сатаной? Он смотрелся ничтожно человечным на своём троне. Сама мысль о том, что вот это могло когда-то быть Любимейшим Ангелом Божьим, казалась нелепой — байкой, сочинённой пьяными ангелами. И всё же Гарри увидел предостаточно подтверждений сверхъестественно глубоких познаний Люцифера в области оккультных систем и убедился, что существо на троне было кем-то куда значительней, чем могло показаться на первый взгляд.

Тем временем, стал очевидным предмет разговора Адского Жреца с роем черноты — потоки тьмы заструились под трон и начали доставать копья, вошедшие в тело через сиденье и подлокотники. Пока темнота трудилась снизу, киновит вытаскивал лезвия с противоположной стороны, непринуждённо претворяя волны проистекавшей из кресла энергии в чёрные капли, питавшие грозовую тучу за его плечами. Наконец, он отступил назад и воззрился на поникший труп полными ненависти глазами.

— Ждёшь, что он тебе «спасибо» скажет? — сказал Гарри.

— Мне нечему учиться у этого жалкого зрелища, — ответил Жрец Ада.

Киновит опять зашептал к услужливой черноте — её частицы ринулись вперёд и пулями врезались в тело Люцифера. Для таких пылинок они обладали невероятной мощью. Тьма подхватила труп, подняла его над троном, и Дьявол завис там с разведёнными в стороны руками. Д'Амур сразу распознал аллюзию на Голгофу — даже то, как свесилась голова Падшего, напоминало позу Мужа скорбей[46].

Вокруг тела роилось порядка сотни частиц, и они принялись разъедать швы, хранившие целостность замысловатой мантии Сатаны. Одежда распалась на множество лоскутов, открыв за пышными складками саму сущность Люцифера: под тканью всё его тело было заключено в доспехи, выкованные из тёмного металла, поверхности которого растекались переливы множества цветов — их игра напоминала разводы бензина на водной глади. Каждый элемент доспехов украшали безупречно исполненные узоры.

Вопреки изысканности защитного облачения, оно не справилось с задачей, ради которой его ковали и закаляли — доспехи не уберегли своего владельца. Однако же этот факт мало значил для Жреца Ада, и было очевидно, что настроен он решительно. На этот раз киновиту не пришлось инструктировать свои порождения — они угадали его волю. Люцифер висел над смертоносным сиденьем, а снаряжение снимали с его бледного, стройного тела, часть за частью, элемент за элементом.

Гарри всё смотрел. На его глазах киновит достал длинное лезвие из ножен на левом бедре. Оно в корне отличалось от пыточного инструментария, висевшего на поясе демона. Во-первых, нож был значительно больше, и, во-вторых, его не покрывали запёкшаяся кровь и куски гнилой плоти. Это оружие блестело на свету. Гарри понял, что лезвием никогда не пользовались. Создавалось впечатление, будто Жрец берёг его для особого случая. Теперь же, когда этот случай нашёлся, киновит полоснул по остаткам своих чёрных одежд, и они упали наземь отвратной кучей из окровавленной ткани и кожи.

Он являл собой ералаш ссадин и шрамов. Всё его тело напоминало стену камеры, узниками которой перебывало бессчётное количество буйнопомешанных, причём каждый из этих безумцев оставил отметины, свидетельствовавшие о его пребывании: царапины, рисунки, цифири, лица — в наготе киновита не было и дюйма, не вещавшем о каком-то своём завете. В этот краткий миг демон посмотрел на Гарри.

— У ангелов идеальная анатомия. Мало кто из нас благословлён таким подарком, — проговорил он.

Затем Жрец поднёс девственно-чистый нож к груди и принялся срезать плоть с освежёванного участка. Она отошла легко, без сопротивления, скрутившись тёмно-серой спиралью обескровленного мяса. Демон понял, что надрез выходит неглубоким и до кости добраться не получается. Он оборвал движение и со второго захода оголил грудину и часть рёбер.

Гарри увидел, что кости киновита, как и его кожу, подвергли причудливым издевательствам, покрыв их схожими надписями и царапинами. Как это произвели? Гарри даже не представлял. Ему оставалось лишь делать то, о чём его просил Жрец Ада: наблюдать.

И он наблюдал. Жрец Ада продолжал снимать плоть со своего тела, продвигаясь вниз, к животу, и каждый взмах лезвия оголял всё новые участки окровавленного мяса и тёмно-жёлтого жира. У пупка демон отсёк, наконец, длинный лоскут кожи, и он упал наземь. Киновит притворился безразличным, но на его лице выступил пот, блестевший в рытвинах его шрамов.

Демон приставил клинок к складке избыточной плоти на бедре и отрезал крупный шмат, полностью состоявший из жира. Едва обрезок упал наземь, как киновит опять вонзил лезвие в то же место. Чтобы нож не сбился с намеченного курса, Жрец взялся за рукоять обеими руками и надавил сильнее. Он не оставил рану в покое, пока лезвие не погрузилось в неё ещё на два дюйма, и взор демона не обрадовали миниатюрные гейзеры крови. Алая жидкость заструилась по его ногам. Нож обогнул бедро, и только тогда киновит остановился, тяжело и хрипло дыша; пот бежал по линиям шрамов к подбородку и срывался вниз горькой капелью.

Затем киновит отвернулся и обратил свой взор к теперь уже нагому Люциферу. Каждый элемент доспехов висел в воздухе на расстоянии вытянутой руки от места, с которого его сняли. Труп и его доспехи были полностью неподвижны, и Гарри увидел в этом определенную формальную красоту.

Пока Д’Амур любовался зрелищем, киновит всё трудился над своим телом, подгоняя его под дьявольские доспехи: он отрезал кусок от другого бедра, оголив участок красного мяса, затем обработал руки, снял часть плоти с трицепсов. Работал демон обеими руками и с одинаковым проворством, перекладывая нож из ладони в ладонь. Плиты у его ног напоминали пол мясницкой лавки. Всюду валялись ошмётки да обрезки жирного мяса.

Наконец, киновит достиг желаемого результата. Он упустил нож наземь и развёл руки в стороны, скопировав позу Владыки Ада.

— Король умер, — сказал киновит. — Да здравствует король.

— Вот срань, — пробормотал Гарри.

Наблюдая за разворачивавшимся перед ним безумием, Гарри внезапно услышал, как в ушах эхом зазвенели слова Дейла: «Смотреть не значит видеть». Гарри смотрел всю свою жизнь. Он смотрел, как живьём сожгли Шмарю. Смотрел, как сумасшедший лидер культа умертвил всю свою паству. А ещё демон утащил его лучшую подругу просто у него на глазах. И вот до Гарри дошло, наконец, что он не желает быть свидетелем подобных зрелищ. Это был не его мир, он ему не принадлежал. Пускай Ад наведывался к нему не единожды, Гарри всегда умудрялся избежать его хватки и выжить, чтобы продолжить борьбу. Он решил, что не уступит и на этот раз. Цепкое любопытство вмиг оставило его, и Гарри подумал, что как раз неплохо бы дать дёру.

5

Гарри мчался со всех ног, и уже почти добежал до выхода из подвального зала, когда над пространством начал шириться тревожный грохот. Детектив не мог понять природу этого звука — то был стук без цельного ритма, и накатывал он то с одной стороны подвальных помещений, то с другой.

Д'Амур не позволил шуму замедлить его ход, и, как часто бывает, обратная дорога оказалась куда легче — Гарри нашёл путь к вестибюлю у подножия лестницы в считаные минуты. Однако сложно было радоваться при таком грохоте. Гарри отослал друзей, чтобы их уберечь, а теперь ему оставалось лишь надеяться, что он не прыгнул из дьявольского огня да в адское полымя.

Гарри бежал по лестнице и старался морально подготовиться к тому, что могло ждать его наверху. Он знал, что главное — вытащить друзей из Геенны, а там разберутся. Но действовать нужно было не мешкая, ведь следовало убраться отсюда, пока не дебютировал Великий Самозванец.

Ещё один поворот лестницы, и Гарри очутился на первом этаже. Высунувшись из дыры в полу, он увидел, что его друзья стоят вместе с Азил в другом конце помещения и терпеливо ждут у парадной двери.

— Бегите! — закричал Гарри. — Что стали?! Бегите, блять!

Все взгляды скрестились на Д'Амуре — он нёсся, петляя в лесу призрачных силуэтов, переполнявших интерьер собора.

— Гарри! — воскликнула Норма. — Всё кончено.

— Потому и надо рвать когти! И то быстро!

— Нет, Гарольд, — покачал головой Кез. — Всё плохо.

— Я, блять, знаю, что плохо, — выплюнул Д’Амур. — Вы меня не слушаете!

Он добежал до друзей, промчался мимо, схватился за полированную, резную ручку входных дверей, а никто и с места не двинулся.

— Гарри, да послушай же ты… — начала было Лана, но Д'Амур не дал ей договорить:

— Нет! Это ты послушай, — рыкнул он и распахнул дверь настежь. — Я сказал…

Что бы за слова ни собирались сорваться с его губ, они испарились, точно вода из пустыни. Гарри увидел, что творится снаружи, и глаза у него едва не вылезли из орбит. Дверь захлопнулась вдвое быстрее, чем распахнулась, и Д'Амур в панике прижался к ней спиной.

— Там целая армия демонов, — сказал он, и в тот же миг понял источник ужасного грохота.

Дейл в страхе схватил Кеза за руку, и тот утешающе обнял его.

— А они, блять, откуда взялись? — поинтересовался Гарри.

— Думаю, из Ада. И они зовут Жреца. Хотят, чтобы он сдался, — ответил Дейл.

— О'кей. Значит, они не за нами, — пробормотал Гарри себе под нос. — Может сработать.

— Сработать? — изумилась Лана. — Тебе внизу что, по мозгу утюгом прошлись, совсем извилин лишился?

— Это не важно. В подвале у нас большая проблема, а снаружи стоит армия, желающая эту проблему убрать. Главная загвоздка в том, что нам не повезло, застряли между этими двумя пиздецами. Получается, нам нужно лишь отойти в сторону, а они уж сами разберутся.

— Стратегия не из лучших, Гарольд, — нахмурился Кез.

— Гарри прав, — сказала Норма. — Это не наш бой, нам его не остановить.

И, словно по сигналу, мрамор под их ногами громко затрещал, и над его поверхностью пробежали трещины.

— Ёппаюмать, — сказал Гарри. — Должно быть, это наш Король Иглоёб. Слушайте, пол рухнет в любую минуту. Нам нужно убраться с дороги, и что тут будет — того не миновать. Ближе к стенам пол должен быть крепче. Двигаем.

Он повел свою группу прочь от разломов, к двум крупным колоннам, выкрикивая на ходу приказания. Когда они достигли ближайшей колонны, трещин под ногами уже не было.

Казалось, что грохот подступавшей армии доносится с обеих сторон собора. Гарри знал, что ещё минута-две, и они окажутся в компании несметного числа адских тварей, но всё цеплялся за надежду, что его друзья переживут бойню.

6

Сборище демонов ворвалось в собор с чувствами, в которых смешались и ужас, и благоговение. Туман, окутавший собор снаружи, не дал им подготовиться к тому, что ждало их внутри святилища. В результате некоторые демоны были так ошеломлены, что потеряли контроль над своими телами, другие же опустились на колени или упали ничком прямо на плиты, зачитывая молитвы на бесчисленных языках, а кое-кто попросту повторял один и тот же речитатив снова и снова.

Гарри и его друзья спрятались за колоннами. Каждый из них знал какой-то мощный защитный фокус, и они были вполне готовы применить свой арсенал, если враг подберется слишком близко.

Но они могли не переживать. Последнее, что беспокоило прибывавшую армаду демонов, так это парочка человеческих вторженцев. Пока солдаты протискивались внутрь, Гарри и его спутники отступили в одну из боковых часовен — благодарные найденному укрытию, они наблюдали за тем, как увеличивалось число новоприбывших воинов, как только что вошедшие упирались в спины опередивших их демонов, ускоряя их шаг. Солдаты, переступившие порог святилища, не выказывали большого желания продвигаться внутрь дьявольского собора с его прозрачными колоннами и спиральными лестницами. Однако число и любопытство подпиравших сзади товарищей были столь велики, что оказавшиеся внутри демоны могли двигаться лишь вперёд, и, углубляясь в собор, демоны испускали протестующие крики, но в общем гаме они казались лишь бессвязными воплями и полностью игнорировались.

Те, кто вошёл в собор первым, достигли центра постройки, где пол растрескался и прохудился. Лишившийся цельности мрамор не выдержал общего веса демонов. Послышался треск, во все стороны побежали новые разломы, и каменный пол обрушился под солдатами, которых вынудили ступить на эту хлипкую поверхность. Их воя хватило, чтобы привлечь внимание Неснедаемого — лидера этой проклятой армии.

Он без труда проторил себе путь во главу воинства, воздел руки, и из его ладоней вырвались две световые спирали — они ринулись ввысь и взорвались громадным зонтом радужного огня, чьи рваные края ширились полукругом, пока не разбивались о первую же встреченную преграду — о стены либо колонны собора.

Полымя быстро угомонило большую часть воинства, однако оно никак не подействовало на толпившихся у берега солдат, которых сзади теснили всё прибывавшие воины, ведь бесформенная армия Неснедаемого продолжала разрастаться: её питал казавшийся бесконечным поток демонов, стремившийся вперёд по колоссальных размеров дереву — импровизированному мосту, уложенному поперек кристальной чистоты озера.

Воины, что толпились на берегу, вовсе не радовались новоприбывшим солдатам — многим приходилось отступать на мелководье, и чем сильней разрасталась армада демонов, тем дальше их оттесняли. Ку’ото прекрасно знал об их положении. Периодически он подымался к поверхности и, невидимый в царившем хаосе, тихо и незаметно сцапывал несколько бродивших в воде закусок. Естественно, внутри собора никто не подозревал о нараставшей на берегу сумятице — унявшаяся толпа внимала своему предводителю.

— Тишина! — прогремел Неснедаемый. — Не стоит забывать, что это святое место. Здесь пребывает сила, могуществу которой нет равных под небесами, и мы обязаны ей нашими жизнями, все наши молитвы адресованы только ей.

На долгую секунду зависло неловкое молчание, а затем армией прокатился шёпот: «Люцифер, Владыка наш, Люцифер…»

Гарри, его друзья и небольшая группа Азил выглянули из-за колонн, уберёгших их от наплыва демонов: толпа, среди которых виднелись представители всех возможных каст и сословий, замерла и ловила каждое слово своего лидера.

— Братья и сёстры, я боролся за вас, — вещал Неснедаемый. — Когда вы были в нужде и каждую чашу костного мозга, что ставили вы на стол свой, уносили да возвращали полупустой, я негодовал. Я рыдал за вас и молил, чтобы о муках ваших да услышали… — он выдержал паузу, осматривая безмолвную толпу. — Хотите ли вы, чтобы я открыл вам правду? Так что же?

Последние слова он проговорил тихо, почти шепотом, который, тем не менее, прокатился собором с невероятной силой, и доказательством тому стал столь же мощный отклик:

— Да… да… — послышалось со всех сторон.

— Тогда я открою вам правду, ведь в итоге, как бывает со всеми заговорами, ответ сводится к одному.

Последнее слово разошлось необъятными внутренностями собора: «К одному? К одному. К одному!»

— Да, к одному. К одному злодею в средоточии ваших горестей. В средоточии всех ваших страданий. К одному изуверу, выдававшему себя за рядового искусителя душ, в то время как сам он плёл заговор против безмятежности нашей вотчины. Хаос на улицах ваших? Его рук дело. Нечего покупать в мясницкой лавке, окромя хрящей да костей? Всё оттого, что он продаёт самое отборное мясо человечеству, в котором он многие годы воспитывал вкус к собственной же людской плоти. Вы узнаете его лик, как только взглянете на него!

— Яви нам! — послышался крик откуда-то у двери, и его тут же подхватили со всех сторон.

— Яви нам! — требовали демоны снова и снова. — Яви нам! Яви нам! Яви нам!

Неснедаемый распустил над собой веер огненных перьев — они загорелись ядовитыми красками, и свет, пролившийся на обращённые кверху лица, выхватил из потёмок худшие черты каждого демона: широкие пасти и глаза, пылавшие злобные угольками либо выпученные в пустых, идиотских взглядах. Среди озарённых морд не нашлось бы и двух подобных друг дружке, а были их тысячи. В обличающем свете каждое из них казалось идеальным в своём гротеске, и в безрадостных физиономиях горели безумные, полные жажды глаза.

Зачарованная огнём толпа хранила молчание, однако снаружи собора по-прежнему стоял страшный гам.

— Забудьте о них, — молвил Неснедаемый. — Наступит и их черед, но не раньше, чем будет на то моя воля. Вы же спросили меня о преступнике, что соркестрировал злодеяния против вас. И я явлю его вам. Этот изувер уничтожил весь свой Орден. Искалечил верховного жреца. Однако ему не скрыться от нас.

Он выбросил в воздух ещё один язык пламени, и тот с секунду повисел у него над головой, а затем нырнул вниз, миновал оратора и платформу, на которой он возвышался, просочился в дыру, зиявшую в растресканном мраморе, и скрылся в тайном подполье.

Не спеша, стараясь выжать из этого мига как можно больше драмы, Неснедаемый развернулся и сошёл с возвышения.

— Там, товарищи мои, скрылся злодей. Вор. Разрушитель. Не успеет окончиться этот день, как его голова слетит с плеч.

— Мой час пока не настал, — послышался из разлома голос Жреца Ада.

С этими словами киновит, облачённый в Люциферовы доспехи, появился из растрескавшегося пола. Несмотря на страшную тесноту внутри собора, толпа всё равно расступилась, чтобы очистить пространство вокруг подымавшегося Жреца. Киновит ступил на мрамор и воззрился на демона, пожелавшего стать его палачом.

Неснедаемый молниеносно изваял огненный меч и замахнулся им на Жреца Ада. Тот вскинул облачённую в доспех руку и перехватил пылающий клинок. Белое пламя кипело между пальцев Жреца Ада, брызгая колючими искрами, но киновит засмеялся — казалось, он давным-давно так не забавлялся. И, веселясь да удерживая пылающий меч, он махнул другой рукой на демонических солдат — те просто стояли и наблюдали за битвой.

Змеевидные цепи с крюками-наконечниками побежали между ног зрителей, ударяя бритвенной кромкой любого глупца, осмелившегося стать на их пути. Появление первого крюка дало понять этим смертникам, что за неотвратимые ужасы им уготованы, и они бросались наутёк в попытке избежать приговора. Однако Жрец Ада знал эту игру лучше чем свои пять пальцев.

Один демон пал на колени и принялся молить о пощаде, двое других понадеялись спастись бегством, ещё с десяток попытались встретить судьбу, как врага, с мечом и кинжалом наготове, но для них всё было кончено. Крюки нашли их глаза, рты, задницы, животы, глубоко впились в их плоть и разорвали её, за считаные секунды превратив своих жертв в извивающиеся, обезличенные, бьющиеся в конвульсиях куски мяса.

Вопреки этому они вопили в попытке отринуть страдания, но в их криках уже не было даже намёка на слова. Желудок одного демона поддело крюком и вывернуло через рот, лицо же другого протискивалось через его задницу, словно чудовищная фекалия. Их анатомия не выдерживала столь жестоких надругательств. Демоны рвались на куски — их тела лопались, как переспелые фрукты, и выплёскивали внутренности этих невезучих солдат.

Гарри уже видел подобное, но не в столь масштабных пропорциях. Это была полнокровная война: на одной стороне — весь Ад, на другой — одинокий, облачённый в доспехи жрец. Д’Амур задумался о последствиях разыгравшегося на его глазах хаоса. Если жрец победит, продолжит ли он битву на Земле, а затем и на Небесах? Когда он утолит свою жажду? Гарри никогда и не подозревал, что может болеть за легионы Ада, но, не в силах что-либо предпринять, он наблюдал за сражением и даже молил о победе инфернальных сил.

Гарри не сводил глаз с двух противоборцев в эпицентре битвы. В то время как его цепи расправлялись с простыми солдатами, Жрец Ада не отпускал огненный клинок Неснедаемого и гнул его в сторону меченосца — то было состязание в силе, и киновит постепенно одолевал соперника. Внезапно Жрец навалился всем весом, выкрутил руку Неснедаемого и ловким рывком выхватил меч из пальцев противника.

Киновит воспрянул. Доспехи прекрасно сидели на нём — не как твёрдый, ломкий панцирь, отнюдь: они плыли вместе с ним, и в то же время сквозь него; их мощь передавалась ему, сливалась с его телом. Он стал подвижной стихией, вне досягаемости живых тварей, и пускай годы, приведшие его к этому мигу, полнились самыми жестокими страданиями, пережитая агония стоила этого великолепного, восхитительного часа, когда Люциферовы доспехи вбрызнули силу в каждый участок его организма, одряхлевшего от монашеской жизни, подарили блаженство мускулам, истерзанным киновитом в попытке переделать своё тело под изгибы королевских лат.

Владыки миров нижних и верхних, ликуйте! Никогда ещё он не ощущал такого единства плоти, разума и души! Они стали одной, неразрывной системой, лишённой каких-либо противоречий. До этого мига он не ведал, что значит «жить».

Краем глаза он увидел Неснедаемого — тот стоял, воздев руки над головой. Из раскалённого воздуха, кипевшего над кулаками демона, выплавлялось два новых меча. Подобная лаве субстанция капала с пылающих клинков и растекалась по усеянному трещинами мрамору. Жрец Ада не страшился ходьбы по жидкому огню — не теперь, когда он был облачён в доспех Короля Преисподней.

Он двинулся к Неснедаемому, разбрызгивая огонь при ходьбе, и в три шага оказался перед врагом. Киновит замахнулся мечом, намереваясь вспороть живот лидеру инфернальной армии, но тот отразил его удар и бросился в атаку, полосуя воздух двумя клинками, словно ветряки мельницы — воздух. Однако Жрец Ада был не в настроении отступать — он держал оборону, по очереди отражая удары то левого, то правого меча, и отбивался он с такой силой, что нападавшему пришлось замедлить наступление. Но клинки резали воздух с такой скоростью, что между оппонентами поднялась огненная стена, и Неснедаемый прошёл сквозь неё, безостановочно вращая мечами.

Жрец Ада поднял меч, чтобы защитить голову, и в него тут же ударил леворучный клинок Неснедаемого. Во все стороны прыснули молнии — они разлетелись на головами демонической армии, сражая насмерть глупцов, попытавшихся ухватиться за эти пламенные стрелы. Сомкнув одно лезвие с клинком киновита, Неснедаемый рубанул другим по открывшейся груди соперника. Из точки удара хлынули волны лучистой энергии, и доспех мгновенно впитал их мощь, поглотив украденную силу и приумножив заряд доспехов.

Жрец Ада ощутил приплыв могущества, и моментально среагировал — он взял меч в две руки и бросился на Неснедаемого с исполненным наслаждения криком. Главнокомандующий инфернальной армии снова попытался отразить атаку леворучным мечом, однако клинок разлетелся вдребезги. Осколки вспыхнули и угасли, как искры над костром. Удар оглушил Неснедаемого. Все твари, которым удалось избежать безвременной кончины, воззрились на своего командира — тот отшатнулся от киновита и уставился на него неверящими глазами.

— Что это за колдовство? — спросил Неснедаемый дрогнувшим голосом — от перспективы неравной схватки его обуяла трусость.

— Драгоценности Короны Адской, — ответил киновит.

— Не может быть.

— О, ещё как может.

Неснедаемый сделал несколько нетвёрдых шагов назад, а затем резко обернулся к солдатам и, брызнув слюной, заорал:

— Это враг Адов! Промедлите, и он превратит вас в прах! Вперёд! Мне явились видения! Спасите Ад прежде, чем он уничтожит нас всех!

Его слова умерли в темноте, и воздух опустел.

— Видения? — переспросил киновит, наступая на противника.

— Я узрел твои устремления, — сказал Неснедаемый, пятясь от демона.

— Какая наглая ложь, — сказал Жрец.

Он повернулся к солдатам и указал на своё облачение.

— Мой доспех — дар переродившегося во мне Люцифера. Теперь моя власть абсолютна, а моё слово — закон.

— Безумие! — воскликнул Неснедаемый. — Солдаты! Настал ваш час! Я привёл к вам врага вашего! Теперь дело за вами! Вы должны выволочь его из святыни да разорвать на куски! Не слушайте его лжи. Он страшится вас! Неужели вы этого не замечаете? На вашей стороне благочестие, у него же нет ничего! Ничего!! Он явился сюда лишь затем, чтобы ограбить владыку нашего Люцифера — да святится имя его — и ограбить его убежище для размышлений! Он сам сознался в своём злодеянии! Доспех принадлежит Утренней Звезде! Нам надлежит сорвать латы с грязных телес грабителя — уверяю, наш повелитель будет щедр в своей благодарности.

Речь Неснедаемого сработала. Толпа сразу же отозвалась оглушительным «Да!», и лидер армии вонзил острие клинка в пожарище, бушевавшее над его головой. Лезвие отразило сияние, и оно расцвело пышным, искристым заревом, осветившим даже самые тёмные закоулки фойе.

Единогласное, громовое «Да!» усилилось, когда световые лучи врезались в каменные стены и взорвались, открыв крупные, зазубренные пробоины — диаметром в десять, а некоторые и в двадцать футов.

— Войдите же! — заорал Неснедаемый голосом небывалой силы, донёсшей его слова и до отрядов, толпившихся вокруг собора. — Войдите и уничтожьте злодея!

Гарри с друзьями отступили глубже в тень, дабы укрыться от десятков тысяч демонов, ринувшихся в собор через разломы в стенах. Слившиеся в едином потоке костлявые спины солдат придали им сходство с ордой тараканов — они спешили вперёд, перелезая друг через друга, и падали в трясину из тел их товарищей, которые перебрались через стены раньше их.

Безумный поток вторгшихся демонов заполонил пространство, не рассчитанное удержать и половину армии, но их неистовство подпитывалось мессианским стремлением оказаться в очаге крещения — намёки на это таинство снились им от самого их рождения. «Да!» — кричали они. «Да!» — крови и свету. «Да!» — мученической смерти, если такова цена чуда.

Жрец Ада понимал, что ему надлежало разобраться с толпой численностью в небольшую нацию, и он знал, что за зрелище могло положить конец безумию, чью спираль раскручивал Неснедаемый. Пускай они узреют доказательство того, что их повелитель не сидел внизу, предаваясь раздумьям, — пускай узреют собственными глазами.

— Увидьте же павший фрукт! — закричал киновит. — Ваш славный лидер разглагольствует о том, что Люцифер удалился от мира, дабы навечно предаться размышлениям о природе греха. Ваш славный лидер обманул вас. Я покажу вам ангела Люцифера. Во всей его прогнившей красе.

Он метнул в сторону пола магический жест, и мрамор разошёлся под ним, поглотив с сотню солдат. Жрец Ада исчез из виду на несколько секунд и вернулся с безвольным трупом Люцифера. Зрелище было жалким: на руке киновита висел мешок костей с лицом, напоминавшим зернистое серое фото из атласа судмедэксперта — глаза высохли, челюсть отвисла, а разбитый нос низвёлся до двух дыр.

— Это Владыка, за которого вы сражаетесь, — сказал Жрец Ада.

Говорил он хриплым, вкрадчивым шепотом, но его услышали все собравшиеся под сводом собора. При этих словах он непринуждённо подымался в загустевшем от затхлости и копоти воздухе, пока не завис в двадцати футах над толпой. Тогда киновит упустил труп — тело рухнуло, врезавшись в охваченный огнём помост, и скрылось из виду, провалившись в ту же расселину, через которую его поднял Жрец Ада.

7

Армия замерла в безмолвии столь тихом, что единственным слышимым звуком был шум огня. Неснедаемый, явно удивлённый видом своего павшего повелителя не меньше солдат, бросился будоражить поникшее войско.

— Этот злодей убил нашего Короля! — возопил он. — Его надлежит уничтожить! Вперёд!

Но никто не двинулся с места. Медленно и всё большими группами воины оборачивались к Неснедаемому, пока к нему не повернулась вся армия — на лицах демонов были написаны порицание и обида.

— Вы ума лишились?! — крикнул Неснедаемый.

— Скорей они увидели свои отражения без вуали обмана, — ответил ему Жрец Ада. — Правда — ноша непосильная, Ваше Высочество. Позвольте мне представить вам мою армию. Она станет последним, что вы увидите.

Затем киновит испустил боевой клич, эхом разлетевшийся по всему собору, повторяясь в ушах каждого из присутствующих. Он поднял руки и бросился на Неснедаемого, испустив меч из правой руки. В мгновение ока Жрец начисто отрубил руку Неснедаемого чуть выше локтя. Это было первое ранение, полученное демоном за многие столетия. От травматического шока он выблевал несколько языков пламени и забормотал слова из неведомого лингвистам глоссария.

В эти мгновения Неснедаемый явил армии демонов, как слаб и никчёмен он был на самом деле. Солдаты воспользовались этой возможностью и бросились на бывшего предводителя. Они рвались вперёд почти в панической лихорадке, так им хотелось покончить с обманувшим их лидером. Когда Неснедаемый, наконец, повернулся к предавшим его воинам, в его спине уже торчало четыре клинка, а порезов на теле оказалось вдвое больше — самую серьёзную рану ему нанесли в загривок шеи: ударом явно намеревались снести ему голову, и снесли бы, если бы Неснедаемый не перехватил лезвие здоровой рукой, однако лезвие успело погрузится в его пылающую плоть и мигом расплавилось.

— Убийцы!!! — взревел Неснедаемый.

Пламя, бившее из обрубка руки, обрело форму чудовищной косы. Мощью она не уступала железному эквиваленту. Её огненный серп отхватил ноги семерым демонам, а восьмую тварь перерубил пополам.

Пока Неснедаемый расправлялся косой с обезноженными солдатами, один из уцелевших в побоище демонов бросился на него сзади и одним чистым ударом отсёк руку с косой. Неснедаемый обернулся, чтобы дать отпор нападавшему, однако его встретила сотня других воинов, и они бросились на него с невиданным остервенением: солдаты Ада резали, рубили, потрошили, прокалывали, кромсали — их нападение было столь неистовым, что огонь, вскипевший в костях Неснедаемого, — полымя, способное вмиг испепелить всех противников, — так и не вырвалось на волю.

За этим последовало бесславное, безрадостное добивание. Вот некогда величественная тварь уже на коленях, вот уже едва приподымается на уцелевшей руке, вот уже на боку, и вот тело уже едва различимо в огненном кострище из отрубленных конечностей. Над всем этим подымалась жирная копоть, и когда вонь долетела до Гарри, она напомнила ему смрад горящего мусора.

— Итак, финал, — сказал Жрец Ада. — Все эти годы я преследовал единую цель — подготовиться всеми доступными способами и стать во главе армии, которая вывела бы жителей Ада из пропасти, в которую нас заключили за грехи Падшего.

Он постучал себя по лбу.

— Здесь хранятся все магические знания, некогда принадлежавшие колдунам Верхнего мира. Расстались они с ними не безропотно. Многие дрались до последнего вздоха. Но я не терял терпения. Я знал, что пройдёт время, и настанет день, когда я предстану перед вами во всесилии, располагая всеми знаниями наших противников. С помощью такой мощи я мог бы уничтожить весь мир и воскресить его десять раз. Всегда новым способом. Итак, дорога ветвится. С теми, кто пойдёт со мной, я поделюсь своей силой. Кто присоединится ко мне? Кто поведёт со мной агнцев на жертвенный алтарь?

Ответ толпы был подобен рёву огромного, очнувшегося от спячки чудовища. Как только армия испустила этот первобытный крик, с разлома в полу поднялась призрачная тень. Она воспарила в воздухе позади Жреца Ада — некоторые её обрывки подымались быстрей других, рассеивая тёмную пыль.

Зрелище не избежало глаз толпившихся в соборе демонов. Сначала они подумали, что это очередное доказательство могущества их нового лидера. Однако радостные возгласы быстро перешли в благоговейный шепот: теневая завеса всё набирала высоту, а чёрная пыль распространяла её послание — она поглощала огонь факелов, и те испускали предсмертную копоть, лишь сгущавшую черноту потемневшего воздуха.

— Что это за жалкие фокусы? — прошипел Жрец Ада.

Тени захватывали собор. Они воспаряли к потолку и ширились во все стороны, пока не упирались в стены, и, наконец, в помещении воцарилась тьма, в которой светились только угли от угасших огней.

А затем тьма поглотила даже золу, и в соборе воцарилась непроглядная ночь. Послышались возгласы усомнившихся демонов.

— Повелитель, отзовитесь! — крикнул один воин.

— Вы испытываете нашу веру? — вопросил другой.

— Я верую, мой Повелитель!

— Да! — прошелестело над толпой.

— Мы все веруем.

— Избавь нас от тьмы, Повелитель! Она ослепляет нас!

Солдаты резко смолкли — во тьме позади платформы вспыхнула молния, и послышался могучий, зычный голос:

— Кто осквернил моё святилище? — прогремел он, и вуаль тьмы рассеялась.

8

Светящийся силуэт голого Люцифера завис в воздухе. Зрелище было необычайным. Гарри изумило, что теперь, когда Король Ада не сидел на троне в согбенной, надломленной позе, а распрямился во весь рост, в высоту он достигал восемь[47] с лишним футов.

Анатомия Люцифера была человеческой, однако в ней имелись небольшие отклонения — едва заметные девиации в пропорциях, придававшие телу падшего ангела уникальный вид. Он имел длинные конечности, нос и шею, на редкость широкий лоб, не отмеченный ни единой морщиной сомнений. Гениталии казались необычайно крупными, глаза — необычайно голубыми, а кожа — необычайно бледной. Волосы его были острижены так коротко, что сквозь них виднелся череп, однако шевелюра обладала собственным свечением, как и лёгкий пушок на лице, шее и поросль, спускавшаяся от груди к паху, где она разрослась куда более пышно.

Никто не осмеливался заговорить. Казалось, даже окутавший собор дым замер в ожидании следующих слов Люцифера. И когда Дьявол заговорил, свет вырвался из его рта, озарив облачко тумана, которое окутало речь Владыки Ада:

— Я был любимейшим ангелом Бога Иеговы, — сказал он и развёл руки в стороны, дабы собравшиеся увидели его во всей красе. — Но меня низвергли, лишив отцовского присутствия, — я был слишком горд, слишком амбициозен. Он намеревался наказать меня Своим отсутствием, и кара оказалась столь жестокой, что моя душа не выдержала страданий. Я сопротивлялся, однако горе сломило меня. Я пожелал оборвать дарованную мне Создателем жизнь. Я пожелал избавить себя от бытия и знания, от этих источников нестерпимых мучений. И я умер для этой жизни. Я обрёл свободу. Упокоился в склепе под собором, который построил на краю Ада…

Когда Люцифер заговорил о свободе, голос его смягчился и затих до едва слышимого шелеста. Но вдруг этот шепот взорвался яростным рёвом:

— ОДНАКО МНЕ БЫЛО ОТКАЗАНО В СМЕРТИ! Я ПРОСЫПАЮСЬ НАГИМ, В РУИНАХ ОБЕСЧЕЩЕННОГО СКЛЕПА! И В МОЁМ СВЯТИЛИЩЕ — ТАМ, ГДЕ Я ДОЛЖЕН БЫЛ ПРОВЕСТИ ВЕКА В ОБЪЯТИЯХ ТИШИНЫ, — Я НАХОЖУ СБРОД, ОТ КОТОРОГО РАЗИТ БЕЗУМИЕМ, УБИЙСТВОМ И ЖАЖДОЙ КРОВИ. СБРОД, КОТОРЫЙ БЕСЧЕСТИТ ДВОРЕЦ МОЕГО ЗАБЫТИЯ!

Он замолчал, чтобы стихло эхо злостной тирады — могло показаться, что оно крушило по собору не одну минуту. Когда он заговорил вновь, голос его зазвучал тихо, однако слова чётко прозвенели в черепах всех собравшихся.

— Почему я наг? — вопросил Падший.

Он вперил взгляд в Жреца Ада — тот стоял перед ним в дьявольских доспехах. Киновит промолчал. Люцифер улыбнулся. Он повторил свой вопрос, и голос его приобрёл по-лукавому искусительный оттенок:

— Почему я наг?

Гарри безотрывно наблюдал за разворачивавшейся сценой из безопасности тайника.

— Ну же, — прошептал он так тихо, что его не услышала даже Норма, хотя его слепая подруга стояла рядом, вцепившись в его руку. — Ну же, убей ублюдка!

Наконец, Жрец заговорил.

— Мой Король, Вы были мертвы, — сказал он. — Я пришел за Вами. Всю свою жизнь я…

— … готовился к мигу нашей встречи, — закончил за него Люцифер.

— Да.

— Даже смерти не уберечь меня от пытки повторениями.

— Повелитель?

— Я слышал эту историю. Я видел тебя. Я видел вас всех! В бессчётных воплощениях! — крикнул Дьявол толпе, внимательно следившей за каждым его движением.

Когда он заговорил вновь, речь его была медленной и усталой:

— Мне это больше не нужно.

С этими словами он шагнул в воздух и протянул руки к Жрецу Ада. Но у некогда принадлежавших ему доспехов появился новый владыка, и они ответили на приближение Люцифера выбросом защитных шнуров света, расплетавшихся при ударах о тело нового врага.

Страх киновита вмиг испарился. Латы приняли его, как нового владельца; кипевшие в нём магические силы были сильней, чем когда-либо, а Дьявол стоял прямо перед ним, нагой и болезненный. Война не окончена. Победитель не определён. Жрец Ада глубоко вдохнул и изрёк призывные слоги Восьмого Двигателя:

— Аз… Йа… Ай… Эл… Эк… Ки… Ат… Лу… Ат… Ту… Йех… Мез… Эз… Эй… Йа… Нэх… Арк… Беж… Ии… Ат… Ту.

Не успел окончиться поток этих звуков, как вырвалась наружу их сила. Поднялась вонь — смрад жизни и смерти, слившийся в единую реку разумного жира. В этой пленительной настойке кружились тайны зарождения всего мира и секреты его же кончины. Вокруг головы киновита кружились и болезни, способные низвергнуть в прах населения целых планет, и их же противоядия — нужен был лишь смелец, рискнувший бы жизнью, чтобы найти их в токсическом буйстве болезней и безумия. Этого Жрец и добивался — без лишнего промедления он погрузил кисти рук в Иной Гумус.

Гумус отозвался мгновенно: он начал взбираться по рукам киновита, безболезненно проник в его плоть, проторив себе путь в нутро костей — болотистая субстанция овладела Жрецом Ада. Однако только когда жижа поднялась по хребту и начала закачиваться в голову демона, киновит почувствовал неладное. Одно дело — впустить эту первозданную силу в конечности, сердце и живот, но дать ей доступ к разуму, коим он всегда правил безраздельно, отказываясь даже от самых слабых меняющих восприятие субстанций в угоду чистоты мыслей… Жрец не мог этого допустить. Жидкость словно почувствовала его сопротивление и, прежде чем киновит смог что-либо предпринять, затопила его мозг.

Он коротко хрипнул, и его тело, всё ещё левитировавшее благодаря элитным доспехам, задеревенело. Затем Жрец Ада начал медленно подыматься, постепенно принимая вертикальное положение. Симметрию разграфленного шрамами лица разрушили новообразования вен, разветвившихся по изрезанной физиономии — призванная демоном магия выедала новые магистрали для своих энергетических потоков, перестраивая неподготовленное тело Жреца. Так, она одарила его не только новыми лицевыми венами, но и внедрилась глубоко в мускулы под дьявольскими доспехами. Тело киновита так разбухло, что ангельские латы заскрипели от распиравшего его тела.

Всё это, от чтения слогов до вертикальной левитации, заняло всего несколько секунд. В течение этого времени глаза киновита были закрыты. Насмотревшись на это зрелище, Люцифер заговорил:

— Больше сказать нечего?

— Только это.

Жрец Ада распахнул глаза, и из его увитых венами рук выросли два изогнутых меча — фокусы новообретённой воли. Киновит ринулся на бывшего Короля Ада, и два титана дали полную волю бушевавшей в них неугомонной ярости.

9

Битва внутри собора прошла через несколько стадий. Сражение, изначально затеянное демонами, которые либо не знали, на чьей они стороне, либо им было всё равно, превратилось в кровавую баню и постепенно подходило к концу. Два главных персонажа этого побоища кружили высоко над головами воинов-мутантов, и при каждом столкновении их оружие разряжалось яркими, многогранными сполохами.

Гарри никак не мог поверить своим глазам: существо, которое он считал мелким искусителем в инфернальном пантеоне, так преобразили плоды его преступлений (убийств, краж и тому подобное), что теперь он сошёлся в битве с самим Люцифером — выступил против Дьявола, словно тот был ему ровней. Две стихии не обменивались словами — они просто скрещивали мечи, расходились, кружились друг вокруг друга, скрещивали мечи, расходились и снова принимались кружиться. Казалось, оба были одержимы бескомпромиссным желанием истребить соперника, вырезать жизнь из его тела и раскрошить её, чтобы не осталось и следа ни от противника, ни от его существования.

Смолкли боевые крики, и слышался только лязг яростных ударов киновита и Князя Тьмы. Количество солдат, совсем недавно завербованных в армию Жреца, сократилось до жалкой тысячи — они стояли и молча болели за своего предводителя. Остальных же рекрутов не стало: они либо преставились от смертельных ран, либо у них сдали нервы, и они сбежали с поля сражения. Затихли даже стоны и мольбы умирающих (под конец демоны, как и люди, чаще всего взывали к своим матерям).

Угадать причину такой деморализации было легко — волны энергии, исходившие от Люцифера и Жреца Ада при каждом их столкновении, кувалдой били по уцелевшим демонам, и многие попросту не выдерживали. Наконец, от армии осталась лишь горстка солдат, жавшихся по углах, куда не докатывались убийственные волны, однако же и они стремительно слабели — кровь и дыхание постепенно утекали из их истерзанных тел. Необъятное пространство, бывшее пустым и нетронутым всего пару часов назад, сейчас превратилось в полуразрушенную скотобойню, в которой две силы неизмеримого могущества сражались над усеянным трупами мрамором.

Гарри очень сомневался, что в эту минуту киновиту было дело до него или Разорителей. Возможно, он и вовсе забыл о Д’Амуре — битва с Люцифером полностью поглотила его внимание. Конечно же, мечи были не единственным оружием в их распоряжении. Глаза Люцифера, его кожа, дыхание и пот являлись мощными, полноценными боевыми инструментами, а вызванные Жрецом Ада силы всё ширились: они курсировали узорами доспехов и плевались витками чёрных молний, которые обматывались вокруг конечностей Дьявола и оставляли после себя кошмарные открытые раны.

Вокруг накопилось столько трупов, что их бегство должно пройти незамеченным. Люцифер с киновитом целиком отдавались яростному противостоянию, и лучшей возможности улизнуть в целости и невредимости могло не представиться.

— О'кей. Пора двигать, — сказал Гарри. — Нужно убираться отсюда, пока они членами не намерялись. Все готовы?

— Вполне, — кивнула Норма. — Меня мутит от этой вони.

— Всеми руками «за», — отозвалась Лана.

— Во-во, — поддакнул Дейл. — Давайте уже по домам, сколько можно!

Гарри и Разорители по широкой дуге обошли дыру в мраморе, из которой восстал Люцифер, и незаметно направились к пробоине в одной из стен. Гарри пинком отшвырнул труп с дороги Нормы, но стоило ему сделать ещё один шаг, как к ним обратился рокочущий, басовитый голос:

— Ты станешь свидетелем исхода! — прогремел он.

Все обернулись и увидели, что глаза Жреца обращены к ним — точнее, к Гарри.

— История подбегает к развязке. Ты не уйдёшь. Не раньше, чем окончится сей сказ.

Гарри почувствовал, как онемели все его члены. Не от ужаса, а в ответ на беззвучное заклинание. Он попытался пошевелиться, закричать, чтобы уберечь друзей от подобной участи, но не смог и глазом моргнуть. Он лишь чувствовал, как его тело поворачивается против его воли — поворачивается в сторону ярившейся в воздухе битвы. Гарри попался в западню Жреца. Он был порабощён приказом киновита, и ему оставалось лишь одно — смотреть.

Ещё на Земле Гарри отказался повиноваться Жрецу, но теперь до него дошло, что с самого начала он играл по правилам киновита. Он стал свидетелем дезертирства Жреца и сотворённого им воскрешения, а теперь ему надлежало увидеть его окончательную победу. Киновит предельно ясно дал понять, что не собирается отпускать Д'Амура, пока не окончится его страшная история. Как оказалось, Дейл изрёк тот провидческий совет попусту. Гарри хотелось отвернуться, как никогда, но он был бессильным против диктатуры собственного тела.

А затем издалека послышались голоса его друзей.

— Ебать не встать, — сказал Дейл.

— Да на хер его! — проорал Кез. — Не останавливайтесь. Ну что он сделает, бросит ради нас Дьявола?

— Кез! — крикнула Лана.

— Не оборачивайтесь! Этого он и добивается!

— Нет же! Кез! — одёрнула друга Норма. — Что-то с Гарри!

— Нам надо дви… Гарольд! Какого хуя?

Гарри собрал воедино последние унции сил, направил их в мускулы и заорал на своё тело, чтобы оно прислушалось к нему. Лишь одно одолжение, и он безропотно подчинится. Мускулы дергались и бугрились, однако он почувствовал, как они медленно и болезненно, но поддались. Наконец, он встретился взглядом с Кезом. Слёзы упали с его глаз, и губы задрожали в борьбе за право говорить. Мучительно растягивая слоги, Гарри едва выдавил из себя единственное слово:

— Идите.

— Ни хрена, Гарольд! — запротестовал Кез.

— Обещай! — взмолился Гарри.

Кез протянул руку, но из тела Д'Амура хлестнула шоковая волна и отшвырнула его. Гарри посмотрел на друга извиняющимся взглядом. Будь это в его возможности, он бы всё исправил, но сил ему хватило лишь на ещё одно слово:

— Обещай.

На этом слове его голова дернулась обратно, вернувшись в потребное положение, и он увидел, как вспыхнули от удара окрещённые мечи Жреца и Короля. Гарри собрался с духом и приготовился наблюдать за развитием боя до горькой его развязки. Словно издалека, до него донеслись скорбные всхлипы, срывавшиеся с губ покидавших святилище друзей.

10

Люцифер и Жрец Ада всё дрались, хотя, судя по их медлительным ударам и тому, как поникали головы соперников между выпадами, было ясно, что бились они, черпая силы из почти опустевших источников.

Киновит начал изрекать смесь чисел и слов — звучала она, как гибрид между распевом и уравнением. При этом демон носился вокруг противника с головокружительной скоростью, лавируя между Люциферовых ударов и постепенно снижаясь, пока не опустился на свалку из тел. Озвученное им хитросплетение звуков сработало: мёртвые и умирающие солдаты подверглись некой аномальной трансформации, и процесс разложения их плоти ускорился — мускулы воинов вздулись так, словно в них пробудились сонмы личинок.

Жрец Ада отбросил клинки, круживший над ним Люцифер изготовился спикировать и нанести восставшему демону смертельный удар. Киновит вытянул руки на уровне груди, ладонями вниз. Что бы за жизнь-во-смерти он не посеял на арене окружавшего его побоища, теперь он возвращал её себе, взращённую и спелую.

Истерзанные трупы у ног Жреца сотрясала жестокая судорога — литании с уравнениями высасывали из мертвецов последние капли демонических сил. Новообретённая мощь превратила тело киновита в алхимический тигель: кости пылали ярким пламенем, а органы расплавили все нечистоты организма. Освободившись, скверна хлынула прочь из узилища. Она извергалась из пор демона, из его глаз, носа, рта, члена и задницы — изо всех возможных каналов. Грязь омыла жреца, и, лишившись последней частицы несовершенной плоти, он стал сущностью вне энтропии. Сущностью, не нуждавшейся ни в лёгких для дыхания, ни во внутренностях для испражнения. Сущностью, питавшейся собственной огненной материей.

Люцифер опустился на пол, изготовился к нападению, и в этот миг плоть Жреца вспыхнула ослепительной белизной. Дьявол, как и все твари, в коих ещё теплилась жизнь, закрыл глаза руками. Но не киновит — Жрец Ада приветствовал смерть своего старого тела. Он всё ещё изрекал спровоцировавший перемену гибридный распев, а трупы дергались и корчились под его ногами, но внезапно поток чисел и слов достигнул точки невозврата, и лучезарные трансмутации в теле Жреца сошлись в едином стремительном порыве — тут Гарри, наконец, осознал, что лучистые нити, которые он принял за воспламенённые сухожилия демона, на самом деле были душами, украденными у мертвецов, на ковре из которых киновит готовил последнюю демонстрацию своей мощи. Затем Гарри посмотрел на Люцифера — противнику не терпелось перейти к новой фазе сражения.

Дьявол бросился вперёд, однако Жрец протянул к нему огненные руки и схватил нападающего за шею. Люцифер принялся бить соперника мечом, однако тело киновита оказалось неуязвимым перед такими ударам. Из раны выскользнули языки белого огня — они ринулись вперед и обмотались вокруг меча и рук Люцифера. Дьявол взревел от ярости и попытался освободиться, но тело противника изрыгнуло ещё несколько огненных веревок, и они увились вокруг гениталий пленённого Сатаны.

Люцифер ещё раз попытался погрузить клинок в Жреца, прицелившись на этот раз в голову. Киновит перехватил его руки и заломил их. Суставы Люцифера раскрошились в кровавую кашу; треснули, не выдержав, кости. Меч выпал из рук Короля Ада, и, дабы увериться, что Люцифер не сможет взять в них другое оружие, ловким движением Жрец переломал ему все пальцы.

Гарри смотрел, затаив дыхание — что предпримет Люцифер? Но, к его ужасу, ответного выпада не последовало.

— Стало быть, это конец? — сказал Жрец Ада.

Даже если Люцифер и хотел ответить, облечь мысль в слова он не смог. Он лишь поднял свою тяжёлую голову и посмотрел киновиту в глаза.

— Смерть, не возгордись… — промолвил демон.

С этими словами он испустил из тела сонмище огненных форм: некоторые из них казались лишь светящимися нитями, другие же походили на многосуставчатые, раскалённые и усеянные пламенными колючками лапы насекомых. Они вырвались из киновита тысячей переплетённых хлыстов, а затем развернулись и ринулись к жертве.

Гарри так зачаровало зрелище битвы, что он не замечал ничего вокруг, с ужасом наблюдая за неотвратимой казнью. Из тела Жреца исходили всё новые огненные конечности, и, точно водоросли, эти кошмарные отростки покачивались в едином, синхронном движении, ожидая следующего приказа, когда они, наконец, смогут нанести coup de grâce[48].

Казалось, Люцифер не замечал их присутствия. Он уже не силился заговорить со своим палачом, и его голова безвольно запрокинулась. Глаза закатились под трепещущими веками, а из открытого рта слышались только слабые стоны. Битва была окончена, и теперь, когда он мог расправиться с соперником, когда ему вздумается, Жрец Ада окинул взглядом поверженного Дьявола.

Киновит сомкнул веки. Его губы зашевелились — так, словно он произносил беззвучную молитву. Он распахнул глаза, и орудия казни, которые он изваял из собственной плоти, метнулись к Утренней Звезде.

Нападение было беспощадным. Ни одна часть дьявольского тела не избежала надругательства. Самое крупное оружие врезалось в грудь Люцифера, и его острие проклюнулось на спине, между двух шрамов, где некогда коренились два крыла. Огненное копьё ударило в кадык; три дротика с безошибочной точностью скользнули меж зубов; ещё один шип пригвоздил язык Люцифера к его нижней губе; стрела с острым, как скальпель, наконечником вспорола левое глазное яблоко, и по лицу Дьявола потекла мутная, кровавая жидкость.

Когда его пронизывали первые орудия, Люцифер дергался, извивался, но чем больше его терзали, тем меньше он отзывался, и вскоре Дьявол вовсе перестал двигаться. Израненный в полусотне мест, он бездвижно лежал у ног киновита.

Жрец Ада осмотрелся. Собор всё ещё освещали растраченные в бою энергии. Однако вопреки жестокости побоища, выживших оказалось в достатке. Многие солдаты были так искалечены, что смертные люди уже давно бы скончались, но хватало и тех, кто пережил сражение, отделавшись лишь парой жалких царапин.

Все глаза обратились к Жрецу — киновит замер над врагом в триумфальной позе. Потоки энергии, излившиеся из его тела, чтобы повергнуть Люцифера, теперь вяло висели, все ещё соединяя врагов огненной пуповиной. Жрец Ада не стал их убирать — пускай все, у кого ещё остались глаза, хорошенько запомнят, кто стоит за вторым низвержением Люцифера.

Затем он развёл руки в стороны и изрёк монолог:

— Я знаю, что многие принесли в это место старую вражду. Вам нужно было свести счёты, и вы пришли в эту святыню не потому, что вам было не всё равно, кто сидит на троне Ада, а лишь затем, чтобы убить врага под покровом битвы.

Воины обменялись виноватыми взглядами, а несколько демонов даже попытались что-то сказать в своё оправдание, но киновит не договорил:

— Теперь я ваш Король. И как ваш повелитель приказываю вам забыть о вендетте, похоронить прошлое и последовать за мной прочь из этого места — нам предстоит работа куда лучше и куда страшней.

На несколько секунд повисло молчание, а затем со всех сторон послышался одобрительный боевой рёв.

11

Низведённый до кучки плоти Люцифер протянул руку и вцепился в ногу Жреца Ада.

— Достаточно, — взмолился он.

Несколько секунд киновит смотрел на противника неверящими глазами, а затем попытался высвободиться.

Однако, вопреки плачевному состоянию, Дьявол не собирался его отпускать. Другой рукой, обрётшей жуткую гибкость щупальца благодаря бесчисленным переломам, он схватился за облачение, в котором некогда предался забвению. Уцепившись как следует, Утренняя Звезда подтянулся и стал лицом к лицу с Адским Жрецом. Тело Сатаны всё ещё пронизывали огненные отростки, и кровь беспрепятственно сочилась из его ран, собираясь в ручейки, стекавшие по ногам падшего ангела.

Люцифер вогнал руки в живот киновита и сжал кулаки, ухватившись за внутренности противника. Жрец Ада закричал. Орудия, которыми он попытался сразить Дьявола, усохли — киновит отозвал питавшие их силы в попытке дать отпор Люциферу, но тот крепко держал своего обидчика и явно не намеревался его отпускать. Напротив, он погрузил руки ещё глубже.

— Ну же, глупец, плюйся своими заклятиями, — ухмыльнулся Дьявол, достал из живота соперника кишку и потянул, разматывая внутренности демона. — И прекрати это жалкое нытьё. Я думал, тебе нравится боль.

Он отпустил кишку, и та повисла между ног киновита.

— Зачем тебе это, если не для болезненного удовольствия? — спросил Люцифер и провёл кровавыми пальцами по гвоздям на голове демона.

Затем Дьявол убрал руку и сжал её в кулак — разорванные сухожилия хрустнули и вернулись на место. Он поднёс большой и указательный пальцы к лицу киновита, выбрал один из гвоздей на щеке демона и потянул. Ему пришлось приложить немножко усилий, и когда гвоздь вышел из плоти Жреца, оказалось, что почти половина его длины была вогнана в лицевую кость киновита.

Жрец Ада стоял, словно громом поражённый, не в силах что-либо предпринять. Люцифер бросил гвоздь, выбрал следующий, выкрутил его и также упустил на пол, а затем достал ещё один, и ещё один. Кровь струилась по грязной сетке шрамов на лице киновита. Он перестал кричать. Какую бы агонию он ни пережил, когда ему вырывали внутренности, она не шла ни в какое сравнение с муками, которые он испытывал при этом издевательстве. Тем временем, Люцифер выдёргивал гвозди наугад, действуя всё быстрее и быстрее. Наконец, демон подал голос.

— Прошу, — еле проговорил он.

— Несомненно, ты слышал эту мольбу тысячу тысяч раз.

— Да.

— Ты пересёк адские пустоши и сражался с Люцифером. Ты уникален, киновит. И всё же твоя жизнь в моей власти, и ты низведён к глупому, манерному клише.

— Я…

— Да?

Демон покачал головой. В ответ Люцифер выдернул ещё один гвоздь, затем второй, третий…

Доведённый до отчаяния, Жрец Ада продолжил свою исповедь:

— Такова моя сущность.

Люцифер посмотрел на гвоздь, который он только что вытянул из лица киновита.

— Сущность? Этот ржавый кусок металла? Прошу простить. Возвращаю законному владельцу.

Он разорвал воротник киновитовых одежд, всадил гвоздь в шею демона и ударом ладони вогнал его по самую шляпку.

В этот миг Гарри почувствовал, как сгинула таума-тургическая хватка киновита. Он упал на пол и принялся жадно хватать воздух — оказалось, что даже его лёгкие подчинялись прихотям киновита. Гарри собрался и, уверенный в том, что увидел последнюю сцену этого спектакля, — конец целой эпохи и финал войны, которая могла поглотить Землю и Рай — он пополз в направлении ближайшего пролома в стене. Ему не хотелось наблюдать за кончиной Жреца. Он желал лишь снова оказаться в кругу своих близких.

Пока Гарри выбирался из святилища, Жрец Ада потянулся к лицу Дьявола, намереваясь лишить ангела здорового глаза, однако Люцифер не собирался терять преимущество. Он отмахнулся от рук Жреца и проговорил:

— У тебя была возможность сразить меня, но она сгинула и уже не вернется. Молись, дитя. Пора спать.

Д'Амур тем временем продвигался к выходу. Вокруг царила какофония: крики демонов, наблюдавших за финалом битвы, невольные стоны умирающих и другие звуки, подобные треску рвущейся ткани, жил и костей — возможно, это Люцифер расправлялся со Жрецом.

Гарри перелез через последнюю кучу тел. У пробоины в стене топтались демоны — очевидно, они никак не могли решить, заходить в святилище или нет. Д'Амур беспрепятственно прошёл мимо озадаченных солдат и оказался на открытом воздухе. Друзья ждали его на берегу озера.

— Гарольд! Блять! Ну слава Богу! — крикнул Кез и бросился к Гарри. — Я как раз говорил, что ещё пять минут, и я попиздюхал за Д'Амуром!

Гарри осмотрелся. Несмотря на то, что на поверхности озера лежало колоссальное дерево, через которое тянулась армада беженцев из инфернальной боевой зоны, воды казались спокойней, чем когда Гарри и его спутники кружились вокруг собора, а Ку’ото вздымал пенистые волны в охоте за демонами. Вид тёмного озера и беззвёздного неба над ним был удивительно мирным — в особенности после кровавого представления внутри святилища. Кез и Гарри подошли к кромке воды и посмотрели на простиравшуюся перед ними tabula rasa[49].

— Ну что, Д’Амур, натанцевался с Дьяволом? — спросил Дейл.

— Ещё чего, — фыркнула Норма.

В её словах было больше правды, чем Гарри мог себе признаться.

— Что за херня там творилась? — поинтересовалась Лана.

— Неважно, — отмахнулся Гарри. — Но скажу вам кое-что, чего вы от меня больше никогда не услышите: двигаем за этими демонами.

— Д'Амур, я эту фигню уже четвёртый раз слышу, — засмеялась Норма.

— Норма, я соскучился по тебе, — улыбнулся Гарри. — Ну что, отведём-ка тебя домой.

Разорители повернулись к импровизированному мосту. По нему струились пережившие бойню демоны. Многие из них были тяжело ранены, и шли они, не выпуская из рук клинки, однако агрессии в них не осталось — им лишь хотелось убраться подальше от собора и творившегося в его стенах ужаса, и затевать драку с товарищами, да и вообще кем бы то ни было, они не имели ни малейшего желания.

Гарри и Разорители как раз направились к мосту, как из собора загремел голос Люцифера:

— Однажды я был ангелом! И у меня были крылья! О, какие у меня были крылья!

Всё обернулись — на немногих уцелевших стенах постройки играли отблески потустороннего огня.

— Но от них остались одни воспоминания, и я не в силах терпеть эту боль. Слышите меня? Слышите меня?!

От мощи этого крика уши заболели и у людей, и у толпившихся у собора демонов, а стены святилища затряслись. Несущие колонны угрожающе затрещали под аккомпанемент всё нараставшего рыка — то тёрлись друг о друга блоки здания, исходя ручейками каменной пыли.

— Я покончил с жизнью, покончил с Адом, который сам же и построил. Я был мёртв и счастлив. Но оказалось, что я не могу рассчитывать на смерть, пока не обрушу своды на наши головы, пока есть Ад, способный призвать меня. Аду конец. Понимаете? Если вам есть, куда уйти — бегите, ведь когда я свершу свой замысел, не останется ничего. Ничего!

12

Норма и квартет Разорителей отправились в сторону положенного через озеро дерева. Примерно в то же время до аудитории Люцифера дошла вся серьёзность их положения, и демоны бросились наутёк. По стенам чёрными молниями пробежали новые трещины; каменная кладка, крепившая аркбутаны к самому зданию, раскрошилась, и они рушились, лишая центральную постройку необходимой поддержки.

— А что делать, когда уберёмся с острова? — спросил Кез на ходу. — Как нам вернуться домой?

Гарри бросил на него полный отчаяния взгляд.

— Хрен его знает. Но та старая демонесса говорила что-то о возвращении, так что нужно нанести ей визит. Насколько могу судить, ноги мы унесли.

— Вопрос в том, останемся ли мы при здравом смысле, — заметила Норма.

— Я знаю лишь то, что по возвращении берусь за бутылку, — сказала Лана.

— С радостью составлю компанию, — кивнул Дейл.

Из собора струился хаотический поток демонов. Солдаты так торопились убраться из ветхого здания и двух кошмарных существ в его нутре, что берег озера сразу переполнился, и демоны побежали по отмели. Они отчаянно барахтались в воде, и появление Ку’ото было лишь делом времени.

Поверхность озера взорвалась фонтаном пенной воды. Чудовище вынырнуло из озера, по-змеиному вывихнуло нижнюю челюсть и, выпятив её, точно ковш, одним движением зачерпнуло с два десятка демонов. Затем оно запрокинуло голову, отправив улов в своё нутро, и погрузилось в озеро лишь затем, чтобы вернуться через минуту и повторить те же действия в другом месте — на этот раз ближе ко входу в святилище.

Появление Ку’ото не отпугнуло толпу. Как только он скрылся из виду, солдаты бросились в воду — рискуя быть съеденными этой тварью, они стремились убраться от собора как можно дальше. Их сумасбродность легко оправдывалась: крыша начала обваливаться, и падающие камни поднимали клубы пыли, подверчивавшиеся изнутри мерцанием голубого света.

Но нет худа без добра: перейти озеро через мост, сооружённый воинами Неснедаемого, было куда легче, чем попытаться отвоевать лодку. Пока Ку’ото трапезничал остатками демонической армии, Гарри и его друзья взобрались на поваленное дерево. Чтобы не терять времени, Кез подхватил Норму на руки, и они ринулись вперёд. Разорители перебрались через воду без каких-либо осложнений. Оказавшись на противоположном берегу, они поняли, что очутились невдалеке от селения Азил.

— Нужно сходить в ту деревню, — сказал Гарри. — Старуха должна быть там.

— Вы оставайтесь здесь и присмотрите за Нормой, — сказал Дейл. — А я схожу. Тут ведь недалеко.

— Я с тобой, — вызвался Кез.

Гарри, Лана и Норма присмотрели себе укрытие неподалёку, где из песка торчало несколько иссохших, безлистных деревьев — возможно, в лучшие времена здесь была небольшая роща.

— Мы вас здесь подождём, — сказал Гарри.

— А не вернетесь через час — пойду вас искать, — ухмыльнулась Лана. — Не доверяю я той старушенции.

Кез с Дейлом отправились к селению, а Гарри сделал всё, что было в его силах, чтобы устроить Норму поудобней на неровной земле.

— О чём задумался, Гарри? — спросила Лана.

— Ха! — ухмыльнулась Норма. — Палкой — да в осиное гнездо!

Гарри почувствовал, как у него внутри разлилось приятное тепло. Норма снова была в его объятиях — измученная, в синяках, но живая. Её знакомый, материнский тон пробудил в нём надежду на то, что всё ещё может сложиться в их пользу. Он обернулся к Лане.

— Это приключение, — Гарри махнул рукой в сторону святилища, — меня здорово выжало. Но всё будет хорошо, ведь так?

Собор продолжал разрушаться, и хотя процесс замедлился, в некоторых местах его стены уже превратились в обычные горы камней.

— В жизни ничто не бывает вот так запросто — всё слишком сложно, — сказала Лана. — Уж на это можно рассчитывать. С того самого момента, как появишься на этот ебанутый свет. Думаю, дети кричат при рождении потому, что в них заложено знание обо всей кошмарной хренотени, которая их ждёт. Вот почему у меня никогда не было детей. Каждая жизнь — это смертный приговор. Мы попросту забываем об этом с течением времени. Точно так же, как прощаемся со сном в миг пробуждения. И хотим мы того или нет, а каша заварится, и дерьмо всплывёт. Самое главное, что мы живы. Пока что, по крайней мере.

— Успокоила, — хохотнул Гарри.

— Само собой, чем быстрее мы выберемся отсюда — тем лучше, — она глянула в сторону селения. — Ребята скрылись из виду. Очень надеюсь, что они добьются помощи от той старой сучары.

— Вот ты где, свидетель мой, — послышались слова Жреца Ада.

Киновит сошел с моста и направился в их сторону. Его тело было изодрано в кровавые лохмотья, а лицо полностью лишилось прежней элегантности и симметрии. Мимо них тянулись вереницы раненых солдат, и если бы киновит не заговорил, Гарри мог бы его вовсе не заметить. Оказавшись лицом к лицу со Жрецом, Д'Амур вдруг понял, что его татуировки уже несколько часов, как молчат. Может, они выгорели. В любом случае, они его подвели. Гарри сделал шаг вперед и закрыл собой Норму. Лана вскочила на ноги и стала в боевую позу.

— Господи Боже, — проговорил Гарри. — Адовый у тебя видок.

— Мой свидетель… мой верный, зоркий свидетель.

— Из всего этого получилась бы нехилая книжка, Иглоголовый.

— Жаль, что концовку ты не узнаешь. Ты живёшь во тьме, Д’Амур. Там ты и останешься.

С этими словами Жрец Ада поднёс к лицу левую руку и зашептал неразборчивое заклинание. Его слова воспламенились в клетке из почерневших пальцев демона.

— Новые фокусы? — ухмыльнулся Гарри. — Хотя почему бы и нет? До сих пор они тебе здорово помогали.

Он двинулся вправо, чтобы занять более выгодную позицию для боя, но у Жреца были другие планы, и Гарри почувствовал, как вопреки своей воле опять теряет контроль над собственным телом.

— Уёбок! — процедил он.

— Гарри? — окликнула его Норма.

— Нет! — крикнула Лана и пошла на киновита.

— Прочь, пизда, — сказал ей Жрец Ада. — Иначе я прослежу за тем, чтобы твоё наказание превзошло твои прегрешения.

— Норма. Лана. Не вмешивайтесь, — предупредил Гарри друзей. — Это касается меня да Иглоёба.

У него защипало глаза.

— Господи. Что ты творишь?

Его пульс участился, и вот сердце уже не стучало, а неслось галопом. С каждым ударом глаза детектива кололо всё сильнее — так, словно в них погружали раскалённые добела иглы. Д'Амур попытался моргнуть, но веки отказывались закрываться. Жрец Ада повернулся, чтобы лучше видеть происходящее, и Гарри уловил отблеск холодного, голубого света, что исходил от Люцифера. Боль увеличилась, и, подступая с краёв, зрение Д'Амура начала затягивать чернота.

— Смотри, свидетель, впитывай последние зрелища.

Пускай Жрец не растратил всё волшебство, его чары обессилили, и путы, охватившие тело Д'Амура, не шли ни в какое сравнение с парализующими узами, державшими его в соборе. Гарри воспротивился магии и протянул руки. Его пальцы натолкнулись на холодное, мокрое тело Жреца, и Д'Амуру удалось вцепиться за что-то — либо за обрывки плоти, либо за лоскут украденных одежд… этого он не знал, но ему было не всё равно.

— Чего тебе ещё от меня надо? — спросил Гарри. — На что я тебе? Мне нужны глаза. Я детектив.

— Следовало подумать об этом прежде, чем повернуться спиной к своим обязанностям.

Тьма захватывала глаза Д'Амура со всё возраставшей скоростью, и Гарри уже не мог увидеть лицо Жреца, просто взглянув на него — ему приходилось искать киновита в неумолимо сужавшемся поле зрения. На физиономии демона он не различил ничего, сулившего отсрочку приговора. В глазах Жреца отражалось лишь холодное сияние Падшего Ангела, а его лицо, некогда бывшее по-своему идеальным, превратилось в руину.

«Такова твоя жизнь», — послышался в его нутре холодный, размеренный голос, оставшийся безразличным к хаосу, спутавшему все его мысли. — «Ты бродил среди воплощений зла, в плену болезненной интоксикации, которая подстрекала тебя строить из себя героя, пока ты сам лишь подпитывал эту зависимость». Он не мог вытерпеть эту горемычную правду. Почему его мозг решил вынести такой вердикт именно сейчас? Слова приговора закольцевались и постепенно растаяли во всё сгущавшемся ужасе.

На этом глаза Д'Амура лишились последних остатков зрения.

13

Со временем шум исхода демонической армии стал перебивчатым и неровным — наконец, поток беженцев стал редеть. Теперь прибывали тяжело раненные, и они хрипло сипели, взбираясь по откосу берега. Кое-то испускал болезненные стоны, а некоторые даже тихонько плакали. Как раз одно из таких стенаний и пробудило Гарри. Лёжа на камнях, он начисто утратил счёт времени. Одну сторону лица саднило от царапин. Куда он упал? И когда?..

— Эй! — кликнул он. — Лана! Норма! Кто-нибудь!

— Гарри! — услышал он приглушённый голос Ланы. — Ты очнулся. О, Господи…

Слова сопровождались звуком её приближавшихся шагов.

— Лана! Это ты?

— В смысле? Вот же я.

Лана присела рядом и коснулась его лица. Гарри открыл глаза, но ничего не увидел.

— Блять. Я… кажется, этот гондон меня ослепил.

— Слава Богу, что ты очнулся, — Гарри услышал боль в её голосе. — Гарри. Это ужасно…

— Эй. Не волнуйся. Меня и другие демоны ослепляли, не впервой.

— Нет, — сказала Лана, едва не плача. — Не в том дело.

Гарри бросило в холод.

— Лана?

— Он…

— Нет! — оборвал её Гарри. — Лана! Скажи, что с Нормой всё в порядке.

Лана не выдержала. Он услышал, как она плачет.

— Лана! Ну йоханый же! Скажи, что стряслось!

— Она всё ещё жива, но состояние… да паршивое у неё состояние! Когда он тебя вырубил, я попыталась его остановить, но… Гарри, я не могла пошевелиться. Он плюнул в меня какими-то сраными словами, и я свалилась, как бревно. Могла лишь смотреть, как он…

— Как он что?

— Блять. Он изнасиловал её, Гарри. Прямо под моим носом. И заставил меня смотреть. Я даже глаза закрыть не могла.

— Прикончу ублюдка. Клянусь, я вырву его сраное сердце. Где она?

— Я отведу, — сказала она и взяла его под локоть.

Пока они шли, Гарри говорил без умолку — не столько, чтобы их не угнетало молчание, сколько чтобы заглушить шум в голове.

— Рано или поздно это должно было случиться, — сказал он. — Сколько раз я должен был оказаться в мешке для трупов, но выходил сухим из воды. Ну, пара переломов. Ничего серьёзного. Норма всегда говорила, что у меня есть ангел-хранитель. Говорила, что порой видит его. Наверное, сегодня у него были другие дела.

— Теперь осторожней, — предупредила Лана.

— Понял, — сказал Гарри и принялся взбираться по откосу.

Камни то и дело выскальзывали у него из-под ног.

— Тихонько…

— Далеко ещё?

— Ещё два-три шага и поверхность выравнивается.

— Видишь Норму?

— Да. Она лежит там, где я её оставила.

— Как она?

— Дышит. Я знала, что она не сдастся, пока ты не придёшь. Слава Богу, что ты очнулся. Ещё пару шагов.

— Норма! Норма! Это Гарри!

Старая женщина что-то пробормотала.

— Тихонько, лежи, — услышал он слова Ланы, однако Норма всю жизнь жила по собственным правилам и не собиралась терпеть приказы даже сейчас.

— Гарри, что он с тобой сделал? Скажи мне. Не ври. Говори правду. Что он сделал?

Гарри услышал боль в её голосе. Его словно под дых ударили.

— Мне всегда было интересно, каково это — видеть мир твоими глазами, — проговорил он. — Теперь знаю.

— О… дитя…

Лана убрала руку и отошла в сторону. Гарри сел, скрестив ноги. Норма сразу же протянула руки и нашла его лицо так легко, словно была зрячей. Она погладила его небритую щеку.

— Болит?

— Нет. А ты как? Лана рассказала мне, что это хуйло…

— Не трать слов, Гарри. Нам с тобой есть, о чём поговорить. Нам вдвоём. Лана, дашь нам минутку?

— Конечно, — отозвалась Лана. — Я буду неподалёку. Крикните, если…

— … если у нас возникнут проблемы, меня и в Детройте услышат, — сказал Гарри.

Он услышал звук её удалявшихся шагов — Лана оставила их обменяться последними словами.

— Гарри, она могла бы стать твоей второй половиной.

— Да ладно тебе, Норма. Мы оба знаем, что это не про меня.

— Люди — такие сложные существа. Большую часть времени они скрываются под чужими личинами, строят из себя невесть что — по крайней мере, пока живы. Но, знаешь ли, как умрут — так сразу отбрасывают эту чепуху. Вот и посмотришь, какова правда. Она куда богаче и странней, чем можно предположить, глядя на их маски.

Её хриплый, неуверенный голос перешёл в спешный шёпот.

— Все указания хранятся у человека по имени Джордж Ембессэн.

— Какие указания?

— На тот случай, если меня не станет. А случится это совсем скоро.

— Норма, ты не…

— Ещё как, Гарри. Безтолку тратить время на эти банальности. Моё тело — кусок мяса, всё очень просто. Иглоголовый лишь подтолкнул меня к выходу, и, правду говоря, не скажу, что не благодарна ему за это. Мне нужно умереть на какое-то время. Нагулять аппетит к жизни прежде, чем выберу новых родителей и вернусь в игру со знаниями, накопленными и припрятанными где-то на задворках души. Да, что это будет за жизнь, со всем-то опытом!..

— Хотелось бы составить тебе компанию.

— Составишь. Куда денешься.

— Уверена?

— А то я б тебе врала, — искренне возмутилась его подруга. — Мы будем вместе. С другими лицами, но с теми же душами. Так что не печалься. Просто начни с того, на чём я закончила.

— Ты о… помощи заблудшим мертвецам?

— А о чём же? Чем тебе ещё заниматься?

Вопреки всему, у Гарри вырвался короткий, обескураженный смешок.

— Ты знала, что настанет мой черёд.

— Нет. Вообще-то нет. Это прям откровение, сама не верю.

— Норма, я не могу помогать мертвецам. Я в этом не смыслю.

— Смыслишь достаточно, чтобы спуститься в Ад за моей жалкой душонкой.

— Ага, и как же здорово это кончилось.

— Думаешь, вышел проёб?

— Да ясное дело, — удивился Гарри. — Ты же умираешь.

— Гарри, Гарри, — проговорила она, гладя его лицо. — Послушай. Всё так обманчиво. Ты сделал то, что посчитал нужным, потому, что ты — хороший человек. Ты спустился в Ад, чтобы найти меня. В Ад, Гарри. Мало кто покатит в Джерси даже ради собственной матери, не говоря уже о том, чтобы лезть в Геенну Огненную ради какой-то дряхлой, слепой, полоумной бабули.

— Ты не…

— Послушай меня. Дело ведь было не во мне. Я ничего не значила с самого начала. Я была всего лишь приманкой.

— Не понимаю.

— Если тебя это утешит, то я тоже. Но задумайся. Подумай о том, как здесь, внизу, всё изменилось — и в Аду, и, готова спорить, в тебе тоже. И всё потому, что ты рискнул отправиться на мои поиски.

— Значит, кто-то всё это подстроил — ты это хочешь сказать?

— Вовсе нет. Это магическое мышление[50].

— Но ты сказала, что тебя использовали, как наживку. А это значит, что должен быть и рыбак, разве нет?

Норма замолчала на несколько секунд, чтобы осмыслить его слова.

— Гарри, мы все варимся в одной каше. Все мы — части этого рыбака. Знаю, похоже на чушь, но начнёшь работать с мертвецами, и сам всё увидишь. Причастны все, даже самые невинные детишки, даже младенцы, прожившие один день, один час — все они влияют на ход событий, даже на собственные смерти. Знаю, это тяжело прожевать, особенно сейчас, но уж поверь мне, как эксперту — я ведь уйму времени провела с мертвецами.

Норма замолчала. Она попыталась удобней устроить своё измученное тело, и невольно охнула от боли.

— И всё равно я его прикончу, — процедил Гарри.

— Я в порядке, — сказала Норма. — Не переживай обо мне. И о нём тоже. Он всего лишь один из Потерянных и Испуганных. Мы все такие похереные, — она весело хохотнула. — На самом деле это совсем не смешно, — продолжила она, подавив смех. — Душа этого мира больна, Гарри, чертовски больна. И если каждый из нас не исполнит свой долг, не попытается добраться до корня этой боли и не выжжет его дотла, всё будет зря.

— Так что мне делать?

— Гарри, я не могу ответить на все твои вопросы, — проговорила Норма пугающе далёким голосом. — Не на все вопросы найдётся ответ. Тебе придётся… смириться с этим.

— Как насчёт компромисса? Я это признаю, но не смирюсь.

Норма потянулась к Гарри и ухватилась за его руку, стиснув её с поразительной силой.

— Я… сч… я счастлива… лишь мы…

— Ты правда счастлива? — переспросил Гарри.

Он попытался не выдать своих сомнений, но понял, что ничего не получилось.

— Ко… конечно… — ответила Норма.

Её голос слабел с каждым слогом.

— Норма, я буду страшно скучать по тебе.

— Я… люблю…

Ей не хватило сил закончить фразу. Выдох, донёсший её последние слова, закончился едва слышным щелчком в её горле, и она смолкла. Гарри не нужно было звать её по имени и оставаться без ответа — он и так понял, что Нормы не стало.

Он неуверенно протянул руку в надежде нащупать её лицо. К своему удивлению, его пальцы нашли щеку Нормы с той же невероятной точностью, которую так часто демонстрировала его подруга. Перед его мысленным взором возник образ — статичный, как картина маслом: «В попытке закрыть глаза слепой после её кончины».

Это оказалось проще, чем ему бы того хотелось. Её веки подчинились при малейшем прикосновении его пальцев и сомкнулись навсегда.

Книга четвёртая

Осадки

Из пучины страданий являются наисильнейшие души.

Э.Х. Шапин[51]

1

Люцифер — некогда Самый Любимый Ангел в том лучезарном измерении, что мы зовём Небесами, изгнанный из этой прославленной и могущественной юдоли собственным Творцом, брошенный в каменную темницу, где, вопреки наказанию Создателя, он попытался создать второй Рай, который смертные прозвали Адом — стоял посреди руин собственного собора и уже во второй раз планировал прощание с жизнью. Он решил, что не повторит прежней ошибки. Не будет святилища, не будет места паломничества для желающих поразмышлять о несправедливой и трагической истории Сатаны. Не будет Преисподней, населённой бастардами проклятых и их мучителей, некогда бывших его собратьями-бунтарями, низвергнутых из Рая за то, что вступили с ним в заговор по захвату Его Трона.

— Хватит, — пробормотал он сам себе, а затем взревел так, что его услышали в самых отдалённых закоулках Преисподней. — Достаточно!

От его крика камни на берегу подпрыгнули, точно в испуге, а затем покатились к озеру, чья поверхность также подёрнулась рябью. Дейл с Кезом не вернулись, и вместо того, чтобы ждать друзей у тела усопшей наставницы, Гарри с Ланой отправились на их поиски. Они как раз подошли к селению Азил, когда Люцифер испустил свой крик. Этот рёв услыхала и демонесса с дредлоками — она выскочила из одной из хижин. В одной руке она сжимала нож, а её волосы были в таком беспорядке, словно её оторвали от очень важного, трудоёмкого дела.

Увидав чужаков на своей территории, она угрожающе замахала ножом.

— Что делать вы здесь? — прошипела она.

— Ты видела наших друзей? — поинтересовалась Лана.

— Нет. Пожалуйста уйти, — оскалилась старуха.

— Какой убедительный тон, — хмыкнул Гарри.

— Право же, ведь не станешь ты возражать, если мы немного осмотримся? — сказала Лана и с этими словами двинулась прямиком к хибаре демонессы.

В ответ старуха харкнула ей в глаза. Слюна так обожгла кожу Ланы, что девушка пошатнулась, схватившись за лицо.

— Сраная сука! — крикнула она.

— Лана! Что творится? — забеспокоился Гарри.

Демонесса поспешила воспользоваться преимуществом. Покрепче стиснув рукоятку ножа, она резанула Лану по груди, затем по животу. Из ран засочилась кровь. Прежде чем старуха ударила в третий раз, Лана неуклюже попятилась к потухшему костру у входа в лачугу и наступила на пепел. Под ним оказались раскалённые угольки, и её ботинки задымились. Послышался запах палёной резины, и Лане обожгло стопы, но она не собиралась подставляться под удары старухи. Вместо этого она ударила пепел ногой, запустив углями по осатанелой демонессе. Та отшатнулась и испустила поток проклятий.

— Не волнуйся, Гарри, — сказала Лана. — Всё схвачено.

Точно в ответ на её слова старуха сделала два неверных шага и снова ринулась на Лану, но на этот раз та была начеку и увернулась от лезвия. Затем Лана бросилась на демонессу, уцепилась за её шею, перехватила руку с ножом и трясла её, пока клинок не упал на землю. Обезоружив нападающую, Лана обеими руками сдавила чешуйчатую шею старухи.

— Где наши друзья, ты, старая уродливая кобыла?

Демонесса зашипела. Нанесённые Лане раны засаднили, и боль только разожгла её гнев.

— Ладно. Значит, прикончу тебя, и дело с концом, — сказала она, почти поверив собственным словам. — Брошу тебя в костёр, и сама их найду.

— Безумная жена человек! Убийца дьявольщины!

— Вижу, пизда, ты внимательно меня слушала, — сказала Лана, покрепче сжимая шею демонессы.

Сильные пальцы старухи царапали её руки, отчаянно пытаясь ослабить хватку. Но та часть Ланы, что действительно намеревалась задушить демонессу, вдавила её пальцы ещё глубже, в самую трахею. Изо рта старухи послышался противный, дребезжащий хрип, её руки ослабели и отцепились от Ланы. Но благоразумие восторжествовало, и та отпустила старуху. Демонесса рухнула на гальку, и воспользовалась первым же выдохом, чтобы снова проклясть свою душительницу.

— Да-да, ля-ля-ля, — передразнила её Лана. — Идём, Гарри.

— Подожди, — Гарри стоял, повернувшись в сторону шипевшей проклятия старухи.

— Ты говорила что-то о червях, которые ведут отсюда, — обратился он к демонессе. — Скажи, что это значит. Это что, червоточины между мирами? Отвечай!

— Ты умирать — вот что это значить! — прохрипела та.

Лана зарядила носком ботинка ей в подбородок, и старуха отлетела на несколько ярдов, упала и замерла, скорчившись костлявым клубком.

— Неправильный ответ, — сказала Лана, вытирая с лица остатки токсической слюны.

Затем она взяла Гарри за руку и завела в хибару. Внутри горел небольшой очаг. Дым выходил через отверстие в центре крыши. В отблесках пламени Лана увидела Дейла с Кезом — они стояли на коленях, спиной к огню, вперив глаза в стены лачуги. Руки они держали скрещенными сзади — так, словно были связаны. Лана бросилась к ним.

— Господи! Ребята! Ответьте!

— Они живы?

— Ага. Она обездвижила их… каким-то заклятием. Они словно в трансе. Но живы.

Лана схватила Кеза за руку в попытке установить контакт и разорвать цепи, связавшие его разум. По телу здоровяка пробежала дрожь, и в ответ он сдавленно замычал — так, словно пытался заговорить во сне. Лана присела рядом с ним и посмотрела ему в лицо. Глаза татуировщика были широко распахнуты, а рот плотно закрыт. Немигающим взглядом он смотрел сквозь неё.

— Кез. Это Лана. Ты можешь?..

— Эй, ребята, блять! Алё! — вмешался Гарри. — Нужно идти. Люцифер разлаялся, и не хотелось бы быть здесь, когда он начнёт кусаться.

Кез выдавил из себя тот же приглушённый звук. Лана провела руками перед глазами сначала у него, потом у Дейла — ноль реакции.

— Вот засранцы. Да послушайте же, что говорит Гарри! Вы даже не связаны. Та старая сука просто заставила вас так думать. И кляпов у вас нет. Слышите меня?

Послышалось всё то же глухое мычание за стиснутыми губами.

— Это всего лишь фокус, — вздохнул Гарри. — Какое-то придурочное заклятие. Кез, твои татуировки должны с этим справиться.

Они с Ланой подождали ответа, но ни Кез, ни Дейл не подали голоса.

— И тишина, — не вытерпела Лана. — Что нам теперь делать? Пиздец. Ну не понесём же мы их!

— Погоди, — сказал Гарри. — Глаза у них открыты, так?

— Ага. Они даже не мигают. Крипота, пипец просто.

— Они смотрят на что-то конкретное?

Лана бросила взгляд на стену перед Кезом и Делом — она была сделана из рваной парусины, и на ней оказалась четвёрка иероглифов. Начертаны они были так убористо, что почти сливались. Их друзья не сводили с них глаз.

— Ха! — воскликнула Лана. — Гарри, ты чёртов гений! На стене что-то нарисовано. И они таращатся как раз на эти каляки. Что мне делать?

— Сотри их. Смой. Замажь. Неважно. Главное, чтобы их не стало.

— Один сек, — кивнула Лана.

Она приложила руку к ране на груди, смочила ладонь кровью, а затем подошла к стене и затёрла иероглифы. Сработало моментально. Невидимые верёвки, кляпы и повязки на глазах Кеза и Дейла — всё это утратило власть над их сознаниями. Двое мужчин заморгали, точно пробуждаясь ото сна, и обескураженно посмотрели на Гарри с Ланой.

— Эй, ребята, — сказал Дейл. — Как это вы здесь очутились?

— Пропали две педовки, и мы отправились на их поиски, — ответил Гарри.

— И правильно сделали, — кивнула Лана. — Ещё пара минут, и та старая карга слопала бы вас на ужин.

— Господи, — изумился Кез. — Что, правда? Последнее, что я помню, это как мы подошли к селению, а потом… это.

— Готов поспорить, та старуха владеет какой-то ну очень древней магией, — сказал Гарри. Как иначе она обманула твои татуировки?

— Гарольд, почему ты не смотришь на меня?

— Действительно, — поддакнул Дейл. — И где Норма?

Гарри поджал губы и вместо ответа просто покачал головой. Дейл вцепился Кезу в руку и крепко её сжал. Лицо у Кеза окаменело, и он шумно втянул воздух. Татуировщик всё понял — слова здесь были излишни.

— Ясно, — процедил Кез. — Нервный срыв обождёт. Что делать будем?

— План таков, — сказала Лана, высунув голову наружу, — найти червоточину, о которой бормотала карга… — она осеклась, демонессы и след простыл. — Блять. Надо было её прикончить.

— Да не, — отозвался Гарри. — Так лучше. Пускай живёт. И гниёт оставшуюся вечность.

Разорители отправились туда, откуда пришли, и по дороге Лана пересказала им, что Иглоголовый сделал с Гарри и Нормой.

— Не верится, — сказал Кез.

— Мне тоже, — кивнул Гарри. — Но нельзя на этом зацикливаться. Иначе не успеем.

— Что не успеем? — переспросил Кез.

— Найти выход, — сказал Гарри. — Та старая демонесса говорила, что есть выход.

— А ещё она сказала, что будет нас ждать, — хмыкнул Кез.

— Может, она имела в виду «жрать», — подал голос Дейл. — У старой кобылы были нелады с речью.

Не успели эти слова сорваться с его губ, как всё вокруг затопил яркий свет. Земля затряслась, и галька затарахтела у них под ногами.

— Что это за херня? — поинтересовался Гарри.

— Не знаю, — сказал Кез. — Но оно такое яркое, что капец.

Разорители укрылись в роще деревьев, и за пару шагов их поглотила тьма.

— Должно быть, опять Люцифер? — спросил Гарри.

Они вышли на поляну, и источник света стал предельно понятным.

— О, Господи Боже, — охнул Дейл.

— Люцифер покинул собор, — сказала Лана. — И он сияет.

— Сияет? — переспросил Гарри.

— И парит над озером, — сказал Дейл. — Творит с водой что-то немыслимое.

— Да, я догадался… — кивнул Гарри. — Уши начинают отрабатывать за глаза. Слышу, что вода с ума сходит.

— Сходит с ума — очень метко. Он… — Кез осёкся. — Вау.

— Что? — спросил Гарри.

— Он взлетает. И то быстро, — сказала Лана. — А та ебучая водная тварь…

— Ку’ото? — уточнил Гарри.

— Он самый! — в голосе Ланы читалось изумление. — Он несётся следом. Верхом на смерче из воды, только перевёрнутом. Точняк, как перевёрнутая воронка…

Им не хватило слов, чтобы описать творившееся на их глазах. Зрелище было невероятное: кипучая вода безумно кружилась, и восходящая по спирали энергия вздымала массивное, змееподобное тело Ку’ото; тело Люцифера возгоралось всё ярче, и он стремительно мчался ввысь. Гигантский обитатель озера нёсся следом, отрицая все возможные законы природы — Люцифер поддел левиафана неким невидимым крюком и тянул его вверх, в то время как снизу ему помогали взбесившиеся воды.

Гарри таращился на это зрелище невидящими глазами, изо всех сил стараясь расшифровать звуковой хаос.

— Ребята? Ну что там за хуйня творится?

— Не думал, что когда-то это скажу, но описать слов не хватает, — прошептал Дейл.

— А как насчёт попытаться? Ну же, кто-нибудь! Я хочу это видеть!

— Ку’ото прям с товарняк, клянусь, — сказала Лана.

— И он летит следом, — договорил за неё Кез.

— Куда?

— Из озера, вверх.

— Это ещё зачем?

Прежде чем кто-то озвучил какое-либо предположение, на этот вопрос ответил сам Люцифер.

2

Люцифер, Падший Ангел, Утренняя Звезда, жил и умер в своём подземелье, под столь ненавистным ему каменным небосводом. Господь возвёл перекрытие над тюремным царством Люцифера подобно тому, как запечатывают мертвеца за могильной плитой — дабы скверна его не ширилась и не отравляла мир живых.

Теперь же, вместо того чтобы схоронить эту войну внутри себя, Люцифер, наконец, выпустил её на волю и впервые за тысячелетия ударил о каменный свод с силой, питаемой чистой яростью. Ку’ото всё ещё подымался на водовороте, и тело его оказалось ещё колоссальней, чем ожидал Владыка Преисподней. Люцифер поднимал его без должных усилий, пускай зверь и возмущённо ревел от того, что его исторгли из естественной среды обитания. Дыхание левиафана смердело мёртвым, разлагавшимся в его кишках мясом, и он желал заключить Люцифера в свой желудок больше, чем что-либо, попадавшееся в поле зрения его прожорливых глаз — только поэтому он не пытался освободиться от вцепившейся в него невидимой хватки. Скоро он нагонит Утреннюю Звезду и проглотит его целиком. Ангел был так близко, всего ничего от его зияющей пасти. Ещё миг, и Ку’ото схватит его.

Но нет. Люцифер всё стремился ввысь, и Ку’ото летел следом. Кольцо за кольцом раскручивалось его тело, а чудище продолжало взбираться по воздуху, пока водяная воронка не осталось далеко внизу, в тысяче футов от воспарившего монстра.

На берегу же те из Разорителей, кто остался при зрении, молча наблюдали за представлением. В один миг вся какофония, все те слои звука, что нарастали, пока Люцифер закручивал озеро в водовороте, — всё смолкло. Даже рёв воронки словно отдалился. Безмолвие длилось одну, две, три миллисекунды. А затем Ку’ото врезался в небосвод. Удар оповестил о себе страшным громом — вначале послышался далёкий раскат, а затем он кошмарной реверберацией прокатился по всем небесам. Ку’ото испустил нечестивый, хтонический, исполненный боли вопль, и это стало последним, что он сделал — чудовище умерло и сигануло вниз, к своей водяной могиле.

— Что это за хуйня?! — закричал Гарри, закрыв уши руками.

— Господи. Оно… Э-э, оно врезалось в небо, — сказала Лана.

— В камень?

— Со всей дури, — кивнул Кез. — И в нём появилась трещина. Даже не одна. Куда больше. Блять. По всему чёртову небу бегут трещины.

— А где Люцифер?

— Он там, у точки удара. Протискивается в трещину, расширяет её своим светом.

— А Ку’ото?

— Сдох. И падает. Я такого никогда не видел.

— У меня хорошее воображение, — сказал Гарри.

— Он собирается проломиться сквозь небо, — охнула Лана.

— Ребята, может, пошли? — подал голос Дейл. — Или мы ждём музыкальный номер?

— Идём, — согласился Кез. — Гарри, что скажешь?

— Да, я уже увидел всё, что хотел, — без улыбки ответил Гарри.

— Ну так двигаем, — сказала Лана.

— Ведите меня к Норме, — сказал Кез. — Всё равно мы почти что призраки.

Небеса издали ещё один залп грома — в камне появились новые трещины, паутиной разбежавшиеся от зияющих разломов на поверхности свода. Из них посыпались осколки, и первые несколько секунд они казались незначительными, однако по мере падения камни явили свои истинные размеры. Обманчивыми были не только их габариты, но и траектория — расстояние между небосводом и раскинувшимся под ним Адом не позволяло оценить всю грандиозность происходящего. Булыжники, которые должны были рухнуть на пляж и раздавить Разорителей, приземлились в нескольких милях от них, где-то в районе Пираты, а обломки, явно мчавшиеся в сторону пустыни, упали в воду. Самый крупный из этих осколков — камень величиной с несколько домов, если не больше — врезался в озеро в сотне ярдов от берега, и от столкновения в воздух поднялся столп брызг, едва не превзошедший высоту собора.

Морось падающих обломков быстро превращалась в ливень: пытливый свет Люцифера всё глубже протискивался в каменный свод, и чем дальше Дьявол в него внедрялся, тем больше фрагментов откалывалось от Небес. Булыжник размером с автомобиль сиганул вниз, нацелившись на пляж — как раз на то место, где стояли Гарри и его друзья.

— Ну, трындец, — сказал Кез.

— Что?..

— Всё потом! — рявкнула Лана и толкнула Гарри.

Камень просвистел в сантиметре от головы Д'Амура и беззвучно исчез между деревьев позади него. Все встали как вкопанные.

— Воу, — сказал Гарри. — Какая махина. А где бабах?

Небесный обломок был таких размеров, чтобы от удара о землю деревья должны были сотрястись от корней до кончиков веток и обронить остатки листвы. Вместо этого камень пролетел над головами Разорителей и сгинул, словно его никогда не существовало.

— Все это видели? — проговорил Дейл, едва ворочая языком.

— Нет, — сказал Гарри. — И мне начинает казаться, что вы надо мной издеваетесь.

— Ёхарный бабай, — изумилась Лана. — Гарри, кажется, мы нашли выход.

— Черветочины, что ведут домой! Точняк! — воскликнул Кез. — Червоточины, Гарольд! Ты был прав! Об этом и говорила старая кошёлка. Это наш билет домой! Пошли!

Лана отвела их к телу Нормы. Увидав измученное, безжизненное тело подруги, Кез споткнулся, но всё же подошёл ближе.

— Боже правый, — пробормотал он. — Я не был готов к этому.

— Сны меня не предупредили, — сказал Дейл надтреснутым голосом.

Помедлив секунду, Кез собрался с силами, нагнулся, и взвалил тело старой подруги себе на плечи.

— Давайте, — сказал он. — Пошли. Мы сказали, что не уйдём без неё.

Вместе они отправились вдоль рощи деревьев и вышли к усеянной обсидиановыми булыжниками пустыне. Порой небесные камни попадали в вулканическое стекло и с громким треском разлетались на тысячи осколков. Смертоносная шрапнель брызгала во все стороны и пулями рикошетила от чёрных валунов. Пригнув головы, Разорители петляли между огромных камней в поисках червоточины.

— Господи, — простонал Гарри. — Когда уже прекратится эта бомбёжка?

— Судя по всему, он собирается сравнять с землёй всю Преисподнюю, — сказал Кез.

— Да, кажется, таков его план, — согласился Дейл.

Не успел он договорить, как небо страшно затрещало — загремело так, что у Разорителей заложило уши. Между землёй и небом прокатилось чудовищное эхо, и с каждым отражением звук лишь ширился и нарастал, превратившись в безостановочное, басовитое гудение.

— Бежим! — крикнула Лана.

— Вот срань. Что Судный День! — проорал Кез.

Несмотря на свистевшие вокруг осколки, он остановился и задрал голову, чтобы получше рассмотреть колоссальное поднебесное зрелище. Люцифер постепенно разбирал небосвод по кусочкам, и каждый фрагмент поражал своей монументальной красотой. Катаклизм разворачивался словно в замедленной съёмке — громадные камни соскальзывали с небес с ленивой грацией.

— Кажется, я её вижу! — воскликнула Лана.

— Пожалуйста, скажи, что это недалеко! — прокричал Гарри.

— Да! Если я не ошиблась! Впереди два булыжника, и камни между ними не рикошетят. Должно быть, это оно!

Кез оторвал взгляд от неба и посмотрел в сторону Гарри. Они с Ланой сидели на корточках в семи шагах от него и протягивали руки к пустому пространству между двумя валунами.

— Как по мне — порядок, — сказал Гарри. — Короче, я пошёл. Если вышла ошибочка — буду орать.

— И как нам тогда быть? Здесь остаться? — ухмыльнулась Лана. — Шевели жопой, Галахад. Запасного плана у нас нет.

Кез хотел посмотреть, как его друг исчезнет в червоточине, но под небесами опять громыхнуло. Он повернул голову на источник звука, и в тот миг отчасти догадался, почему Гарри выбрал себе такую работу. Внезапно он понял, что жадно ловит каждый момент. Небосвод умирал: камнепад усиливался, а перед ними летел целый град обломков помельче, и воздух переполнял их яростный вой. Кез просто стоял и смотрел на разворачивавшееся на его зачарованных глазах зрелище.

Но тут рядом с ним оказался Дейл.

— Кез! — крикнул он и потянул Кеза за руку. — Нужно идти, дорогой. Сейчас же. Иначе кранты.

В эту же секунду в обсидиановый булыжник неподалёку врезался массивный камень. Он разлетелся на куски, и во все стороны полетели огромные обломки. Кез развернулся: пока он смотрел в другую сторону, Гарри с Ланой уже скрылись в червоточине. Он понадеялся, что ещё увидит своих друзей.

Затем краем глаза он заметил, что по направлению к ним летит один из обломков, и открыл было рот, чтобы закричать, но прежде, чем с его губ сорвалось хоть одно слово, Дейл затянул его в расселину между двумя булыжниками. Внезапно тёмный, ревущий ландшафт исчез вместе с рушащимися небесами, и они с Дейлом очутились совсем в другом месте. Только мелькавшие над неровной почвой размытые пятна света давали хоть какое-то представление об их местоположении.

— Значит, мы в червоточине? — спросил Кез.

— Наверное, но точно не скажу, — отозвался Дейл. — Я ведь в них раньше не бывал.

— Да уж, попробуй здесь сориентируйся, — хмыкнул Кез. — Гарри? Лана? — ответа не последовало. — Куда они запропастились? Ты их видишь?

— Сладенький, не вижу ни зги. Надеюсь, нас не выбросит где-то посреди Атлантического океана.

— Конечно. Выйдем себе на Таймс-сквер, и окажется, что нам всё приснилось.

Точку в его ремарке поставил могучий, пускай и приглушённый, рёв, с которым обрушились остатки небосвода над Адом, похоронив под собой весь ландшафт Преисподней. Реверберация проскочила через порог червоточины и расползлась по её полу. Её энергия вспыхнула яркими искорками, и огоньки устремились вверх по стенам, подымавшимся так высоко, что казалось, будто они смыкаются где-то в вышине.

Оставив Ад позади, Кез с Дейлом пошли дальше. Рокот инфернального катаклизма всё затихал, пока не успокоились последние его отголоски, и все погрузилось в безмолвную тишину.

— Bon voyage, Чистилище, — сказал Дейл. — До новых встреч.

3

Червоточина не препроводила их в ледяные воды Атлантики, но и не опустила их на тихий нью-йоркский тротуар, где бы они с лёгкостью нашли подходящий транспорт, чтобы отвезти Норму в её квартиру. Отнюдь, червоточина была изысканно капризной. Сперва она показала Лане с Гарри соблазнительный вид городской улицы — пускай не Нью-Йорк, но место было цивилизованным. Однако выйти им она не позволила. Едва Лана успела сообщить Гарри об увиденном, как мимо них промчалась стайка огней и стёрла уличный пейзаж.

— Наверное, это не наша остановка, — проговорила Лана, стараясь не звучать безнадёжно.

Какое бы отчаяние её ни одолевало, она была уверена, что её чувства не шли ни в какое сравнение с мыслями, варившимися в голове у Гарри.

— Где Кез с Дейлом? — спросил он. — Их не видать?

— Нет. Но уверена, что они почти сразу за нами, — соврала она. — Не волнуйся. Сейчас подоспеет следующая остановка.

На этот раз она сказала правду. Не успела она договорить, как перед ними возникла новая дверь. Зрелище оказалось куда как менее привлекательным, чем предварявшая его улица: то был пейзаж, состоявший из чёрных камней и девственно-белого снега, и над ним носился жестокий ветер, поднимая завесы из слепящей белизны.

— Если это наша остановка, то нам пиздец, — пробормотала Лана.

Им повезло: как и в прошлый раз, стоило ей бросить на картину беглый взгляд, как её стёр всё тот же косяк огоньков. Некоторое время они молча продвигались вперёд. Лана шла впереди, а Гарри аккуратно держал её за левое плечо, чтобы не упасть, оступившись на неровной почве.

Впереди появилась третья дверь, и на этот раз зрелище было хотя бы теплей предыдущего: в портале показалось американское, судя по знакам, шоссе, тянувшееся через пустынный ландшафт. Изображение стало чётче и материальней, дав Лане понять, что они прибыли. Испещрённая огоньками поверхность червоточины выбросила вперёд лоскут темноты, приземлившийся в оранжево-жёлтую пыль на обочине трассы.

— Не красная дорожка, но сойдёт, — сказала Лана. — Поторопимся, пока эта хренотень не передумала.

Лана вывела Гарри на жару пустынного полудня и, оглянувшись на червоточину увидела Дейла и Кеза с Нормой на плечах — они тоже сошли с тёмного трапа на раскалённый солнцем песок. Червоточина исчезла.

— Где вы были?! — закричала на них Лана. — Я думала, вам кранты!

— Ты же говорила, что они сразу за нами, — сказал Гарри с иронической ухмылкой.

— Не надо меня раздалбывать. Нужно было пошевеливаться.

— И долго вы нас тут ждёте? — поинтересовался Кез.

— Никто никого не ждал, — сказал Гарри. — Вы вышли сразу после нас. Но могли опоздать и на день-два. Червоточины не всегда подчиняются нашим законам времени и пространства.

— Ну, я чертовски рад снова вас видеть, — сказал Кез. — Не верится, что мы это пережили.

— Не все, — возразил Гарри.

— Знаю, Гарольд, — сказал Кез и сильней прижал к себе Норму. — Не нужно мне об этом напоминать. Я рад, что мы, по крайней мере, вместе. Не знаю, куда нас могло выплюнуть. Могло и в разные места разбросать. Кто-нибудь знает, где мы?

— Из огня да в полымя, — хмыкнул Дейл.

— Я выпью за это, — сказала Лана и посмотрела вдоль шоссе, стрелой тянувшегося до самого горизонта. — Где бы мы ни были и куда бы мы отсюда ни направились, с пережитым пеклом оно не сравнится.

— Вон в той стороне есть какое-то здание, — обрадовался Дейл.

— Не вижу, — нахмурился Кез.

— Я тоже, — сказал Гарри.

— Юмор — фирма, — хмыкнула Лана. — Но я тоже вижу то здание. До него пара миль. Далековато, но там точно что-то есть. Может, так и к городу выйдем.

— Значит, двигаем в ту сторону, — сказал Кез.

— Можно подождать попутку, — предложил Гарри. — Может, нас подбросят.

— Ой, да ла-адно, — отмахнулся Дейл. — Хотел бы я увидеть водителя, который рискнёт подобрать какого-то денди, лесбуху, слепого, залитого кровью мужика и педика-великана с мёртвой чернокожей на плечах.

— Как хорошо, что я ослеп, — сказал Гарри.

— Радуйся.

— Значит, пойдём пешком.

— Айда.

На том порешив, они отправились вдоль трассы. Пока они шли, мимо них проехало несколько автомобилей. Каждая машина заметно притормаживала, чтобы полюбоваться на их компанию. Поняв, что глаза не врут, водители спешно жали на газ и скрывались, подняв за собой хвост едкой, жёлтой пыли.

Но после того как за горизонтом скрылся седьмой автомобиль, до ушей Гарри долетели звуки церковной музыки. Песнопения становились громче, и Д’Амур повернулся к друзьям:

— Прошу, скажите, что не я один слышу этот госпел. Не готов я отбыть на Небеса. Ведь только из Ада выбрался.

— Нет, — поднял бровь Кез. — Я тоже слышу.

— И меня посчитайте, — поддакнул Дейл. — Вообще мне кажется, источник звука двигается прямо на нас.

Только он договорил, как на шоссе возник большой чёрный седан с тридцатисантиметровым крестом на капоте.

— Христиане, — проворчал Кез. — Боюсь, здесь можно ни на что не надеяться.

Он сконцентрировался на ходьбе и немного переместил Норму, устроив её поудобней. Когда Кез только взвалил тело себе на плечи, оно казалось таким лёгким — кожа да кости. Но он здорово подустал, и пускай Кез перекладывал тело то на одно плечо, то на другое, а то и вовсе брал его на руки, легче особо не становилось. Однако он не собирался оставлять тело, пока не знал, где конкретно они находятся.

Если бы что-то случилось с останками Нормы из-за его сиюминутной халатности, Кез бы себя никогда не простил. И без этого будет чертовски сложно свыкнуться с мыслью, что они позволили Норме умереть. Так что Кез брёл вперёд, сосредоточив остатки сил на ходьбе.

Каждый следующий шаг ничем не отличался от предыдущего, кроме одной очень важной детали — он приближал его к концу безумного путешествия в Ад и обратно, приближал к его крохотному салуну на пересечении 11-й и Хадсон-стрит, к аромату чернил и перспективе устремить взор на очередное обнажённое, дрожащее в предвкушении полотно из плоти и крови. О, как бы он хотел очутиться там прямо сейчас! Откупорить бутылку пива… нет, на хрен пиво. Он бы убил за стакан холодного молока.

— Народ, вас подбросить?

Мысли Кеза врезались в этот голос, точно в кирпичную стену. Они все, как один, повернулись к говорившему — им оказался водитель чёрного лимузина.

— Спасибо тебе, Господи, конечно, — выдохнул Гарри.

Отворилась одна из задних дверей машины, и из неё вышел бледнокожий юноша в очках, белой рубашке с короткими рукавами и чёрном, узком галстуке.

— Меня зовут Уэлсфорд. Вам, ребятам, вроде как нужна помощь, и преподобный Катчевер приглашает вас присоединиться к нам. В салоне прохладно, а здесь ну просто чудовищно жарко.

— Мы с радостью принимаем ваше предложение, — ответил Гарри. — Но должен вас предупредить: с нами тело нашей усопшей подруги.

— Да. Я попытался донести эту мысль до преподобного, однако…

— Аллилуйя! Аллилуйя! — послышался голос с заднего сиденья. — Одна из наших возлюбленных сестёр отправилась на встречу со своим Создателем! Счастливый, счастливый день. Заносите её и устраивайте поудобней.

Кез попытался уложить тело Нормы в лимузин как можно аккуратней, но у него ничего не получалось: орудовать приходилось одной рукой, а преподобный Катчевер — весьма тучный мужчина под шестьдесят в очень дорогом костюме — сидел в дальнем углу лимузина и явно не собирался предлагать какую-либо физическую подмогу.

Кез устроил труп Нормы в полулежачем положении напротив преподобного, а затем помог Гарри усесться на продольном сиденье лимузина.

— Ещё чуток, Гарольд… вот так!

— Молодой человек, вы слепы? — спросил преподобный.

— Да. Недавно угораздило, — отозвался Гарри.

— О, Боже-Боже, — покачал головой преподобный. — Страждущие мои братья и сестры…

— Да, можно и так сказать, — сказал Кез.

С этими словами он пропустил Лану с Дейлом вперёд. И только потом забрался внутрь сам, устроился между Дейлом и Нормой и захлопнул дверцу.

— Ну, все на борту.

— У вас такой вид, будто вы претерпели немало лишений, — заметил преподобный.

Дейл застонал, и Гарри решил взять разговор на себя.

— Спасибо, что остановились. Если получится, высадите нас на какой-то остановке, чтобы мы могли добраться до Нью-Йорка…

— До Нью-Йорка? — переспросил ассистент преподобного. — Далеко вы от дома.

— А где мы? — поинтересовался Гарри.

— Хороший вопрос, — скривился преподобный. — Уэлсфорд, что это за юдоль горемычная? Уже не один час по ней колесим.

— Преподобный, мы в Аризоне, — ответил Уэлсфорд, а затем обратился к Гарри и его друзьям. — Преподобный должен быть в церкви в Прескотте через… — он сверился с часами, — через час и двадцать две минуты.

— Тогда, если вы не против, мы с радостью составим вам компанию, — сказал Гарри, — а там уже сами найдём транспорт.

Ассистент нервно зыркнул на Катчевера, который словно и не слышал слов Гарри. Уэлсфорд, как зачарованный, уставился на остальных Разорителей.

— Преподобный, вы не против? — спросил Уэлсфорд.

— Что?

— Не против, если они доедут с нами до Прескотта?

— Прескотт… — протянул Катчевер, думая о чём-то своём.

— Это «да» или «нет»?

Преподобный не ответил на вопрос — он не сводил глаз с Кеза и Дейла, которые сидели, взявшись за руки.

— А вы, братья, о себе не расскажете? — наконец проговорил он с почти нежной вкрадчивостью.

Ему не ответили. Гарри догадался, что будет дальше, и как бы его не одолевала усталость, он почти предвкушал жестокое разочарование, ждавшее бедного проповедника. Он выбрал не тот день, чтобы направить этих заблудших грешников на путь истинный.

— Дети мои, как мне вас жаль, — сказал Катчевер. — Жить с ложной верой в то, что вы такими родились… Какие же скорби вы претерпели… Но у Господа на всё есть свой план. Как бы не было тяжело в это поверить.

— Что, правда? — отозвался Кез.

— Конечно, сын мой. Конечно. Какие бы грехи ты не совершил, Он призывает тебя отринуть их и принять Его прощение и Его защиту. О, славься, Господь, как чётко я вижу эту картину. Поэтому вы здесь, с нами! Спасибо Тебе, о Всевышний…

— Ну, понеслась, — сказал Гарри, и по его лицу расползлась улыбка.

— Хвала Господу за то, что препроводил вас под мою опеку — я спасу ваши души! — продолжал впаривать святой отец.

Теперь застонал уже Кез.

— Бог Всемогущий не испытывает нас свыше наших возможностей! — не унимался проповедник. — Святым писанием клянусь, если вы не покаетесь, не видать вам Небес! Но я могу вас спасти. Ещё не поздно, дети мои! Желаете ли вы избежать пламени адского?

— Ада не существует, — сказал Гарри. — Точнее, уже не существует.

— Ещё как существует! — воскликнул священник. — Он являлся мне во многих видениях. Я видел его печи, видел лес их дымоходов, видел, как проклятых содомитов, вроде тебя, — указал он на Кеза, — и тебя, — тыкнул он пальцем на Дейла, — ведут демоны с лицами, обезображенными пороками страшными.

— Какой кошмар, — сказал Гарри.

— Воистину так. И кровью Иисуса клянусь, в вас сидит Дьявол, сидит во всех вас, но, во имя Христа, я изгоню этих бесов. Я…

Гарри засмеялся, перебив преподобного.

— Господи Боже. Ты когда-нибудь слышал выражение «знай свою аудиторию»? — сказал он, и атмосфера в лимузине совсем скисла. — Клянусь душой той славной женщины, что сидит напротив вас, мы только что вернулись из Ада, который вы живописуете. Мы последовали туда за демоном, укравшим нашу подругу, и видели, как его жителей поразил чумной туман. Видели, как чёрная магия уничтожила целую армию адских солдат. Видели труп самого Дьявола, и на наших глазах он воскрес и запустил в небосвод морским зверем чудовищных размеров. Видели, как треснула, проломившись, крыша Ада, и как рухнули небеса на головы всех жителей Преисподней. Мы едва успели сбежать. Мы голодны, измучены, и мы скорбим от утраты близкого человека. Потому, святой отец, терпения на проповедь у нас уже не хватает. Так что либо завалите хлебало, либо выкатывайтесь на хуй, но эта машина едет в Нью-Йорк.

— Й-й-я… — попытался ответить преподобный, но язык отказывался ему подчиняться. — Й-я… Водитель!

Священник замолотил ладонью по стеклянной перегородке, отделявшей водителя от пассажирского салона.

— Водитель!

— У вас там всё в порядке? — послышался в ответ мужской голос.

— Нет! — взвизгнул Уэлсфорд. — Остановите машину!

Водитель послушно вильнул к обочине пустынного шоссе, вылез наружу, обошёл лимузин и открыл пассажирскую дверцу. Он пригнулся и заглянул внутрь салона. Все пассажиры спокойно сидели на своих местах.

— В чём тут проблема, преподобный?

— Эти путники безнадёжны! Они обречены на адские муки и с радостью утащат за собой любого, кто встретится на их пути!

— Само собой, — попытался успокоить босса водитель. — Так что, вы хотите их высадить?

— Да! — вскрикнул преподобный.

Водитель окинул пассажиров сочувственным взглядом.

— Ладно. Преподобный говорит на выход — значит, на выход.

— Наш выход в Нью-Йорке, — сказал Гарри.

— Мужик, давай без вот этого вот. Музыку здесь заказывает преподобный, и он катит в Прескотт, а затем… забыл, что там дальше, но Нью-Йорк в списке не числится. Так что ищите себе другую попутку.

— Или другого водителя, — послышался из-за его спины голос Кеза.

Пока водитель обходил лимузин, Кез выскользнул из машины с противоположной стороны, и теперь стоял сзади, поигрывая прихваченным из Ада ножом. Он ткнул клинком в сторону водителя, и среагировал тот моментально.

— Берите тачку. Только меня не трогайте, о'кей? У меня пять детей. Жены нет, но целых пять костогрызов. Думаете, вру? Сейчас фотку достану, — он полез рукой в карман.

— Не сомневаюсь, что ты у нас прекрасный производитель, — сказал Кез. — Не стоит. Только помоги мне выдворить преподобного из машины.

— Выдворить?

— О, он может и остаться, но не думаю, что ему захочется катить до самого Нью-Йорка в компании пропащих грешников.

Преподобного не нужно было просить дважды — он уже заготовил ответ.

— Помогите мне выбраться из этой сраной машины, — сказал он. — И поедет она не в Нью-Йорк. Она покатится прямиком в огненное озеро, и я не хочу быть на борту, когда она сиганёт прямиком в раскалённую лаву! — он протянул свою толстую, усеянную кольцами пятерню. — Помоги мне подняться, Джимми. Или Джулиус, или как там тебя, блять.

— Фредерик.

— Просто дай мне свою чёртову руку.

— Преподобный, не поминайте всуе, — пожурил его Кез.

— Да иди на хуй, — огрызнулся священник.

Он протянул руку и хотел было схватиться за дверь, но Кез его опередил, и вместе с Фредериком они оторвали тушу преподобного, имевшую в себе целых триста семьдесят фунтов веса[52], от продавленного сиденья. Как только священник поднялся на ноги, Фредерик отпустил его, и Кез последовал примеру помощника. Святой отец испустил пронзительный вопль и опрокинулся в пыль на обочине.

— Уэлсфорд, идиот! Ты где? Я упал. Помоги мне подняться, иначе уволю тебя к чертям собачьим и, Богом клянусь, уж постараюсь, чтобы тебя ни один хер не нанял.

Уэлсфорд встрепенулся и бросился помогать любимому нанимателю. Ассистент суетился вокруг святого отца, точно ошалелый от чувств любовник — он принялся смахивать пыль с костюма священника, и его руки буквально порхали над преподобным. Увидав это зрелище, Кез расхохотался.

— Что, блять, смешного? — прошипел преподобный.

— Да так, вспомнилось кое-что, — сказал Кез. — А, и да: мне понадобятся ваши телефоны.

Как только были конфискованы все средства коммуникации, Кез уселся на место водителя, опустил окно и отчалил, окатив лицемерного священника и его подчинённых аризонской пылью.

Лимузин спокойно мчал по шоссе, как вдруг с заднего сиденья послышался голос Д'Амура:

— Кез.

— Да, Гарольд?

— Благослови тебя Бог.

4

Люцифер лежал под страшным весом битого камня. Его тело было скроено так безупречно, что даже под толщей павших небес оно сохранило свою целостность. Голоса, пробудившие его из коматозного состояния, принадлежали нечеловеческим существам: звучали они с трубными интонациями, характерными для ангельского племени — Люцифер прекрасно понимал, о чём речь, вопреки прошедшим столетиям. Их спор явно свидетельствовал о том, что это были вовсе не посланники любви.

— Бетрейт, как мы всё пропустили? Неужели караул не поставили? Нужно было поднять тревогу, как только камни посыпались. Я бы уж озаботился местами, да в первом ряду! Только представь: паника, крики, мольбы…

— Такии, демоны не молятся!

— Ещё как молятся.

— Ну ты кретин. Какому б хую они молились?

— У них был предводитель. Какой-то крамольник. Вот кал навозный! Имя забыл. Ты же знаешь, как у меня с именами. Он был тем ещё придурком, все так говорят. Так Старая Титька дал ему пинка, а он восстание поднял.

— Не Люцифер?

— Точно. Люцифер. Люциферу они и молились.

— Это ещё с какого чуда?

— Он ведь здесь всё построил.

— И? Не всё ли равно?

— Мне — нет.

— Тебе? Тебя волнует кто-то, кроме твоей персоны? Ну выдал.

— Я не говорю, что готов глотки за это грызть. Я о том, что ебанат, который всё это провернул, — а он уж поднатужился… короче, какой бы эгоистичный хрен это не вычудил, он бы мог сказать хоть парочке друзей, и мы бы сидели себе поодаль да наслаждались бойней, как цивилизованные существа. Вместо это мы торчим здесь, как истуканы, в неведении полнейшем…

— Да заткнись ты.

— А ты мне указ. Я…

— Брат, захлопни-ка пасть да открой глаза. Ты видишь то же, что и я? Вон там! Под тем камнем!

В этот миг Люцифер набрал полную грудь воздуха, и придавивший его массивный камень громко треснул, расколовшись надвое.

— Боже. Все. Могущий, — проговорил тот, кого звали Бетрейт.

Оба ангела посмотрели на Люцифера. Стыд был не в их природе. Чего стыдиться таким безупречным созданиям? Но как бы ни закостенели их инстинкты, они всё же догадались, что перед ними не обычный демон.

— Это он, — сказал Бетрейт.

— Но у него такой вид, словно…

— Заткнись, брат, — прошипел Бетрейт. — Лучше оставь своё мнение при себе.

— Ты что, испугался его?

— Я же просил заткнуться.

— Знаешь что? Пошёл ты на хуй, — сказал Такии, а затем повернулся к Люциферу. — А ты, всемогущий Люцифер, — на два хуя. Всё было здорово, пока ты не явился.

Высказавшись, ангел начал было поворачиваться к Дьяволу спиной, но одного лишь слова оказалось достаточно, чтобы он замер в полуобороте:

— Постой.

— Что? — переспросил Такии.

— Ангел, ты числишься мертвым, — сказал Люцифер.

— Правда?..

Казалось, слова Падшего сбили Такии с толку. А затем он посмотрел на Дьявола обожающим, блаженным взглядом, улыбнулся и сгинул.

Питавшая его энергия мгновенно унаследовала своеволие, вожделение и всё возраставшее замешательство их хозяина и сразу же начала покидать его тело в поисках нового, более благодатного пастбища. Свет, обитавший в тёплой плоти, угас, и все таившиеся в ангельском организме силы погибли. Он свернулся клубком, и голова его сплющилась и удлинилась — тело небожителя обрушилось и схлопнулось, точно старое, ветхое здание. Если смерть его и сопровождалась болезненными ощущениями, он никак об этом не заявил.

Другой ангел, чью кожу украшал едва заметный рисунок из глаз с красными контурами и черными зрачками, моргнул и покачал головой.

— Как же скучно. Каждый день точно такой же, как предыдущий, — промолвил он. — Чем дальше, тем больше я думаю, что принял бы любую альтернативу.

— Любую?

— Да, — сказал ангел, специально подначивая палача.

— Даже смерть? — переспросил Люцифер.

Ангел кивнул, свернулся калачиком и разрушился вдвое быстрее своего друга.

Люцифер взобрался на самый высокий из небесных булыжников и попытался сориентироваться. Задача оказалась не из лёгких. Каменный потоп эффективно сравнял с землёй все топографические детали местности. Дьявол не мог понять, где находится и в какой стороне было больше шансов скрыться никем не замеченным. Он не хотел натолкнуться на кого-либо из выживших. Всё, в чём он нуждался — это анонимность и тихое, уединённое место, где можно поразмыслить и решить, что делать с навязанным ему воскрешением.

Для начала ему следовало убраться из адской пустоши, избежав непрошеного внимания. Тем временем, прибывали другие ангелы — он видел, как они спускаются из царившей вверху темноты, жадно осматривая руины Ада. Люцифер решил воспользоваться их болезненным интересом, и начал продумывать маршрут побега: вместо того, чтобы направиться в сторону облюбованных ангелами ужасов, он пойдёт узкими, неприметными расщелинами.

Когда Люцифер оставил позади самые страшные зрелища, путь стал совсем лёгким. По дороге ему попался труп солдата в широком балахоне. Он снял с мертвеца одежды, укутался в них, чтобы скрыть светящуюся плоть от лишних взглядов, и отправился прочь из Преисподней в мир людей.

5

Д'Амур сидел во тьме. День то был, или ночь, а его окутывала чернота. Слепое блуждание по Аду теперь казалось Гарри дурным сном, однако вернувшись обратно в Нью-Йорк, — обратно в свою квартиру, в свой офис — он начал понимать всю жестокость последнего проклятия Адского Жреца. Как и все, благословлённые даром зрения, он воспринимал его, как данность. Жизнь и зрячесть были для него неразрывны. Глаза помогали ему существовать в извечной действительности. Пока у него получалось смотреть вперёд, он мог хотя бы пытаться не оглядываться назад. Теперь же, чтобы находить путь в окружающем мире, ему приходилось полагаться на воспоминания, а память лишала его настоящего и заставляла постоянно погружаться в мутные воды прошлого. И пускай жить по-человечески он никогда не умел, ему хотелось вернуться к привычной реальности.

У Гарри не было оснований полагать, что проклятие спадёт, и он решил закрыть своё агентство. Не то чтобы он нуждался в деньгах. Как только Кеза и Гарри вычеркнули из списка подозреваемых в смерти Нормы, закрылся и вопрос с её имуществом. Жила она скромно, но оказалось, что мисс Пэйн — довольно богатая женщина. Гарри с удивлением узнал, что ей принадлежал дом, в котором находилась её квартира, ещё половина зданий по соседству, несколько заправочных станций, парочка автосалонов и остров у калифорнийского побережья. Всё это она оставила Гарри.

Но даже несмотря на свалившееся на него богатство, решение закрыть контору далось Гарри с огромным трудом, и Кез оказался его единственным спасением от безумия. Когда Гарри, наконец, собрался с силами, они с Кезом отправились в офис агентства, чтобы вместе пробежаться по делам, которые Гарри не закрыл до путешествия в Ад. Некоторые были практически окончены, и с помощью Кеза ему удалось закруглиться с ними окончательно. Однако большую часть дел ослепший детектив закрыть не мог, поэтому он обзвонил всех неудовлетворённых клиентов, объяснил, что с ним случился несчастный случай, лишивший его возможности закончить начатое, и пообещал вернуть авансы.

— Такое впечатление, будто я умер, — сказал он Кезу, когда они покончили с последним делом.

— Ну, это не так.

— И я должен благодарить судьбу, да?

— Именно.

— А вот не хочется.

— Гарольд, я тебя, конечно, люблю, но я слишком устал, чтобы тебя утешать. Потом похнычешь мне в жилетку, а пока лучше скажи, что делать со всем этим дерьмом?

— Это дерьмо — вся моя жизнь, Кез. Прояви хоть капельку сочувствия.

— Ну и кто из нас двоих примадонна? Мне всегда казалось, что я. Все эти мрачные раздумья только в кино хорошо смотрятся. В реальной жизни это пипец как раздражает. Давай просмотрим все файлы и решим, что выкинуть, а что оставить. Офис тебе нужно освободить до конца следующей недели.

— Нужно было себе оставить.

— И что бы ты с ним сделал? Открыл здесь школу вождения?

— Ладно-ладно, понял я, понял.

Гарри потянулся к бутылке шотландского виски, но схватил пустой воздух.

— Это ты спрятал мой скотч?

— Конечно.

— Зачем?

— Ты как сидел на телефоне, у тебя язык заплетался.

Гарри пару секунд молча переваривал его слова, а затем сменил тему.

— И как замужняя жизнь?

— Слаще сладкого, — сказал Кез. — Дейл — душка, каких белый свет не видывал. Позвони Лане. У вас много общего. Самое главное, что оба — упёртые сволочи.

— Агась, — отозвался Гарри и пожалел, что нечего выпить.

6

Инфернальный небосвод раскололся на три огромных куска. По крайней мере, насколько мог судить Жрец Ада. На Преисподнюю насыпалось и камней с кулак, и булыжников размером чуть меньше Луны.

Небо буквально расплющило Ад, и киновиту приходилось идти наугад. И вот он почувствовал, что наконец-то вышел к руинам города. Его догадка подтвердилась, когда он подошёл к расколу в каменной плите — у одного конца это была всего лишь трещина, а у другого его ширина достигала четверти мили. Демон отправился вдоль разлома, на ходу вглядываясь в его недра, но освещения не хватало даже Жрецу с его гиперчувствительными глазами.

Наконец, из раскола вырвалось несколько языков желтого пламени, и киновит мельком увидел лежавшие внизу развалины: то были дома самых богатых демонов — Полумесяц Креули, чьи выстроенные полумесяцем особняки когда-то окаймляли рощу деревьев Триа-сакат. Легенда гласила, что если эти деревья заболеют, город придёт в упадок, а если зачахнут — город погибнет. И вот оно, доказательство: на дне разлома в огненных отблесках виднелись их раздавленные, изломанные ветви с обгоревшей листвой, а в воздухе чувствовался сладковатый запах древесного сока.

Жрец Ада не отличался суеверностью, однако ему пришлось не раз столкнуться с феноменами, проникшими через заслон его недоверия, и это стало одним из фундаментальных принципов его мировосприятия. Легенда триасакатских деревьев также оказалась правдивой. Да, киновит видел, как рухнуло небо, и знал, что ничто не уцелело под его ударом, но всё же он цеплялся за призрачную надежду, что роща каким-то чудом избежала подобной участи. Увы. Небеса уничтожили всё живое.

И он сыграл в этом всём ключевую роль. Если бы не его амбиции, он бы не восстал против Люцифера. И если бы Люцифер не проснулся от мёртвого сна, небосвод был бы цел. Так что эта смерть, эта тишина — его рук дело. Киновит подумал, что этого ему и хотелось с самого начала.

7

Кез покончил с упаковкой вещей и отбыл посмотреть, как там Дейл. Дожидаясь его возвращения, Гарри сел у приоткрытого окна и стал прислушиваться к тому, как менялись звуки уличного движения со сменой цветов светофора. Солнце катилось к закату, и совсем скоро видневшиеся между домами отрезки неба начнут темнеть. Уличный шум станет громче, наполнится гомоном людей, спешащих домой либо на ужин где-то в городских кафе или ресторанах, а их мозги будут всё ещё гудеть от накопленных за день впечатлений. Конечно, работа приносила немало головной боли, но в ней была цель, а что такое жизнь человека без цели?

— Ничто… — пробормотал Гарри себе под нос и отвинтил бутылку виски — уходя, Кез таки сжалился над ним.

Гарри приложился к бутылке, но стоило ему сделать глоток, как боковым зрением он заметил какое-то мерцание. Сердце его пустилось в галоп. Гарри поставил бутылку. Он что-то увидел. Значит, его зрение вовсе не угасло!

Очень медленно, чтобы не нарушить процесс исцеления, он повернул голову к видению. Тогда-то он её и увидел.

— Норма?

— Привет, Гарри.

Вид у неё был здоровый, и она больше походила на ту Норму Пэйн, которую Гарри повстречал много лет тому назад. Её тело вовсе не походило на бестелесных фантомов из голливудских фильмов — оно казалось вполне материальным. Но Гарри видел её и только её — тело на фоне из абсолютной черноты.

— Я вижу тебя. Господи, я вижу тебя. Я всегда пытался представить, какими тебе видятся призраки, но и близко не угадал. О, Норма, не верится, что ты здесь.

— Рада тебя видеть, Гарри. Я скучала.

— А можно… то есть… тебя можно обнять?

— Боюсь, что нет. Но можем сидеть и болтать, сколько угодно. У меня нет комендантского часа. Я могу приходить, когда захочу.

— Приходить откуда?

— Ну, это касается только меня и… Архитектора моего Нового Приюта. Просто знай, что мне там очень хорошо. И уж поверь, ожидание того стоило. Но мне нужно было вернуться и повидаться с тобой, Гарри. Мне тебя очень не хватает. И ещё мне нужно дать тебе несколько советов касательно работы со свеженькими мертвецами. Что можно, чего нельзя — ну, ты понял. Сама-то я думала, что умру своей смертью в сто один год. Моя маман как раз столько протянула. И бабуля тоже. Так что я была железно уверена, что последую их примеру, и к тому времени я бы научила тебя всему, что знаю. И ты бы просто сменил меня.

— Погоди…

— Что, радости полные штаны, да? Ты же будешь спасать людей, которых пнули в Загробье. Гарри, пойми, смерть для многих из них — полный нежданчик. Они бродят вокруг вне себя от замешательства и силятся понять, что же им теперь делать-то. И ура! Хорошая новость: ты их единственная надежда!

— Притормози. Я не…

— Офисов на выбор у тебя точно хватает, — сказала она. — Многие даже с панорамным видом на город.

— Кстати, да, откудава такая тьма денег?

— Гарри, за все эти годы мне надарили кучу денег. Всё от родственников мертвецов, которым я помогла. Они узнавали, что я сделала для их родных, и благодарили меня, как могли. Я завещала всё тебе.

— Знаю. Норма, это слишком щедро с твоей стороны…

— Щедрость тут ни при чём. Я оставила тебе все эти деньги затем, чтобы ты мог себе позволить заниматься нужным делом. И не заставляй меня всё забирать. Ты же знаешь, я могу это устроить.

— Возможно, придётся. Сомневаюсь, что у меня хватит на это сил.

— Что, опять разжалобился к себе? Просто потому, что в жизни появилось немножко темноты? Я слышала твой разговор с Кезом. Он прав. Столько грузняка вредно для здоровья. Не заставляй меня читать тебе лекцию из самого загробья. Надоело тебя журить.

— Господи, как мне этого не хватало, — улыбнулся Гарри. — Но дело не в слепоте. Норма, глядя на тебя, можно было подумать, что это так легко… Но ты куда сильней меня. Как такая потеряшка, как я, поможет заблудшим душам?

Норма улыбнулась, и тьма вокруг неё просветлела.

— А кто же ещё? — хмыкнула она. — И пока ты над этим думаешь, открой-ка жалюзи и глянь вниз.

— Значит, открою окно и увижу, на что ты смотрела каждый день своей жизни, так?

— Возможно, — улыбнулась Норма.

Гарри развернул кресло, поднялся и нашарил шнурок древних жалюзи. Они были спутанные, несговорчивые, и, даже будучи зрячим, он редко когда умудрялся с ними справиться. Этот раз не стал исключением. Гарри вздохнул, оставил в покое шнурок и просто поднял жалюзи рукой. Как только он глянул вниз, он понял, что жизнь его никогда не будет прежней. У него словно пол ушёл из-под ног, а он сам в мгновение ока пролетел десять этажей до самой земли.

— Они повсюду, — проговорил Гарри.

Примечания

1

Уртекст — печатное издание музыкального текста, стремящееся к как можно более точной передаче авторского замысла. Очевидно, Баркер имеет в виду щепетильные копии магических текстов.

2

Братец Теодор (1906–2001 гг., настоящее имя Теодор Готтлиб) — германо-американский комик. Выступал с бессвязными, абсурдными монологами. Свои выступления братец Теодор называл «стэнд-ап трагедиями». Братец Теодор — это «Борис Карлофф, сюрреалист Сальвадор Дали, Нижинский и Рэд Скелтон… одновременно».

3

Оват Порак — предположительно, Иглоголовый произносит заклинание на древнееврейском языке: «оват» означает «сломать», а «порак» — «убрать».

4

Кольчужные фартуки являются частью мясницкой униформы. Интересно, что в подготовке к съемкам «Восставшего из Ада» Баркер сделал зарисовку Иглоголового, изобразив его именного в таком фартуке.

5

Альфред Норт Уайтхед (1861–1947) — выдающийся британский философ, логик и математик. Совместно с философом и математиком Бертраном Расселлом написал «Principia Mathematica» — труд, легший в основу теории типов и логицизма.

6

350 фунтов = 158,7 кг.

7

Teufelssprache (нем.) — язык Дьявола.

8

Сoup de grâce (фр.) — смертельный, «сострадательный» удар.

9

«Альманах бедного Ричарда» (1732–1758 гг.) — ежегодный альманах, который издавал Бенджамин Франклин, один из со-основателей США. Альманахи пользовались в колониальной Америке большой популярностью (за год «Альманах» расходился тиражом в 10.000 экз.) и являли собой сборник прогнозов погоды, хозяйственных советов, задач, загадок и других развлечений.

10

12 футов = 367 см.

11

197 фунтов = 89,4 кг.

12

Магика («magick») — термин, придуманный Алистером Кроули с целью разграничения магии и иллюзионизма, который тоже порой называют «магией». Магика Кроули — система практик, совмещающая в себе обыденные действия и ритуальную магию, призванная открыть человеку «его истинную волю».

13

Джироламо Савонарола (1452–1498) — итальянский монах и реформатор 1494–1498 гг., организовавший чистки по изъятию греховных предметов искусства и обихода — игральных карт, музыкальных инструментов, книг и богатых нарядов. Сожжения получили прозвище «костров тщеславия».

14

5 дюймов = 12,7 см.

15

«Денни, мой мальчик» («Danny Воу») — баллада, написанная в 1910 году английским песенником Фредериком Уитли. Положена на народную ирландскую мелодию «Мелодия Лондондерри». Лирический герой рассказывает о молодом парне, который отправляется то ли на войну, то ли за границу, и надеется, что друг вернется, хотя рассказчика может уже и не быть в живых. Считается чем-то вроде гимна американцев ирландского происхождения, но также исполняется и на похоронах. Стоит отметить, что у Баркера имеются ирландские корни.

16

Среднее (второе) имя — второе личное имя, которое используется, как элемент полного имени, и записывается между именем и фамилией. Иногда дается в честь отца или деда (сыновьям), матери или бабушки (дочерям).

17

Outré (фр.) — странный, эксцентричный, экстравагантный.

18

Тромплёй, или обманка (trompe l’oeil (фр.) — буквально «обман зрения») — приём в двумерном изобразительном искусстве, с помощью которого создается иллюзия трёхмерности. Часто используется и в татуировке.

19

Тандемоний — так в «Потерянном Рае» Джона Мильтона называется столица Ада.

20

Пирата — в оригинале слово пишется «Pyratha» и имеет отношение к огню, ведь на греческом «руг» означает «огонь».

21

Якопо Робусти (1518 или 1519–1594) — живописец венецианской школы позднего Ренессанса. Был известен под своим псевдонимом «Тинторетто» («маленький красильщик»), а за скорость работы и внимание к деталям современники прозвали его «Неистовым» («II Furioso»). Часто обращался к библейской тематике, но фигурирующая у Баркера картина — авторская выдумка.

22

Лука Синьорелли (1450–1523) — итальянский живописец раннего Возрождения. Самое известное творение — фреска «Страшный суд». Баркер же имеет в виду фреску «Проклятые низвергаются в Ад» (1499–1504 гг.).

23

«То, что внизу, аналогично тому, что вверху» — максима из скрижали «Изумрудной скрижали», важнейшего памятника египетского герметизма. Текст скрижали являет собой крайне сжатую формулировку основных учений герметической философии. Авторство скрижали приписывают Гермесу Трисмегисту, синкретическому божеству. Сама максима подразумевает, что человек может понять вселенную, изучая людской мир, ведь все подчиняется единым законам, а посему, исследуя микрокосм, можно понять макрокосм.

24

10 футов = 3,04 м.

25

Пьер Паоло Пазолини (1922–1975) — итальянский кинорежиссёр, интеллектуал, поэт и прозаик нетрадиционной половой ориентации. Известный табуированной тематикой своих произведений, Пазолини был видной политической фигурой. Убийство Пазолини до сих пор окутано ореолом тайны.

26

Роберт Мэпплторп (4 ноября 1946 г. — 9 марта 1989 г.) — американский фотограф в жанрах портрета, автопортрета, обнаженной натуры. Известен своими гомоэротическими работами.

27

6 футов и 6 дюймов =198 см.

28

«Бенедиктин» — французский травяной ликёр, чей рецепт разработал Александр Ле Гранд в XIX веке. Ле Гранд утверждал, что его рецепт основывается на рецепте нормандских бенедиктинцев. На этикетках ликёра имеется аббревиатура «D. О. А.», что означает «Deo Optimo Maximo» — «Богу, чьё добро и мощь неоспоримы».

29

«Сэмбадзуру ориката» — древнейшая из сохранившихся книг по оригами. Издана в 1797 году.

30

5 футов =152 см.

31

Флэтбуш — район в Бруклине.

32

Алан из Лощины (англ. Alan-a-Dale) — менестрель-разбойник, герой легенд о Робине Гуде и член его отряда.

33

«Sadomasochists from beyond the grave» было рабочим названием фильма «Восставший из Ада».

34

«The Harrowers: Raiders of the Abyss» («Разорители: Адские рейдеры», «Marvel Comics») — серия комиксов 1993 года. Персонажей и мир придумал Клайв Баркер, но его идеи развивали другие писатели и художники. Протагонисты в этих комиксах другие, однако и они воюют с Иглоголовым.

35

Онхоцеркоз (речная слепота) — заболевание, поражающие глаза и кожу. Основной переносчик возбудителя заболевания — мошка. Распространено в основном в африканских странах.

36

«Каньон Холодных Сердец» (англ. Coldheart Canyon) — роман Баркера, вышедший в 2001 году.

37

7 футов = 213 см.

38

Цитата из экранизации «Восставшего из Ада».

39

Тарантелла (итал. Tarantella) — итальянский народный танец, раньше считавшийся единственным действенным лекарством от «тарантизма» — безумия, которое якобы вызывал укус тарантула.

40

Дрэг-квин (англ, drag queen) — шоумен, который одевается в гротескную женскую одежду, использует броский макияж и ведёт себя преувеличенно женственно. Известные представители: Дивайн, РуПол, Бой Джордж.

41

Людям в Аду ледяной воды тоже хочется — обычный ответ на просьбу, которую считают излишней или дурацкой.

42

Gesundheit — (нем.) будьте здоровы.

43

Deus ex Inferis (лат.) — Бог из Ада.

44

Анатоль Франс (1844–1924) — французский писатель, литературный критик. Лауреат Нобелевской премии по литературе (1921) за «блестящие литературные достижения, отмеченные изысканностью стиля, глубоко выстраданным гуманизмом и истинно галльским темпераментом».

45

15 футов = 4,7 м.

46

Муж скорбей — эпитет, применённый относительно Иисуса в «Книге Исайи»:

Нет в нем ни вида, ни величия… который привлекал бы нас к Нему. Он был презрен и умален пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни, и мы отвращали от Него лице своё; Он был презираем, и мы ни во что ставили Его. Но Он взял на Себя наши немощи и понес наши болезни; а мы думали, что Он был поражаем, наказуем и уничижён Богом. Но Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нём, и ранами Его мы исцелились. (53:1–3)

47

8 футов = 244 см.

48

Coup de grâce (фр.) — буквально «удар милосердия» — удар, которым добивают смертельно раненного противника.

49

Tabula rasa (лат.) — чистая доска. Изначально это крылатое выражение использовалось относительно человека, который рождается без воспоминаний и опыта — то есть, чистым. Сейчас же его используют относительно чего угодно в значении «чистого листа».

50

Магическое мышление — уверенность в том, что символические мысли и действия человека могут влиять на окружающую его действительность. Подробней об этом можно прочитать в трактате «Тотем и табу» (1913) Зигмунда Фрейда (глава «Анимизм, магия и всемогущество мысли»).

51

Эдвин Хьюббелл Шапин (1814–1880) — американский проповедник, поэт и редактор.

52

370 фунтов =164 кг.

Content

Клайв Баркер
Алые песнопения

Пролог Labor diabolus

1

2

3

4

Книга первая Прошлые жизни

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Книга вторая Прыжок в неизвестность

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Книга третья Гореносная звезда

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Книга четвёртая Осадки

1

2

3

4

5

6

7

Примечания