Анна и Сергей Литвиновы

Грехи отцов отпустят дети

…Воспомяни меня и призри на меня: не наказывай меня за грехи мои и заблуждения мои и отцов моих, которыми они согрешили пред Тобою!

(Книга Товита, 3:3)

Посвящается двухсотлетию со дня рождения великого русского писателя Ивана Сергеевича Тургенева

Все совпадения случайны, все герои и события вымышлены. Все адреса, географические названия, частные и государственные предприятия выдуманы.

Наши дни. 23 июня

…Шторы в комнату задернуты. Ласковое солнечное утро проникает лишь в щелку плотных гардин. Но в комнате горит дневной свет – все девять ламп хрустальной люстры под потолком. Убитый лежит навзничь в разобранной постели. Он несомненно и неотвратимо мертв.

Одет Павел Петрович в шелковую пижаму и поверх – в шелковый халат. Глаза открыты, смотрят вверх. На груди, в области сердца, зияет кровавое пятнышко, и кровать под его спиной пропиталась красным. Пальцы правой руки откинуты, сведены, свешиваются с кровати. Под ними на ковре валяется пистолет…

Паша Синичкин, частный детектив

Тремя днями ранее

Визитер, пожаловавший в наше сыскное агентство, с трудом скрывал высокомерие. И презрение. По отношению ко всему.

К тому, что наш офис находится бог знает где, на восточной окраине столицы, вблизи МКАДа и парка Кусково; что снимаем мы свои две комнатки в НИИ советских времен с потертым паркетом; что Римка, моя секретарша, конечно, хороша собою и, что называется, с перчинкой, рыжеволосая бестия, однако далеко не губастенькая фотомодель 90–60–90, а на вид скорее девушка из соседнего двора; что, наконец, сам я (вполне намеренно) выгляжу беспонтово, именно так, как, по моему собственному разумению, и должен смотреться частный детектив: неброско, немарко, незаметно – скромный типус, то ли молодой отставник, то ли менагер среднего звена.

Наш же визитер гляделся – а еще больше претендовал, чтобы глядеться, – как настоящий хозяин жизни. Молодой, но хозяин. Изящные манеры, свежий маникюр, стильная прическа. Часы за пару тысяч (долларов). Мокасины телячьей кожи. Солнцезащитные очки из последней коллекции.

Срочно требовалось поставить его на место. Пусть его порекомендовал мне уважаемый клиент, пусть даже парень готов платить мне «полной горстью» (как выразился рекомендатель), но кто он, спрашивается, такой? Мальчишка. Молоко не обсохло. На вид года двадцать два – двадцать три. Натуральный студент. Или, по максимуму, выпускник.

Однако если б я каждый раз начинал мериться собственным эго с потенциальным клиентом, то, пожалуй, вовсе бы на бобах остался. Нет, давайте все-таки для начала пощупаем его, послушаем. Такие чубрики, которые без понтов, в простоте словечка не выговорят, – в конце концов все-таки выдыхаются и демонстрируют свою истинную суть.

– Что вас привело ко мне? – задал я стандартный вопрос.

– Мне советовали вас нанять, – произнес он таким тоном, что советовать-то ему, конечно, советовали, но теперь, поглядев на меня, он еще крепко подумает.

– По какому случаю?

– Понимаете, тут дело довольно сложное… Мне кажется, что в нашей семье или в нашем доме назревает нечто нехорошее…

– Можно чуть подробнее?

– Понимаете, мой родной дядя, Павел Петрович Кирсанов, в крайних контрах с моим другом Евгением Базаровым…

– А почему вас так волнуют отношения вашего друга с вашим дядей?

Тут он что-то заюлил:

– Понимаете, скоро у моего дяди юбилей. В эту субботу. Пятьдесят лет. Грядет большое празднование. Гости. И я боюсь, что как раз в эти дни между ним и Евгением произойдет решающий конфликт и дело плохо кончится.

– Зачем тогда ваш дядя друга вашего на этот самый юбилей приглашает, если терпеть его не может?

– У моего отца и дяди дом – один на двоих, общий. И мы с папашей – ну, точнее, я – пригласили Евгения пожить у нас. И нам теперь неудобно вдруг выгонять его. Из-за того, что у них с дядей так фатально отношения между собой не сложились. Поэтому деваться некуда, он будет и на юбилее присутствовать. А там – много народу, публика, выпивка. А дядюшка мой – личность демонстративная, любит покрасоваться. И я боюсь, как бы вражда между ним и Евгением не вспыхнула и не омрачила праздник для нас для всех.

– И вы что, приглашаете меня в качестве громоотвода? Телохранителя?

– Можно выразиться и так.

– Телохранителя для вашего друга? Или дяди?

Молодой человек усмехнулся.

– Для них обоих. Мы вас представим собравшимся как частного детектива. И в вашем присутствии, я думаю, они оба поостерегутся далеко заходить в своей вражде. Не станут усугублять конфликт.

Бес тянул меня за язык – сказать, что, может, им лучше наряд милиции, в форме и с дубинками, вызвать, дешевле станет. Однако я все-таки сдержался. Хотя, откровенно говоря, меня никогда не подряжали на столь странное дело.

– Какая у вас такса? И условия?

Я сказал и добавил:

– А вас я прошу обрисовать сложившуюся ситуацию более отчетливо. Кто, как говорится, из ху, и ху есть кто.

* * *

Когда мы ударили по рукам и клиент уехал, я поделился своими впечатлениями о нем с секретаршей и помощницей Римкой.

До недавних пор я держал Римму в качестве бессловесной исполнительницы: узнай, определи, свари кофе. Однако после недавних расследований[1] оказалось, что она немалому от меня научилась и способна не только самостоятельно мыслить, но и действовать. Посему я стал с нею делиться деталями своих изысканий, рассказывать о посетителях – авось что подскажет разумное.

Я передал ей свой разговор с заказчиком – звали его, кстати сказать, Аркадием Николаевичем Кирсановым – и девушка подтвердила мои сомнения: что-то юный хлыщ недоговаривает, что-то темнит.

Но все-таки мы решили, что я разберусь на месте. Раз желают моего присутствия на «днюхе» – почему бы не поехать, не выступить в роли городового на рабочей стачке или росгвардейца на оппозиционном митинге. Для острастки, как бы чего не вышло.

Тем более – погода прекрасная, начало лета, а в подмосковном особняке с участком в полгектара на Рублевке обещается мне отдельная комната и полный пансион.

– Поедем вместе, – даже предложил я Римке.

– О, нет, дорогой Пал Сергеич! На выходных я занята.

Однако в этой реплике читалось иное: «Мы ведь пробовали уже жить вместе, не правда ли? И ничего не получилось. Не хочу повторяться».

Я смиренно согласился и только попросил помощницу быть на всякий случай на связи.

Забегая вперед, хочу сказать, что помощь Римки мне в итоге понадобилась.

Николай Петрович Кирсанов (младший)

Десятью днями ранее – за две недели до убийства

Аэропорт Шереметьево, терминал Д

Брат предлагал Николаю Петровичу отправить встречать лимузин с шофером Глебом, но тот отказался. Как это он не встретит сыночка! Сам, в аэропорту! Поэтому велел закладывать свой «БМВ» – и марш, марш, на рысях поскакал от своего имения, где проживал с братом Павлом Петровичем, аккурат в Шереметьево.

Оставил автомобиль на стоянке. Сначала даже поколебался: заплатить, может, полной горстью и подогнать авто к самому входу в аэровокзал? Но в последний момент зажмотился, жаба задушила.

Картины его опять продавались плохо и, что самое стремное, с каждым годом хуже – и, хоть Николай Петрович старался об этом не думать, он все больше начинал финансово зависеть от брата.

Брат, конечно, ему и слова до сих пор не сказал, но это пока. Хотя не факт, конечно, что скажет. Но все равно следовало поджиматься, прижиматься. А это было и тяжело, и не хотелось. Особенно после разгульных нулевых, когда полотна уходили влет за сумасшедшие деньги и гонорары текли, как вода.

А теперь – кризис, кризис, черт бы его побрал, и все меньше желающих отдать хотя бы тысячу баксов, чтобы украсить свой дом или офис картиной в духе столь популярного еще так недавно гиперреализма. Порой Николай Петрович в отчаянии думал, что пора, может, ему сменить творческую манеру и стиль – или даже, край падения, начать писать портреты на заказ, по фотографиям заказчика. Халтура, конечно, – да что сейчас не халтура? И как еще прикажете обеспечить привычный уровень жизни, когда у них с Фенечкой заведено по три-четыре раза в год выезжать за границу, да в хорошие (и дорогие) места вроде Флоренции или Парижа, и жить там подолгу, и отдыхать на курортах, на водах, брать целебные ванны?

Слава богу, хоть Аркадий отучился. За последний его год в Оксфорде больше половины требуемой суммы внес Павел Петрович. Николай Петрович хоть и говорил брату, что все, мол, со временем отдам, но оба они понимали, что это скорее пустые обещания. По нынешним доходам отдавать явно не с чего.

Впрочем, всегда оставалась возможность открыть… Но это уж последнее средство… Они и деду покойному обещали, и с Павлом Петровичем договорились откупорить сокровище, лишь когда наступит самый край… Когда придет полная невозможность обойтись без…

Но может, теперь, когда Аркадий отучился, будет сынуля не сплошной убыток приносить, а в семью приварок? Ох, мечты, мечты! Где ваша сладость! Когда это, спрашивается, в последние времена молодежь помогала старикам? Наоборот – примеров сколько угодно. Отовсюду только и звучит: «Папа, дай! Мама, дай!» И даже без просьб! Старшее поколение прям за счастье почитает в юных вложиться! Впихнуть в них дополнительное образование, новый навык или умение, да хотя бы одеть моднее, лучший кусочек на тарелку положить!

Сколько раз бывал он в гостях, наблюдал. Первую тарелку хозяйка наливает не гостю. И не, как повелось исстари, хозяину, опоре, главе семьи – мужу. Нет, первый или самый сладкий кусок достается сыну, несмышленышу, барчуку. А тот еще восседает, как на троне, и нос воротит: того не хочу, этого не ем!

Сколько он по этому поводу с женой бывшей, Машей, ругался! «Негоже ребенка баловать! Хватит ему в попу дуть!» Она огрызалась, а чаще делала по-своему: самое вкусненькое – Аркашке, и поездка в наилучшие места, и самый дорогой смартфон. Зато когда Аркадий вырос, и отделился, и стал, по западному образцу, хозяйствовать самостоятельно, да учиться его направили за границу – так и выяснилось: а больше-то ничего, кроме сына, их с Марией не связывает. Раньше, когда вокруг наследника все мысли крутились, имелись поводы и смыслы вместе жить. Общие темы с женой находились, чтоб конфликтовать, обсуждать или просто разговаривать. А не стало его рядом – и что, оказалось, их связывает?

Хотя, если вдуматься, и сейчас найдется о чем с Марией перемолвиться. Хотя бы дальнейшая судьба Аркадия. Он бы сказал, к примеру, мечтательно: вот, вырос сыночек, выучили мы его. Теперь осталось его женить, внуков дождаться… Но бывшая жена при подобном разговоре (можно было себе представить) только злобно расхохочется: мало тебе младенца от своей молодухи?!

Однако понятно, почему он мысленно, размышляя об Аркадии, к Маше апеллирует. С Фенечкой о сыне не поговоришь. Она модель отношений построила небыстро, но жестко: Аркадий – это его сын, его забота и его обуза. Новая, молодая жена к пасынку никакого отношения не имеет, в дела его не лезет, внимания не проявляет. А Маша – да, родная мать все-таки, несмотря на все фортели и взбрыки, от сына-то не отказывается.

С Аркадием, если разобраться, проблем ведь меньше не стало. Просто наступил новый этап. И так всегда: когда происходят перемены, нужны ответы на новые вызовы. Новые подходы. И – вложения. Образование – образованием, а сразу после вуза, пусть даже самого что ни на есть фешенебельного, надо куда-то устроиться. Тоже побегаешь!

Пытался Аркашка за Англию зацепиться. Казалось, ему и карты в руки: после Оксфорда, с идеальным английским. Ан все не так просто. В Британии, да и в Америке, тебя могут взять на работу, только если своего собственного уроженца на эту должность не нашлось. Ограждают свой рынок труда от всяких пришлых. Придется сыночка где-то в Москве пристраивать. И ясно, что не по объявлениям! Кто нынче на хорошую должность человека с улицы возьмет! Все надо делать по звонку, через значительных людей, как в былые годы.

Беда только, что владетельных знакомых в последние годы не осталось. Дедуля-академик помер больше двадцати лет назад. И почти не осталось никого, кто бы с ним работал или хотя бы его помнит. А у самого Николая Петровича знакомые в основном среди художников и преподавателей вузовских. А у этих каст какие нынче возможности специалиста по маркетингу пристроить!

Значит, опять придется на поклон к Павлу Петровичу идти. Дескать, помоги, братишка, напряги свои связи многочисленные.

Ох, дети, дети, как же с вами сложно… Так ведь появился и еще один! При мысли о том, как станет он, Николай Петрович, по новой проходить этот круг – для начала детские болезни, крики, пеленки… потом выбор школы, учеба, уроки, капризы, шалости… Потом подростковые проблемы, выпивка, курение, любови, связи, не дай бог, наркотики… И все это еще впереди – падет на его седую, практически, голову…

А с другой стороны, разве не повезло ему? Проживает он с Фенечкой практически новую, другую жизнь. Все равно как смотрел, смотрел в кинотеатре захватывающую яркую картину – и вот она уже близится к концу (чего там греха таить!), как вдруг появляется титр: встречайте! Продолжение! Новая серия! С ним самим, Николаем Петровичем, по-прежнему в главной роли! А в главной женской – замена! Вместо устарелой и вышедшей в тираж звезды Марии – юная старлетка, восходящая Фенечка!

И сразу подъем, новые силы, жизнь сверкает свежими красками, обогащается новыми запахами, цветами и смыслами! Как будто, когда появилась молодая женщина рядом, ему и самому юную кровь впрыснули! Конечно, надо двигаться и стремиться, и выглядеть, и достигать – чтоб соответствовать!

Обо всем этом беспорядочно, перескакивая с предмета на предмет, думал Николай Петрович, встречая сына своего Аркадия в зале прилета.

И вот они вышли. В числе первых, после того как борт из Лондона посадили.

Николай Петрович крепко обнял сына, прижал его мускулистое тело, вдохнул родной запах.

– Как ты быстро! – шепнул ему. – В первых рядах!

– А, – небрежно отмахнулся Аркадий. – Нам предложили в «бизнес» пересадить – мы согласились. Всего-то по шестнадцать тыщ доплата.

Николаю Петровичу стало досадно. Захотелось сказать, что шестнадцать тысяч – как раз пенсия ежемесячная для российских стариков, да не для всех, а кому выпало счастье в Москве поселиться, а в провинции так и вполовину меньше получают. Но решил не портить первого момента встречи, не занудствовать. Тем более что Аркадий представил стоящего рядом молодого человека – высокого, сильного, с кустистой бородой и татуировкой на предплечье:

– Это мой друг. Евгений Базаров. Я писал тебе о нем.

– Да-да, очень приятно, – пробормотал Николай Петрович.

Он пожал протянутую руку.

– Евгений поживет у нас недельку-другую, пока в столице осмотрится.

– Очень хорошо, почтем за честь, так сказать, принять…

Николай Петрович подхватил у сына саквояж, Аркадий и его друг взялись за самокатные тележки с багажом – и втроем, гуськом, лавируя меж таксистов, предлагающих недорого доехать в Москву, отправились по переходу на крытую стоянку.

* * *

Николай Петрович всегда втайне гордился, что он сам – как и брат его – не какой-нибудь парвеню, выскочка, скороспелый богач, прыщ, что вспух из ниоткуда в последние четверть века разительных российских перемен. Нет! За ним и за его семьей – почти целый век пребывания в элите. Да, дед из совершеннейших низов – но так и повелось в те двадцатые-тридцатые годы, времена колоссальных социальных катаклизмов. Однако он, дедуля, Николай Кирсанов-старший, благодаря своим редкостным качествам – таланту, интеллекту, умению ладить с людьми – пробился, возвысился, продвинулся на самые видные места в советской империи. И они, его внуки, невзирая на малоудачное второе поколение в лице своей матери, деда не посрамили, высоко пронесли его знамя. Даже сейчас, в такие сложные годы новых перемен.

Дом Николай Петрович с Павлом Петровичем имели в самом что ни на есть распонтовом месте – на пресловутом Рублево-Успенском шоссе. Участок, оставшийся от деда, пятьдесят соток драгоценнейшей подмосковной земли, не раз служил приманкой для всевозможного риелторского воронья. Какие только заоблачные суммы за него не предлагали, особенно во время строительно-недвижимого бума в начале нулевых! Наверное, если братья продали б тогда участок с домом – безбедно смогли бы до самой смерти проживать за границей, где-нибудь на теплом море, на кусочке землицы меньшей площади – не говоря уж об иной области российского Нечерноземья, типа Калужской или Костромской. Но хоть искушение имелось – преодолели, выдюжили, сохранили заповеданный дедом и бабкой драгоценный клочок.

Напротив, дом разительно обновили. Вместо бревенчатого двухэтажного, построенного еще в тридцатых по старому финскому проекту, возвели каменные палаты, трехэтажные. С двумя просторными крыльями и двумя отдельными входами – на каждого из братьев. В строительстве, конечно, в основном Павла Петровича заслуга – он, пока особняк возводили, на участке дневал и ночевал, зорко бдил, чтоб вороватые подрядчики и косорукие работяги делали все качественно. Безжалостно, не глядя, рассчитывал на месте воров и бракоделов, а мог, если прогневают, руганью не ограничиться – зуботычину прислать. И терпели ослушники, стояли по стойке «смирно» – понимали: барин имеет право, а они провинились.

Но и Николай Петрович, конечно, в дом вложился. Особыми познаниями строительных «ноу-хау» он не обладал. Поэтому в технологию не лез, однако башлял полной горстью – еще неизвестно, чьих средств в хоромах больше, его или бра-тельника. Как раз времечко такое приспело: картины его стали востребованы, пошли на «ура» не только в стране, но и за рубежом – слава буму начала века и высоким нефтяным ценам.

Так что думал он о доме (и смотрел на него, и пользовался его удобствами) всякий раз с удовольствием, как на плод рук своих. Не такой любимый, конечно, как Аркадий и второй сын, юный, от Фенечки – Александр, но зато, чего греха таить, самый совершенный, от которого никак и нигде не станешь ждать подвоха.

Белый, на холме, в стиле русских усадеб, с огромным балконом-террасой, зимним садом, двумя парадными входами-въездами, украшенными колоннами, – он до сих пор служил украшением старого дачного поселка под странным именем Хауп.

Хауп – такой аббревиатурой, типической для тридцатых годов, назвали новое селение, которое советские власти организовали для тогдашней элиты. Хауп, или, точнее, заглавными буквами – ХАУП, означало: «художники – архитекторы – ученые – писатели». И хоть злые языки переиначивали название в Паух, Хуап или даже в малоприличный Хуяп, во все годы обладание здесь дачей являлось признаком близости к элите. Здесь построили особняки, каждый по своему проекту, один из братьев Весниных, а также Гинзбург и Алабян, после войны тут дали наделы проявившим себя поэтам Суркову и Долматовскому.

А когда наступили новые, капиталистические, времена, многие, ох многие участки перепродали богачам – а прочие перестроили с роскошью даже неимоверной. Зато теперь большинство особняков нуворишей, кто с помпой въезжал сюда в девяностых и в начале века, пустовало: кто уехал, кто умер, кого застрелили, кого посадили. Несколько наделов и сейчас продавались, да покупателей на такую красоту грандиозную (и цену неподъемную!) не находилось.

Зато вот Кирсановы все преодолели – и сложности, и искусы. Дедово достояние приумножили, улучшили, а потом, как ни сложно было, не разбазарили. И эта мысль сама по себе, помимо приятнейших удобств особняка, наполняла Николая Петровича тихой гордостью.

Туда он и держал сейчас свой путь вместе с сыном и его новым приятелем Евгением.

В присутствии сыновьего друга он испытывал некоторую неловкость.

Евгений уселся на заднее сиденье (Аркадий – на переднее пассажирское), неотрывно смотрел вперед, как бы Николаю Петровичу под руку (тот это чувствовал). Оттого, что помещался Евгений почти за его спиной, видеть его Николай Петрович мог, только обернувшись или временами в салонное зеркало, и взор молодого человека казался ему довольно надменным, словно какой небожитель спустился с Олимпа и тщательно обозревает подведомственные ему окрестности. Большею частью парень молчал, снисходительно поглядывая на коловращение столичной жизни, и только время от времени обменивался с Аркадием репликами, которых Николай Петрович по большей части не понимал. Не то чтобы друзья изъяснялись на иностранном языке, но как-то неясны были их лексикон и намеки.

К примеру, на выезде с аэропортовой территории блондинка с накачанными губками на красном «Мерседесе» вдруг перестроилась в полосу, по которой двигался Николай Петрович, и со всей дури нажала на тормоз. Тот успел среагировать, но пассажиров аж бросило вперед, и машина сама включила «аварийку».

– Вот баба-дура! – в сердцах воскликнул Кирсанов-старший.

Однако молодое поколение не то что не поддержало его праведный гнев – напротив, Аркадий неприятно усмехнулся и промолвил, явно в расчете на своего приятеля:

– Да вы, папаня, оказывается, сексист!

Не ожидая столь крутого поворота в разговоре, Николай Петрович продолжал гнуть свое:

– Я удивляюсь! Как таким блондинкам непуганым вообще права дают!

Полуобернувшись к другу и теперь уже впрямую относясь к нему, Аркадий заметил:

– Да, с толерантностью у нас в отечестве проблемки.

– Но и ты тоже не разжигай, – вполголоса заметил Евгений, и то, что тот вроде встал на его сторону, сделало реплику молодого приятеля вдвойне неприятной для старика-отца.

Довольно быстро, пробравшись Химками, выехали на МКАД и вскорости свернули на Рублевку. Евгений спустя пару минут заметил, указывая на мелькавшие по сторонам рекламные билборды – как всегда, с высокомерной усмешечкой, апеллируя исключительно к однокашнику:

– Глянь, Аркадий, здесь даже реклама иная, чем во всей Москве. Семен Слепаков выступает в Барвиха-вилледж. Вот уж насладятся коррупционеры, когда он в своих песенках будет их изобличать. Приятный, продирающий мозговой массаж. Своего рода душ Шарко.

– А вот, смотри! – подхватил тему Аркадий, и отцу стало досадно, что сын все время как бы на поводке у этого Евгения ходит. – «Элитный силовой еврейский клуб «Давид хэлп»! Или вот:

«Элитный часовой ломбард»! Подумать только! Все вокруг элитное, от спортклуба до ломбарда! Но и приметы кризиса налицо. Добро пожаловать, разорившиеся толстосумы! Мы примем за бесценок ваши «брегеты» и «брайтлинги»!

Приятель высокомерно усмехался.

Так за разговорами и доехали.

Николай Петрович, желая произвести впечатление на сына и гостя, заранее телефонировал в особняк, и когда «БМВ» подкатил к принадлежащему ему крылу барского дома, на крыльцо вышел важный Глеб. Глеб был постоянной прислугой и проживал вместе с женой Ниной в домике для гостей. Было ему слегка за сорок, а Нине – лет тридцать пять. Оба считались беженцами с Донбасса и в покоях братьев ведали уборкой-стиркой-глажкой-мелким ремонтом и уходом за садом.

– Добро пожаловать, молодой хозяин! Так сказать, ласково просим! – величественно склонил свою полуседую голову Глеб.

Аркадий удивленно воззрился на него. Странное дело, когда они расставались почти пять лет назад, Глеб довольно ясно изъяснялся по-русски. Однако с годами он, казалось, все больше забывал язык «имперский» и все лучше размовлял на украинском. Возможно, кто знает, таким образом он, сознательно или подсознательно, проявлял свой протест против собственной эксплуатации или российской оккупации.

Слуга подхватил из багажника баулы Аркадия (которые безошибочно выделил и отличил от чемоданов Евгения).

– Идемте, панове, я покажу вам ваши покои.

Евгений принужден был тащить следом свой багаж самостоятельно, и это мелкое обстоятельство отчего-то порадовало Николая Петровича.

Когда они поднимались на второй этаж, на лестницу высунулась было Фенечка, которая тащила на руках годовалого бутуза – простоволосая и растрепанная. Смутившись при виде гостей, она отрывисто буркнула: «Здрасте» – и юркнула обратно.

– Так вот он какой, мой сводный братик! – вполголоса сказал отцу Аркадий. – Очень миленький. А ты его от меня прячешь. Даже ни одной фотки не послал.

– Ну ничего, познакомишься со временем, – пробормотал Николай Петрович. Он слегка сконфузился при столкновении молодой мачехи и взрослого сына, по возрасту почти ровесников.

Евгению отвели одну из гостевых комнат на третьем этаже. Аркадий поместился на втором – в своей бывшей детской. Там ничего не изменилось со времен его отъезда в Англию, и он со снисходительной ностальгией обозрел затертого плюшевого мишку на кровати, зачитанного «Гарри Поттера» на полке, свой собственный портрет за письменным столом – в десятилетнем возрасте, писанный маслом рукою отца.

Приняв с дороги душ и переодевшись, молодые господа, как было уговорено, явились на семейный ужин в честь их прибытия.

Накрыли в парадной гостиной.

Парадная гостиная была единственным покоем, общим для обоих братьев. С левой стороны в нее вела дверь с половины Николая Петровича, с правой – из комнат Павла Петровича. Зала была метров сорока, с наборным дубовым паркетом, украшенная по стенам семейными портретами, принадлежащими кисти Николая Петровича. Рассматривая их, внимательный наблюдатель смог бы уловить, как менялась с годами творческая манера художника. Первый, вполне ученический портрет представлял покойную бабушку, Евгению Михайловну Кирсанову. Второй, написанный более уверенной рукой студента, изображал деда, родоначальника династии, академика архитектуры и полного тезки художника, Николая Петровича Кирсанова. На третьем, в котором чувствовалось явное влияние современных веяний, то ли фотореализма, то ли гиперреализма, явлена была мать обоих братьев, «заблудшая» (как именовал ее в свое время дед) Антонина Николаевна Кирсанова-Стожарова – тогда еще довольно молодая, красивая. Затем галерею продолжали портреты обоих братьев, а на шестом красовалась первая жена Николая Петровича Мария. Мимоходом следует заметить, что наличие этого изображения в гостиной вызывало глухое неудовольствие Фенечки, которое она своему невенчанному супругу неоднократно выказывала. В ответ Николай Петрович взялся писать портрет своей возлюбленной Феодосьи Ивановны, однако пока не докончил. И, наконец, венчала коллекцию в гостиной картина, парная той, что находилась в детской Аркадия: он сам в нежном возрасте.

Жена Павла Петровича, старшего из братьев (и дяди Аркадия), Юлия Валерьевна Ростиславлева скончалась в молодости, рисунков ее Николай Петрович сделать просто не успел. После несчастного развода Павел Петрович так и прожил бобылем, ни разу больше не женился и детей не заимел. Про жену свою если и вспоминал, то с неприятной усмешкой, язвительно именуя ее «графиней Р».

Младший брат, Николай Петрович, оказался более счастливым в браке. Будучи совсем юным семнадцатилетним студентом-первокурсником, он сошелся с девушкой на шесть лет старше его. Она к тому времени уже успела окончить Плешку, что-то по специальности «организация советского питания», и трудилась поваром в ресторане «Астория» на улице Горького. Надо помнить, какие то были годы – восьмидесятые, самый излет и агония социализма. Работники торговли и общественного питания и всегда-то во времена СССР пользовались особенным уважением, хотя в среде интеллигенции и слегка презрительным. А уж в последние, горбачевские годы, когда из магазинов исчезли решительно все продукты и на улицах стояли пяти-шестичасовые очереди к грузовикам, с которых торговали яйцами, синюшными бройлерами или подсолнечным маслом, торгаши (как снисходительно именовала их интеллектуальная прослойка) сделались почти небожителями.

Конечно, семья академика архитектуры, деда Кирсанова, не бедствовала: то «академическую» курицу дадут в заказе, то шпроты или гречку, но кулинарные таланты Марии все равно произвели тогда неизгладимое впечатление на юного Николеньку. Проживала его пассия вместе с матерью в однокомнатной панельке неподалеку от Ботанического сада. Мать трудилась приемщицей в химчистке. В дни, когда будущая теща работала, а Маша, напротив, отдыхала после своих смен в ресторане, юный студентик Николенька приезжал к ней – и всегда оказывался накормленным во всех смыслах этого слова. Он не рассчитывал ни на что серьезное, сердце его при виде Марии не билось учащенно, не замирало, но было куда как удобно примчаться после занятий, утолить свой голод – а в качестве послушания иногда вывести девушку в театр или на выставку. Очень просто одетая, без косметики, Машка (как именовал ее Кирсанов) никогда и ни на что не претендовала. Да еще, как нарочно, носила самую что ни на есть простонародную фамилию – Огузкова. Серенькую, полную и невзрачную, он стеснялся представлять подружку друзьям и тем более семье.

Так продолжалось три года. Пока в один прекрасный день Мария вдруг не заявила, что она беременна. Поверхностный и легкомысленный – а главное, нисколько не любящий Машку Николай бросил девушке обидное: «Твоя беременность – твоя проблема. Если нужны деньги – я достану». Мария отвечала очень спокойно: «Грех на душу брать не буду. На аборт не пойду. Не хочешь жениться – бог с тобой. Выращу ребенка самостоятельно. Но на алименты, извини, подам, с хлеба на квас перебиваться не буду».

Спокойная уверенность сожительницы произвела на Николеньку сильное впечатление. Он решил посоветоваться с братом. Павел Петрович переживал тогда нелегкие времена, у него в молодой семье разворачивалась своя драма, и о подвигах младшего брата на сексуальной ниве он – как, впрочем, и вся семья – ничего не знал.

Братья задушевно поговорили – как водилось в советские времена, на кухне, за бутылочкой коньяка, – и старшенький огорошил: «Жениться – не такая плохая идея. Знаешь что? Познакомь меня с ней».

Решили устроить смотрины в «Астории», где трудилась Мария. Стол на троих накрыли в отдельном кабинете, и на старшего брата произвело впечатление и то, с каким подобострастием обслуживал троицу официант, и какими полными, вкусными и свежайшими оказались порции. Нет, подобного в советском ресторане трудно добиться даже внуку академика, даже за огромные чаевые! Подобные почести только своим оказывают!

Разговор за ужином порхал о том о сем. Серьезных тем вроде женитьбы, равно как политики, живописи, литературы, беседа не касалась. Девушка потягивала клюквенный морс – талия ее заметно округлилась. Братья выпили на двоих бутылку (опять!) армянского коньяка. А потом, когда вместе на такси отвезли Марию домой и возвращались к себе, в пятикомнатную дедову квартиру на Новинском бульваре, старший ошеломил младшего тем, что безапелляционно изрек:

– Женись. Тебе как раз такая нужна.

– Какая – такая?

– Твердая. Решительная. Смелая. Пронырливая. Ты ведь, братишка, извини меня, лох. Раздолбай. А она сделает из тебя человека. И познакомит с кем надо, и продвинет, и позаботится.

– Но я не люблю ее!

– И не надо! Зачем? Пусть лучше тебя любят.

– Да и она меня не любит!

– Э, брат. Ты что, думаешь, что любовь – это страсти в клочья? Любовь – это забота, стираные носки, секс без отказа, без «голова болит», вкусный борщ, наконец.

– Но она глупая!

– Кто это тебе сказал? Или ты думаешь, раз она Дали от Матисса с первого взгляда не отличит и Моне с Мане путает, так она дура? Выучиться щебетать на потеху модным салонам можно в три дня. Но у этой девушки ум иной. Природный, глубинный. Такой, что за ним не пропадешь.

– Ты думаешь? – в сомнении промолвил Ник.

– Тут даже думать нечего! Тебе, дураку, настоящая жемчужина попалась! Сапфир! Смарагд! И учти, если ты ее, свою судьбу, проворонишь – я сам на Марии женюсь! Такой перл охламону достался и пропадает ни за грош!

– Да ты женат! – со смехом отвечал младшенький.

– Ну и наплевать! Брошу свою стерву Юльку и Машку у тебя отобью, ей-ей!

Неизвестно, подействовала ли на Николая Петровича угроза старшего брата или его увещевания, да только он сделал Марии предложение. Затем они предстали пред очи будущей тещи – приемщица химчистки благословила их со слезами. Но оставалось самое главное (в понимании Николеньки): получить одобрение деда-академика и бабки, кавалерственной дамы Евгении Михайловны. С матерью-кукушкой можно было не церемониться, ограничиться телефонным разговором – она в очередной раз взялась за свою творческую карьеру. Картины Антонины Николаевны, как и все советское, временно оказались в бешеной моде на Западе, и она, истосковавшаяся по популярности, срочно пожинала плоды оной в самом аж Нью-Йорке.

И вот парочка предстала пред очами деда и бабки в исторической квартире на Садовом кольце: хрусталь, фамильное серебро, свечи. Бабушка взирала на девушку крайне скептически. Поджимала губы. Ну а дед-академик – нет, вот тот оказался совсем не снобом, болтал с Марией как с равной. И та отнюдь не тушевалась, рассказывала и про отпуск в деревне, и как гречневую кашу в русской печи томить, и как они с матушкой сами ремонт на кухне делали.

По итогам визита бабушка только фыркнула внуку: «Хочешь жениться – ну и женись, я-то что?» А дед, как ни странно, стал на те же струны давить, что и брательник: «Да, не красавица, не чахоточная интеллектуалка: ах, я без ума от «Соляриса»! Зато не голова, а дом советов. Умна, спокойна, преданна, ровна. Такая кровь нам нужна, не то что чахоточная Пашкина Юлька! И из тебя человека сделает. Женись!»

Раз дед сказал – быть по сему.

Подали заявку в загс. Гулять свадьбу порешили, разумеется, в ресторане, где трудилась Мария, на улице Горького, как раз переименованной к тому моменту назад в Тверскую. Да только за месяц до свадьбы однажды рано утром Маша позвонила суженому: «Николенька! У меня выкидыш!» – и плачет, плачет. Его к себе в больницу навестить не пустила – да ее и выписали в три дня. Так что он даже и сомневался потом. Вроде бы и верил – но все равно червячок точил: а не разводка ли это была, с беременностью? Не женская ли хитрость, чтобы его заполучить?

Пару раз, уже после свадьбы, спьяну спрашивал супругу напрямик. Но Маша не оправдывалась, не объяснялась. Бросала устало: думай что хочешь. Да и впрямь все что угодно передумаешь, если Аркадий только пять лет спустя родился, если жена, как знал Николай Петрович, и лечилась, чтоб вновь забеременеть, и на грязи ездила.

Однако предсказания старшего брата и деда сбылись: Мария тихой сапой взяла в свои маленькие и твердые ручки управление домом, и получалось у нее на редкость разумно. Не только в смысле провианта, чистоты, глаженых рубашек и запаха пирогов, но и более тонких и существенных материй. Для начала девушка составила с дедом заговор, который в итоге увенчался блистательным успехом. Николая выписали из барской квартиры на Новинском и подселили как супруга в однокомнатную с юной женой и тещей – зато это дало возможность претендовать на кооператив. Деньги на жилстрой выделил, конечно, в основном Николай Петрович Кирсанов-старший, но и у тещеньки с Машенькой набралось полторы тысячи накоплений. В итоге молодые супруги стали собственниками прекрасной трехкомнатной квартиры в ЖСК архитекторов – в кирпичном доме, в Архитектурном переулке, почти в самом центре Москвы, неподалеку от Грохольского переулка, Садовой и проспекта Мира. И этот дом оказался одним из последних кооперативов советского времени – молодожены впрыгнули, можно сказать, в последний вагон. Беспроцентную ипотеку за квартиру, десять тысяч рублей, должны были платить в течение двадцати пяти лет – но гайдаровские реформы и безудержная инфляция не только сбережения людей превратили в труху, они ведь еще и все долги обнулили. В итоге десять тысяч, которые при Советах казались непомерной суммой, Мария выплатила разом, чохом, когда за эти деньги можно было купить разве что батон белого нарезного.

Пока кооператив строился, сперва проживали на съемной квартире – деньгами на аренду опять-таки вспомоществовал дед. Но вскоре случилась страшная трагедия (для Марии) и неприятная история (для Николая Петровича). У тещеньки, Огузковой-старшей, диагностировали рак. Как это часто бывает у простых людей, тянущих свою лямку и не озабоченных собственным здоровьем и диагностикой, впервые к врачам она постучалась, когда болезнь приобрела фатальную четвертую стадию. Несмотря на лучших докторов и лекарства (организовывала, естественно, Машенька, но и дед Кирсанов помогал), за семь месяцев теща угасла. Похоронили, от съемной квартиры отказались, перекантовывались, пока возводится кооператив, в однушке близ Ботанического. Зато потом, когда настала пора въезжать в трешку в Архитектурном переулке, Мария провернула еще одну операцию: нашла желающих разъехаться, добавила к той самой новой квартире освободившуюся материну однокомнатную – и стала обладательницей прекрасной, роскошной пятикомнатной квартиры с двумя ванными в том же самом «архитекторском» доме!

Меж тем спустили красный флаг над Кремлем. Взамен взвился революционный трехцветный штандарт. Парадигма благополучного существования менялась. В момент повсюду по Москве выросли уродливые железные ларьки, в магазинах появились продукты, включая никогда не виданные ранее в Отечестве йогурты и омары. Но вот цены! Раньше, при социализме, деньги ничего не значили, гораздо важнее был доступ к кормушке и связи. Теперь же деньги понадобились всем, и непонятно было, где их брать.

Николенька как раз заканчивал Художественный институт. В прежних, социалистических, представлениях видел он себя уже довольно обеспеченным человеком. Его ценили за быстрое, легкое перо. Он подвизался в студии молодых карикатуристов при «Московском комсомольце», печатал карикатуры в «Крокодиле», иной раз и заказ на иллюстрирование книг удавалось добыть, даже и самых денежных – детских. Но с наступлением капитализма все как-то стало линять. Гонорары задерживали, а когда они приходили, инфляция успевала превратить их в пыль. Книги стали печатать вообще без иллюстраций, голый слепой текст. Конечно, материальное ухудшение не случилось обвалом. Состояние полуработы-полузаработка длилось год, полтора, два – девяносто второй, девяносто третий годы. То что-то обламывалось, открывались новые рынки, например рекламный, то пару месяцев Николай сидел без копейки. Но и Мария продолжала трудиться, притаскивала из ресторана, как говорили в их общепитовской среде, «трофеи»: недовложенные в порции, сэкономленные продукты. Хотя и с этим становилось туже: новая дирекция наняла охрану, которая шмонала на выходе поваров и их сумки. Блистательная квартира в Архитектурном переулке стояла практически пустая: спали на старом диване, привезенном с дедовой дачи, приводили себя в порядок перед крохотным настольным зеркальцем.

В верном направлении Николая подтолкнула опять-таки Мария. Она, молодая да ранняя, еще с советских времен шуршала – дружила с нужными людьми, жила по принципу «ты – мне, я – тебе». За ласковое обслуживание в ресторане, свежие да полные порции можно было и с зубным врачом закорешиться, и с товароведом обувного магазина, и с директором типографии. В новые, капиталистические, времена эти люди никуда не делись, а иные круто взялись расти и жиреть во всех смыслах этих слов. Через них Мария и стала своего Николая двигать. А он ведь никакой работы не чурался – не мог только ее раздобыть для себя, работу.

Сначала Машка его с дагестанцем свела, который свой ресторан на Пролетарке открывал. Тот заказал (говоря сегодняшним языком) дизайн-проект. Тогда это называлось «помоги мне здесь все оформить».

– Пусть тут по стенам, – обрисовывал ему техзадание Мансур, – голые женщины раздеваются…

– Как же они могут раздеваться, если они голые?

– Ты тут мне не умничай, давай маши кисточкой.

И Николай оформил ресторан Мансура. А потом еще ему и подмосковный особняк.

И получил в результате толстую долларовую «котлету» – расчеты тогда, в начальных девяностых, велись, разумеется, черным налом да в СКВ.

Для вновь возникшего банка Ник (опять-таки по наводке супруги) делал рекламные баннеры, а потом годовой отчет.

Ректор частного вуза заказал ему портреты своей жены и дочери, а потом и самого себя.

И пошло-поехало. Буквально в каких-то три года, от расстрела Белого дома до вторых перевыборов Ельцина, с девяносто третьего по девяносто шестой, Кирсанов-внук сильно приподнялся. А потом еще на предвыборной кампании «Голосуй или проиграешь» заработал – и на плакатах, и на оформлении гастролей. Тогда на выборах платили, вообще бабки не считая – таскали, как известно, коробками из-под ксерокса.

А потом и родная матерь из Америки подтянулась на подмогу – у нее как раз очередной период просветления наступил. Стала за океаном полотна сына впаривать, выставку ему в Нью-Йорке устроила.

Короче, удалось и новую квартиру в Архитектурном переулке роскошно обставить, техникой «Миле» и итальянской мебелью, и «Мерседесы» себе и Машке прикупить, и в круиз на Карибы отправиться.

В тот период и любимый сыночек Аркаша родился, и (после смерти сначала бабки, а после и деда) стали они с братом Павлом Петровичем особняк в подмосковном Хаупе, на Рублевке, обустраивать.

Потом-то, в нулевых годах, Николай Петрович на чистом искусстве сосредоточился. Потекли заказы – когда на портреты сильных мира сего, когда на оформление загородных домов и столичных квартир. Один нувориш, к примеру, восемь деревенских пейзажей заказал – изображения в разное время года и разное время суток одной и той же своей родной деревеньки, по которой люто ностальгировал. Но начальный толчок – Кирсанов хорошо это помнил, он вообще был памятлив и на добро, и на зло – дала ему первая жена Мария.

У них с ней не то чтобы открытый брак был, но так как Николай Петрович ее не любил, то и особо не ревновал. Старался просто не задаваться вопросом, гнал от себя мысли – а какие, например, отношения связывают Марию и того Мансура, что его самым первым заказчиком стал? С чего вдруг кавказец так к нему благоволил и даже без торговли гонорар отсыпал? А ведь случались (наверняка, если задуматься) в жизни супруги и другие: коллеги по работе, шеф-повара и всякие смазливые официанты, и прочие сильные люди из того мирка, в котором она вращалась. Он ее никогда не проверял, не выслеживал, смотрел сквозь пальцы, но звоночки, конечно, были: возвращения под утро с раскрасневшейся и довольной физиономией. Взамен и Мария в его дела не лезла, держала супруга на длинном поводке. У него случались романы, но так как никого и никогда он не любил, кобелировал из спортивного интереса, то из семьи никуда уходить не хотел, всякий раз благостно возвращался к Машкиным пирогам и заботам.

Мария как ушла в декрет Аркадия рожать, так больше в ресторан не вернулась – закрыли «Асторию» на ремонт, а потом на ее месте появилась пиццерия. Подрастив Аркашу до садика, она пошла в повара в частный дом: требовалось приходить четырежды в неделю и готовить на всю семью. Потом получила место шефа в средней руки кафе неподалеку от Третьего кольца.

Так прошли нулевые. Рос Аркадий. Его поступили в гимназию, на лето отправляли учить языки то на Мальту, то в Швейцарию. Высилась в своих кругах известность Николая Петровича – как живописца ловкого, быстрого, всегда потрафляющего вкусам заказчиков. Повышались его гонорары, заказы сыпались наперебой. Прошло несколько выставок. Кирсанова позвали преподавать рисунок в институт дизайна.

Они с братом завершили наконец перестройку имения. Аркадий окончил школу, и родители отправили его в Оксфорд. В городе Кирсанова ничто особо не держало, и он переехал в имение на постоянное жительство. В столицу выбирался пару раз в неделю – договариваться с заказчиками и вести занятия в вузе.

Вот там и накрыла его – впервые в жизни, как он считал, – подлинная страсть. Совсем юная, беспредельно кокетливая, умненькая и ласковая Фенечка (как все ее называли) стала подлинной музой младшего Кирсанова. Он написал несколько десятков ее портретов – в основном «ню». Встречались они тайком в мастерской или в городской квартире. Николай Петрович стал красить начавшие седеть волосы, одеваться с особой тщательностью и записался в спортзал. Он свозил Фенечку на неделю в Париж, потом прогулял ее на Мальдивы. Жене врал о срочной работе, необычных закордонных заказчиках. Мария вроде бы смотрела на его похождения сквозь пальцы.

Но потом однажды нашла в супружеской постели в квартире в Архитектурном переулке длинный черный волос. Обнаружила в мастерской обнаженные портреты одной и той же особы – надо было быть совсем слепой, чтобы не заметить, с каким жаром тела они написаны. Однако устраивать скандал Мария не стала. Лишь заметила с заботливостью (может быть, и мнимой):

– Смотри, Кирсанов, – она всегда называла супруга по фамилии, – ты побереги себя. Молоденькие – они до добра не доводят. Будешь в постели перенапрягаться – а ты с ней явно перенапрягаешься, на новенького-то, – хватит тебя инфаркт или инсульт. Не мальчик уже, пятый десяток пошел. Я тебя в коляске, мычащего, вывозить на прогулку не буду, судно за тобой выносить не стану. Пусть она ухаживает – сможет? Будет ли? Ты об этом подумай, Кирсанов.

Однако увещевания Марии – хоть они и задели его – Николай Петрович пропустил мимо ушей. Никому никогда не хочется думать о плохом, все всегда надеются на лучшее. А потом, как всякому влюбленному, ему казалось: там, где она, – только свет, веселье, радость. С ней хотелось быть каждую минуту. Мария же стала безумно раздражать. В ней нервировало все: резкие звуки голоса, тонкие невзрачные волосы, лишний вес, шаркающая походка, манера говорить по телефону, одеваться – довольно безвкусно, объективно говоря. И однажды он бухнул супруге: «Нам надо развестись».

Против ожидания, она не стала цепляться или уговаривать. «Считаешь, надо – давай разведемся». Однако когда дело коснулось раздела совместно нажитого имущества, Мария торговалась за каждый предмет интерьера, за каждый квадратный метр. В итоге сговорились, что ей отходит и вся квартира в Архитектурном переулке, и мастерская Кирсанова, оставшаяся еще от деда. Сам Николай Петрович, лишившийся обиталища в Москве, перебрался на постоянное местожительство в имение, в Хауп, к брату. Вместе с ним в деревне поселилась и Фенечка.

Вот такая диспозиция сложилась в семье Кирсанова к моменту приезда из Англии сына Аркадия и друга его Евгения.

И вот они сошлись в парадной гостиной кирсановского особняка. Стол был накрыт на пятерых. Первыми явились Аркадий и Евгений с влажными после душа волосами. Затем пришел Николай Петрович. Смущенно сказал, потирая руки, что Фенечке нездоровится, она не спала всю ночь, у Сашеньки режутся зубки, и она просит ее извинить, но к ужину не выйдет. Он кивнул прислуге, и та убрала пятый прибор. Наконец со своей половины подоспел Павел Петрович.

Николай Петрович представил его гостю. Евгений, бородатый и независимый, произвел на Павла Петровича неприятное впечатление – впрочем, обратное также верно. Старший Кирсанов был подтянут, загорел, потому что посещал солярий и катался на горных лыжах, руки его были тщательно ухожены, ногти отполированы.

– Я только из присутствия, – сказал он, адресуясь к брату, – голоден как волк.

За столом прислуживала Нина, жена Глеба, которая в имении кашеварила, прибиралась и в особых случаях подавала на стол. Была она полноватая молодая женщина лет тридцати пяти, с типичной малороссийской внешностью, жгучими черными глазами, мощными руками и лодыжками.

– Наливай-ка, – скомандовал ей Павел Петрович, – голубушка, супу.

Евгений наблюдал за барскими манерами Кирсанова-старшего с плохо скрываемой насмешкой.

Подмечая это, но как бы по широте душевной игнорируя, Павел Петрович обратился к нему:

– А вы, позвольте узнать, чем занимаетесь?

– Я только курс окончил.

– По какой, если не секрет, специальности?

– Микробиология.

– Кем работать будете?

– Пока осмотрюсь, подыщу место.

– А родители ваши кто будут?

– Они из Тверской области, или, если хотите, Калининской. Отец – начальник смены на заводе, мама – почтальон.

– Вот как! Рабочая косточка! А с нашим Аркадием вы давно знакомы?

– Мы делили с ним квартиру в Оксфорде.

– А за ваше обучение, позвольте узнать, кто платил?

– Я грант получил. И подрабатывал. Официантом. У нас до двадцати часов в неделю разрешалось работать на парт-джоб.

Евгений отвечал на вопросы Павла Петровича с деланым смирением, но в глазах его прыгали лукавые чертики. Старший брат Кирсанов не знал, что юный гость предварительно расспросил своего друга, что собой представляет его дядя.

– Он в земельном комитете Московской области трудится, – пояснил Аркадий.

– О, знатный, видимо, коррупционер!

– Да что ты, Евгений! Что ты такое говоришь!!!

– Хм, а зачем ему, если не воровать, там заседать? И потом, если он честный человек, откуда тогда палаты на Рублевке?

– Мой отец – художник, забыл?

– Про твоего отца вопроса нет – верю. У него каждая копеечка трудовая. Так ведь половина имения, как я понимаю, Павла Петровича? Хочешь сказать, что он его на свою скромную зарплату отстроил?

Аркадий не нашелся что ответить, разве что пробормотал:

– Я в чужие карманы с ревизиями не лажу.

И теперь, за обедом, он видел то тщательно скрываемое презрение, которым одаряет Евгений его дядю.

– Да, это очень приятно, – провещал Павел Петрович в ответ на краткий рассказ молодого гостя о себе, – что у нас растет такое поколение: смелое, самостоятельное, независимое. Но хотелось бы знать, в чем ваши, так сказать, идеалы? К чему вы стремитесь?

– Мы хотим жить свободно и честно.

– Н-да-с? А сейчас? Вы разве не свободно живете? Имеете возможность ездить по всему миру, в заграницах учиться.

– Да, все так; но страна-то прозябает.

– С чего вы так решили?

– Да тут много ума не надо, двух глаз достаточно. И выехать хотя бы ко мне на родину, в Тверскую область. Поезжайте не только в саму Тверь на «Сапсане», а куда-нибудь в Старицкий или Ржевский уезд, оглядитесь вокруг, поговорите с людьми. Работы нет, зарплаты нищенские. А государство вместо того, чтобы с коррупцией бороться, надувает через телевидение щеки: какие мы великие да гордые! Давайте ленточки георгиевские на старые иномарки нацепим и будем прыгать по ухабам. И мечтать, как бы нам Сирию от пиндосов освободить.

– Это что же, по-вашему, гордиться своей страной дурно?

– Да, дурно, если эта гордость – лишь дымовая завеса, чтобы людям глаза застить, чтобы они меньше о воровстве повсеместном думали.

– Вы, однако ж, сюда, в Россию, вернулись. Здесь искать работу думаете. Что, не приняли вас к себе ваши друзья-англичане? Или не понравилось там?

– Напротив! Британия – прекрасная страна. Особенно маленькие города да университеты, как Оксфорд. И Лондон тоже хорош, настоящая столица мира, центр империи. А вернулся я потому, что и у нас есть интересные направления по моей специальности. Хорошие умы работают – правда, они все благодаря западным грантам финансируются, не хватает у великого государства денег на науку, все на горделивый свист уходит.

Видя, что мирный застольный табл-ток принимает опасное направление, Николай Петрович перебил его вопросом к сыну:

– А ты, Аркадий? Есть у тебя на примете какая работа или должность в Москве? Может, имеет смысл дядю Павла попросить о содействии?

– Да! – откликнулся дядюшка, охотно меняя направление разговора. – Я готов помочь, чем смогу. Ты мне, Аркашенька, скинь тогда по электронке твое резюме. Я уверен, что оно впечатляющее.

– Только я, дядюшка, не хотел бы на госслужбу идти.

– Вот как? – Павел Петрович принял оскорбленный вид. – Ну, еще бы! С таким-то наперсником.

– Но ведь у тебя, Павлуша, – поспешил вмешаться Кирсанов-отец, – наверняка и в частных компаниях хорошие связи имеются.

– Да, будем посмотреть, – важно ответил Павел Петрович, однако разговор с молодыми людьми его настроение явно подпортил.

Надо заметить, что судьба не благоволила к старшему брату Кирсанову – и об этом Евгений знал от своего молодого друга Аркадия, однако не счел нужным щадить, как он назвал его за глаза, «старикашку».

В зеленой молодости выпускник университета Павел Кирсанов влюбился в юную девушку из хорошей семьи. Отец Юли работал в обкоме партии, да не простым инструктором, а заведующим сектором – большая шишка в советские времена! Мать девушки была доктором наук, профессором и преподавала научный коммунизм. И вот в этой-то насквозь партийной фамилии выросла особа, которая ни в грош не ставила ни родителей, ни советскую власть. С грехом пополам окончила (как водится) английскую спецшколу, поступила в университет – но при этом диссидентствовала, писала бунтарские стихи и путешествовала с доморощенными хипарями автостопом по родному СССР. Однако любовь зла! На студенческой вечеринке она познакомилась, а потом и влюбилась в насквозь положительного Павла, комсомольского активиста и члена факультетского бюро ВЛКСМ, который всю молодость проходил в пиджачке с галстучком и красным значком с Лениным на лацкане. А он в ответ втюрился в нее.

Чего только не было в этой дикой, на разрыв, любови! Пять лет в середине восьмидесятых вместили в себя побег из-под венца, женитьбу, развод и затем окончательный и полный разрыв. Карьера молодого активиста безнадежно испортилась. Невеста и молодая жена травилась, дважды пыталась резать себе вены, лежала в клинике неврозов, психосоматическом стационаре, институте психического здоровья. Она бросалась на Павла с ножом и пыталась вытолкнуть его с балкона. Однажды, пришедший в исступление от ее выходок, супруг отхлестал ее по щекам и толкнул так, что она сломала руку – и подала на него в суд. Потом иск все-таки отозвали, но тесть и теща, сиятельные родители Юлии, прокляли Кирсанова-старшего, забрали девушку к себе и под страхом новых судебных преследований и жалоб во все возможные инстанции, включая ЦК, запретили ему даже приближаться к Юленьке, звонить ей и писать.

Измученный Павел Петрович с облегчением согласился. Вся его любовь к «графине Р.», как он стал иронически называть жену, испарилась под воздействием ее столь жарких буйств. Он клятвенно пообещал всем: ей самой, ее родителям, да и своему деду с бабкой, что больше никогда не будет с ней знаться. И обещание свое сдержал: ни разу с ней не встречался, не звонил, не писал и даже, когда начались социальные сети и все стали с изумлением и восторгом откапывать своих былых одноклассников и однокурсников, преодолел искушение и бывшую жену свою разыскивать не стал. И она его тоже. Да и была ли она жива?

Бог весть – с таким-то бэкграундом, такими замашками и образом жизни!

История женитьбы привела Павла Петровича к тому, что с холодной головой он решил, что никогда больше не свяжет свою жизнь ни с одной женщиной – и слово сдержал. Он делал карьеру, тщательно следил за собой, занимался спортом, трижды в неделю ходил в спортзал – и в качестве спорта добивался благосклонности у противоположного пола, отдавая предпочтение как можно более молоденьким.

Временами он даже наставлял своего младшего брата, Николая Петровича:

– Ты ведь знаешь, наверное, что когда донорскую кровь берут, предпочитают молодых. Понятно, ведь доказано, что кровь, взятая у юных созданий, омолаживает. Так и в любви: если ты обмениваешься своими телесными жидкостями с молоденькой, ты и сам молодеешь!

С детства повелось: Николенька всегда к мнению старшего братца прислушивался и, возможно, именно благодаря этому влиянию связался в конечном счете с Фенечкой и бросил старую, опостылевшую супругу Машеньку.

Об этом влиянии и Мария знала и поэтому вслух отзывалась о своем девере иронически и нелицеприятно. А в глубине души уважала и однажды, когда они еще были женаты, по пьянке высказала Николаю Петровичу: «Надо было мне за Павлика выходить. Вот бы мы парочку составили, двое деловых! Не то что ты, тютя».

Фенечка тоже весьма благосклонно относилась к Павлу Петровичу. Порой даже играла с ним в бильярд, в шахматы и кокетничала напропалую, вызывая ревность со стороны Николая Петровича.

* * *

Дом Кирсановых всегда славился хлебосольством и гостеприимством.

Это еще дед-академик завел. Вечно в старом хаупском доме (или/и в столичной квартире) проживали бедные родственники, абитуриенты, друзья из провинции. Всегда обед или ужин накрывали на три-четыре-пять кувертов больше, чем членов семьи. Праздники – Седьмое ноября, Первое мая и, тем паче, Новый год – встречали, по настоянию деда, всей семьей, с приглашением друзей-соседей-знакомых.

Традиции стали давать трещину в конце шестидесятых, когда непутевая Антонина (мать Павла и Николая) связалась с Петром Стожаровым, художником, и дернула за ним сперва в Среднюю Азию, потом на Дальний Восток и в Заполярье. Дед тогда детей, юных Павлушу и Николеньку, у Антонины отвоевал, отобрал – да она, признаться, особенно не сопротивлялась: сыночки мешали ей любить, заниматься художническими поисками и экспериментировать с веществами.

Несмотря на душевную травму, что нанесла ему дочь, и мафусаилов возраст, академик архитектуры не бросал своих привычек к гостеприимству почти до самой кончины (последовавшей уже в новые времена, в девяносто седьмом году). Затвердив уроки деда, Павел и Николай уже в новом, капитально перестроенном доме продолжали, возможно даже неосознанно, следовать его заветам.

Вот и теперь Евгений Базаров, Аркашин друг, воспользовался гостеприимством Аркадия и его отца и поселился на их половине. Постепенно у них организовался свой, новый уклад. Спозаранку, еще раньше семи, чтобы не попасть в пробки, уезжал в присутствие Павел Петрович. Его брат Николай Петрович хоть и был свободным художником, но тоже имение своим присутствием не баловал. Работать в доме ему мешали плач и капризы маленького Сашеньки, пленэры вокруг были совершенно изгажены (по его словам) неумеренным строительством и урбанизацией. Лишившись по воле первой жены и квартиры, и мастерской в столице, он нашел-таки выход: стал снимать мастерскую в доме на Коломенской, у вдовы художника Н.Н. И хоть аренда пробивала дополнительную брешь в и без того скромном бюджете, Николай Петрович цеплялся за эту возможность и повод лишний раз сбежать из дома под предлогом «работать». Да ведь он и преподавание не оставил, дважды в неделю требовалось вести занятия в Университете художественного и промышленного дизайна, а летом – зачеты принимал, экзамены.

Николай Петрович был «совой», поэтому выбирался из дому уже после утренних пробок. Завтрак (как и ужин) ему старалась-приготовляла Фенечка. Она действовала от противного: знала, что Мария, невзирая на все свое поварское искусство, в последнее время бросила ухаживать-обихаживать мужа. Подобную ошибку (по мнению девушки) допустила (по отношению к сбежавшему отцу) и ее собственная матерь. Фенечка не собиралась их промахи повторять.

Аркадий и Евгений поднимались еще позже. Завтракали порознь чем бог пошлет. Занимались каждый своим делом по личным комнатам. Иной раз сходились поболтать или сгонять партийку в шахматы или на бильярде. По паре раз ездили в столицу на интервью – тогда их прихватывал Николай Петрович на своем «БМВ», или они шли через перелесок на электричку.

В выходные Евгений выбрался на родину, к родителям в Калининскую область. Приехал грустный – как он говорил, от вида нищеты, в которую погружена провинция.

Однако молодость и надежды на лучшее брали свое. Начало лета и прекрасные погоды выгоняли из дому. Аркадий и Евгений совершали длинные пешие прогулки. Порой выбирались проехаться на велосипедах (в сарае имелась большая коллекция на любой вкус, начиная еще с дедовых и бабкиных двухколесных друзей, продукции Харьковского велозавода). Дважды ездили в Москву – в кино и в ночной клуб. Прогуливались по имению и окрестностям с Фенечкой и ребенком в колясочке.

Вообще же между Фенечкой и молодыми людьми, особенно Евгением, установились ровные, добрые и даже дружеские отношения. Они проводили время в беседах, беззлобно подтрунивали друг над другом, Евгений даже помогал ей с ребеночком. Он ловко менял подгузник, переодевал его, заставлял принять лекарство.

– Где вы так наловчились с детьми обращаться? – дивилась Фенечка.

– Э, – смеялся тот, – в семье я ведь самым старшим был. У меня шестеро младшеньких братьев и сестер.

– Да вы шутите!

– Отнюдь. Причем четверо приемных. Да и я сам, честно говоря, у моих родителей приемыш.

А однажды ночью Фенечка постучалась к нему в комнату (Николай Петрович тогда по причине раннеутреннего экзамена, что он принимал в универе, заночевал в столице, в мастерской). Крошка Сашенька был у женщины на руках. Глаза у обоих – на мокром месте.

– Что такое?

– Он весь горит. Температура тридцать девять с половиной!

– Заносите его в комнату. И доверьтесь мне. Я в Оксфорде брал курс педиатрии. И неотложной помощи.

Евгений сбегал вниз, на первый этаж, на кухню, вернулся. Ловко раздел ребеночка – тот не имел сил даже плакать, только жалобно хныкал. Затем вымочил пеленку и завернул в нее всего малыша.

– Народные средства – они самые эффективные, – приговаривал Евгений, – ибо отражают многовековой человеческий опыт, в отличие от тех же антибиотиков, которым и девяноста лет не исполнилось.

Неизвестно, что сыграло свою роль, опыт ли народа, искусство ли фельдшера, да только малышу сразу стало легче. Температура спала, он крепко уснул. После этого случая доверие Фенечки к Евгению еще более укрепилось.

…Вечером в уик-энд, верные принципам деда-академика-архитектора, стол обычно накрывали в большой гостиной, звали за него всех обитателей барского дома и гостей приглашали.

Пожаловала и Елена Сергеевна Одинцова, ближайшая соседка Кирсановых, красивая и ухоженная дама под сорок, как говорили о ней за глаза – «соломенная вдова». Муж ее, Тимофей Одинцов, крупный бизнесмен, давно пребывал безвылазно за границей и, по слухам, скрывался.

Присутствовали также, кроме Кирсановых-старших, Фенечка, Аркадий и Евгений. Прислуживала, как обычно, Нина.

Отношения Евгения и Павла Петровича Кирсанова, незадавшиеся со дня первого знакомства, за истекшее время не улучшились. Павел Петрович за глаза называл гостя даже в разговорах с прислугой «этот волосатый». В свою очередь, молодой человек, упоминая о дяде при беседах с Аркадием, именовал его не иначе, как «ваш домашний коррупционер».

Евгения представили Одинцовой. Она была лет на десять старше молодого человека, однако последние достижения косметологии, физиотерапии и пластической хирургии, доступные только очень богатым людям, делали ее гораздо более привлекательной, чем иные ровесницы Евгения. Худенькая, бойкая, идеально сложенная, безукоризненно воспитанная и прекрасно держащая себя, она сразу привлекла внимание молодого человека.

Рассадкой на малых семейных обедах никто не занимался, и Евгений расположился с ней рядом. Ни от кого из присутствующих не ускользнуло, что Елена Сергеевна кокетничает с ним, а он проявляет к ней очевидный мужской интерес. Это заметил, разумеется, и Кирсанов-старший, что послужило еще одной каплей, переполнившей терпение Павла Петровича. Их взаимные прилюдные терки с молодым гостем продолжились. Казалось, двое только ищут повода, чтоб сцепиться.

К примеру, общий разговор за столом зашел о том, что влиятельная международная спортивная организация сделала замечание российским телевещателям, чтобы те поменьше показывали на трибунах красивых болельщиц.

– Да какое им дело?! – возмущался Павел Петрович при молчаливом одобрении Николая Петровича. – Да кого же им еще показывать?! Старых грымз, что ли?!

Однако далеко не каждый, как оказалось, разделял его возмущение. Зная или, по крайней мере, предвидя позицию Евгения, Аркадий осторожно проговорил:

– И все-таки показывать только красивых – это сексизм.

– Ну да, пусть сексизм, – горячился Павел Петрович. – Назовите как хотите, но почему они отказывают мне в моем праве и желании смотреть на красивую девушку?

– Да потому, – хладнокровно заметил вдруг Евгений, – что на женщину не следует смотреть как на сексуальный объект.

Павел Петрович выпучил глаза. Казалось, его вот-вот хватит удар.

– А как НА ЧТО, позвольте мне спросить, – страшным шепотом проговорил он, – вы прикажете мне на них смотреть?!

– Да ведь вы должны немного подумать и согласиться, – столь же невозмутимым и безапелляционным тоном, что и раньше, возразил Евгений, – что первым номером в программе всегда идет взгляд на женщину как на объект вожделения. Далее отсюда вытекают и все ужасы современного мира: проституция, семейное насилие и, наконец, подлинное рабовладение – когда женщин приковывают наручниками к батареям, а они вынуждены обслуживать в день по два десятка скотов и в результате погибают во цвете лет. Все с малого начинается. А если не будет малого, не будет сексизма, не станет и всего остального.

Павел Петрович готов был лопнуть от негодования, но Елена Сергеевна перебила его:

– Боюсь, что в разговоре об абстрактных женщинах вы, господа, забываете о тех, кто сидит рядом с вами за столом.

– Да, наши бокалы пусты! – присоединилась к ней Фенечка, уводя табл-ток от опасной черты.

– Ради бога, извините, – схватился Николай Петрович, подливая женщинам шабли.

Но в двух спорщиков будто бес вселился. На ином витке разговора, обсуждая актуальные политические события, Николай Петрович упомянул, что где-то, то ли на Тайване, то ли в Бирме, общенародный референдум запретил вступать в брак лицам одного пола.

– Вот молодцы азиаты! – воскликнул старший Кирсанов. – Все бы, в том числе так называемые цивилизованные Европа и Америка, пример с узкоглазых взяли!

Евгения тут как током ударило.

– Что же, спрашивается, тут такого «передового» – разлучать два любящих сердца? Не давать им таких же точно прав, как иным людям? Таких простых и естественных для любого человека свобод, как ухаживать в случае болезни, воспитывать детей, наследовать имущество?

– Да потому, – громыхнул Павел Петрович, – что жить вместе двум мужикам или двум особам женского пола противоестественно перед Богом и людьми!

– Они и так живут вместе, без вашего одобрения и неодобрения.

– Вот именно! Если мужикам охота целовать друг друга в уста – пусть их, я им не могу запретить. Это болезнь, я понимаю, да, бывают всякие болезни. Но болейте себе потихонечку, в тряпочку, зачем вы кичитесь своим заболеванием, на парады под радужными флагами ходите?! Мерзость какая! Справедливо в Ветхом Завете сказано – многие тысячи лет назад, в Книге пророка Исайи, вот, я даже выписал: «Бахвалятся своими грехами, как жители Содома, открыто»[2]. А всем известно, что с Содомом Господь сотворил. Сжег огненным дождем. Так и с современным так называемым «цивилизованным» миром рано или поздно случится!

– Дядя, – встрял Аркадий, – сексуальные меньшинства – ведь они такие же люди, как все, и требуют таких же себе прав, как прочим.

– Но вы же, я надеюсь, с Евгением не такие? – подключился к дискуссии Николай Петрович. – Чего ж вы их защищаете?

– А если б мы были такими, папа? Тогда что? Ты бы проклял нас? Отказал от дома? Лишил наследства?

– Снисходительное отношение к педерастам, – провещал Павел Петрович, – которое развилось в так называемых демократических странах, – показатель и следствие их упадка. Вспомните, Римская империя тоже рухнула, поскольку слишком либерально относилась к разного рода извращениям.

На это Евгений с оттенком высокомерия заметил:

– Да ведь наша матушка-Россия, такая чистая и непорочная, скорее рухнет – от коррупции.

Замечая, что разговор вот-вот готов перекинуться на личности, а Павел Петрович – сойтись с Евгением в кулачном поединке, Елена Сергеевна постаралась восстановить мир.

– Ой, господа! У меня от ваших споров мигрень начинается и пищеварение ухудшается. А Нина приготовила такое замечательное рагу из осетрины. Давайте, пожалуйста, переменим тему! – и начала говорить о выставке Бэнкси, открывшейся в Доме художника на Крымском Валу. – Что вы, Николай Петрович, Фенечка, по поводу Бэнкси думаете? Как авторитеты в живописи?

Разговор через пень-колоду свернул на искусство. Однако и это еще не стало концом застольных размолвок. Уже за десертом Евгений, описывая упадок современного села, снисходительно обронил:

– И есть там только наполовину разрушенная церковь, где служит через пень-колоду православный попик…

Эта обмолвка подействовала на Павла Петровича, словно красная тряпка на быка.

– «Попик»? – возмущенно проговорил он. – Вы сказали «попик»? Да как вы смеете, милостивый государь, мимоходом столь огульно охаивать людей, которые в тяжелейших условиях несут нашему народу свет и добро?! Пытаются восстановить нашу упавшую нравственность!

– Трудно поверить! – насмешливо воскликнул Евгений. – Ведь вы, Павел Петрович, хотя бы в силу возраста, должны были в прежней жизни быть октябренком-пионером-комсомольцем! Может, вы и в партию коммунистическую успели поступить? А теперь воспеваете самый настоящий обскурантизм и религиозное мракобесие!

Знал ли об этом доподлинно Евгений, говорил ли ему Аркадий, неизвестно, но племянник-то о дяде точно ведал, что тот в рассуждениях высокой карьеры и служения обществу в молодости вступал даже в члены КПСС. Поэтому Павел Петрович от замечания гостя покраснел как рак, а юный спорщик тем временем продолжал:

– Вы ведь, верно, в советские времена антирелигиозную пропаганду разворачивали – ну, или, по крайней мере, должны были вести – с тем же самым жаром, с каким сейчас религиозный дурман сеете. А теперь вы ведь, пожалуй, и в церковь ходите? Лоб истово на купола крестите?

– А вот это не вам судить! И не вам меня обвинять, молодой человек!

Вне себя от возмущения, Павел Петрович вскочил со своего места и широкими шагами выбежал на свою половину, хлопнув дверью.

Ужин был испорчен – это понимали и Николай Петрович, и Аркадий, и Фенечка, и Елена Сергеевна.

Однако Евгений и не вздумал нестись следом за Павлом Петровичем извиняться (что многим показалось бы хорошим исходом). Он только развел руками и засвистал от смущения легкомысленный мотивчик. После размолвки он еще более настойчиво взялся ухаживать за Еленой Сергеевной.

Не дожидаясь конца обеда, Фенечка встала и, сославшись на необходимость самолично уложить своего Сашеньку, покинула зал. Не прошло и пяти минут, как за ней последовал Николай Петрович. Вскоре засобиралась Одинцова, и Евгений вызвался ее проводить.

С тех давних времен, когда соседским участком еще владели прежние соседи Бланки, между ними в заборе существовала калитка, используя которую можно было легко ходить друг к другу в гости. С тех пор изгородь перестраивалась дважды и, стараниями соседа-бизнесмена Тимофея Одинцова, стала, как и весь его участок, неприступной крепостной стеной, однако никогда не запирающуюся калитку сохранили.

Евгений довел до нее Елену Сергеевну. Она пригласила его зайти, посмотреть сад и дом. Он принял приглашение и отсутствовал более двух часов. Вернулся ближе к полуночи, довольно насвистывая.

Неизвестно доподлинно, заметил ли его совместный с Одинцовой уход и позднее от нее возвращение Павел Петрович, но то, что он мог из своего окна наблюдать за эволюциями недруга, сомнению не подлежит.

* * *

На следующей неделе все занимались своими делами.

Однажды Фенечка вместе с Сашенькой в коляске гуляла по обширному кирсановскому саду. Участок деду в свое время достался на пригорке; на самой высокой точке положенного надела тогда же поставили дом. Калитка и ворота располагались в самом нижнем краю выделенной территории. Оттуда наверх, к особняку, шла подъездная аллея. Другая дорожка, пешеходная, вела от калитки к беседке, расположенной в другой части низины. От беседки можно было вернуться назад к дому другой дорожкой. Таким образом, строения на участке располагались в виде почти равностороннего треугольника: в основании – въездные ворота с гаражом и домом для прислуги и беседка, а в качестве вершины – господский особняк.

Беседка была вся засажена кустами жасмина и сирени и совершенно скрыта от посторонних глаз. Там летом, особенно в жаркие дни, Кирсановы любили отдыхать. Иногда в выходной приказывали подать туда самовар.

Вот и сейчас вместе с коляской там уединилась Фенечка. Малыш Сашенька спал, раскинутые его кулачки были плотно сжаты, лицо нахмурено, словно говорило: вот я вырасту, всем задам перца! Молодая женщина сидела в теньке и просматривала в телефоне интернет-сайты.

Вдруг снаружи беседки что-то стукнуло, и на пороге возник Евгений. Фенечка вздрогнула и поспешно спрятала телефон.

– Фу, как вы меня напугали! – воскликнула она.

– Виноват-с. А я решил заглянуть-с. Не думал вас здесь застать.

– Прогуливаетесь?

– Да. Проветриваю мозги после утреннего сидения за опытами.

– Можете мне рассказать, чем вы занимаетесь? В чем заключается ваша наука? Пояснить, так сказать, и-эл-ай-файф?[3]

– Ой, нет, боюсь, не удастся – но отнюдь не потому, что вы не поймете. Я, к сожалению, совершенно бесталанен как популяризатор. Да-да, увы, я совсем не Стивен Хокинг…[4]

– Слава богу, – со смехом заметила Фенечка.

– …поэтому о работе могу толковать только с коллегами, на присущем нам птичьем языке. Давайте я вам лучше доложу о своей велосипедной прогулке.

– Ну, попробуйте, – улыбнулась Фенечка.

– Проехал я сегодня, согласно одометру, шестнадцать километров…

– О, много!

– Да что вы! В Оксфорде я в свой выходной по тридцать-сорок километров, бывало, наматывал. Однажды сделал сотенку. Но там ведь и вся инфраструктура под «байсиклы» заточена. Огромное количество велотрасс, специально выделенные дорожки в городе, велосипедист на дороге всегда прав. Велопрокаты прекрасно развиты, бросай двухколесного друга где хочешь, можно активировать с мобильного телефона. На въезде в город знак: Оксфорд, сайклинг сити. А какая парковка для великов на станции! Огромная крытая площадь, вся железными конями уставлена.

– Видела, – кивнула Фенечка.

– Вы там учились?

– Бог миловал!.. Приезжала на экскурсию, когда язык летом учила. Давно, еще в школе… Да, в Англии, конечно, хорошо. Только скажите, Евгений, почему вы так Россию не любите?

– Кто вам сказал?

– Да вы никогда с таким жаром, как об Англии, о нашей стране не отзывались.

– Нет, что вы! Я очень Россию люблю. Не люблю только чванливых ее обитателей, которые всех напропалую учат жить по-своему.

– Вы кого имеете в виду? – лукаво улыбаясь, осведомилась Фенечка.

И надо же было такому случиться, что как раз в тот момент в усадьбу заехал Павел Петрович Кирсанов. Он направлялся с инспекцией в отдаленный район области. Путь пролегал мимо дома, время позволяло, и он решил заскочить, чтобы забрать позабытые документы и заодно пообедать домашней пищей.

Чтобы не куролесить по усадьбе по подъездной дороге, он бросил машину у ворот и вошел на участок пешком, через калитку. Его внимание привлек оставленный кем-то у беседки велосипед. Он подошел ближе и остановился. Из беседки доносились голоса.

Павел Петрович узнал их. Он замер. Заросли жасмина и сирени делали его невидимым для говорящих.

– Есть тут некоторые павлины-типусы, от которых меня, право слово, подташнивает, – неопределенно заметил Евгений.

– Вы моего деверя имеете в виду? Павла Петровича?

– Хотя бы даже и его. На редкость противная особь. Индюк.

– А у вас острый язычок. Вот интересно, а что вы думаете о его брате и моем муже, Николае Петровиче?

– Ну, во-первых, он, насколько я понимаю, не муж вам? Вы пока не венчаны? Не расписаны?

– Тогда скажите, что вы думаете о моем сожителе Николае Петровиче?

– А что о нем думать? Простой и добрый барин. Слуга царю, отец солдатам.

– А что вы в таком случае думаете обо мне? – лукаво смеясь, вопросила Фенечка. – Считаете небось расчетливой тварью, что захомутала старичка и теперь выходит за него ради денег?

– Да что вы! Ни в коем разе! О вас я думаю так: любовь зла, полюбишь и козла.

– Вы хотите тем самым сказать, что Николай Петрович меня любит? Или что я его? Кто из нас козел, короче?

– Ну, уж никак не вы. Вы – милая юная козочка.

– Вот как? Ну а вы? Вы-то любите хоть что-нибудь? Или кого-нибудь?

– Никак нет-с!

– А нашу соседку Елену Сергеевну Одинцову?

– Я бы мог полюбить ее только затем, чтобы доставить неудовольствие вашему деверю, прекраснейшему Павлу Петровичу.

– О! Так вы тоже заметили, что он за нею волочится?

– Хм. Фрайтфулли токинг[5], она мне сама поведала, что между ними некогда имел место роман.

– О! Вы достигли с нашей соседкой, как я гляжу, глубокой степени откровенности!

Весь этот диалог, непосредственно касающийся его самого, Павел Петрович слушал, замерев на месте и не в силах пошевелиться, чтобы не выдать себя. Пот выступил на его челе.

– Ну а если говорить обо мне, – продолжала провоцировать молодого человека Фенечка. – За что бы вы, к примеру, могли полюбить меня?

– Хм. Николай Петрович – отец моего друга, да и дядька он хороший, хотя и, как положено художнику, не слишком далекий. Злить его мне совершенно не хочется. Поэтому кого-кого, а вас я бы, пожалуй, никак не смог полюбить.

– Фу. Противный.

– …Разве что мог бы влюбиться только в ваши глазки. И еще, пожалуй, в ваши ланиты. И в ваши перси – белоснежные! И в ваш стан – лебединый! И в ваши уста – сахарные! – Евгений намеренно стилизовал свою речь под объяснения двухвековой давности, что демонстрировало его хорошую начитанность и как бы снижало страстность его слов. Но действия говорили сами за себя: Евгений подходил к Фенечке все ближе и наконец, положив обе сильных руки ей на талию, привлек ее к себе. Малыш продолжал самозабвенно спать. Евгений запечатлел на губах девушки страстный поцелуй, она попыталась оттолкнуть молодого человека, но потом ответила на него.

Только тут Павел Петрович вышел из изумленного шокового состояния и обнаружил себя, громко закашлявшись.

Фенечка отпрянула от Евгения.

Перешагнув через брошенный велосипед, в беседку ступил Павел Петрович.

Фенечка вскрикнула и рефлекторно схватила на руки Сашеньку.

Тот, разбуженный и испуганный, заплакал.

Молодая мать, прижав его к себе, а другой рукой толкая коляску, опрометью выскочила из беседки.

Павел Петрович оказался один на один с Евгением.

Вне себя от ярости, он проговорил:

– Я всегда знал, что вы, милостивый государь, настоящий подлец. Но теперь ваше поведение переходит все границы! Вы злоупотребляете нашим гостеприимством! Вы оскорбляете меня! Вы оскорбляете моего брата! Да вас мало выпороть плетьми! На конюшне!

Молодой человек побледнел, но усмехнулся.

– А вы попробуйте.

Кирсанов-старший немного сбавил тон, но продолжал разоряться:

– Да в былые времена я бы вызвал вас к барьеру! На поединок!..

Евгений холодно ухмыльнулся.

– А чем былые времена отличаются от нынешних? Желаете со мной драться? Извольте.

– Постыдились бы! Вам тридцати нет, а мне пятьдесят!

– Если желаете, давайте устроим поединок. Как говорится, пуля рассудит.

– Вы что, меня вызываете?

– Нет, но, по-моему, меня, напротив, вызываете вы. Или вы уже передумали?

– Да, хорошая идея! Драться! И не по-быдлячецки, на кулаках. Стреляться так стреляться! Ради бога! Как положено – я пришлю к вам секунданта!

Павел Петрович в сердцах плюнул под ноги Евгению, развернулся и, сжимая кулаки, с бешено колотящимся сердцем зашагал к дому.

Вечером, когда все легли, к Евгению, в его комнату на третьем этаже, пришел прислуживающий в доме Глеб и, понизив голос и таинственно оглядываясь по сторонам, огласил условия поединка, предлагаемые Павлом Петровичем: стреляться завтра, с рассветом, в пять утра, в Матвеевской роще, расположенной в трех километрах от усадьбы – там в намеченное раннее время не бывает никого народу.

В усадьбе, в сейфах, издавна хранятся пистолеты: один – трофейный «вальтер», другой – «ТТ». Они еще с прошлой войны принадлежали деду, Николаю Петровичу Кирсанову-старшему, который привез их с фронта. Оба нигде не зарегистрированы. Тем не менее оба пистолета в полном порядке, пристреляны, регулярно чистятся и смазываются. Оружие современное, нарезное, поэтому барьеры предлагается расположить на двадцати пяти шагах, а количество выстрелов ограничить двумя. Предлагается бросить жребий перед самым поединком, кому какой конкретно пистолет достанется. А чтобы избежать в случае самого неблагоприятного исхода полицейского и судебного преследования, перед схваткой каждый из дуэлянтов напишет последнее послание, где объяснит, что решил покончить с собой. Расписки эти сдаются перед поединком секунданту, а при смерти кого-то из соперников соответствующей бумаге дается ход, а оставшаяся записка уничтожается путем сожжения. Если и тот и другой останутся живы – сожгут обе бумажки.

– Ви сгодни? – спросил Глеб. – То есть, я маю, вы согласны?

– Да-да, условия, по-моему, исчерпывающие, и я не против, – рассеянно отвечал Евгений.

– Ви доберетеся сами завтра до Матвеевской рощи? Або вас пидвезти?

– О, нет, благодарю. Роща эта ведь есть в навигаторе?

– Гадаю, так.

– Тогда до завтра. Надеюсь, в пять утра уже будет светло.

Глеб вышел, а Евгений рассеянно засвистал. «Что за пошлая оперетка? – думал он. – И неужели все может кончиться трагедией? Полной гибелью всерьез? А ведь и впрямь – Кирсанов-старший ненавидит меня. Для него будет удовольствием всадить мне пулю в ляжку, а еще лучше (для него) – в висок… Может, позвонить, попрощаться на всякий случай с мамочкой моей приемной?.. Или зайти к Елене Сергеевне? Пусть утешит? Или к Фенечке? Или сказать последнее прости другу Аркадию? Фу, фу, страшная, невыносимая пошлость!..»

Николай Петрович Кирсанов

За два дня до убийства

– Мамочка приехала, – улыбнулся сквозь сон Николай Петрович Кирсанов и потянулся в своей утренней кровати. Фенечки уже не было рядом, но измятая постель еще, казалось, хранила ее тепло и запах.

Но откуда же такой сон? Как будто из детства. Как будто осуществилось детское мечтание.

Мамочки вечно не было дома. А если приезжала, то всегда неожиданно. И почти всегда ночью.

Или поздним вечером. Или ранним утром.

Во всяком случае, она все время возникала, когда Николенька спал. И всегда хватала его, только что проснувшегося, обнимала и тискала. И дарила подарки. И от нее всякий раз пахло мамой, как он привык, – но и почти всегда чем-то новым. То поездом и угольной пылью. То алкоголем. То красками. Или табаком.

Но откуда же сейчас этот сон? Он взрослый человек и почти даже старый, и давно отлетели детские годы, когда он так нуждался в маме и хотел быть рядом с нею – а она все была где-то далеко и все не приезжала и не приезжала, а если появлялась, то всегда неожиданно, когда он переставал даже ждать.

Постоянно врасплох и всякий раз ненадолго.

Дед называл ее с горькой усмешечкой «мать-кукушка» – и был прав по сути. Вечно мама устраивала свои дела, творческие и личные. Творческие даже в большей степени, чем личные. Хотя и «личного» в ее жизни тоже хватало. Даже странно, как получилось, что у них с братом один отец.

Отца Кирсанов помнил плохо. Вернее, не помнил совсем. Сохранились какие-то тусклые картинки.

Вот мужчина его кормит манной кашей. Почему именно этот мужчина, непонятно. Почему не бабушка? Не дед? Почему не мама, в конце концов? Возможно (догадывался он уже гораздо позже), это был один из тех коротких периодов, когда Антонина Николаевна хотела доказать кому-то, деду с бабкой прежде всего, и, главное, себе самой, что она не «мать-ехидна», а настоящая, заботливая, любящая мамаша. Да, наверное, те самые времена. И вот мужчина в майке – как носили тогда, в семидесятые: белые, без рукавов, поддевали под рубахи – заставляет его есть кашу.

– Не хочу, она невкусная, – капризничает маленький Николенька.

– Да что ты выдумываешь, прекрасная каша! – начинает сердиться мужчина в майке.

– Она горькая!

– Замечательная вещь, из свежего молока и манки, мама с утра сварила! Ешь! – злится мужчина.

– Не буду! Невкусная! Гадость!

– Не смей называть еду гадостью!

Потом дяденька все-таки пробует кашу – и выплевывает ее сам.

– И впрямь горькая… – говорит растерянно. – Может, молоко скисло? Ну, ладно, брат, извини. Придется тогда пожарить тебе яичницу.

Вот одно крохотное воспоминание. Наверное, это и был отец. Во всяком случае, мама требовала, чтобы Николенька называл его папой.

Хотя непонятно, где во время того инцидента находился Павлуша. Или мамочка возвращала любовь сыновей дискретно, поочередно? Типа, с двумя одним махом ей не справиться? И сегодня у нее гостит Николай, а завтра Павлик?

Да, мама вечно где-то пребывала: пленэры, поездки, студии, экспедиции, командировки.

А потом Николенька как-то незаметно и быстро вырос и уже перестал в ней нуждаться. Да и она наконец пожала свой первый успех и уехала – теперь очень далеко и надолго. Навсегда. Англия, Америка, даже Австралия с Новой Зеландией.

И все равно, когда мама прилетала на родину, совсем нечасто, обычно случался праздник. Привозила кучу вещей и гостинцев. И возникало ощущение, что она богатая.

А он, к тому времени, к концу восьмидесятых, ставший подростком, тырил у нее из многочисленных блоков сигареты «Ротманс» и «Мальборо» – ах как они восхитительно пахли по сравнению с нашенскими «Явой» и «Космосом»! А потом он уже вырос настолько, что мамочка легально стала привозить ему сигареты, и баночное пиво, и даже виски «Джонни Уокер» с красной этикеткой. А потом перестройка неожиданно закончилась, развалился единый могучий Советский Союз, начались капиталистические преобразования в свободной России, и все эти лакомства – и сигареты, и пиво в банках, и виски – начали свободно продаваться в железных ларьках с зарешеченными витринками, а он сам женился, а мама стала приезжать все реже. Потом какая-то странная грызня с Марией Михайловной, в девичестве Огузковой, первой женой, и нежелание принять у себя в Неваде на каникулах маленького Аркашу, и странные телефонные звонки глубокой ночью, нетвердым голосом…

Жизнь пролетела, ему впору нянчить внуков, а в памяти еще остался приступ неожиданной, нечаянной радости: «Мамочка приехала!»

Но откуда же оно, это ощущение, вдруг появилось сейчас?

Николай Петрович встал с постели и прислушался. С первого этажа, из малой гостиной-кухни, доносятся голоса. Женские голоса. И это странно. Дома должна быть одна Фенечка – с сыном, маленьким Сашенькой, разумеется. Что, она перетирает с Ниной детали меню или принципы уборки?

Накинув халат, Кирсанов сбежал по лестнице. И в самом деле!

За столом гостиной, совмещенной с кухней, сидела мамочка! Старая-престарая, худая, костистая, изборожденная морщинами глубиною в Гран-Каньон – но в белых нитяных перчатках (скрывающих, как он помнил, древние руки с глубокими венами и костистыми узловатыми пальцами), в затейливом пестрейшем тюрбане то ли от «Эрме», то ли от «Шанель», маскирующем редеющие и выжженные краской волосы, и дизайнерской же хламиде расцветки «пожар в джунглях» или «вырви глаз», упрятывающей старое жилистое тело. И голос ее звучал столь же молодо, напористо, без малейших старушечьих нот – как раздавался сорок или сорок пять лет назад в кухне старого кирсановского дома, а маленький Николенька сквозь сон неожиданно его слышал.

Напротив мамаши располагалась Фенечка, а рядом с нею – какой-то мужлан типично иностранного вида, смуглокожий, курчавый, похожий на испанца или мексиканца и лет на тридцать матери моложе.

– Мамочка, как ты здесь?! – искренне обрадовался Николай Петрович – еще близки были нахлынувшие на него сразу после пробуждения воспоминания. – Что-то случилось? – вдруг испугался он. Почему-то вдруг подумалось о первой жене Марии (которую мать терпеть не могла).

– А ты полагаешь, – хрипловатым своим, прокуренным голосом проговорила матерь, – я пропущу юбилей своего сына?

– Ах да! Павлушке ведь пятьдесят! Так что ж ты не у него?

– Но он ведь у нас работает, – в словах маменьки Кирсанову почудилась укоризна, непонятно только, в адрес кого – старшего ли брата, который по причине службы не в силах принять мать по-человечески, то ли его самого, который в присутствие не ходит, ведет рассеянную жизнь свободного художника и дрыхнет до половины одиннадцатого.

– А мы уже познакомились с твоей Фенечкой. И я, в свою очередь, хочу тебе представить.

Это Мигель – впрочем, он и на Майкла откликается. Учти, он по-русски ни бум-бум. Но ты, как я знаю, в английском тоже не преуспеваешь, не говоря уже об испанском. Так что общайтесь на языке жестов или «моя-твоя не понимай».

Курчавый смуглый малый привстал из-за стола, улыбнулся во все свои тридцать две искусственные коронки и с чувством пожал Николаю Петровичу руку. Приглядевшись, Кирсанов понял, что гостю все-таки за пятьдесят. «Но все равно, мамашка-то какова! Огонь! Ей-то самой сколько? Она сорок первого года рождения – значит, семьдесят семь. Да, огонь!»

Фенечка выглядела радушной.

То было ее первое столкновение с будущей свекровью, до этого они были лично незнакомы, говорили только пару раз по телефону и скайпу. Она, видимо, помнила рассказы о неладах Марии, первой жены своего мужа, с Антониной Николаевной и хотела избежать ее ошибок. Хотя кто она ей, если разобраться, та Антонина Николаевна с ее постоянным проживанием в штате Невада!

Маленький Сашенька увлеченно занимался в манеже игрушками. Игрушки были совершенно новые, ранее Николаем Петровичем не виданные – никак матерь раскошелилась, проявила чадолюбие, не замеченное ранее, пока рос первый внук Аркаша.

– А почему ты без звонка? – спросил Кирсанов. – Я бы вас встретил.

– Ради бога! В российской столице, как мне сказали, наконец наладился сервис такси. И впрямь! Даже «гетт» действует и «убер», с ума сойти.

– А где вы решили остановиться? У нас?

– Ишь! Забеспокоился! Не волнуйся, мой дорогой. Мы ведь знаем, что ты гораздо в меньшей степени обеспечен жилой площадью в сравнении с братом. Все московские метры проклятая Машка отхапала! Вдобавок ведь юбилей не у тебя, а у Павлуши. Надеюсь, твой брат окажет нам гостеприимство, и мы после празднования переедем в столичную квартиру Павла Петровича. Нам тоже будет гораздо удобней посещать столичные театры и выставки. У нас ведь обширная культурная программа, знаешь ли. – И тут же перевела свою реплику на английский для спутника.

– У нас даже здесь полно места, – принужденно улыбаясь, проговорила Фенечка. – Правда, сейчас Аркадий гостит. И друг его. – Николая Петровича покоробила и эта принужденная улыбка, и слово «гостит» в отношении к его сыну. – Однако две спальни все равно еще остаются свободными.

Снова короткий перевод: «Нас приглашают остаться в этом доме» – и сердечно любезные поклоны со стороны Мигеля-Майкла.

Николай Петрович сделал себе кофе и тост, а когда присоединился к завтракающим, мамаша бухнула:

– А что коллекция? Покажете ли вы ее наконец? У Кирсанова остановилось сердце.

– Какая такая коллекция? – ненатурально улыбаясь, промолвил он.

– Та самая, покойного деда.

– Кто тебе сказал?

И Фенечка тоже недоуменно переводила взгляд с него на мать.

Мать только всепонимающе усмехнулась и развела руками.

– Я, право, не понимаю, о чем ты, – продолжал Николай Петрович. – Что за коллекцию ты имеешь в виду?

– Ох, Николай! Имей в виду, что в искусстве вранья ты не слишком усовершенствовался в сравнении с девятилетним возрастом, когда стер из дневника двойку по арифметике. Даже странно, что тебе так долго удавалось морочить голову твоей Марии, пока ты за ее спиной крутил с Фенечкой! Или Машка обо всем догадывалась и предпочитала до поры молчать? Ну ладно, раз ты и по поводу коллекции – как рыба об лед, переменим тему. Хотя можно и поговорить. Но наверное, в присутствии Павла это будет более правильно. Он ведь, как ни крути, тоже наследник. Посмотрим, будет ли старшенький, в свою очередь, делать изумленное лицо: «Мама, я не понимаю, о чем ты говоришь?!» – и Антонина Николаевна расхохоталась.

Антонина Николаевна Стожарова-Кирсанова

Это враки, что с течением времени желания утихают, а чувства усмиряются. Нет, спорить не будем, интенсивность каждого отдельного чувства, пожалуй, снижается. Зато вот самих желаний – их становится больше. Если брать пример на бытовом уровне, совсем недавно она впервые в жизни попробовала плод под названием «аннона». И что же? Ей теперь желается съесть не только персик, грушу или, скажем, манго. Но вот теперь – и ее, аннону.

Всю жизнь Антонина Николаевна стремилась следовать за своими желаниями, потрафлять им. Потому столько успела. Столько увидела, сделала, совершила. Прожила, если вдуматься, не одну, а несколько жизней. С разными мужчинами, в разных странах. Прочувствовала и испытала многое.

Но ведь и дальше хочется!

Хочется жить, путешествовать, любить. Есть прекрасный пример: Лени Рифеншталь. Была великим режиссером и любимицей Рейха. Да и после войны все нацисты посыпали голову пеплом – а она ударилась оземь и обратилась путешественницей, богачкой, аквалангисткой, фото-графиней, утехой молодых любовников.

Правда, Лени – гениальный, как говорят, режиссер, а она, Тоня, никогда всерьез о себе не думала, что она художница.

Но тусоваться в той среде ей нравилось. И нравилось, когда хвалили. А еще приятно было, что она «нонконформист», и приятно было думать, что в Советском Союзе ее не выставляют и не покупают не потому, что она не талантлива, а потому, что бунтарь, абстракционист и отказывается следовать глупым установлениям соцреализма.

Хотя в какой-то из своих жизней – кушать ведь тоже что-то надо – приходилось рисовать обложки научно-популярных книг, и иллюстрации к журналу «Химия и жизнь», и мультики для «Союзмультфильма», и детские книги. И даже в подцензурном искусстве, которое она слегка презирала, все равно ей нравилось, когда хвалят ее острый карандаш и уверенный штрих.

Но когда в стране забушевала перестройка, и подпольное советское искусство вдруг стало сверхпопулярным на Западе, и все они там вспыхнули – и Белютин, и Юл Соостер, и Кабаков, и Кибиров, и Рабин, и Комар с Меламидом, – и ей тоже достались причитающиеся ей «пятнадцать минут славы» (как совершенно верно заметил другой художник, великий Энди Уорхолл). Но даже тогда, когда о ней – да на первой полосе! – написала «Нью-Йорк таймс», Антонина Николаевна все равно чувствовала себя отчасти как Хлестаков в уездном городе: все они меня немного не за ту персону принимают. И еще: вот хорошо, что так-таки и не нашелся мальчик, который в ее адрес крикнул: «А король-то голый!» Однако мальчик – мальчиком, а вот время… Просто ее работы с течением времени стала поглощать, сама собой, река Лета, заносить песок вечности.

А не хочется. К тому же у этой неверной девки, славы, имеется уверенный, надежный заменитель – деньги.

Это только при советской власти деньги ничего не значили. Имело значение, с кем ты знаком.

С кем тусуешься. С кем связан. Кто у тебя в друзьях. Кто любовник.

И как жаль, о, как бесконечно жаль, что время нельзя обратить вспять, и она уже не та юная, крепкая, задорная Тоня, как много-много лет назад! Эх, был бы нынешний опыт – она тогдашнюю свою молодость, свежесть и красоту конвертировала бы куда как успешней, чем случилось в реальности.

Вспомнилось: шестьдесят второй, что ли, год. Холодное-холодное лето. Льет и льет. А она не замечает – выпускница Строгановки, да еще подающая большие надежды. Но чем простаивать перед холстом, мучительно морща лоб, что написать и в какой манере, ей гораздо больше нравится тусоваться… Нет, тогда еще не говорили тусоваться, а как? Кажется, корешиться… Так вот, ей гораздо больше нравилось корешиться, отдавая предпочтение обществу взрослых, умных, знаменитых. Как однажды у кого-то в мастерской – кажется, у Неизвестного? – все вились вокруг тогдашних звезд: Аксенова, Вознесенского. Кажется, отмечали книжку последнего, «Треугольную грушу». Автор что-то читал нараспев. «Ах, Мерлин, Мерлин, героиня самоубийства и героина». А Тоня в то же время заприметила парнишку лет тридцати, худенького, щуплого, с усиками, он непрерывно курил. «Кто таков?» – спросила исподволь. «А ты не знаешь? Это же Тарковский Андрей, выпускник ВГИКа, режиссер, у него вот только сейчас первый фильм вышел, «Иваново детство». Видела?»

– Нет. А про что?

– Про войну.

– Ой, про войну я не люблю.

– Да ты что! Фильм гениальный, обязательно сходи! Его на фестиваль в Венецию собираются везти.

– И Тарковский этот в Венецию поедет?

– А как же без него!

И хоть и поглядывал на нее тогда через стол этот паренек весьма заинтересованно, и посмотрела она три дня спустя тот самый фильм в кинотеатре «Факел» (да, мощно и ярко, хотя и тяжело, трагично) – но момент для встречи был безнадежно упущен, и больше они никогда не встретились.

Хотя были в ее жизни другие. И тоже таланты, красавцы, поэты. Иначе как бы она, двадцатидвухлетняя, попала на выставку в Манеж – ту самую, теперь легендарную, образца декабря шестьдесят третьего! Да, притулилась – с двумя своими картинами, честно говоря, весьма и весьма ученическими, которые и от социалистического реализма отстали, и к «новой реальности»[6] не прибились. Зато Тоня лично в том Манеже присутствовала, и хоть за спинами многих, но видела быструю проходку «первого лица», Хрущева Никиты Сергеевича, а рядом с ним и Косыгина, и Суслова, и Шелепина. И слышала державный рев первого секретаря ЦК: «Да вы художники или педерасты?! Корова хвостом лучше нарисует, чем вы!!!» И еще – его же крик: «Да! В искусстве я сталинист!» И хоть понимала тогда Тоня, что ни талантом, ни возможностями не выросла до столь высоченного уровня, зато какими горячими и веселыми были в ту пору ночки! С возлюбленным тогдашним, мэтром, который казался почти стариком в свои сорок четыре и который продвинул ее, Тоню, и в свою студию, и в Манеж.

Ох, как же она сейчас понимает Фенечку! Конечно, рядом с умным, обеспеченным и состоявшимся комфортней и легче, чем с каким-нибудь юным нищебродом.

Жаль, конечно, что тогда у мэтра довольно быстро новая фаворитка появилась и не сумела Антонина до победного конца свою партию доиграть. Хотя… Ну, осталась бы она с ним. И какой кураж? Просидела бы в итоге всю жизнь с престарелым нытиком. И не случилось бы вскоре огневого романа с юным «таганковцем» – тогда только театр открылся, а она, как возлюбленная и муза одного из, сидит в зале на Таганке в первых рядах, когда играют «Десять дней одного года» и «Берегите ваши лица». Ах, как все было весело и лихо – зря только раздарила тогда им, актерам, те наброски, что наделала на посиделках после спектакля: Высоцкого, Золотухина, Любимова. Как ей тогда шептал Володя: «Да у тебя, Тонька, рука, как у Модильяни!» Сохранила бы наброски – теперь бы обогатилась. Хотя бы не за счет своего имени, а из-за всемирной славы моделей.

Обогатилась бы – да! Но с коллекцией покойного деда не сравнить. Если, конечно, правду ей Динка нашептала.

А если и правду сказала – как к ней, коллекции, подберешься? Вон какую морду кирпичом Николай сделал – типа знать ничего не знаю, ведать не ведаю. Прохиндей. А голосок-то дрожит.

Нет, никаких особенных материнских чувств она по отношению к сынам не испытывала.

Ни тогда, в раннем их детстве, ни тем более сейчас.

В юные годы слишком сильно она от них уставала. Слишком быстро они ей надоедали. Что такое – целый день одно и то же! Покормил, уложил, пеленки постирал, в ванночке искупал. А завтра – все по новой. Тощища и нуднятина!

Хорошо, дед с бабкой оказались покорные да чадолюбивые. Оба, как на подбор, что папаня ее, что маманя. Мало им оказалось ее, Тоню, вырастить-выучить-воспитать. Слишком много мать Женечка абортов сделала (она сама рассказывала). Не растрачены у них оказались с отцом запасы отцовства-материнства. На внуках взялись отыгрываться. А Тоня и рада стараться.

Зачем ей вообще сдались эти дети? У нее и без них жизнь была полная. И интересная! И эта любовь с отцом детишек, Петром Стожаровым, – ух, огневая. Влюбилась же в него, как кошка. В буквальном смысле жить без него не могла. Куда он поманит – за ним. Какие там дети, работа! Поехали в Сибирь? Поехали. Махнем на Дальний Восток? Махнем. А на теплоходе «Мечников» поплывем на пленэры по Волге? С тобой, милый? Конечно! С тобой – куда угодно!

И при чем тут дети?!

Антонина и рожала оба раза с тайной мыслью привязать его к себе. Чтобы остепенился. Чтобы рядом был, любил и тетешкал.

Не задалось. Не привязала. Одно утешает, если может такое утешать: не к другой Петр ушел, не к какой-нибудь подлой разлучнице.

Разлучила их холодная вода быстрого Енисея, куда он, дурак, бросился спьяну купаться. Тело так и не нашли, но когда вышли все сроки, когда надежды явно не стало, как же плакала она, как убивалась, как рыдала!

Зато и до него, и потом не одну, не две и не три жизни прожила. Если по количеству мужчин считать, по тому, кто был рядом, кто любил и кого она любила, то результат выходит вообще двузначный.

И сейчас – не хочет она остепениться. Не может. Не должна.

Все ей в жизни до сих пор интересно. Невзирая на то, что восьмой десяток. И путешествия ей потребны. И мужчины. И комфорт. И здоровьем, и красотой приходится заниматься.

Но за все доводится платить. Вот она любит, к примеру, путешествовать на моря. И чтобы обязательно вид на водную гладь из номера был.

Да ведь и сами моря разные бывают. И важно, откуда глядишь на него. Бывает Черное в каком-нибудь курортном поселке Джубга из доморощенного отеля со скрипучим линолеумом. А бывает Средиземное из отеля «Негреско» в Ницце. Или на Индийский океан из бунгало на Мальдивах.

Так вот, она хотела бы последнее.

Но приходится, к сожалению, жить, напротив, в пустынном штате Невада, где из окна – вид на сопки и перекати-поле. Потому что там работа. Там еще нужны в местном универе ее вкус, ум и педагогические таланты.

Хотя хотелось бы, конечно, отдыхать. Да и по возрасту положено.

Но как это говорится у пролетарского поэта, которым ее всю школьную советскую юность пичкали? «Мне и рубля не накопили строчки». Вот и ей ни доллара не накопили кисти.

Одна надежда на отцовскую коллекцию. Ведь если та и вправду существует, кто как не она, Антонина Николаевна, единственная академика архитектуры дочь, – наследница первой очереди?

Если, конечно, Динка правду сказала. Хотя, с другой стороны, зачем ей-то врать? На пороге могилы?

Но запросто могла чего-нибудь напутать. Смешать Николая Петровича Кирсанова с Костаки, к примеру, или Верой Голод[7]. Шутка ли, шестьдесят лет прошло. Или вообще выдумать все по природной склонности к мистификациям. Или могла ей коллекция вовсе пригрезиться в силу старческой деменции или общего дебилизма.

Но все равно проверить это следовало как можно скорее.

А тут и повод подвернулся. Не придерешься. Пятьдесят лет старшему сыну. Юбилей. Шутка ли!

И Антонина Николаевна вместе с Майклом вылетела в Москву.

Николай Петрович Кирсанов

За день до убийства

Если предыдущее утро начиналось для Николая Петровича со сладкого мечтания о маменьке (воплотившегося в жизнь!), то на следующий день он, как в кошмаре, проснулся от голоса своей бывшей жены Марии Кирсановой, в девичестве Огузковой.

Он прислушался: и впрямь она! Или тембр, до чрезвычайности похожий!

Голос доносился из-за распахнутого по случаю тепла окна. С лужайки. О чем-то она там оживленно говорила. Ей вторили два мужских голоса, чьи – Николай Петрович идентифицировать не мог.

Он вскочил со своего одра, подбежал босиком к окну, осторожно отогнул штору. Точно! Слух не подвел его! Стоит! Старая фря. А рядом с ней – его собственный старший брат Павел Петрович и еще какой-то мэн, подтянутый, молодой, мускулистый. Беседуют. Улыбаются.

Николай Петрович живо оделся и спустился на первый этаж, в кухню-столовую. За это время троица с лужайки перед домом испарилась. Спустя пару минут из своего крыла вышел брат, одетый по-офисному. Упругой походочкой прошествовал по дорожке вниз, к воротам и гаражу. Кирсанов-младший не стал останавливать его лично, набрал номер мобильного.

– Что это было? – сказал, не здороваясь, когда соединение установилось.

– Ты о чем?

– Какого хрена делает в нашем доме моя бывшая?

– У меня завтра юбилей, не забыл?

– И?..

– Она как-никак моя невестка, пусть и «экс». И я ее пригласил. Она с удовольствием согласилась у меня погостить.

– Понятно. А что за мужик с ней?

– Хахель нынешний ейный, – дурачась, проговорил Павел. На заднем плане слышалось, как он садится в авто, заводит мотор, выезжает со двора.

– Позлить меня, значит, решила, стерва.

– А ты и ведешься? Значит, она своего достигла.

– А ты не мог для начала со мной посоветоваться? Или хотя бы поставить меня в известность?

– Но ты бы, ясный перец, оказался против.

– Вот именно! Не ожидал я от тебя такой подляны, братец! Ну, удружил!

– Знаешь что, брат! – тоже чуть возвысил голос Кирсанов-старший. – Это мой юбилей. И я приглашаю на него того, кого я хочу.

Николаю хотелось заорать, что в таком случае он ни на какой день рождения брата не останется, но в последний момент сдержался – подобное будет все-таки несправедливо по отношению к старшему и вызывающе. Поэтому досадливо, не прощаясь, оборвал соединение.

В кухню вошла Фенечка – юная, румяная, розовая со сна.

Спросила, улыбаясь:

– Ты что шумишь?

Он пояснил.

– Мило, – откликнулась она. – Значит, думаешь, Мария специально приехала тебя позлить?

– Ну, и тебя тоже.

– Этого ей не удастся. А может, еще зачем?

– Зачем же?

– Твоя бывшая – хитрая сучка, от нее всего можно ожидать.

Паша Синичкин, частный детектив

Суббота, двадцать третье июня

Всю эту историю – все, о чем уважаемый читатель узнал на предыдущих страницах, – поведал мне Аркадий.

Всю – да не всю.

Предполагалось, что я приеду в особняк Кирсановых в поселке под странным названием Хауп («художники – архитекторы – ученые – писатели») в субботу утром.

Весь день будет занят приготовлениями к юбилею Павла Петровича. Гости начнут съезжаться на дачу, а я в то самое время стану присматриваться к персонажам и присматривать за ними.

Затем в восемнадцать часов развернется гулянка, веселье, чествование, радость.

Банкет, речи, выступление бардов, фейерверк.

Праздновать планировалось по полной программе. Кровная родня и гости ближнего круга (включая меня) должны были остаться ночевать и плавно рассосаться в течение воскресенья. Для гостей более далеких и музыкантов планировалось к ночи подать микроавтобусы и развезти всех по домам.

Но человек предполагает, а Бог располагает.

Или в данном случае скорее не Бог, а черт.

Как мы и договорились с Аркадием, въехав в поселок Хауп, я набрал его номер, чтобы он меня встретил. Телефон долго не отвечал. Потом звонок сбросили.

По обе стороны моего пути возвышались, словно замковые стены, неприступные ограды современных усадеб. Не хватало только рвов, цепных мостов и диких зверей.

Тяжелое предчувствие охватило меня. Словно меня втягивали помимо моей воли в какое-то неприятное, стремное, дурно пахнущее дельце.

Однако солнце ярко светило, дорога была пустынна, а навигатор исправно вел меня мимо колоссальных оград и заборов по заданному адресу. Наконец я доехал в соответствии с его указаниями прямо до ворот искомого особняка.

Ворота оказались закрытыми. Барский дом возвышался вдалеке на горе. У калитки, над гаражом, приютился домик поменьше – вероятно, для прислуги. Впрочем, подобным размерам жилища была бы рада среднестатистическая российская семья. Гостевой домик настороженно повис над забором. Мне показалось, что кто-то оттуда за мной наблюдает.

Я нажал на кнопку повтора звонка на телефоне. Трубку опять не брали.

Я вышел из авто и позвонил в домофон. Снова без ответа.

Опять набираю Аркадию. И наконец звучит его истерический, задыхающийся голос в трубке: – Дядюшка застрелился!

– Ваш дядя? – не поверил я. – Тот, у кого сегодня юбилей?

– Да, да! Я только что был у него в комнате. Он не дышит!

– Ничего не трогайте. И немедленно вызывайте «Скорую»! И полицию. И открывайте ворота, встречайте меня.

Спустя минуту кто-то невидимый, непонятный нажал, по всей вероятности, кнопку, и ворота плавно поплыли в стороны.

Я поддал газку своему джипу. Быстро пронесся по ведущей в гору подъездной аллее. У огромного дома имелось два крыла, два входа, два подъезда. По наитию я направился к дальнему, тормознул. И не обознался – то оказалось крыло младшего Кирсанова. Меня на высоком крыльце встречал Аркадий – в домашних туфлях и халате поверх пижамы. Губы его тряслись. Я взбежал к нему по ступенькам.

– «Скорую», полицию вызвали?

– Едут.

– Проведите меня к нему. Быстро. И тихо.

Мы чуть не бегом поднялись на второй этаж. Прошли огромной залой с балконом, украшенной портретами. Оказались в противоположном крыле. Ни один человек не попался нам на пути, хотя, согласно рассказу Аркадия, в доме было много народу. Но все как будто прятались от нас и от случившегося.

Спальня Павла Петровича находилась в конце крыла.

– Не трогайте ничего, – приказал я Аркадию. – И не входите.

Я надел перчатки – узнав о смерти, я захватил их из машины – и вошел в комнату.

Зачем я лез сюда? Зачем, возможно, насылал на свою голову неприятности? И уж наверняка проблемы и трудности?

Дело в моем любопытстве? Авантюрном характере?

Да. Да.

Положительный ответ на оба вопроса.

Но не только.

Я чувствовал вызов, который судьба – а возможно, и некая враждебная сила, человек или обстоятельство – посылает мне. Юный паренек Аркаша обратился ко мне за помощью. Значит, он чувствовал или знал о грозящей опасности? И, возможно, если б я был расторопней… Если б сразу же кинулся сюда, в особняк… Если б ближе к сердцу принял мольбу Аркадия (который, признаться, с первого взгляда не показался мне симпатичным), может, тогда бы удалось избежать самого страшного? Удалось миновать ту жуть, ужасней которой ничего не существует, – смерть?

Хотя, если говорить о самоубийстве, то помощь здесь скорее должен оказывать не сыщик, а клинический психолог. Или психиатр.

Но действительно ли произошедшее – это суицид?

На первый взгляд казалось, что да.

Шторы в комнате задернуты. Ласковое солнечное утро проникает лишь в щелку плотных гардин. Но в комнате горит свет – все девять ламп хрустальной люстры под потолком. Убитый лежит навзничь в разобранной постели. Он несомненно и неотвратимо мертв.

Одет Павел Петрович в шелковую пижаму и поверх – в шелковый халат. Глаза открыты, смотрят вверх. На груди, в области сердца, зияет кровавое пятнышко, и кровать под его спиной пропиталась красным. Пальцы правой руки откинуты, сведены, свешиваются с кровати. Под ними на ковре валяется пистолет – если я не ошибаюсь, «ТТ».

Но – странная картина. Человеку неудобно стреляться лежа. Никогда ни о чем подобном не слышал. Попробуйте лежа приставить дуло к собственной груди.

Однако если Кирсанов вдруг убил самого себя в лежачем положении (или его убили), тогда пуля должна пройти навылет и застрять в матраце под ним, под трупом, или в полу.

Но нет. Вот же она, пуля. Над головой лежащего. Она вошла в спинку кровати красного дерева. Значит, убитый в момент выстрела сидел. И, стало быть, подтверждается версия самоубийства?

На прикроватной тумбочке – записка. Сначала аккуратно сложенная втрое, а потом расправленная. Я присмотрелся. Там аккуратным почерком написано, что, мол, кончаю с собой и в смерти моей прошу никого не винить.

Не трогая, я снял письмо на телефон. Затем сделал несколько фотографий трупа, потом – убранства комнаты, а также крупно – входного отверстия пули в спинке кровати.

Издалека, с улицы, послышались приближающиеся вскрикивания сирены.

Я поспешил выйти из комнаты, и мы с Аркадием отправились в обратный путь – по общему залу второго этажа в другое крыло и по лестнице к выходу. Попутно я инструктировал молодого человека:

– Про то, что я частный сыщик, никакой полиции знать не надобно. Я просто гость, старый друг семьи, прибыл к Павлу Петровичу на юбилей. И отца своего по моему поводу предупредите.

Однако инкогнито мое было раскрыто немедленным и самым прозаическим образом.

Из «расписного» полицейского «Дастера» вывалился не кто иной, как мой давний кореш по службе в российской еще милиции Юрик Пшеничный.

– О, Пашка! – восхитился он. – Как ты здесь?!

– А ты?

– Я-то, блин, по делу. Осмотр писать.

– Ты в Следственном комитете?

– А ты так и прозябаешь в народном хозяйстве? Вольная ищейка? Только не говори мне, что друг семьи и случайно заглянул на огонек. Чую! Вынюхиваешь, высматриваешь. Ну, пошли, покажешь мне тогда труп. Презентуешь, можно сказать. Может, тебя понятым на осмотре сделать? Но нет, вдруг узнают род твоих занятий, потом хлопот не оберешься – почему допустил.

Юрка был говорлив. Я понимал почему – от него самую малость потягивало старыми дрожжами и свежевыпитой рюмкой.

У меня тоже так бывает, если удачно похмелиться: нападает несвойственная мне говорливость.

– Вот вы, гражданин, – обратился он к Аркадию, – вы кем потерпевшему приходитесь?

– Племянник.

– А ближе родственники имеются?

– Брат погибшего.

– А жена, дети?

– Он холостяк.

– Тогда будете выполнять обязанности ближайшего родственника. Давайте, гражданин племянник, доберитесь-ка до кого-нибудь из ваших соседей и мобилизуйте мне двоих граждан на роль понятых. Пусть паспорта с собой не забудут. Или, если соседи заартачатся, сгоняйте даже лучше к магазину, там за пузырь народ сговорчивый. Вы хорошо меня поняли? Приступайте. А ты, друг мой Пашка, веди нас к трупу.

Вместе с Пшеничным в усадьбу прибыл еще один дядька, унылый, вислоносый и вислоусый – он тащил с собой чемоданчик эксперта. Вдобавок с ними приехала довольно хорошенькая докторица – видать, захватили ее по пути засвидетельствовать смерть, чтобы «Скорую» не гонять.

– Упокойник, говорят, большой чиновник? – продолжил по дороге выспрашивать мой кореш.

– Вроде того.

– А ты знаешь, что это уже второй по счету огнестрел в усадьбе? За истекшую неделю?

– Что?! – Для меня это был удар под дых.

– Ага. Третьего дня сюда Сашка из райотдела приезжал, оформлял. Он мне шепнул. Имело место неосторожное, как говорят, обращение с оружием. Гражданин незалежной, зовут, кажется, Глеб Анчипенко – он здесь, в усадьбе, работает – стрелял в гостя, молодого парня Евгения Базарова. Знаешь такого?

Евгением Базаровым звали того самого друга Аркадия.

И у него как раз имелись неприязненные отношения с покойным, Павлом Петровичем.

Интересно все заворачивается.

– Оба (как сказал мне Сашка), и украинец-слуга, и этот гость, Базаров, дудят в одну дуду: решили пристрелять дареную «тэтэшку», побомбить по мишеням. Поехали на опушку леса. Но слуга тот случайно нажал курок, ранил гостя. Однако, по словам Сашки, похоже, что-то они темнят. «Тэтэшку», говорят, выбросили в реку.

«Недовыбросили», – подумал я, вспомнив пистолет, кинутый на полу в комнате убитого.

– Да, придется оформлять все, чтоб комар не подточил… – продолжал вполголоса говорливый Юрец, покуда я вел его к месту последнего упокоения гражданина Кирсанова. Позади нас влеклись докторица и эксперт, и он что-то девушке тихо вкручивал, отчего та смеялась. Это кокетство было явно не по нутру Пшеничному, он бы и сам за докторицей приударил – но дело, дело! Оно прежде всего!

– Ты-то сам, Пашка, как думаешь? – расспрашивал меня Юрочка. – Действительно упокойник самолично Богу душу отдал? Или помогли ему?

– Странное время для самоубийства.

– А что?

– У мужика сегодня юбилей. Полтинник. Гости собираются. Кейтеринг. Барды.

– Йэх ты! И впрямь странно. Хотя помнишь тот случай суицида? Лет пятнадцать назад? В одном крупном издательстве?

– Не, не помню.

– Парень, молодой, лет тридцати, только женился. Недели не прошло после свадьбы. Место работы хорошее, должность высокая, зарплата. Казалось, живи да радуйся! Гуляй в медовый месяц! А он пришел рано утром на службу, отправился в сортир – и оттуда выпрыгнул с шестого этажа на асфальт. Всмятку.

– Всяко бывает.

– Вот и я о том. Может, на чиновника дело завели? Мы или смежники?[8] Надо будет, кстати, проверить. Или просто проштрафился. И решили его куда-нибудь в Брянскую область перевести… Ты-то, Паша, скажи, сам – чего здесь?

– В гости приехал.

– Паша, слушай, принцип «услуга за услугу» знаешь? Ты – мне, я – тебе. Будешь темнить – и я с тобой хрена с два информацией поделюсь. А если ты чистосердечно – то и я с тобой в открытую.

– Ну хорошо, позвали. Честно скажу тебе, Юрочка: зачем – не знаю. Пришел ко мне этот племянник погибшего, Аркадий (что вас встретил и понятых теперь добывает). Нанес нелепостей. Я так и не понял в точности, что ему надо было. Говорил, предчувствует что-то. Боится за дядю или за друга своего. Евгения, кстати, Базарова.

– Того самого, раненного якобы по неосторожности?

– Именно. Конфликт, говорит, между ним возник и Павлом Петровичем – погибшим. А у дяди юбилей. Поэтому типа необходимо мое присутствие. А так как пришел чувак по рекомендации и платить за мои услуги согласен был полной горстью – почему бы не помочь?

– А теперь – в чем твоя сверхзадача? Того чувака отмазывать? Раненого?

– Такой цели передо мной не ставили.

– Значит, мешать ты мне не будешь?

– Скорее помогу.

– Хотелось бы верить. А ты что-то про того чухана, Евгения Базарова, знаешь? С которым у упокойника конфликт был? Может, это он таки помог нашему чиновнику на тот свет перебраться?

– Евгений Базаров, – я заглянул в блокнот, – двадцати восьми лет от роду, микробиолог, окончил Оксфорд.

– Ого!

За светским разговором мы дошли до комнаты «упокойника» (как величал его Юрец).

Он вошел и увидел, что мне уже было известно: закрытые гардины, ярко горящий свет, труп, лежащий на спине на кровати.

Даже самому привычному человеку зрелище мертвого тела удовольствия не доставляет. Юрочка шумно выдохнул.

– Начнем, помолясь, – молвил он, – а понятые подтянутся.

Докторица подошла, зафиксировала смерть.

– Я пойду сяду где-нибудь, буду оформлять, – буднично сказала она, – меня потом Семен заберет.

А тут Аркадий и понятых привел – парочку немолодых людей, испуганных, любопытствующих. И он, и она были без обуви, в толстых шерстяных носках.

– Боже мой! – воскликнула полная женщина при виде трупа и приготовленно перекрестилась.

Хмурый мужик-понятой покосился на нее с неудовольствием. Чувствовалось, что у них обоих за плечами долгая совместная жизнь, когда раздражение начинает вызывать любое телодвижение супруга и даже само его существование.

Начал Юра с того, что я в этой комнате уже проделал – только я производил это впопыхах, а он с чувством, с толком, с расстановкой: сфотографировал с разных ракурсов тело, а потом крупно – рану на груди. Затем он снял пулю, засевшую в спинке кровати, потом – упавший на ковер пистолет и, наконец, брошенную на тумбочке записку, извещавшую о самоубийстве.

Затем он поднял с пола оружие – за края, руками в перчатках, и громко и слегка рисуясь произнес:

– Внимание, понятые! Изымается для проведения экспертизы и последующих следственных действий пистолет, из которого предположительно было совершено самоубийство. – Он покрутил его под лампой, присмотрелся. – Видимых повреждений в результате падения с высоты нет, следы крови, волокна ткани отсутствуют. – Последнее он, скорее, произнес для меня. И я понял, что это значило. Когда человек стреляет в себя сам – это происходит с самого близкого расстояния, поэтому велика вероятность, что на пистолете окажутся частички крови или ткани, выброшенные из тела при ударе пули. Вдобавок пистолет, выпавший из мертвой руки и брякнувшийся, пусть с незначительной высоты, пусть на ковер, может в результате падения получить повреждения. Впрочем, это все только вероятности: кровь могла попасть на оружие (а могла и нет), на пистолете при падении могла возникнуть свежая вмятинка (а могла и нет).

Пшеничный положил «ТТ» в пластиковый пакет.

– Изымается также письмо, извещающее о самоубийстве, – сунул он в файлик бумагу. А потом вполголоса проговорил мне: – Странно, зачем предсмертную записку сгибать? Да еще втрое, будто в карман ее хотели спрятать? И помятая она какая-то… Интересно, что дактилоскописты по поводу пальчиков на бумаге скажут.

Тем временем эксперт смочил в спирте тампоны и протер ими обе руки трупа – я понимал, что он определяет, остались ли на кистях пороховые газы, как случилось бы, если покойник стрелял в себя сам (женщина-понятая при этом снова перекрестилась). Затем криминалист спрятал тампоны в пробирки, а потом на всякий случай – вдруг потребуется повторная экспертиза – обмотал кисти покойника белой тканью.

– Повреждения на руках, связанные с выстрелом, имеются? Ссадины, порезы? – вполголоса осведомился у него Юрец.

– На первый взгляд нет. – Тоже понятно: если человек стреляет в себя сам, да еще непривычной рукой, бывает, что кожух или затворная рама ссаживают при выстреле кожу.

Итак, на все три вопроса – следы крови на оружии, повреждения на руках или на пистолете – предварительно был дан отрицательный ответ. Значит, гражданин Кирсанов стрелял в себя НЕ сам? Ему помогли?

Потом была еще долгая возня: изымали стреляную гильзу (она закатилась под кровать), пинцетом вытаскивали пулю из спинки кровати, переворачивали труп и осматривали матрац с простыней под ним, раздевали труп и осматривали входное и выходное отверстия.

Понятых Пшеничный отослал, чтоб не травмировать:

– Идите посидите на кухне или в гостиной, пусть вам хозяин нальет чайку или чего покрепче. Главное вы видели, протокол потом подпишете… Да и ты, Пашка, чего тут забыл? Иди лучше, составь для меня списочек свидетелей-подозреваемых – кто в доме в момент происшествия присутствовал.

Когда часа через полтора он наконец закончил с осмотром, вызвал труповозку и подписал у понятых протокол, мы снова с ним встретились, и я спросил:

– В итоге – как думаешь, действительно самоубийство? Или помогли ему?

– Конечно, экспертиза многое покажет – кто пистолет в руках держал, кто записку сгибал… И мне, конечно, спокойней было бы, если б это суицид… Но поверь моему опыту: на девяносто процентов – убийство.

А я еще до этого разговора зажал в углу своего заказчика, Аркадия.

– Ну-ка, давай колись: что здесь происходило? Что за история? Почему слуга твоего Базарова подстрелил? И что между погибшим дядей и твоим другом творилось? Какая кошка меж ними пробежала?

Тогда Аркадий вздохнул и, как на духу, рассказал, что произошло между его дядюшкой и его другом Евгением Базаровым.

Павел Петрович Кирсанов

Пятью днями ранее

В день дуэли стояло роскошное утро: благоуханное, переполненное до краев мягким светом восходящего солнца и разноголосым щебетом птиц. Павел Петрович и Глеб в роли его секунданта прибыли на опушку Матвеевской рощи без четверти пять.

Оставили «Мерседес» на проселочной дороге и, измачивая в росе брюки и туфли, пришли на назначенную для поединка поляну. Павел Петрович оделся, как в присутствие, рассчитывая, покончив с делом, завезти в усадьбу Глеба и следовать прямиком на службу.

Евгения не было. Он подкатил только в четверть шестого, запыхавшийся – на велосипеде. Сказал, спешиваясь:

– Покорно прошу простить. По дороге слетела цепь. Можно попросить у вас платок или тряпку, а то все руки в смазке перепачкал, неловко брать оружие.

Глеб взял у хозяина ключи от «Мерседеса», принес для молодого человека влажные салфетки. Павел Петрович стоял, отвернувшись.

– Премного благодарен.

Евгений оттер руки.

Бросили жребий. Кирсанову достался «ТТ», Евгению – «вальтер».

Глеб зарядил в каждый по два патрона.

Он же отмерял расстояние в двадцать пять шагов. В качестве барьеров использовали сучья, что в изобилии валялись на поляне. Их стоймя с силой воткнули в землю.

Запасливый Глеб протянул молодому человеку планшет с листком бумаги и авторучку. Тот написал, что в смерти своей просит никого не винить, и невольно поежился. «Сейчас шлепнут меня слуга с господином, и дело с концом. Все шито-крыто, и расписочка смертная имеется. И никто ничего так и не узнает».

Однако в Павле Петровиче, несмотря ни на что, жило еще понятие о благородстве. Он тоже написал, что уходит из жизни по доброй воле, и протянул листок Глебу.

Тот спрятал обе бумажки в карман куртки и протянул каждому из дуэлянтов оружие.

– Ставайте до барьеру! – важно скомандовал он.

Довольно странно было видеть в нем, рабочем-электрике, образованном в советском ПТУ, распорядителя в почти средневековой дуэли.

Враги встали к барьеру.

– Востанне прошу вас примиритеся! – важно провозгласил Глеб.

– У меня нет никаких претензий к Павлу Петровичу, – проговорил Евгений, голос его предательски дрогнул, и он сам подосадовал на себя за это. – И я снова заявляю, что готов перед ним извиниться. Если желаете, при всех.

– О примирении не может быть и речи! – выспренно воскликнул Кирсанов.

– Тоди сходитеся, – махнул платком распорядитель.

Павел Петрович сделал только один шаг и тут же, даже не прицелившись как следует, выстрелил в сторону своего врага.

Пуля вжикнула рядом со щекой.

Кирсанов укорил себя за поспешность.

Евгений выстрелил в воздух.

«Благородство свое демонстрирует! Проклятый! И кем я теперь буду, если пристрелю его?!

Как перед самим собой оправдаюсь?» – эти мысли мешали Павлу Петровичу целиться, но он все-таки метил в своего врага. Рука ходила ходуном.

Евгений между тем вскинул свой пистолет вертикально и выпустил вверх и вторую свою, последнюю пулю.

– Боком встань! Закрийся пистолетом! – заорал ему секундант Глеб.

Молодой человек стал поворачиваться – почему-то левым боком, – но тут Кирсанов дрожащими руками выстрелил. На плече Евгения появилось красное пятно. Оно стало быстро увеличиваться в размерах.

– Вот и все, – сказал Кирсанов. – Финита, господа.

Базаров тяжело опустился в траву. От пережитого смертного страха ноги не держали.

На плече его расплывалось кровавое пятно. К потерпевшему кинулся слуга.

– Пиднимить руку! – кричал и суетился он. – Треба зупинити кров!

«Какая глупость! – отстраненно подумал Павел Петрович. – Неужели я убил его?»

– Бижить до машини! – гаркнул на него Глеб. – Тягнить аптечку!

Лицо Евгения стремительно бледнело. Слуга зажимал ему плечо.

Кирсанов бросился к своему автомобилю. «Неужели и впрямь я пристрелил его? – отстраненно думал он. – Или ранил? Но ведь это ж все равно уголовное дело! Конец карьеры. Конец всему!»

Он вытащил из багажника аптечку, потрусил к раненному им противнику.

«Боже мой, и как нелепо! На пороге юбилея!»

Евгений оставался в сознании, лицо его было бледно. Он полулежал на траве.

Павел Петрович между тем прикидывал варианты: к кому обратиться, проплатить. Все зависело от того, насколько серьезно ранение парнишки.

– Артерия, сдается, не зачеплена, – сказал ему Глеб. – Кость теж. Але все одно… – он хотел произнести: «треба в лекарню», однако Павел Петрович опередил его.

– Поднимай пострадавшего. Везем в клинику. И прекрати ты на суржике своем изъясняться!

Русский знаешь ведь!

У него уже сложилась в мозгу комбинация: куда ехать, кого просить, чтобы все было шито-крыто, сколько и кому заносить денег.

– Подождите, – перескочил на русский Глеб. – Сначала перевязать.

– Ах да.

– Что, Павел Петрович? – усмехнулся Евгений бледнеющими губами. – Смыл я вашу обиду своей кровью?

Глеб ловко и быстро наложил ему на рану повязку. Обломал ту же ветку, что послужила барьером. Зафиксировал на всякий случай плечо.

– Мабуть пуля в кости застрягла, – проговорил он, мешая русский с украинским. – Выхидного отверстия я не бачу. Вхидного в тулово тоже немае.

– Да ты прям корифей фельдшерских наук, – с усмешкой заметил ему Кирсанов.

– Довелось повоевати, – деловито откликнулся тот. – Кров бачив… Сам идти можешь? – обратился к Базарову. Столь интимное дело, как оказание первой помощи, словно дозволило ему обращаться к нему на «ты».

– Могу, – Евгений приподнялся и поковылял к машине. Глеб стал поддерживать его.

В этот момент в голове у Кирсанова сложилось наконец, словно пазл, точное понимание, что говорить в больнице и во время расследования (а оно, к сожалению, обязательно будет). Как объяснить все и что говорить, чтобы реальность ни в коем случае не выплыла наружу.

Если бы он не умел подобные вещи решать творчески, а главное, быстро, практически с ходу, грош цена ему была бы как чиновнику.

Пока Базаров со слугой брели к лимузину, Кирсанов поискал на поляне гильзы. На счастье, он помнил, где стоял при выстрелах сам, а где Евгений. Все четыре гильзы нашлись в траве.

Велосипед, на котором прибыл на место дуэли молодой человек, Кирсанов бросил на полянке как несущественную деталь. «Велик все равно братцу принадлежит. Позвоню Нине, если не забуду, пусть домой пригонит. Если таджики местные ему раньше ноги не приделают. Ну, да в создавшейся ситуации велодрын – все равно меньшее из потерь».

Пострадавший и санитар тем временем грузились в авто. «Попортят мне своей кровью кожаную обивку», – досадливо промелькнуло в голове у Кирсанова. Оба устроились на заднем сиденье. Павел Петрович положил оба пистолета в багажник, в тайничок под пологом рядом с инструментами. Гильзы сунул в карман. Уселся за руль и выехал на проселочную дорогу.

«Рискованно, конечно, с огнестрельным оружием по Рублевке разъезжать, да еще с незарегистрированным, да еще без разрешения. Лучше бы завезти его, конечно, назад в дом. Но это время терять! А вдруг типчик кони двинет? Тогда совсем другой разговор пойдет и совсем иные суммы потребуются. Нет, надо в больницу. Черт меня дернул с этим малахольным связаться, играть в барина, дуэль наверчивать! И черт меня дернул в него попасть!»

По проселку он вырулил на Рублево-Успенское шоссе. Уже начался утренний трафик, движение оказалось неспешным, едва ли не на каждом перекрестке, как назло, маячили полицейские в белых парадных рубашках. Кирсанов принялся инструктировать своих спутников.

– История про дуэль никому не нужна, ни мне, ни вам…

– Но вам-то, положим, – ухмыльнулся Базаров, – она нужна менее моего.

– Поэтому, – не обращая внимания на его шпильки, продолжил пожилой джентльмен, – я предлагаю поведать врачам и следственным органам следующую версию. Итак. Вот как было дело. Я тебе, Глеб, несколько дней назад подарил пистолет. Он еще с Великой Отечественной у меня от деда остался. Вы вместе с господином Базаровым решили его опробовать, пристрелять. Сели на велосипед и отправились на опушку Матвеевской рощи. И там совершенно случайно ты, Глеб, снял его с предохранителя, нажал на курок и ранил господина Базарова.

– Тобто вас на тому мисце и не було? – переспросил слуга, опять перескочив на украинский.

– Совершенно правильно. Ранив господина Базарова, ты немедленно позвонил мне, я примчался из имения, и вот, отвез пострадавшего в больницу. Пистолет мы, испугавшись, от греха выбросили в речку Сетунь.

– Замечательно у вас все выходит, господин Кирсанов, – саркастически заметил Евгений. – Как только пахнет жареным, вы оказываетесь совершенно ни при чем.

– За ваши правильные показания я вам обоим согласен заплатить. Тебе, Глеб, поелику ты берешь всю вину на себя, – бо>льшую сумму. Зато вам, Евгений, я готов компенсировать все затраты на лечение и последующую реабилитацию.

«Черт! Может быть, лучше было б его пристрелить? Не так накладно оказалось? И вони меньше».

– Какая сумма вас устроила бы? А, Глеб?

«Никогда не надо называть, сколько денег готов платить, первым – так учат нас классики бизнеса. Даже в таких скользких делах, как нынешнее».

– Молчите, Глеб! – вмешался молодой человек. Он, несмотря на ранение, не терял своей язвительности. – А вдруг я не выкарабкаюсь? Ведь ясно, сумма тогда больше станет. А вы уже будете связаны словом.

– Я мелочным крохоборством не отличаюсь, – важно заметил Павел Петрович. – И Глеб это отлично знает.

* * *

До больницы, где главврачом был старый знакомый Кирсанова-старшего, многим ему обязанный, добрались без происшествий. Никто лимузин Павла Петровича не остановил. Попутно Кирсанов позвонил главврачу и попросил проявить к случаю максимальное участие. После этого он набрал начальника УВД, в ведении которого находилась земля, на коей стояла больница, и походатайствовал, напротив, не проявлять излишнюю бдительность к происшествию, которое подведомственные ему службы обязаны были по сигналу из медучреждения расследовать.

Оба раза версии стареющего джентльмена звучали одинаково, в одном стиле: неразумный его слуга с еще менее разумным гостем взялись побаловаться с оружием, и по оплошности один другого ранил, вот и пришлось барину самолично доставлять пострадавшего в медучреждение.

– Да вы, уважаемый, так дело ведете, – усмехаясь, молвил Евгений, – как будто мы уже с вашей версией согласились. Очень вы, гражданин Кирсанов, уверены в том, что все на свете можете купить!

– А вам-то зачем упорствовать? Ну, выведете меня на чистую воду. И будете лечиться в районной больничке по месту прописки, с серыми рваными простынями. Вы у нас откуда родом? Из Калининской области, если я не ошибаюсь? Вот и поедете туда за милую душу.

Как свидетельство правоты и всемогущества Кирсанова, в больнице пострадавшего уже ждали. С уважением, прямо на пандусе, перегрузили в каталку, сразу вкололи противошоковое, поставили капельницу, увезли на рентген. Не надеясь на одни лишь высокие сферы, Павел Петрович отыскал дежурного врача и простимулировал его двумя красными купюрами. Потом он велел Глебу надзирать за процессом, оставил тому на расходы, на усмотрение, еще два «хабаровска» – и отбыл на службу.

В итоге рана была признана не угрожающей жизни. Пуля чудесным образом не задела ни артерию, ни кость. Она попала в мякоть руки и застряла в ней. Больному провели операцию по извлечению инородного тела, и он после перевязки был отпущен на амбулаторное лечение.

Следуя телефонным указаниям Павла Петровича, Глеб на такси доставил Базарова назад в особняк. Тот находился в сознании, но был очень бледен и слаб.

Паша

Суббота, двадцать третье июня

– Когда эта дуэль случилась? – перебил я Аркадия.

– В понедельник.

– А ты у меня был во вторник, – когда я злюсь на человека, не могу его на «вы» называть, пусть он даже самый щедрый заказчик будет. – И что, тогда нельзя было рассказать?

– Зачем выдавать лишнюю информацию, – пробормотал он.

– Затем, что вмешайся я раньше, – дядюшку, может, и не убили бы! Ладно, расскажешь, как дальше дело было. А главное, начнем со списка тех, кто присутствовал этой ночью в имении.

Мы с Аркадием сели в кухне-столовой, в его крыле. И я составил с его слов списочек всех тех, кто присутствовал в усадьбе Кирсановых в ночь (само) убийства.

Итак:

1. Сам Аркадий – а точнее, Аркадий Николаевич Кирсанов, 1995 года рождения. Недавний выпускник Оксфорда. В настоящее время в поиске работы.

2. Его отец Кирсанов Николай Петрович, 1970 года рождения. Художник и преподаватель Университета художественного и промышленного дизайна.

3. Его сожительница Феодосья Ивановна Арбузова (Фенечка), 1994 года рождения. Уроженка подмосковного города Кошелково, выпускница института, где преподает Николай Петрович, и его ученица.

4. Ее и Николая Петровича малолетний сын Александр, млекопитаемый младенец прошлого года рождения – ну, этого из списка возможных подозреваемых можно смело вычеркивать.

5. Мать Николая Петровича Кирсанова и самоубийцы (убитого?) Павла Петровича Кирсанова – и, соответственно, родная бабка Аркадия – Антонина Николаевна Кирсанова, 1941 года рождения, гражданка США (и России), третьего дня из-за океана прибывшая. Художница и преподаватель университета в городе С. (штат Невада).

6. Ее сожитель Мигель (Майкл) Кроуфорд, 1962 года рождения. Гражданин США, без определенных занятий, вроде тоже художник, по-русски не говорит.

7. Бывшая жена Кирсанова Николая Петровича – Мария Михайловна Кирсанова, в девичестве Огузкова, 1964 года рождения. Была супругой вышеупомянутого господина в течение двадцати пяти лет. Ныне работает поваром в частном доме. Прибыла в имение по приглашению (убитого? или самоубийцы?) Павла Петровича Кирсанова, временно проживает в принадлежащем ему крыле.

8. Ее молодой сожитель Константин Васильевич Пятихатов, временно не работающий, 1982 года рождения.

9. Прислуга: Нина Ивановна Анчипенко, гражданка Украины, 1983 года рождения. Живет в усадьбе примерно пять лет, выполняет обязанности кухарки и уборщицы, помогает своему мужу в работах по саду.

10. Ее муж Глеб Семенович Анчипенко, гражданин Украины, 1975 года рождения. Садовник, чинит сантехнику и электрику, ухаживает за техникой, шоферит.

11. Евгений Базаров, друг Аркадия и гость в доме, 1990 года рождения, только что окончил Оксфорд и тоже, как его приятель, ищет места.

Когда же я со списком покончил, Аркадию позвонил его отец Николай Петрович. Он приглашал меня к себе в кабинет.

Кабинет его на втором этаже левого крыла дома был типичным обиталищем художника – или, скорее, очень старался таковым выглядеть: мольберт с холстом на подрамнике – неоконченная картина, повернутая, чтоб никто не подглядывал, лицом к стене; на столе – античная гипсовая голова и статуэтка, уменьшенная копия микеланджеловского Давида. На книжных полках – роскошные альбомы по искусству, на многих языках. На стенах – пара тщательно отобранных картин, возможно, кисти хозяина кабинета, а может, его деда, этакий оттепельный соцреализм: на одной – группа мускулистых девушек и юношей в старомодных шароварах, бегущая через залитую солнцем рощу; на второй – юная красотка, делающая гимнастику в солнечной (опять-таки) комнате.

Сам Николай Петрович был тщательно наряжен в тон с убранством комнаты: в домашних брючках, комнатных туфлях и сюртуке с кистями. И смотрелся весьма импозантно: аккуратно постриженная бородка, причесочка с благородной сединой, волосок к волоску. Да, преуспевающий художник.

Похоже, он всегда тщательно работал над своим визуальным образом.

Невзирая на то что ночью лишился брата.

– Павел Сергеевич, здравствуйте, – сказал он мне. – Могу я на правах старшего называть вас Пашей?

– Как вам будет удобно.

– О вас поступают хорошие отзывы.

– От вашего сына?

– Гм, гм, и не только… И поэтому я решил вас, как это называется? Нанять. Да, нанять, чтобы вы разобрались в смерти моего родного и горячо любимого брата Павлика.

– Но у меня уже есть клиент. Ваш сын.

– Но он вас, как я знаю, нанимал для другого. Для того, чтобы как бы чего не вышло. И вот – вышло. Вины вашей в этом, конечно, нет. Вы не успели… Но те договорные отношения с моим сыном можно считать исчерпанными. И теперь я хочу воспользоваться вашими услугами. Мне надо понять, было ли случившееся самоубийством. И если да, то что стало его причиной. А если вдруг мой брат пал от зловредной и злонамеренной руки, тогда кто это сделал. К тому же у вас, как мне сказали, добрые отношения со следователем, ведущим дело. Не правда ли?.. – он выждал паузу – я молчал, ничего, как говорится, не подтверждая, но и не опровергая. – Могу я узнать ваши стандартные условия?

Я назвал.

– Я заплачу вам в полтора раза больше!

– Очень щедро.

– Тогда приступайте!

– Пожалуйста. И для начала я опрошу вас. Итак, кому может быть выгодна смерть вашего брата?

– В смысле?

– Грубо говоря, кто его наследники?

– Ммм… Я не знаю. А кто по правилам?

– Он был женат?

– С женой он в разводе. Давно. С юности. Еще с начала девяностых годов. И более не женился.

– Дети?

– Кажется, у него их не было и нет.

– Кажется?

– Да, жили они с супругой очень нехорошо, ругались… Расстались очень плохо и никаких больше отношений не поддерживали. Кажется, она умерла… А впрочем, точно не знаю… Брат больше не женился… Он вел довольно рассеянный образ жизни… Поэтому, если вы спрашиваете о детях, отвечаю: все может быть. И дети тоже.

Но я ничего о них не знаю. Брат ни о ком никогда не говорил, никому не помогал.

– Может, он завещание написал?

– Я об этом тоже ничего не ведаю.

– Значит, по закону наследниками являются его родители. Мать Антонина Николаевна. И отец. А что с вашим отцом?

– Насколько я знаю – как нам рассказывала мама, – он погиб, утонул. Давно.

– Тело нашли? Где похоронен?

– По-моему, вы слишком глубоко копаете. Его не стало еще в конце семидесятых.

– Ладно. А что насчет недоброжелателей?

– Брат был чиновник… Высокого ранга… Поэтому, наверное, недоброжелателей и даже врагов у него хватало…

– А кого из них знаете лично вы?

– Я? Хм. Ну, вот, к примеру. Наш сосед. Тимофей Одинцов.

– Сосед? Вот как?

– Но он давно в бегах. Скрывается за границей. Уже много лет, больше пяти – точно. Тут у нас осталась только его, что называется, соломенная вдова – Елена Сергеевна. Кстати, давеча она как раз была здесь, в особняке, в гостях.

– Тогда расскажите о ней, пожалуйста.

– Извольте.

* * *

Одинцовы купили дачу, находящуюся забор в забор с кирсановской, еще когда был жив дед, академик архитектуры Николай Петрович Кирсанов-старший. Дача принадлежала раньше гроссмейстеру Бланку. Гроссмейстер умер, сын его эмигрировал в Америку, в девяносто третьем вслед за ним отправилась и вдова шахматиста. Дачу она продала Тимофею Евгеньевичу Одинцову – выскочке и нуворишу (по мнению деда). Одинцов почти сразу развернул на участке грандиозную стройку. Был он юрким, общительным и веселым. Приходил к Кирсановым знакомиться. Дед, которого страшно нервировал строительный шум с соседского участка, не смолкавший даже и ночью, принял Одинцова холодно.

Зато когда деда не стало (а на соседском участке вырос хай-тековский особняк с окнами в пол, нелепый с точки зрения архитектуры, зато с зимним садом и бассейном), Одинцовы и Кирсановы подружились. Особенно в дружбе преуспел Павел Петрович, у которого с новым хозяином сразу нашлись деловые интересы. Однажды он даже отдыхал на одинцовской яхте, барражировавшей в Средиземном море.

В нулевые годы Одинцов занялся строительным бизнесом. Одним из его проектов было строительство многоэтажного жилого квартала близ деревеньки Матвеевки все на том же престижном Рублево-Успенском направлении. Он даже ходил по этому поводу консультироваться у властительного соседа, Павла Петровича, и тот заверил его, что никаких проблем не будет.

Одинцов приобрел земельный участок, заказал проект. Однако по закону требовалось пройти так называемые общественные слушания, то есть получить одобрение стройки у проживавшего рядом народонаселения. Обычно о подобных слушаниях, как и о самих проектах застройки, никого не извещали. На собраниях, куда привозили заранее заряженных двух-трех алкоголиков из местных, втихаря штамповалось одобрение. А когда начинали урчать бульдозеры и махать крыльями строительные краны, и жители спохватывались – их отшивали: где ж вы раньше-то были? Уже поздно, ваши же представители новострой одобрили!

Но в тот раз келейно решить не получилось. О стройке откуда-то прознали ушлые местные депутаты. Начали мутить, возбуждать народ. В итоге на слушанья в маленьком физкультурном зале местной школы собралась толпа в сотни человек. Набили весь зал, холл школы, еще и во дворе толпились, куда была выведена прямая трансляция. Пришли с плакатами: «Долой!», «Нет стройке!» и прочими. Кто-то подогнал журналистов да с телевидения. В СМИ появилось несколько репортажей. Ситуация вознеслась до губернатора области. И тот личной властной рукой стройку зарубил.

Не совсем напрочь, но семнадцатиэтажные типовые дома заменил четырехэтажками. Жителям Матвейки пообещали канализацию и бесплатные абонементы в строящийся в жилом квартале спортивный комплекс. Пришлось переделывать проект, ставить новостройки вплотную друг к другу, чтобы хоть как-то компенсировать потери в этажности. И все равно Одинцов лишился едва ли не половины запланированной прибыли.

Павел Петрович после этого волновался: вдруг сосед к нему придет с предъявой? Видит бог, вины его в том, что народонаселение возбухло, не было. Однако и за гораздо меньшие оплошности людей в нынешние времена заказывали и убивали. Однако Тимофей Одинцов оставался по отношению к Кирсанову прежним – ласковым и веселым.

Павел Петрович объяснял это для себя умягчающим влиянием супруги Одинцова, Елены Сергеевны. Спокойная, выдержанная, не по годам мудрая (она была младше Тимофея лет на десять), дама всегда облагораживала порывистый до сумбурности характер Тимофея.

Однако неполная, далекая от ожидаемой и незапланированно половинчатая удача Одинцова с кварталом в Матвейках стала, как впоследствии оказалось, только первой в череде его неприятностей. Долгое время он конкурировал на девелоперском рынке со своим заклятым соперником, главой некоего «Треста СМУ-17» Игорем Корнильевичем Жолобовым. И все свои неприятности – в том числе, кстати, и с Матвейками – списывал на козни Жолобова. И вот на Одинцова вдруг завели уголовное дело, да по целому букету статей: там и взятки, и уклонение от налогов, и чуть ли даже не рабовладение. Хитрый Одинцов (и тут ему Павел Петрович слегка помог) вышел на руководителя следственной бригады по своему делу, следователя по особо важным делам З***. Им устроили встречу в ресторане, и Одинцов без обиняков предложил: за прекращение моего уголовного дела плачу один миллион долларов США. Неизвестно, сработала ли магия круглых цифр, но следователь по особым делам, ранее кичившийся своей неподкупностью, дрогнул. И согласился. А в момент передачи ему пресловутого миллиона был повязан безпекой и фобосами[9].

Казалось, Одинцов мог торжествовать – но он не удовлетворился локальной победой и решил одним махом покончить и со своим ненавистным недругом Жолобовым. Он заказал его убийство. Однако то ли с самого начала исполнитель работал под контролем спецслужб, то ли по ходу перекинулся на сторону добра и донес – но он не только не исполнил заказ, но и дал показания против кирсановского соседа. Вдобавок прежнее дело против Тимофея Одинцова, невзирая даже на задержание бывшего главы следственной бригады, слегка забуксовав, все равно закрутилось.

Короче, в один прекрасный день (а случилось это уже лет семь назад) Тимофей Одинцов отъехал за границу и больше в страну не возвращался. Где он, что с ним, объявлен ли в розыск и скрывается или просто живет в свое удовольствие, – об этом даже соседи по даче, Кирсановы, не ведали.

Елена Сергеевна продолжала жить в своем доме в Хаупе на положении соломенной вдовы. Впрочем, раза два в год она выезжала за рубеж. Где была, что делала, встречалась ли с Тимофеем – об этом не распространялась, но возвращалась довольная, веселая, счастливая.

У Кирсановых она на правах ближайшей соседки продолжала бывать. Несколько раз Павел Петрович выводил ее в свет – на мероприятия, на которых неприлично появляться в одиночестве. И она, и он на вопросы, порой не задаваемые, но подразумеваемые, отвечали: «Нас связывают чисто дружеские отношения». Но как обстояли дела на самом деле и был ли между ними роман, не знал даже брат, Николай Петрович.

* * *

После этого рассказа я мысленно расширил свой список подозреваемых еще на одного человека:

12. Елена Сергеевна Одинцова, точный возраст неизвестен, на вид, если присмотреться, около сорока, не работает, ведет рассеянный образ жизни. Видимо, содержит ее муж, который пребывает в бегах, за границей.

Мой новый заказчик рассказал также о других персонажах и о том, что происходило в усадьбе в последние дни. Что интересно, ни о какой дуэли между братом и молодым Базаровым он не знал и выдал мне официальную версию: неосторожное обращение с оружием.

– Расскажите мне о прошедшем вечере и ночи.

– Ничего странного, ничего настораживающего. Вечером мы все собрались за обеденным столом в большой гостиной. Как шутили между собой брат и Аркадий, устроили некое пре-пати…

– Участвовали все гости?

– Да-да, абсолютно все, с обеих половин дома. С нашей – моя подруга Фенечка, я, Аркадий с Евгением, моя мамаша со своим бойфрендом… – последний термин Николай Петрович произнес крайне скептически. – Плюс со своей половины пришел Павел Петрович и его гости: моя бывшая, – лицо Кирсанова исказилось брезгливой и неприязненной гримаской, – и ее хахель. Плюс заглянула на огонек соседка Елена Сергеевна. По-моему, она явно неровно дышит к нашему гостю Евгению, потому и зашла.

– А прислуга?

– Да-да! Конечно! Прислуживали оба. И Нина, большей частью, и Глеб. Ну, и моя Фенечка на правах хозяйки иногда им помогала и руководила процессом.

– А как вели себя Евгений и Павел Петрович? Опять вздорили?

– Нет-нет. Как бы игнорировали друг друга. Не замечали.

– Когда закончился ужин?

– Разошлись по комнатам около двенадцати.

– А ночью? Вы что-нибудь слышали? Видели?

– Вы знаете, я спал очень хорошо. Наверное, выпил лишнего. Во всяком случае, дрых сном праведника. Даже не слышал, просыпался ли Сашенька, плакал ли.

– А ваш сыночек обычно беспокоит вас ночью?

– Ребенок, что вы хотите! Конечно, бывает! Однако Фенечка его, как правило, по ночам берет на себя. Бережет меня и мой покой.

– Покажите мне вашу спальню.

Его лицо исказило неудовольствие.

– Фенечка очень не любит, когда в ней бывают посторонние.

– Произошло убийство, – внушительно произнес я. – Вашего родного брата.

– Хорошо, пойдемте.

Он распахнул передо мной дверь в противоположном конце кабинета. Она вела непосредственно в спальню. Там было не убрано, перебутырено. Стояла детская кроватка с подвешенным мобилем, на полу валялись игрушки.

Одна полуоткрытая дверь оттуда вела в ванную, другая – в гардеробную. Впрочем, и третья дверь в спальне имелась – ведущая непосредственно в коридор.

– Извините, беспорядок. Ребенок все-таки.

– Вы с Фенечкой не женаты?

– Пока нет. Но собираемся. И ребенок, говорю для справки, мой. Я его записал как своего сына.

– А где они сейчас?

– Обедают. Или гуляют. Знаете, – он криво усмехнулся, – как говорится, война войной, а обед по расписанию. Что сделаешь, ребенок.

– Конечно-конечно… Что ж, будем считать, вы меня наняли. Я начинаю расследование.

* * *

В глубокой задумчивости вышел я от Кирсанова.

Пока, по первой прикидке, несомненным выгодоприобретателем от смерти Павла Петровича являлась мать обоих братьев Антонина Николаевна.

Значит, родная мамаша специально прилетела из Америки, чтоб замочить сыночка? Очень это выглядит странно, в духе мексиканских сериалов. Однако маячил рядом и мутный молодой (относительно ее самой) сожитель Мигель.

Плюс надо не забывать о неприязненных отношениях покойного с Базаровым.

И иметь в виду возможную месть со стороны Одинцовой.

А ведь могли вдруг выпрыгнуть и другие выгодоприобретатели: загадочно утонувший (бог знает когда) отец. И внебрачные дети покойного, о которых пока нет никаких известий.

Нет, мне явно следовало накопить побольше информации.

И плясать не от характеров или мотивов.

А от улик.

Вот, к примеру. Предсмертная записка Кирсанова-старшего. Аркадий показал, что дядя вместе с Базаровым написали аналогичные перед дуэлью. И отдали слуге Глебу. Не она ли вдруг оказалась на тумбочке у кровати убитого?

И для начала мне, верно, следовало опросить слуг.

Как говорится, самый вероятный убийца – дворецкий.

* * *

В домике для прислуги, расположенном над гаражом, полстраны сочли бы за счастье пожить: две спальни, большая гостиная, кухня, все удобства. Но немедленно после роскошного барского особняка Кирсановых он производил тусклое впечатление. Низкие потолки (по сравнению с теми, четырехметровыми), теснота, тряпочки, ношеная одежда на вешалке.

И еще там непрерывно гундел телевизор. За пять часов хождений по разным комнатам и коридорам Кирсановых я этого прибора не то чтобы не видел включенным – не заметил вовсе. А тут, чувствовалось, на экран, в общем, и не смотрят, но и не выключают – просто он создает необходимый и привычный фон.

Воистину: те, кто читает книги, будут управлять теми, кто смотрит телевизор.

А зомбоящик гнусавил что-то, для меня давно забытое: Украина, Трамп, Америка, Порошенко, Сирия… Сам я, скромно признаюсь, ТВ не смотрю, разве только футбол, и последний раз слышал, как распинается телевизор, пару лет назад, когда ездил в Сольск расследовать дело об убийстве своего горе-клиента Двубратова[10]. Там у алкоголика Степаныча тоже вечно бубнили с голубого экрана. И создавалось впечатление, что телик все два года так и вещал на одной ноте: Киев, Крым, ракетоносцы, НАТО, президент, война, угрозы…

Нина в сарафане жарила на кухне котлеты. Кисти и предплечья ее были в муке. А на обоих обнаженных плечах красовались синяки. Так бывает, когда кто-то с чрезмерной силой их сжимает.

Муж ее Глеб починял в комнате настольную лампочку.

Я попросил его для разговора. Он хмуро осведомился, кто я такой. Я доложился и прибавил:

– В отличие от официального следователя, обвинительного уклона, чтобы невиновного закатать и дело закрыть, у меня нет. Мне деньги платят, чтоб я был объективным. Поэтому советую вам рассказывать мне честно.

Слуга супился, хмурился, глядел в сторону. А я мило улыбнулся:

– Даже если вы вдруг убийца, лучше признайтесь мне. А я вам пару советов дам, как держать себя на следствии и в суде, чтоб меньше срок получить.

Он юмора не понял, зыркнул на меня волком.

– Никого я не вбивав, ясно?!

– Пойдемте, о том и поговорим.

Мы вышли на вольный воздух. День был великолепный. Птицы орали на разные голоса.

У ворот тем временем просигналили. Глеб вытащил из кармана пульт, открыл. Приехала труповозка – за телом Павла Петровича.

Я сказал слуге, что знаю о дуэли. Спросил, куда он дел смертные записки. Он весь насупился, набычился.

– Одну спалив. Ту, что хлопец писав.

Глеб старательно изъяснялся по-украински, и это было странно для человека, который, как говорят, лет пять проживал в Подмосковье.

– А второе письмо? То, что писал убитый, Павел Петрович?

– Тому е пацану и видав. Евгению.

– Зачем?!

– Пьяный був.

– Когда выдал?

– Вчора ввечери.

– Как это было?

– Пришов к ниму писли вечери. Ну, после ужина. В кимнату на третий поверх.

– Куда?!

– Ну, в комнату на третий этаж… И предсмертний той лист ему, Евгению, видав.

– Но зачем, зачем?

– Хотив, чтоб вин убив его.

– «Он убил его»? – перевел я для себя. – Кто кого?

– Пацан. Евгений Базаров. Чтоб убив Павла Петровича.

– Но почему?!!

Но тут, как я ни приступал с расспросами, Глеб только хмурился, щурился, бычился, вздыхал – но молчал.

Из барского дома, высоко стоящего на горе, тем временем вынесли носилки, погрузили тело в труповозку.

Автомобиль снова вернулся к нам, и Глеб снова открыл-закрыл перед ним ворота.

Не добившись толку, я сказал:

– Я с женой вашей поговорить хочу.

Он ревниво сверкнул глазом:

– Для чого?

– Я убийство расследую, – пришлось напомнить ему внушительно.

Я снова поднялся в гостевой домик. По нему разливался восхитительный аромат жареных котлет. Они поспевали, брызгались, румянились на плите.

Нина Анчипенко – полноватая, красивая смуглянка, кровь с молоком – шуровала у раковины, отмывала кастрюли.

Я сообщил ей вводные: муж ее Глеб подпал под подозрение в убийстве. Он, как сам мне только что сказал, пытался подтолкнуть Евгения Базарова покончить с Кирсановым-старшим, но почему – не говорит.

Женщина выключила воду, вытерла руки, села на табуретку – и заплакала.

А когда отрыдалась, я дал ей платок. И тут она стала рассказывать. Говорила женщина по-русски, чисто, безо всякого суржика. Речь была грамотной, литературной. Но вот содержание…

Нина Анчипенко

Сбежав в Россию от бомбежек и обстрелов на Донбассе, Нина Анчипенко вместе с мужем своим Глебом постарались зацепиться за Москву.

Жить в прислугах у братьев Кирсановых оказалось для них удачей. Квартировали в апартаментах над гаражом, которые младший брат-хозяин стыдливо именовал гостевым домиком, а старший напрямую величал домом для прислуги. Как бы он ни назывался, там имелись все удобства, душ и ванная с горячей водой, телевизор со спутниковой тарелкой и даже вай-фай. А кроме того, две спальни и небольшая гостиная.

Платили братья семейной чете полной мерой, но и работать требовалось будь здоров. Глеб отвечал за всю технику в доме: электрика – лампочки, розетки, прожектора; сантехника – котел, смесители, бачки, унитазы; машины – помыть, заправить, съездить на техосмотр, а иногда и подвезти-отвезти кого-то из братьев. Вдобавок с весны по осень он еще обязанности садовника исполнял: вскопать, подстричь, подрезать. Руки золотые, да весь день напролет в хлопотах.

А на Нине – весь огромный барский дом. Шутка ли, больше тысячи квадратов в общей сложности! Все убрать, пропылесосить, полы вымыть, пыль протереть. Летом и осенью, два раза в год, освежить окна. Иногда для Павла Петровича приготовить что-нибудь, рубашки ему погладить – у Николая Петровича на хозяйстве Фенечка имеется, да она тоже время от времени обращается, особенно теперь, когда у нее сыночек появился: посиди, просит, пока я в Москву смотаюсь. (Правда, за это она и платит дополнительно, а иной раз подарочки дарит.)

А ведь надо еще раз в три месяца в Украину срываться, чтобы визу продлили. Да и домик, брошенный в Харцизске, с окнами, забитыми фанерой, навещать.

Поэтому ни минутки, откровенно говоря, свободной у Нины не было. И еще она понимала, что их с Глебом благополучное подмосковное проживание сильно зависит от прихоти хозяев, поэтому никогда ни братьям, ни Фенечке не перечила, не фордыбачила, все их пожелания старалась выполнять беспрекословно.

И вот однажды в будний день убиралась она на половине Павла Петровича. Думала, честно говоря, что он на службу уехал – но он, оказалось, и не собирался. Мыла полы в малой гостиной – а она работала всегда, как мать еще заповедовала, всеми руками, безо всяких там швабр новомодных, чтобы все, что трешь-моешь, пальцами, ладонями, кистями чувствовать. То, что внаклонку, ее не пугало – она баба сильная, может и покланяться.

И вдруг слышит: кто-то подходит сзади да обнимает ее за бедра – очень крепко. И твердо.

Ахнула, дернулась, – а это Павел Петрович. Тихонько вышел из спальни да подкрался. И весь аж горит. «Не могу, – говорит, – терпеть! Прям мутится у меня в голове все, когда вижу, когда ты вот так, враскоряку стоишь. Пойдем, очень хочу тебя, умираю прямо».

– Ой, да что вы, да перестаньте, – запричитала она, – ведь Глебка дома, я ведь жена ему, а вдруг заметит.

– Ничего, он в саду, у него обыкновения лезть в дом без спросу нету. Идем, я вознагражу тебя.

Что делать! Пошла с ним Нина в хозяйскую спальню, уложил он ее на кровать в ту же позицию, как она полы мыла, и вошел сзади. И как раз в этот момент из окна видно было, как Глеб в саду возится, кустарник перед зимой обрезает – и это лицезрение мужа во время действия особое, видимо, удовольствие Павлу Петровичу придавало.

Он свою нужду справил быстро, с облегчением отпустил ее.

Взял с тумбочки портмоне, протянул ей два красных пятитысячных билета: «На вот, держи».

– За проститутку меня принимаете?

– Нет, это премия тебе – за добросовестную работу да за выполнение дополнительных обязанностей. И давай приходи ко мне на всю ночь.

– Как же я смогу? А Глеб?

– Не волнуйся, я ушлю его.

И верно, на следующий вечер Глеб в домик для прислуги из большого дома возвращается растерянный. «Меня, – говорит, – Павел Петрович в Москву отсылает. Ремонт в городской квартире, на Новинском, начинать. Странно, с чего вдруг решил. Вроде раньше не планировал». Неизвестно, тогда он что-то заподозрил или после догадался, да только синяки, появившиеся у Нины на бедрах, муж в тот вечер, кажется, заметил – Кирсанов-старший крепко пальцами ее сжимал, будто вот-вот отнимут. Она отбоярилась, отговорилась, что о перила ударилась, когда полы мыла.

Увез Кирсанов мужа в Москву.

А тем же вечером пришел к ней тайком в гостевой домик с двумя бутылками вина, бисквитами, шоколадом. «Надо же, – говорит, – ни разу я еще в этом домике не ночевал, да и бывал тут, только когда строили и обставляли. А у тебя здесь уютненько». В тот раз было у нее немного греховного женского счастья, не одна только голая случка: Павел Петрович за ней ухаживал, вина подливал, комплименты говорил.

На следующую ночь он ее к себе в большой дом позвал, браслет золотой подарил. Она его припрятала, чтоб муж не заметил. Потом еще раз такая ночь повторилась, и еще. Павел Петрович ублажал ее, шептал слова ласковые. Она даже, грешным делом, стала думать: а вдруг и впрямь влюбился? Вдруг заставит от Глеба уйти? И женится? Чем она хуже той же Фенечки? Ведь та – такая же точно бесприданница, ни кола ни двора, из подмосковного Кошелкова, а захомутала младшего Кирсанова, художника.

Глеб продолжал возиться на городской квартире с внезапным ремонтом. Названивал Нине, конечно. Да по паре раз в день. Начал подозревать, возможно, что-то.

И Фенечка на Нину стала коситься: что это она на ночь глядя в господский дом шастает? Да и Николай Петрович тоже взялся посматривать – молодая жена, видать, и ему донесла, и его накрутила. Шила-то в мешке не утаишь.

Их беззаконная любовь продолжалось недели три, но однажды произошла катастрофа. Вечером в пятницу Павел Петрович приехал со службы поздно, слегка навеселе. Поставил машину в гараж и сразу к Нине поднялся, с вином, ликером, конфетами. Они возлегли и только с делом покончили – внизу раздался шум. Кто-то приехал, дверь гаража открывает. Время – час ночи. Нина быстро сообразила, растолкала Кирсанова-старшего: «Одевайтесь, бегите, живо!»

Но тот ничего не успел. Так и застал их Глеб: постель распахнута, измята, пахнет любовью. Жена в халатике на голое тело, Павел Петрович с обнаженным торсом, в брюках, босой.

Глеб только проговорил: «Понятненько», дверью грохнул, вышел прочь и спустился в гараж. Нина боялась, что он с собой что-то сделает. А может, с ней? Или с ним? Однако Глебушка в ближайшее время не появился и ничего не предпринял, и Кирсанов спокойно, безо всяких помех, оделся и ушел в свой барский дом.

Глеб вернулся под утро, пьяный вдрызг. Избил Нину. Она не защищалась и не сопротивлялась особенно – чувствовала свою вину.

Следующим днем – как раз была суббота, неприсутственный день – их обоих, Нину и Глеба, призвал Павел Петрович. Усадил в малой гостиной, в своем крыле, на первом этаже, налил по рюмке.

У нее все тело болело после побоев мужа, но он, сволочь, бил по-милицейски, не по лицу, и старался не оставлять следов. Поэтому Павел Петрович ничего не заметил и заступаться за нее не стал.

Кирсанов-старший предложил выпить мировую и произнес речь.

Так, мол, и так, сказал, я сожалею о случившемся между нами недоразумении. (Именно так и выразился: «недоразумении».) Чтобы загладить его, я готов предложить вам обоим щедрую компенсацию. И шварк на стол «котлету» – пять тысяч долларов.

– Я надеюсь, – говорит, – это поможет вам надежно забыть о том, что произошло. Что же касается вашей дальнейшей работы в усадьбе – я вас не гоню. Со своей стороны заверяю, что ничего подобного, что мы с Ниной себе позволили, больше не повторится. Я буду по отношению к вам обоим вести себя исключительно корректно. Если вы сочтете возможным, буду рад, если оба останетесь в усадьбе. С ответом не спешите, обдумайте все, и я буду ждать вас завтра.

Вечером Глебушка опять Нину побил, и опять так, чтобы людям незаметно было, а потом сказал: куда мы сейчас пойдем? Где приют искать будем? Остаемся!

И они остались.

Павел Петрович больше к ней не приставал – как отрезало. Глеб иногда поколачивал. А недели через две сказал, подшофе: эх, мало мы за твой позор со старикана получили. Надо еще взять.

Она усмехнулась: «Пойдешь просить?»

– Ты пойдешь! Скажешь, беременна. Скажешь – от него. Потребуешь денег на аборт.

– Да? А если он скажет рожать для него ребеночка?

– Поговори у меня еще! Проститутка, шалава, мразь! – и опять с кулаками.

Делать нечего, пошла Нина к Павлу Петровичу просить еще денег. Сказала, пряча глаза, что забеременела. Что чувствует – от Кирсанова зале-тела, да и с Глебкой у нее в те дни ничего не было.

Хозяин усмехнулся: «Глеб тебя прислал?»

– Почему? – смутилась. – Я сама.

– Да ты б сама такого постыдилась. Ладно. Но это уж последний раз. Больше не приходи.

Достал из сейфа доллары, отсчитал три тысячи, а потом обнял ее, прошептал:

– Раз тебя муж не жалеет, на позор отправляет, так пусть и он этот позор изопьет по полной. – И снова отвел в спальню, уложил ничком на кровать и довольно грубо взял сзади – как в самый первый раз, поглядывая на сад за окном, в котором опять копошился Глеб.

После этого она очень, очень хотела уйти от Кирсановых. Прямо-таки умоляла Глебушку: давай уедем! Но он – нет. Останемся здесь.

И продолжал служить.

Она даже думала: может, он что-то задумал?

Может, вынашивает планы мести?

* * *

Когда Нина закончила, добавила, совершенно убежденно:

– Так что мотив убить у Глеба моего, может, и был. И ненавидел он Павла Петровича, наверное. И парня этого, Базарова, он, может, спьяну на убийство толкал. Да только сам не убивал. Я Глебушку хорошо знаю. Поверьте, не трогал он Павла Петровича. Он против сильного никогда не пойдет.

«А против слабого?» – захотелось спросить мне, глядя на синяки на ее плечах, – однако я не стал углубляться в тему семейного насилия.

Во время повествования Нины я слышал, как муж ее тоже поднялся наверх из гаража и засел в соседней комнате. Почти наверняка он слышал то, что она повествует мне, – но не вмешался, зашухарился. Страдал, наверное, молча? Копил свою ревность?

Я знал подобный типаж и подобные семьи. Очень токсичные для самих себя, они черпают сок для своего существования в негативе. Тщательно раздуваемая ревность питает их болезненную любовь и тягу друг к другу.

Иногда подобный союз оканчивается трагически. Ревнивец убивает предмет своей страсти. Но обычно, насколько я знаю, он вредит, как правило, своей половине. Крайне редко случается, когда его карающая, так сказать, длань падает на соперника.

Хотя – всяко бывает. И показания прислуги требовалось проверить.

Я отправился в комнату Евгения.

По пути, на первом этаже барского особняка, в кухне-столовой того крыла, где жил Николай Петрович, я обнаружил приятеля своего Юрца.

Он, завидев меня, высказался в том смысле, что хорошо бы нам (употребив множественное местоимение) по горячим следам убийство раскрыть. Я спросил его, уверен ли он, что случилось убийство, и он как раз пояснил мне, что полной уверенности нет, но есть ощущение.

– А во сколько наступила смерть?

– По температуре тела судя, около четырех утра. Плюс-минус час. Экспертиза должна точно указать. И ответить точно, убийство то было или суицид.

– А быстро экспертизу сделают?

– Что, хочешь ускорить?

– Не помешало бы.

– Тогда простимулировать экспертов надо.

– Я поговорю с заказчиком насчет дополнительного финансирования.

Юрка как раз собирался допросить накоротке матерь убитого, Антонину Николаевну. Я сказал, в свою очередь, что иду к Евгению. Мы договорились поделиться результатами.

Евгений Базаров обретался в комнате для гостей, на третьем этаже. Стандартный набор удобств, но ничего выдающегося-роскошного (как выглядели покои хозяина этажом ниже). Похоже на гостиницу три звезды. Кровать, стол. На столе – ноутбук и книги, все научные, с трудновыговариваемыми названиями. Индивидуальность временного хозяина пока не успела пропитать это жилье.

Евгений встретил меня в шортах и футболке, с повязкой на правой руке. Очень весь бородатый, волосатый, с татушкой на плече.

– Давно вы здесь гостите?

– Как из Англии вернулся. Недели две.

Я спросил его о взаимоотношениях с покойным.

– Плохие, – не стал скрывать он.

– Я вот не могу понять. Вас здесь, в доме, что держало? Раз с хозяином случились такие контры?

– Пригласил-то меня не Павел Петрович, а Аркадий.

– И все равно, другой после того, что случилось, хлопнул бы дверью да съехал. А вы тут присосались.

Я намеренно провоцировал его. Человек, выведенный из себя, всегда готов ляпнуть лишнее.

Он глянул исподлобья.

– Вы сами знаете. – Я показал пальцами: «Пиф-паф».

– Вам уже донесли.

– Да, и мне очень странно, что вы до сих пор здесь сидите.

– Дознаватель – они ведь дело открыли – просил меня никуда не выезжать. Не то чтобы подписку брал, просто убеждал быть в доступе.

По глазам я видел, что дело не только в этом. Что-то еще его тут держало. Возможно, Фенечка? Или вчерашняя гостья, Елена Сергеевна?

– Ладно. А что вы делали вчера ночью? После ужина?

– А что делают по ночам добрые люди? Спал.

– Всю ночь без просыпа? И не поднимались?

– Никак нет. То есть так точно, не подымался.

– И глаз не открывали? Не видели, не слышали ничего?

– Да нет же. Что-то прямо род летаргии напал.

– Скажите, а ведь вы перед дуэлью с Павлом Петровичем предсмертные записки писали?

– Было дело.

– А где та, что написана его рукой?

– Так вы и про это знаете?! Глеб сам себя заложил, да?

– Типа того.

– Да, он вчера как раз ко мне приходил. После ужина. Пьяный. Нес всякую ахинею. Что я должен «вбити» Павла Петровича. И даже ту записку, что Кирсанов написал, мне оставил. Хоть я и против был. В общем, я его выгнал. А записку он все-таки тут бросил.

– И где же она?

– Сейчас.

Он залез в прикроватную тумбочку. Лицо его вдруг побледнело. Он пошарил в ней.

– Ничего не понимаю. Записки нет.

Молодой человек бросился к столу. Поискал среди книг. Потрусил каждую. Глянул и на книжной полке. Потом залез под кровать.

Наконец поднялся – красный, смущенный. Набросился на меня:

– Да вы понимаете, что я на дуэли с ним дважды в воздух стрелял?! Совершенно не нужно мне после этого было тайком Кирсанова убивать!

– Допустим, я вам верю. Но смотрите, что получается. В двенадцать ночи вам Глеб сюда это письмо приносит. А к утру оно оказывается рядом с постелью убитого. Само перелетело? Или вы отнесли? Или кто-то другой-третий?

И тут – бывают же такие счастливые совпадения! Редко, но бывают. У меня блямкнула эсэмэска. Я достал телефон, скосил глаза:

Мать гврт: нчью из кмнт Евг выход жнщн. Кли его.

Я понял, что Пшеничный писал мне тайком, вслепую, не прерывая допроса. Впрочем, расшифровать можно было без труда: Мать говорит: ночью из комнаты Евгения выходила женщина. И приписка: Коли его!

Понятно, Базаров врет. Возможно, из благородных побуждений. Как, типа, истинный джентльмен и мужчина.

Я напомнил ему, что я частный сыщик и моя основная задача – ничем не навредить людям. Кроме преступника, разумеется. И добавил:

– Обещаю, сохраню все, что вы тут вчера творили, в тайне. Если только это не убийство. Поэтому прошу вас, скажите, кто еще, кроме Глеба, приходил к вам этой ночью. Фенечка?

– Фенечка? – вылупился на меня он. – Ну, нет. Как я могу так поступить с хозяином дома!

– Значит, его мать? Сорок первого года рождения?

Он кисло усмехнулся моему солдафонскому юмору.

– Вы обещаете, что не будете эту даму впутывать?

– Если она не убийца.

– У меня ночью здесь была Елена Сергеевна.

– Соседка?

– Да. Одинцова. Мы сговорились еще вечером, во время ужина. Потом ко мне явился этот Глеб со своей бумагой. Я не чаял, как его поскорее выставить, поэтому и согласился взять записку, лишь бы отделаться от него побыстрее. Ну, а после пришла она.

– И долго она пробыла у вас? Во сколько ушла?

– Если честно, не знаю когда. Заснул.

– Как-то не по-молодому. Не впечатлила?

– Давайте вы свои мужланские намеки оставите при себе.

– Почему? В контексте убийства той же ночью все важно. И сколько раз, и в каком помещении дело было, и спал ли, когда ушла.

– А что значит – в каком помещении?

– Ну, у вас тут и ванная есть. Да и погода хорошая, можно траву-мураву измять.

– Нет, ничего мы не мяли. А про Елену Сергеевну – да, приходила. В половине первого ночи, по-моему. Когда ушла – не знаю. Взяла ли записку – тоже не ведаю.

– Но раз вы заснули, значит, дверь за ней не заперли.

– Да, не запер. Но я и вообще никогда тут не запираюсь.

* * *

Что ж! Настала пора навестить Одинцову.

Я позвонил Аркадию и обратился к нему за помощью.

Мы встретились с молодым человеком на крыльце.

Прогулялись, и он указал мне на неприметную калитку в боковом заборе. Нажал на кнопку замка – тот щелкнул и отворился.

– А со стороны Одинцовой – такая же система? Можно войти безо всякого ключа?

– Там кодовый замок и простой код – две семерки. Все его знают.

Я ступил на участок «соломенной вдовы» Елены Сергеевны.

Дом здесь тоже стоял на пригорке. Решен он был совсем в ином стиле, чем у Кирсановых. У тех – барская усадьба. Тут – модерн и хай-тек: квадратные окна-иллюминаторы во весь первый этаж, угловатые базальтовые столбы навеса. А перед самым домом, на уровне чуть ниже, – огромный бассейн с изумрудной водой, в длину такой же, как дом. И пара шезлонгов у кромки воды, тоже в стиле хай-тек.

И на одном из них раскинулась роскошная женщина лет на вид тридцати пяти, в одних трусиках и темных очках. Она лениво листала глянцевый журнал. Тело ее свидетельствовало о тщательном, ни на день не прекращающемся и многомиллионном уходе: груди торчком, живот без примеси жира, бедра без капли целлюлита. Глядя на то, как я приближаюсь, она улыбнулась и выпятила грудь. Красавица явно хотела меня смутить – но я и не такое видывал.

– Вы кто? – спросила она, тем временем нашаривая верхнюю половину купальника и без тени стеснения, не спеша, надевая и застегивая ее.

Я представился.

– Зачем вы здесь?

– Можно это я вас кое о чем спрошу?

– Вопросы здесь задаю я, да? Школу милиции заканчивали, да?

– Где вы были вчера вечером?

– У соседей была. У Кирсановых. А что?

– Когда вернулись в дом?

– Часов в двенадцать. В начале первого.

– А какие отношения вас с ними связывают?

– Дружеские, соседские.

– А с Павлом Петровичем Кирсановым вы в интимной связи состояли?

– Ну, вы и спрашиваете! Я, между прочим, замужняя женщина. И по какому поводу допрос?

– Ваш любовник, Павел Петрович Кирсанов, мертв.

Мне была интересна ее реакция.

– Боже мой, – выдавила она, и я так и не понял, была ли весть о случившемся для нее внове. – Ф-фу, вы меня напугали. Садитесь, – она указала на соседний шезлонг. – Хотите что-нибудь выпить?

– Воды без газа, не холодной, безо льда.

Одинцова нажала на кнопку лежавшей рядом рации и повторила мое распоряжение в нее.

Через минуту к нам подбежала то ли тайка, то ли филиппинка со стаканом. Я взял его и протянул Елене Сергеевне.

– Зачем мне?

– Потому что разговор пойдет о неприятных для вас вещах. Вы, чего доброго, начнете врать – а ложь, как известно, сушит полость рта. Язык начинает скрестись о внутреннюю поверхность щек, сохнут губы.

– Лучше скажите, что случилось с Павлом.

– Пока не ясно. Как вы с ним вчера расстались?

– Как все. После ужина. Он пожелал всем спокойной ночи и пошел к себе.

– Давайте чуть подробнее. Итак, вы вчера у Кирсановых ужинали. Ужин закончился. И – что? Кто первый встал из-за стола? Кто за ним? Вспомните поподробнее.

– Первой вроде Фенечка ушла. Раньше всех. Еще часов в одиннадцать. Сослалась на ребенка. Ну, мы еще немного посидели – и отправились восвояси.

– Что, прямо все одновременно?

– Ну, нет. Первым вроде Евгений ушел… Потом, спустя какое-то время, Николай Петрович…

– А слуги?

– Они все рядом крутились… Подавали, убирали… Хотя нет – потом Глеб ушел, Нина одна осталась. А вы что, меня в чем-то подозреваете?

– А Павел Петрович сидел до последнего?

– Ну да, он один из последних ушел.

– Может, он вас дожидался?

– С чего бы?

– Так ведь вы же с ним в интимной связи состояли.

– Вот давайте не будем про мои интимные связи! И очень даже глупо с вашей стороны, да и с его, предполагать, что между нами вчера что-то могло быть.

– А может, Кирсанов вас не для этого вчера выпасал…

– А для чего?

– А для того, чтобы понять, куда вы после ужина пойдете.

– Глупости вы несете!

– А! Покраснели! Конечно, Павла Петровича заело ретивое. Как же это вы вдруг – раз, и в постели его главного недруга окажетесь!

– Это кого же?

– Гостя Кирсановых. Базарова Евгения. Вы что, не заметили, что они с Павлом Петровичем враги? Говорят, они даже стрелялись. Уж не из-за вас ли?

– Ерунду вы какую говорите!

– Ерунду, не ерунду, а только я доподлинно знаю, что вы далеко не сразу после ужина у Кирсановых вернулись в свой особняк. Где вы были? У кого в комнате?

Дама медлила и злилась. А я продолжал:

– Потому что если вы были не у Евгения, то тогда у Павла Петровича. А если у Павла Петровича, значит, я вправе спросить о его последних минутах. И о том, что он сказал перед смертью.

– Не была я ни у какого Павла Петровича!

– Роскошно. Значит, у Евгения.

Она по-прежнему молчала, зло закусив губу.

Я напомнил, что расследую убийство, и что я не официальный сыщик, и мне совершенно неинтересно ее нескромное поведение, и я буду молчать, как рыба об лед.

– Вы ж понимаете, никаких документальных свидетельств у меня нет, а моему бла-бла-бла все равно никто не поверит, включая вашего мужа. Никакой записывающей аппаратуры при мне тоже нет, – я достал свой телефон, выключил и вытащил батарейку.

– А ты разденься, – дразняще молвила она.

– Ради бога, – я расстегнул рубашку, распахнул, обнажив свой довольно мускулистый торс с кубиками и потянулся к молнии на брюках.

– Ладно, хватит стриптиза! Ну да! Я ушла от этого вашего Евгения около трех часов ночи. Этот тип сразу после задрых, как колода. Ловить там мне было больше нечего.

– Около трех. А точнее?

– На часы не смотрела. Но уже светало. Впрочем, нынче ведь и не темнеет толком. Вряд ли в такое время года какую бы то ни было тайну сокроешь под покровом ночи.

– А вы, извините за подробности, прямо в его комнате предавались любви? Никуда не выходили?

– Вы эротоман?

– Я в интересах расследования спрашиваю.

– Ах, вот как… – протянула она насмешливо. – Тогда, в интересах расследования, сообщаю: Евгений зачем-то затащил меня в свою ванную. Не знаю, что у него за водяные фантазии. А после того как мы перебазировались на кровать, мгновенно и захрапел.

– Зачем вы, уходя от Базарова, прихватили с собой предсмертную записку Кирсанова?

Она вытаращилась.

– Что-что, простите? – Удивление ее выглядело искренним.

Я пояснил.

– Ну, нет. Даже и не придумывайте. Ни о какой записке я знать не знала, видеть ее не видывала.

Мне показалось, что она искренна.

– Сколько вы времени, на круг, провели у Базарова?

– Хочу все знать, да? «А из зала нам кричат, давай подробности»?[11] – улыбнулась она.

– Рассмотрели его комнату? Пока он спал?

– Облокотилась мне его комната! – огрызнулась она. – Когда он задрых, ушла, да и вся недолга. Лучше ты мне, сыщик, вот что скажи: ты мертвого Кирсанова видел? – она, готовая жадно впитывать, подалась ко мне. – Какой он был – мертвый?

– А вы уже забыли, какой он был мертвый? – спровоцировал я ее.

– Ты меня, мусор, на понт не бери. Так, что ли, ваши друзья-уголовнички изъясняются? Скажи, он перед смертью – страдал?

– Не похоже. Есть вероятность, что даже умер, не просыпаясь, во сне.

– Ладно, мне-то все равно. А вот муж мой, Одинцов, будет очень рад, что Кирсанов кони двинул. И расстроится, что тихо-мирно отошел, во сне.

– Очень он ему насолил?

– А скажи, кому нынешние чиновники, крапивное семя, не насолили? Ладно, сыщик. Жарко. Я купаться. Прыгнешь со мной?

– Не время сейчас, не место, – процитировал я старый анекдот.

Она встала, красивая и опасная, потянулась и эффектно, рыбкой, нырнула в бассейн. Лихо кролем понеслась от одного дальнего бортика к другому.

Больше она мне вряд ли что-то расскажет.

Но как же все-таки предсмертная записка Кирсанова совершила свое путешествие из апартаментов Базарова в комнату к Павлу Петровичу? С чьей помощью?

* * *

На крыльце кирсановского крыла дома стояли отец и сын, Николай Петрович и Аркадий. Они о чем-то вполголоса переговаривались. Завидев меня, отпрянули.

– Извините, – обратился ко мне старший, – мы вас так и не разместили. Вы ведь у нас останетесь?

– А вы как хотите? – кивнул я.

– Хотим. Аркадий, проводи, пожалуйста, гостя.

Я достал из своей машины – она так и стояла тут, у крыльца, – дорожный саквояж.

Младший Кирсанов отвел меня на третий этаж особняка.

Сегодня я здесь уже был – когда опрашивал Базарова.

Аркадий указал мне комнату напротив него, через коридор. Отпер ее ключом.

Совершенно стандартное помещение, такое же, как у Базарова. Полутораспальная кровать, тумбочка, стол. В мансардном окне видно небо. Я встал на цыпочки и выглянул в оконце. Оно выходило на задний двор: вековые сосны и тщательно подстриженная лужайка.

В дальнем углу комнаты дверь вела в ванную. Я туда заглянул. Все, как в отеле средней руки: комплект полотенец, набор шампуней-гелей. Сантехника высшего качества, «Виллерой Бош». И душевая кабина не из пластика, а с закаленным стеклом. И солнечный луч, падающий из мансардного окна, явно оживлял обстановку ванной.

– Что-нибудь еще? – стандартно, словно управляющий гостиницы, спросил молодой человек. – Может, вы есть хотите?

– Нет-нет, дело прежде всего.

Я бросил саквояж. Кирсанов-младший вручил мне ключ. Я запер комнату.

В коридор третьего этажа выходили еще три двери. За одной из них, я знал, помещается Базаров.

– А кто еще мои соседи?

– Рядом – бабушка. Антонина Николаевна. Со своим, хм, бойфрендом. А комната наискосок пустует. Иногда, как я знаю, туда Фенечка с малышом поднимается. Чтобы он отцу спать не мешал.

– Понятно. Я тогда загляну, чтоб два раза не подниматься, к вашей бабуле. Она ведь у себя?

– Кажется, да. А вы постучите.

* * *

Антонина Николаевна мне отворила.

Выглядела она совершенно не убитой горем по случаю гибели сына. Может, еще не осознала.

Все семьдесят семь прожитых лет – да с немалыми излишествами! – отражались на ее худом и морщинистом лице. Единственное отличие от среднестатистических российских бабуль – фигурка была по-молодежному подтянута да во рту искрились по-американски ослепительные зубы. И улыбалась женщина по-штатовски часто. На голову, немного криво, был нахлобучен идеальный парик.

Комната бабушки представляла собой как бы зеркальное отражение моей, только несколько больше, и предназначалась она не для одиночки, а для пары. Кровать двуспальная, размера «кинг сайз», и две тумбочки вместо одной у меня.

На одной из них, очевидно, принадлежащей Антонине Николаевне, лежали очки для чтения, пузырьки с лекарствами, коробочка с гомеопатическими пилюлями и мазь для сексуальных утех. Фу.

Я мысленно прикинул, в каком месте дома расположена комната. Да, наши апартаменты соприкасались друг с дружкой ванными комнатами, и я отдал должное задумке архитектора, который таким образом ограждал постояльцев от лишних шумов.

Сожитель старой дамы, Мигель, лежал навзничь на кровати и увлеченно изучал что-то в ноутбуке. Он мой приход проигнорировал, будто не заметил.

– Мигелюшка, – искательно сказала карга по-русски, – будь любезен, оставь нас ненадолго. – А потом повторила то же самое по-английски.

Латинос вскочил с кровати, дежурно улыбнулся мне, пробормотал что-то среднее между «найс ту мит ю» и «год дэмм» и проворно убежал.

– Присаживайтесь, – звучно сказала дама. – Я знаю, кто вы.

– Да, и хотел бы с вами поговорить.

– Вэлкам, как говорят на моей новой родине.

– Вы гражданка США?

– С недавних пор. Так что берегитесь: если будете меня обижать, Америка пошлет к вашим берегам авианосец.

Она расхохоталась, обнажая все свои великолепные коронки.

– С чего вы вдруг сейчас вернулись на Родину? Да неожиданно, как мне сказали.

– Как же, как же! У моего сынули – юбилей. Да какой! Пятьдесят лет. Вы знаете, что по правилам юбилей – это только пятидесятилетие? Не шестидесятилетие, ни тем более какое-нибудь тридцатипятилетие юбилеем не является!

– И как раз немедленно после вашего приезда Павла Петровича убили.

– Убили? – она нахмурилась. – Это установленный факт? Ведь говорили – самоубийство?

– Но посудите сами: преуспевающий чиновник в день собственного, как вы говорите, единственного в жизни юбилея – кончает с собой. Разве не нонсенс?

– Одно могу сказать. Жизнь – сложная штука.

– Значит, вы прибыли в Россию только ради дня рождения старшего сына?

– Были и другие резоны. Хочу Мигелюшке мою прародину показать. Вдобавок кое-какие формальные дела. В собесе, к примеру. От российского гражданства я ведь не отказываюсь. Мне Россия и пенсион какой-никакой платит. Очень мило со стороны нашего государства. Хоть шерсти клок.

– Вы ведь получаетесь единственная наследница покойного?

– А что, такие у вас законы? Я и не знала. В самом деле? Но я думаю, даже если так, то поделюсь с Николенькой и Аркашей. Впрочем, как бог даст.

– А отец Павла Петровича (и Николая Петровича)? Ваш бывший муж? Он ведь тоже наследник вашего сына.

– Ах, боже мой, Петр давно умер.

– Но я слышал, тела его никто так и не видел? Хоронили вроде бы пустой гроб?

– О чем вы говорите! Прошло… Право, сколько же прошло лет? Николеньке сейчас сорок семь, а ему лет семь было, когда Петруша богу душу отдал. Сорок лет, значит, минуло! Сорок! Конец семидесятых! Другая эпоха! И вы думаете, все это время Петр где-то скрывался? И никак не давал о себе знать? Никому? Ни мне, своей жене, ни детям? А теперь вдруг выпрыгнул, как чертик из коробочки, пробрался ночью в усадьбу – и порешил собственного сыночка?! Помилуйте, подобное только в бульварных детективах бывает! Да у меня неопровержимые свидетели есть тому, как муж мой бывший утонул! Многие видели тот его несчастный заплыв в Енисее.

– Скажите, а вы ведь особо сыновей своих, как говорят, не воспитывали? Ими родители ваши занимались?

– Да, с дедами им явно было лучше. Знаете ведь, кто мой отец?

– Не вполне.

– Ну что вы! Академик архитектуры. Известнейший человек. Николай Петрович Кирсанов, мой младший сын – его полный тезка. Неужели никогда не слыхивали?

– Только мельком, от вашего внука.

– Конечно, конечно. Это ведь не Дзержинский с Менжинским, – уязвила меня она. – Но в наших кругах, я вас уверяю, он известен всем. Хотя только сейчас, по прошествии времени, виден весь его масштаб. Настоящий самородок! Один из тех, кому Революция дала все. Отец его, мой дед, Петр Поликарпыч, простой крестьянин, три класса «цепэша»[12] за плечами. Но он правильную сторону выбрал, за красных в Гражданскую кровь проливал. Оттого и сыну его, Николаю Петровичу, никаких препон с образованием не чинили – а талантлив он был необычайно. Поступил во ВХУТЕМАС – а окончил, как со смехом говорил, ВХУТЕИН[13]. От сохи – а рисовальщик милостью божьей. И считал как бог. Расчетчик-виртуоз. До старости трехзначные числа в уме перемножал. Поэтому и на первые роли уже в начале тридцатых стал выбиваться. Был самым молодым участником первого открытого конкурса проектов Дворца Советов, ему даже почетный диплом по такому случаю вручили[14]…

Я кашлянул, прерывая ее излияния.

– Но вы со своим отцом не очень ладили.

– Я бы так не сказала. Мой отец умный человек был. И богатый, широкий. Но и своенравный, конечно. Сразу заявил: ты, дочка, внуков наших воспитываешь неправильно, у тебя только шум и ветер в голове, творчество, романчики, поездки, вернисажики… Мы сами с матерью твоих сыновей подымем, на ноги поставим, образование дадим. А я перечить не стала.

– Он и ваша мать Петра и Николая – что, официально усыновили?

– Ну, нет! Не до такой же степени! Хотя моим детям хорошо было с дедом и бабулей – и здесь, на даче в Хаупе, и в квартире родительской на Новинском. Они их любовью и заботой окружили, в спецшколе обучали… А парни все равно, конечно, к нам с Петрушей тянулись. А потом, как мужа не стало, ко мне льнули. И я им, конечно, уделяла все свое время – когда могла.

– А вот вы квартиру на Новинском бульваре упомянули – она и посейчас осталась?

– Да, конечно.

– Большая?

– Пять комнат. Сто двадцать квадратных метров.

– И кому принадлежит?

– Павлу. Принадлежала.

– Значит, вы теперь – ее наследница? А это на миллион долларов тянет. Если не на два.

– Ох, как все горазды считать чужие деньги! Нет, Паша! (Как странно, вас зовут так же, как моего сына!) Так вот: нет, Паша, нет! Мне кажется, что дело тут совсем не в квартире. И даже не в половине этой дачи в Хаупе, где мы с вами находимся, а совсем, совсем в другом…

– В чем же?

– Ладно. Человек вы, кажется, грамотный, неглупый и объективно честный. Поэтому хочу вам на условиях полного неразглашения рассказать следующее…

Антонина Николаевна Кирсанова

Четырьмя месяцами ранее

С Динкой, а вернее, Диной Исааковной Легостаевой, Антонина Николаевна столкнулась на круизном лайнере «Карнавал Фридом».

Вопреки расхожему мнению, живучему еще с советских времен, круиз на Западе – не элемент красивой жизни, а развлечение для очень и очень среднего класса. И Антонина Николаевна вполне могла себе это позволить. Тем более в феврале, когда скидки.

Путешествие само по себе оказалось памятным. Доехали они с Майклом из своего университетского городка до Лос-Анджелеса на авто, полтыщи миль по штатовским дорогам – не в тягость. Оставили «Караван» на стоянке, погрузились на лайнер.

Жаль только, варвары-янки вскрыли багаж и реквизировали двухлитровую бутылку «Джека Дэниелса», с помощью которой планировалось скрашивать долгие вечера в каюте после ужина. Оставили вместо бутыли издевательскую записку: мол, алкоголь изымается ради вашей собственной безопасности и будет в неприкосновенности возвращен после окончания путешествия. Ага, ради безопасности! Как же! Так и поверили! Для того изъяли, чтобы полнить выручку корабельным барменам – по пять долларов за порцию плюс чаевые! Чистый ГУЛАГ!

Поэтому приходилось идти у маринистов-капиталистов на поводу – накачиваться вечерами в корабельных барах и казино. И, конечно, во время стоянок в мексиканских портах отрываться текилой и пивом «Корона», которое продавали на тамошних пляжах прямо десятками бутылок, вместе с пластиковыми ведрами со льдом.

На корабле распорядители-американцы, завидев ее фамилию Кирсанов-Стожаров, вознамерились их с Майклом за стол к русским на ужинах посадить. Смешные люди, не выучили еще, что наши люди за границей как можно меньше с соотечественниками хотят иметь дело!

Но все равно единоплеменники не оставили Тоню на теплоходе своим вниманием. Подходит однажды к ней такая бабуленция: седые букольки, кожа пергаментная.

– Простите, – говорит на чисто русском языке, с мхатовским произношением, – я увидела, ваша фамилия Кирсанова. Антонина Николаевна, да?.. А я известна вам была под девичьей фамилией – Легостаева, Дина Исааковна. – И выпялилась с таким видом, что Тоня ей на шею от радости узнавания вот-вот бросится. Но Антонина вместо этого буркнула чистую правду:

– Простите, не припоминаю.

– Да как же! Вы ведь, насколько я понимаю, родственница будете знаменитому архитектору, академику Кирсанову Николаю Петровичу?

– Да, вы правы, родственница. Родная дочь.

– Вот именно, Тонечка! И вы меня не помните? Ах! С другой стороны, немудрено и забыть! Ведь столько воды утекло! А вы такое юное дитя тогда были. Я-то вас помню очень и очень хорошо: в коричневенькой такой школьной форме, с комсомольским значочком, с белыми бантиками в косичках крендельком! Неужели не помните, Тонечка? А ведь это я вам тогда билет на открытие фестиваля молодежи и студентов достала – того самого, в пятьдесят седьмом году, вы в девятом классе в ту пору учились. Я ведь тогда членом бюро Свердловского райкома ВЛКСМ была, представляете?

– Представляю, – сухо отвечала Антонина, – однако не очень понимаю, как мы с вами связаны были.

– Да ведь я с вашим отцом работала! В его мастерской! Как раз в конце пятидесятых! Когда вы школу заканчивали да в вуз экзамены держали. А мы тогда с вашим папенькой в конкурсе участвовали проектов кремлевского Дворца съездов – да ловкач Посохин у нас победу увел.

Майкл, все время болтавшийся на корабле рядом, в тот момент занудился при звуках непонятной ему русской речи, и Антонина Николаевна отослала его.

– Правда, на открытии Дворца съездов – спасибо вашему батюшке, выхлопотал и для меня пригласительный билет – я присутствовала, а было это, никогда не забуду, семнадцатого октября одна тысяча девятьсот шестьдесят первого года, на двадцать втором съезде КПСС. Когда Сталина вынесли из Мавзолея и приняли программу построения коммунизма.

– Боже мой, – сказала Тоня непочтительно. – Какая древность! Сколько ж вам лет? Простите, конечно, за мое нескромное любопытство.

– Ничего, – захихикала дама, – я в таком возрасте, когда каждым лишним прожитым годом можно гордиться. Я одна тыща девятьсот двадцать шестого года рождения. То есть мне девяносто два. А я еще хоть куда, вы не находите? И в круиз, и на пляж. И в бар. Как насчет пропустить по рюмочке за возобновление знакомства?

«Забавная тетка», – подумалось тогда Тоне, да и от зануды Майкла, все пытающегося ограничить ее в потреблении спиртного, следовало отдохнуть. И оторваться. Поэтому она откликнулась с энтузиазмом:

– Пойдемте!

Они сели в углу, у иллюминаторов, за которыми чернели небо и Тихий океан. Дина Исааковна заказала себе «куба либре» – коктейль, к которому, по ее словам, пристрастилась, пока работала в начале шестидесятых на Острове свободы.

– Ваш отец скончался, я знаю, – продолжала болтать нежданная попутчица. – Мне, к сожалению, не довелось побывать на похоронах, но когда случилось быть в Москве, я даже специально посетила его могилку на Новодевичьем.

«Какая-то странная привязанность к памяти отца», – мелькнуло, помнится, тогда в голове у Антонины Николаевны, и заронившееся подозрение почти сразу получило подтверждение.

– Как говорится, кто старое помянет, тому глаз вон, – продолжала нести свое расшалившаяся после коктейля старушонка, – но кто старое позабудет, тому, как говорится, два глаза вон. Ведь мы с вашим батюшкой, покойным Николаем Петровичем, какое-то время были очень, очень близки, – глазки ее замаслились. – Я и дома у вас бывала неоднократно, и на даче в… Как называлось это местечко, неподалеку от Переделкино? Такое еще странное, очень советское название, аббревиатура…

– Хауп, – с ненавистью подсказала Тоня.

Старушонка совершенно явно вела к тому, что отец, оказывается, изменял матери. Ей было неприятно это узнавать и осознавать, пусть это и случилось шестьдесят лет назад. Да и случилось ли? С этой грымзой Диной Исааковной? А с другой стороны, почему нет? Отцу тогда, в конце пятидесятых, исполнился полтинник. Дине этой, если прикинуть-посчитать, тридцать с хвостиком. Как раз самое время для романов между мэтром и ученицей. Как у нее самой в шестидесятые случалось. Как у сына ее, Николая, с юной Фенечкой сейчас. Ничто не ново под луной. И отец ее, величавый академик архитектуры Кирсанов, оказывается, тоже отдал свою дань наставничеству.

– Да, да, вы имели дачу в Хаупе! – с энтузиазмом откликнулась мадам Легостаева. – Я помню, помню, был такой огромный участок, впечатляющий старый дом по финскому проекту, точь-в-точь как у Бориса Леонидовича в Переделкино. Скажите, он, этот дом, сейчас сохранился? Вы живете там?

– Нет-нет, я в Америке проживаю.

– О! А я в Израиле. На счастье, батюшка мой был обрезан в синагоге города Таганрога, и о том сохранилось свидетельство. В итоге мне платит пенсию и израильское правительство, и германское – я все-таки являюсь жертвой нацизма как узница гетто, и русское – я ведь проработала на Советский Союз верой и правдой почти пятьдесят лет. Видите, мне хватает даже, чтоб путешествовать… Скажите все-таки, а что дом Николая Петровича? Продали?

– Его капитально перестроили. Там сейчас живут мои дети. Павел Петрович, старший. И младшенький, Николай Петрович.

– О! Как приятно! Ваш сын – полный тезка вашего батюшки!.. Кто ваши детки? Чем занимаются?

– Да им обоим к пятидесяти. Старший – чиновник в правительстве Подмосковья, довольно крупный. А младший – художник. Выставляется, преподает.

– Скажите, а что коллекция?

– Коллекция? Какая коллекция? – с искренним недоумением вопросила Антонина Николаевна, чувствуя себя полной дурой.

– О, так вы не знаете?!

– Нет.

– Вы таки правда не знали?! – старушонка вытаращилась на нее. – Да, да! Это так похоже на вашего батюшку! Он ведь был таким тихушником! Все и ото всех скрывал! Совершенно не как обычные коллекционеры, которые рады хвастаться своими приобретениями. Он все всегда держал в тайне. Коллекцию эту тоже. Значит, и от семьи? И от вас? Что же с ней стало?

– Да расскажите толком, что за коллекция? Где вы ее видели? Или слышали?

– Я тоже узнала обо всем совершенно случайно! Меня ведь Николай Петрович тоже ни во что не посвящал. Но бывали случаи, когда по разным причинам мы с ним не могли уединиться ни в его квартире на Садовом кольце, ни на даче в этом самом вашем Хаупе, ни в мастерской… – она снова захихикала. – Но ведь дело молодое, вы меня понимаете? Жар крови, и все такое. И тогда он привозил меня туда, в ту самую квартиру. Два или три раза я была там. И Николаша слезно меня умолял никому ни слова о тех раритетах не говорить – и я пошла ему навстречу, никогда о виденном не рассказывала. Я вообще не из трепливых, как выражались тогда. Признаться, помимо собрания, ничего там примечательного не было, квартирка маленькая, однокомнатная. Настоящая мансарда. Где-то под самой крышей, и низенькие потолки. Кухонька маленькая, ванна сидячая, и один диван посреди комнаты стоял. Но стены – все увешаны картинами. Так что живого места нет. И даже на полу картины. Без рам, на валы намотаны. И книги. Но не просто книги, а раритеты. Эль Лисицкого, например. Кандинского. Да неужели вы ничего не знали?! Вы разыгрываете меня?! Вы, родная дочь, – и ведать не ведали?!

– Говорю вам, первый раз от вас слышу.

– Нет, коллекция замечательная. В своем роде, конечно. Подбор картин весьма странный. Нет, там не было никаких ни Рембрандта с Рубенсом, ни передвижников. Только двадцатый век. По тем временам, пятидесятым годам, – почти современники. Там совершенно точно имелся Малевич. Три или четыре полотна. Там был Кандинский дореволюционного периода. И Кустодиев – одна всего, кажется, картина, но ее точно помню. Несомненный Кустодиев. Портрет приказчика, что ли. Из цикла «Русь», что он по заказу Исаака Бродского писал. И соцреализм тоже.

Много соцреализма. Дейнека совершенно точно имелся. И Налбандян. И Герасимов. И непризнанные в ту пору были. Фальк, например. Нет, ну что вы! Сейчас, если эта коллекция жива, она стоит миллионы! Да что там! Десятки миллионов! Если не сотни! Долларов, разумеется!

Сердце Антонины Николаевны забилось – и от ревности, и от зависти. Как?! Она даже ничего не знала об этом?! И от вожделения: «Ведь если все, что несет старушонка, правда, и коллекция существует, то это действительно очень, ОЧЕНЬ большие деньги!»

Однако вслух Кирсанова сказала:

– Я очень давно не живу в России. И боюсь, еще в девяностые, когда начались сложные времена (а отец мой в ту пору еще был жив), он пустил эту коллекцию в распыл. Распродал все, чтобы в период реформ поддержать себя, и маму, и своих внуков – моих сыновей… А как у вас жизнь сложилась? Вы когда с отцом моим расстались?

– В шестьдесят втором я вышла замуж, – старушка заказала второй коктейль и захихикала. – Ваш батюшка великодушный и благородный был человек, надо отдать ему должное, и он искренне старался меня, что называется, пристроить. Вот и выдал, можно сказать, своей рукой за молодого, но очень перспективного дипломата, и мы почти сразу уехали с ним на Кубу. Потом мы поболтались по другим странам Латинской Америки – но везде я не сидела сложа руки, а работала, – подчеркнула трижды пенсионерка, – правда, не всегда удавалось по специальности. Вдобавок жаркий климат, негативное зачастую отношение правящей верхушки тамошних стран ко всему советскому… В ужасных условиях приходилось порой жить, просто ужасных…

– А с моим отцом вы что же, больше не виделись?

– Встречались. Мимолетно, накоротке. Уже как друзья. Раз в три года мы возвращались на Родину, в отпуск. К сожалению, ваш батюшка как-то очень быстро начал стареть. Весь его пыл улетучился. Да и я была уже замужняя дама. Мы иногда виделись, выпивали по коктейлю в Доме архитектора или Доме кино, болтали о былом… Темы коллекции ни разу не касались… Кто знает, может, он ее и впрямь распродал давным-давно…

– А у вас есть ли дети? – спросила Антонина Николаевна не без задней мысли.

– Хотите узнать, не проболталась ли я про сокровище еще кому-то? (Хи-хи-хи.) Да, у меня есть и сын, довольно поздний ребенок, и две внучки. С ними у меня особо близких отношений не сложилось, к сожалению. А про коллекцию вашего отца, вы не поверите, я вообще напрочь с тех пор забыла, выпустила из головы. Совсем другая жизнь после замужества у меня началась, иные интересы… Да и прошло шестьдесят лет… Вот только сейчас вас увидела – и вспомнила.

– А как ваш настоящий муж? Я имею в виду – тот самый дипломат, с которым вы по Латинской Америке мотались?

– К сожалению, я довольно рано овдовела, еще даже не началась перестройка… А в девяносто первом, когда из распадающейся нашей страны переселялись многие, я отбыла на, что называется, историческую родину…

– Как вы там? Где живете?

– На берегу моря. Но – в социальном жилье. Ко мне приходит тепелим, социальная работница, помогает по хозяйству, слушает мои байки… А теперь дни мои сочтены. У меня рак, и хоть и говорят, что в старости он протекает не столь бурно, как у молодых, но я знаю, чувствую: конец близок… Вот, захотелось снова напоследок повидать места, где мы были когда-то счастливы с Гошей, моим мужем. Взгляну завтра-послезавтра на Мексику, потом собираюсь в Чили, Аргентину – насколько сил хватит…

Тоня слушала болтовню старушки, а мысли ее неотступно возвращались к тому, что та рассказала про коллекцию. Это было похоже на правду – и на характер ее отца Николая Петровича-старшего, нелюдимого, неболтливого. К тому же у него, академика архитектуры, всегда должны были водиться деньжата, но вечно, пока она росла, жили они кое-как, мать то и дело занимала до зарплаты, Тоня донашивала обноски, и еще тогда, в юности, задавалась вопросом: куда папаша девает деньги? Так вот, оказывается, куда!

И еще подумала: «Если коллекция у отца и впрямь была, то где она? Что с ней? И если отец вдруг ее реализовал, почему ей, родной дочери, ничего не обломилось? И папаня даже не обмолвился ей – ни слухом, ни духом? Отец, понятно, был на нее обижен. Но чтобы вовсе промолчать! Ни одним рублем не поделиться! А что, если отец открыл тайну внукам? Минуя ее? А они оставили родную мать с носом? Нет, на них совсем не похоже. Как ни испортила их нынешняя российская жизнь, они ведь были добрыми ребятами, октябрятами-пионерами-комсомольцами. И вот так промотать всё, игнорируя родную маменьку? Нет, не верю!»

Потом она долго обдумывала ситуацию, вертела так и сяк и в конце концов решила поделиться с Мигелем-Майклом. И для того, чтобы с сожителем посоветоваться, и чтобы повысить свой рейтинг.

Если коллекции нет, то кто она в его глазах? Да, художница с каким-никаким именем, профессор университета – но и только. А главное, почти на тридцать лет его старше.

Но с коллекцией она становится наследницей многомиллионнодолларового состояния.

Если картины и книги, о которых болтала старушка Дина, живы, конечно. Если их не разметало ветрами девяностых. Если ее отец (или сыновья) не пустил их в распыл.

* * *

Если честно, я отнесся к истории Антонины Николаевны довольно скептически.

– К какому времени относится, вы говорите, этот рассказ вашей знакомицы Дины? Когда она коллекцию видела?

– Как я поняла, в конце пятидесятых.

– Вы представляете, сколько с тех пор воды утекло? Шестьдесят лет! Советский период, потом перестройка, дикий капитализм! Да тысячу раз ваш батюшка – а пуще того ваши сыновья – это собрание распродали! Если оно и имело место быть. Если этот рассказ – не следствие деменции вашей Дины Исааковны. Сколько, говорите, ей лет?

– Девяносто с хвостиком, – вздохнула старая леди. – Но выглядела она совершенно сохранной.

– А вы у сыновей про то собрание спрашивали?

– Сейчас, когда приехала – у Николая. Он сделал морду кирпичом. Типа, ничего он знать не знает, ведать не ведает.

– Может, и впрямь не знает? Может, реализовал ваш батюшка свою коллекцию в трудные времена, безо всякого внимания со стороны внуков, да и дело с концом? В те же девяностые?

– Но где тогда деньги? И почему мне никто ничего не сказал? Ни отец, ни мать?

– Ну, если говорить, надо было и делиться.

– Вы правы, – вздохнула Антонина Николаевна.

– Давайте все-таки от событий шестидесятилетней давности ко вчерашней ночи вернемся.

– Давайте.

– Мне мой приятель Юрий (следователь СК) говорил, что вы вроде женщину ночью в коридоре видели. Выходящую из комнаты Евгения.

– Да, это так. Мельком и со спины.

– Эту?

Во время разговора у бассейна и потом, уходя, я три-четыре раза сфоткал свою собеседницу – соседку Одинцову. Получилось похоже. А на тех снимках, что я сделал в бассейне со спины, вышел тот же самый ракурс, как если бы она из комнаты Евгения выходила.

Бабка нахлобучила сильные очки для чтения, вперилась в мой телефон.

– Да, это она, та самая женщина, что я видела ночью. Безо всякого сомнения.

– И все? Больше вы ничего не видели не слышали?

– Ребенок вроде орал. Фенечкин сын. Или это прошлой ночью было? А больше ничего. Мигель дрых как колода. А мне не спалось. Джет-лэг, знаете ли. А потом – старческий сон, как говорят, чуткий, – кокетливо проговорила она. – Птицы пели… Но это уж когда светать начало… А так – вроде больше нет, ничего, ни шумов, ни людей.

– Кто, вы думаете, убил вашего сына?

– А вы считаете, что это убийство?

– А вы нет?

– Очень возможно, что Павлуша покончил с собой. Знаете, даже у меня, несмотря на все мое жизнелюбие, случались суицидальные мысли. И я своего сына хорошо понимаю. Ему пятьдесят, он подавал надежды как классный рисовальщик, но испугался своего призвания, изменил ему. Стал чиновником. И что в итоге? Да, деньги. Да, почти неограниченные возможности. А настоящего счастья и подлинного дела нет. Это обычно мужчину сильно угнетает. Кризис середины жизни, знаете ли.

– Что ж, – я встал. – Спасибо, что уделили мне время.

Я вышел в холл третьего этажа. В комнате рядом с бабулей и Мигелем жил я, наискосок – Евгений, а та, что прямо напротив, через коридор, – пустовала. Я нажал ручку двери – заперто.

И еще одна неприметная дверца имелась в холле. Замаскированная, заклеенная заподлицо обоями в цвет стен. Судя по расположению, она вела на половину дома Павла Петровича. И тоже оказалась запертой.

Я спустился на второй этаж. Никого не встретив, прошел через парадную, общую, большую столовую. Ход в ту часть дома, что принадлежала старшему Кирсанову, оказался незапертым. «Есть ли обыкновение закрывать его на ночь? – подумалось мне. – Убийца прошел свободно или ему понадобился ключ?»

Я вошел, не спеша, в холл второго этажа, принадлежавший Павлу Петровичу, осмотрелся. Утром, когда мы с Юрцом и экспертом шли описывать труп, недосуг было это сделать.

Половина старшего Кирсанова выглядела явно богаче, чем у Николая Петровича. Если у младшего брата двери были обычными «дээспешными», то здесь – из дуба. Там стены отделаны обоями – тут дубовыми панелями. Люстра, что висит над лестницей, похоже, из муранского стекла.

Короче, наглядная иллюстрация того факта, что чиновники в современной России живут явно богаче, чем художники.

Но вряд ли счастливее, о чем свидетельствовала опечатанная спальня старшего брата.

Из-за двери напротив доносился оживленный, игривый женский голос и смех. Судя по всему, там было временное обиталище Марии Кирсановой (Огузковой), первой жены Николая Петровича (и матери Аркадия). Я постучал.

Спустя минуту Мария отперла. Это была немолодая женщина предпенсионного возраста, с блеклыми, короткими и редкими волосами, довольно полная, с короткими и толстыми пальцами. В то же время лицо ее было игриво, румяно, глаза светились.

Я представился и сказал, что хочу побеседовать. В глубине комнаты маячил мужчина. Он был явно моложе Огузковой, и значительно. Видок у него тоже был распаленный, и он поправлял на себе одежду. Непонятно было, что он нашел в этой немолодой и не самой привлекательной даме, по возрасту годящейся ему в матери. Разве что деньги?

Кто-то из Кирсановых сказал мне, что бывшей жене Николая Петровича, чтобы она не чинила препятствий в его счастье с Фенечкой, отошла их совместная квартира в Архитектурном переулке и мастерская в центре Москвы. Или, может, этих двоих тоже настигла любовь, которая выше всяких денег? Что-то слабо мне верилось во что-то подобное.

– Я хочу побеседовать с вами тет-а-тет, – обратился я к госпоже экс-Кирсановой. – А потом с вами, – я кивнул молодому человеку.

– Пойди, котенька, погуляй.

– Не исчезайте далеко. Я вас потом сам найду. Сожитель Огузковой покорно вышел.

Гостевая комната, расположенная в крыле Павла Петровича, тоже выглядела богаче, чем апартаменты на половине младшего брата: дубовые панели, высокохудожественные рисунки игривого содержания, ваза муранского стекла. Хозяйка предложила мне сесть.

– Давайте обратимся ко вчерашнему вечеру. Как вы его провели?

– У нас было общее застолье. Там присутствовали все. Слуги подавали яства, напитки. Ими девка эта, Фенька, руководила.

– Не любите ее?

Глаза ее сверкнули:

– А за что мне, спрашивается, ее любить?

– Никто ни с кем за ужином не собачился?

– Не припомню.

– Ни вы с Фенечкой? Ни Антонина Николаевна с нею? Или с вами? (Свекровь все-таки.) Ни Евгений с Павлом Петровичем?

– Все воспитанные люди. Более-менее.

– А Евгений как вел себя с соседкой, с Образцовой? Чувствовался их взаимный друг к другу интерес?

– О да! Я удивляюсь, как она прямо там, за столом, на этого парнишку не залезла!

– А когда все разошлись?

– Около двенадцати, в первом часу.

– И вы…

– Мы сразу прошли из большой столовой сюда, в его крыло. И разошлись по комнатам.

– А Павел Петрович, когда вы из гостиной ушли?

– Он еще там оставался.

– Вы его больше не видели?

– Нет.

– И отсюда не выходили?

– Нет, мы с Константином сразу легли.

Глаза Марии светились. В них плясали игривые чертики. Она в итоге выглядела за счет этого даже лучше той же Одинцовой – несмотря на то, что Елена Сергеевна намного моложе и на все усилия пластических хирургов по поводу последней. Черт возьми, почему? Вероятно, потому, что Мария влюблена, подумалось мне.

Как же женщины стали нынче безоглядно бросаться в это чувство, презрев предрассудки! И разницу в летах в том числе.

– Вы сразу, как вернулись после ужина сюда в комнату, заснули? Или у вас случились, м-м, предварительные ласки?

– Я не могла Костечке отказать, ха-ха-ха. Но после я тут же уснула.

– Вы. А он?

– И он, ха-ха-ха, я думаю, тоже, иначе вряд ли дал бы мне спокойно спать!

– Скажите, а зачем вы вообще сюда, в имение, приехали?

– У Павла юбилей. А мы ведь с ним не ссорились, не расходились. Он меня пригласил. Почему я должна его чураться?

– Но здесь ваш бывший муж. И его новая женщина.

– И что с того?.. Вдобавок приехал мой сын.

Сто лет его не видела. Он решил после Оксфорда пожить с отцом – пожалуйста, это его право, да и удобней ему здесь, но мне хотелось с Аркашенькой повидаться.

– А еще вы хотели бывшего мужа подразнить своим новым поклонником.

– А вы чертовски проницательны, ха-ха-ха.

– Значит, всю прошлую ночь, когда убили Павла Петровича, вы спали. И ничего не слышали. А выстрел?

– Нет! И его не слышали! Представьте себе!

– Как вы узнали, что Павел Петрович умер?

– Глеб, прислуга, пришел его будить. Они с Ниной ждали с утра его распоряжений, но Павлуша не появлялся. Глеб отправился в спальню его проведать – и вот, пожалуйста.

– Давайте вернемся в прошлое. Вы ведь долгое время прожили с Николаем Петровичем.

– Серебряную свадьбу успели сыграть. Но у него, как оказалось, в тот момент уже эта фря была.

– Значит, вы вместе, начиная с…

– Женились мы в девяностом. И еще года три до того встречались.

– И вы семью Кирсановых помните? Я имею в виду деда, бабку? Николая Петровича-старшего, его жену Евгению Михайловну?

– Конечно! Николай Петрович-старший – очень харизматичный дяденька был. Сильный, властный. Хотя и старенький к тому времени. Мы познакомились, когда ему под восемьдесят было. Но все равно былая мощь чувствовалась. Он очень меня любил, без ложной скромности скажу. Говорил, что я – та самая прививка народности, которая их семье теперь снова понадобилась. Так же, как, – говорил, – Октябрьская революция была нужна России, чтобы страна не коснела. Если б не он, дед, то Колька мой так бы, может, поматросил меня и бросил. Он ведь белая кость, внук академика, сын художницы. А я – фу, повариха. Мать приемщицей в химчистке была. Хотя, как видите, в итоге у нас с ним все-таки не склалось. Зато сын хороший получился.

– Скажите, а вы что-то про коллекцию дедову знаете?

– Коллекцию? Не-ет. Были у деда какие-то картины. Но они все, как я понимаю, или здесь, в Хаупе, в доме, или у Павла в той самой дедовской квартире на Садовом.

– А что там за картины, вы видели?

– Соцреализм в основном. Пименова, по-моему, пара холстов есть. Налбандян. И рисунок Дейнеки, кажется.

– А авангард? Конструктивисты? Малевич, Эль Лисицкий? Или Кустодиев? Фальк?

– Нет, – твердо сказала она. – Этого я никогда ничего не видела, не слышала. Хотя дед со всеми этими персонажами знаком был. И рассказывал про них даже чего-то, по нашей молодости. И как встречались они в двадцатые-тридцатые, и про Дейнеку, и про Фалька. И как он учился во ВХУТЕИНе да во ВХУТЕМАСе. И как Ле Корбюзье тут, в Москве, встречали-принимали. И как он сам потом, в тридцатые, от конструктивистов к Жолтовскому переметнулся…

– А вы хорошо подкованы.

– Да уж, выдрессировали меня… Но тогда я, честно говоря, слушала их высокоумные разговоры вполуха. А потом дед умер, уже в новые времена, году в девяносто седьмом, что ли. На Новодевичьем, между прочим, похоронен. Жену свою, Евгению Михайловну, на три года пережил. Очень по ней горевал.

– А ваша свекровь бывшая, Антонина Николаевна? Как у вас с ней отношения?

– Какие там отношения? Когда мы познакомились, она уже в Америке жила. Блистала там. Ну, один раз мы с Николаем к ней туда съездили. Пару раз она в Москву приезжала. Но когда мы ей хотели на лето сыночка отправить – язык подтянуть, со страной познакомить, она ни в какую. Тяжело ей, видите ли. А Аркадий уже, между прочим, далеко не грудной тогда был – подрощенный, лет тринадцати. Я после этого не то чтобы бойкот ей объявила, но дел никаких решила со свекровью не иметь. Да и не общаться по возможности. А она от отсутствия моего общества – да и не только моего, но и сыновей, и внука родного! – как-то не страдала.

– Про личную жизнь Павла Петровича можете рассказать? Говорят, он женат был?

– Да, но давно. Как раз, когда мы с Николаем женихались. Вот там как раз невеста была, что называется, белая кость. Ну, по советским понятиям. Родители то ли в ЦК работали, то ли в МГК, то ли в Совмине. Но она, жена Павлуши, натурально психическая была. И в дурке настоящей лежала. Тогда были такие, для советской элиты, с красивыми названиями, типа «кризисный стационар», а по сути своей – психушки. Павел Петрович – ох с ней намучился. Она и из дому сбегала, искали ее по всей Москве, по каким-то притонам, и вены себе резала, и с ножом на Павлика бросалась. Потом он не выдержал однажды, дал ей в глаз как следует, представляете? Так она побои зафиксировала и в суд на него подала, можете вообразить? Помню, дед Кирсанов к ним в родительскую семью ездил улаживать, уговаривал-улещивал, чтобы они заявление забрали. Кирсановы ведь и меня-то возлюбили по контрасту с ней: да, я из простой семьи, да, безотцовщина, и мать – приемщица в химчистке, зато я ровная-спокойная-хозяйственная… Ну а после того, как на него в суд подали, чаша терпения у Павла переполнилась. Он сказал ей, своей жене тогдашней: все, развод, и больше тебя ни видеть, ни слышать не хочу. И – как отрезало. Реально больше ни разу с ней не встречался. И вспоминал о ней редко-редко, только в сильном подпитии и с неприятной такой брезгливой улыбочкой на лице. Он ее ехидно «княгиней Р.» называл. А потом – точной информации у меня нет, но поговаривали – года через полтора после развода она с собой покончила. Из окна, что ли, выбросилась.

– Грустная история. Детей у них не было?

– Да нет, какие там дети.

– Вернемся ко вчерашнему вечеру. Вы что, много пили вчера?

– Нет, рюмки три-четыре. Коньяка. А почему вы решили, что много?

– Спали вы, как говорите, крепко. Не слышали ничего.

– Свежий воздух. Плотная еда. Здоровый секс. Ничего удивительного.

– Как у вас с финансами дела обстоят?

– Вам-то что до моих финансов?

– Интересно мне.

– Я-то никак наследницей Павла быть не могу, не правда ли?

– И все-таки.

– Настырный вы. Мы с Костечкой ни в чем не нуждаемся. Сдаем квартиру в Архитектурном переулке, я у Константина живу. И мастерскую сдаем. Я подрабатываю три дня в неделю. И Костя трудится. Ничего, хватает.

– Значит, за все годы вашего общения с Николаем Петровичем-старшим, академиком, и с Николаем Петровичем-младшим, вашим бывшим мужем, вы ничего ни про какую коллекцию не слыхали?

– Ни слова.

Что ж! Я откланялся и решил пойти поговорить с сожителем Марии – гражданином Пятихатовым.

* * *

Константина Пятихатова, сожителя Марии Кирсановой-Огузковой, я застал на первом этаже того крыла особняка, что принадлежало погибшему Кирсанову, на кухне. Замечу между прочим, что даже кухня на половине Павла Петровича выглядела куда богаче, чем у младшего брата. Техника не то что даже «Миле», а какая-то такая, что я и названий не слыхивал.

Пятихатов между тем вскипятил себе чаю и без зазрения совести поедал бутерброд, густо намазанный красной икрой и маслом. Видимо, порылся в чужом холодильнике, отыскал. Да, знавал я подобный тип примаков: красивый, холеный, самовлюбленный, сильно себе на уме. Такие любили присасываться к богатым некрасивым невестам или вдовушкам (или соломенным вдовушкам) – и кататься как сыр в масле. Работать они обычно не умели и не любили, а изображать страсть – невелика натуга, тем более пока молодые силы в чреслах имеются. Даже, наверное, что-то возбуждающее – юзать переспелый плод.

Константин радушно, словно хозяин, предложил мне разделить с ним трапезу – я вежливо отказался.

Присел напротив него и задал все те же вопросы. Как спалось? Что слышал ночью? И получил все те же самые ответы: спал как убитый, ничего не слышал – ни шагов по коридору, ни скрипа двери, ни даже выстрела. Проснулись уже утром от дикого крика слуги Глеба.

Не добившись никакого толку, я вышел во двор. Дело клонилось к вечеру. Закатное солнце пробивалось сквозь ветви дальних сосен.

По гравийной дорожке ко мне навстречу шел Николай Петрович. Он сказал, что следователь, друг мой Юрий, опросили, дескать, всех – и отбыли-с. Теперь, сказал, будет вызывать, если понадобимся, в Следственный комитет – когда будут готовы результаты вскрытия и всех экспертиз.

Я спросил у Кирсанова-младшего то, что упустил при утреннем нашем общении: из какого такого оружия стрелялись Евгений и Павел Петрович? Откуда они его взяли? Что за пистолет, найденный на месте преступления? Чей он?

Художник рассказал, взяв с меня обещание хранить инфу в тайне: оба пистолета, один «вальтер», а второй «ТТ», некогда принадлежали деду. Он их еще с фронта привез, трофейные. Когда Николай Петрович умер, внуки оружие это поделили между собой. Оба ствола так и не были нигде зарегистрированы – вот тебе и состав преступления, поэтому-то он и просит меня молчать.

Один («вальтер») лежал обычно в сейфе у него. Второй, «ТТ» – у Павла Петровича, и тоже в сейфе.

– Значит, перед тем как стреляться, ваш брат у вас пистолет попросил?

– Нет, не просил, а открыл мой сейф без спросу да взял. Мы оба знали, где от сейфов, что моего, что его, ключи лежат. И оба друг другу доверяли.

– И вам он «вальтер» после дуэли вернул?

– О да. Два патрона были израсходованы.

– А свой «ТТ»? Из которого в конце концов застрелился? (Или – его застрелили?) Он его после дуэли в свой собственный сейф положил?

– Полагаю, что так, но точно не знаю.

– И еще о ключах. Теперь от комнат. В которых живут гости. И от тех дверей, что на половину Павла Петровича ведут. Где ключи от них обычно хранятся? И запасные?

– Пойдемте.

Мы вошли в дом, теперь на половину Николая Петровича. Рядом с кухней (и впрямь гораздо более простецкой, чем у Павла Петровича) находилась кладовка, где стояла пара холодильников и на полках хранились разные припасы: макароны, крупы, консервы. Был там и ящичек, в котором на гвоздиках по порядку висели ключи.

– Доступ сюда свободный? Значит, любой человек мог взять любой ключ?

– Выходит, что так.

– Довольно беспечно, вы не находите?

Художник пожал плечами:

– Я обычно доверяю своим гостям. А кому не доверяю, тех не приглашаю.

И тут я круто переменил направление разговора. Резко, в лоб спросил:

– Расскажите мне про дедову коллекцию.

Николай Петрович побледнел:

– А вы откуда знаете?

– От вашей матери.

– Вот как! Да, она упоминала – сейчас, когда приехала. Откуда-то прознала. Интересно, кто проболтался?

– Она утверждает, что знает от какой-то бывшей сотрудницы вашего деда. С которой тот якобы состоял в близких отношениях. Давно, еще в пятидесятых годах.

– Никогда ни о чем подобном не слышал. Даже отголосков. Хотя допускаю, что такое могло быть. Дед наш был мужчина хоть куда.

– Она, эта любовница вашего дедушки – сейчас уже очень старая дама, – утверждает, что дед приводил ее в квартиру, где те артефакты хранятся.

– Вот как? Хм, правдоподобно. Н-да-с… Тогда слушайте. Только давайте пойдем прогуляемся, чтобы еще чьи-нибудь посторонние ушки не навострились.

Мы вышли из дому и не спеша направились по подъездной дорожке в сторону ворот и беседки. Кирсанов начал рассказ.

Николай Петрович Кирсанов-старший

Двадцать два года назад. 1996 год, Москва

– Присядьте, дорогие мои. Я пригласил вас, самых близких мне людей… Да, с тех пор как не стало Женечки, действительно самых дорогих, самых бесконечно любимых… Вы – мои родные внуки. Мы вместе с покойной Женечкой вас, можно сказать, вырастили… И я хочу, чтобы вы были обеспечены – можно сказать, до конца жизни.

– Дед, но ты и так для нас обоих очень многое сделал. И без того полно всего оставляешь, честно говоря.

– Не перебивай меня, Павлик, а то я и так путаюсь… Так вот, я о чем… Мои дни сочтены. Не то чтобы я узнал какой-то новый страшный диагноз. Нет! Но все мои диагнозы и так при мне. Восемьдесят семь лет есть восемьдесят семь лет. Сами понимаете, в таком возрасте можно отойти ко Господу, что называется, в любой момент. Завещание мое остается в силе, оно давно составлено, и оно не меняется. Как я и говорил с самого начала, все мое имущество отходит к вам двоим, мои дорогие Павлуша и Николенька. Я думаю, вы сами сможете распорядиться им, не обижая друг друга и не устраивая, как некоторые, постыдных сцен при дележе. Итак, вам достанется и эта наша квартира на Новинском бульваре, и наша дача в Хаупе. Владейте, пользуйтесь, приумножайте! Еще раз подчеркну: матери вашей, дочери моей Антонине, я по завещанию не оставляю ни-че-го. Захотите с ней поделиться, и, главное, сочтет она нужным принять что-то от меня в дар – добро пожаловать. Как говорится, исполать! (Или, как вы, молодые, теперь выражаетесь – велкам.) Но если вдруг с ее стороны последует отказ – а скорее всего, именно он и последует, – то, как говорится, баба с возу – кобыле легче… Николенька, не ерзай! Я не для того вас призвал, чтобы в очередной раз повторять то, что между нами говорено-переговорено. Да, старики – они болтливы, вдобавок забывают, о чем трепались раньше, и долдонят в одну дуду раз за разом. Но я хочу вам сказать и кое-что новенькое. Итак, у меня для вас есть сюрприз, надеюсь, что приятный. Дело в том, что у меня имеется за душой нечто, что способно будет – при умелом, подчеркну, распоряжении – обеспечить вас до конца вашей жизни. Вы ни в чем не будете нуждаться! Да, в стране нашей нынче победил по всем статьям проклятый капитализм, деньги теперь решают все и даже больше, чем все. Поэтому вы – оба, мои дорогие внуки, – должны иметь запасной парашют, или, как сейчас стали ставить в современные автомобили, подушку безопасности, которая сможет сработать в нужный, самый пиковый момент и обеспечить вас обоих мягкой и безболезненной защитой от возможных ударов судьбы. Только я вас заклинаю! И пожалуйста, обещайте мне! То, что я завещаю вам, вы используете только в случае особой, пиковой необходимости, когда никаких других способов не останется, чтобы спасти от нищеты или бедствий вас и ваши семьи. И я умоляю вас! Не растаскивайте, не разграбляйте это сокровище сейчас, когда вы юны и неопытны! Да, да, вам обоим немногим за тридцать, и вы, конечно, мните себя опытными и пожившими. Но поверьте мне! Вас тысячу и тысячу раз облапошат, обведут вокруг пальца, обманут! Оглянуться не успеете – у вас не останется ни денег, ни уверенности в себе. А специальности свои вы потеряете, потому что, став якобы обеспеченными, перестанете совершенствоваться, как юные, молодые люди, на которых вдруг обрушиваются шальные деньги – наследство ли, выигрыш в лотерею, неправедная афера, – буквально в несколько лет просаживают все свое состояние и оказываются без гроша за душой. Нет! Пообещайте мне, что вы как минимум десять лет не станете использовать это богатство – а там, глядишь, и жизнь в нашей многострадальной Расеюшке наладится, и вы сможете реализовать то, что я вам оставляю, без сильнейшего риска для себя. Но лучше пусть даже не десять – пусть двадцать, тридцать или больше лет. Достояние это таково, что будет в цене только расти. И я вас на коленях прошу: не спешите реализовывать это наследие! Только в крайнем-прекрайнем случае. И только вместе, вдвоем! И, что, наверное, естественно, прошу вас: никому ни слова. О существовании этого богатства не знал никто, кроме меня и покойной вашей бабушки. Ни мать ваша, непутевая Антонина, ни тем более ее многочисленные мужья и сменяющие друг друга сожители, включая вашего папашу, ни другие родственники или тем более посторонние. Вот и вы – заклинаю вас: держите втайне все, что связано с этим наследием ото всех! От ваших жен, нынешних или будущих, от подружек или любовниц и от будущих детей. Только вы, вы двое, можете и должны распоряжаться этим достоянием. Если вы поклянетесь сейчас передо мною и друг перед другом, что будете использовать это наследство так, как я сейчас сказал – во-первых, только вдвоем, во-вторых, лишь при крайней необходимости, и в-третьих, о его существовании не будет знать никто, кроме вас, – я передам его вам. Итак! Павел?

– Да, дедушка, конечно, я клянусь.

– Николенька?

– Клянусь и я. Расписочку кровью не желаете?

– Не юродствуй, Николай, дело серьезное!

– Не обращай внимания, деда, Ник полюбил в последнее время корчить шута. На самом деле он, как и я, взволнован и впечатлен.

– Я от него хочу услышать.

– Ой, деда, не занудствуй. Да, я тоже обещаю. Никому не говорить, тратить только вместе с Павлушей, беречь до поры до времени. Ну, говори, что там? Мочи нет, любопытно. Заинтриговал.

– Ладно, хлопчики. Вот вам, как говаривали в своем бессмертном труде друзья моей молодости Иля и Женя, ключ от квартиры, где деньги лежат. И я не из тех, кто, как в другом их не менее знаменитом произведении говорится, «адреса при этом не оставил». Вот, дорогие мои друзья, и адрес: Москва, Фонарный переулок, дом восемнадцать, квартира двенадцать.

– Деда, так скажи, а что там, внутри? Как говорили твои старшие товарищи Иля и Женя, от мертвого осла уши?[15]

– Там – прекрасная, отборная, лично моя коллекция картин и книг.

* * *

Николай Петрович продолжил:

– С тех пор прошло больше двадцати лет, но мы с Павлушей так ведь к этой коллекции и не приступили. Иногда бываем там, в квартире, да.

Что называется, пыль с нее сдуваем. Пытались сделать опись, прикинуть, что именно в конечном счете нам принадлежит да сколько все эти сокровища стоят – но так и бросили. Все времени не было. Все руки не доходили.

– И вы никому о ней не говорили?

– Ни одной живой душе.

– Поверить не могу. Вы с Марией четверть века прожили вместе. И ни разу не проболтались?

– Понимаете, мы с Марией далеко не близки были духовно. Вдобавок я знал, что Павлу очень не понравится, если я ей проболтаюсь.

– Фенечке тоже не говорили?

– Конечно. Тем более!

– Почему тем более?

Он на минуту задумался.

– Не цепляйтесь к словам. Может, потому тем более, что молодости свойственны резкие, необдуманные решения: все продать и поделить.

Я кивнул.

– Однако видите, тайное все-таки стало явным. Антонина Николаевна о коллекции прознала.

– И вы думаете, что моя мать ради этого богатства убила своего собственного сына?! Не могу поверить.

– А я этого и не утверждаю. Но там есть еще Мигелюшка (как она его называет). Для него-то Павел Петрович не сын, а совершенно посторонний человек. И половину всей коллекции, как и другого имущества Павла Петровича, действительно ведь ваша мать наследует.

– По-моему, вы бредите.

– Но раз та же Дина Исааковна рассказала обо всем вашей матери, значит, могли быть и другие конфиденты или конфидентки, которые о вашем загадочном собрании знают.

Он развел руками:

– Не исключено.

– По вашим прикидкам, какова стоимость коллекции?

– Все, как говорится, зависит. От многих факторов. От посредников, конъюнктуры. От того, как эту историю нам в итоге удастся разыграть. Но я думаю, в общей сумме – миллионов от десяти до двадцати. Долларов, разумеется.

– Серьезный куш.

– Вот именно.

Мы снова вернулись к дому, и Кирсанов сказал:

– Извините, мне надо отдать кое-какие распоряжения. Сегодня все-таки день рождения брата. И, как оказалось, день его смерти, так странно. Мы решили, что все равно надо собраться всем вместе. Посидеть, поговорить. Павлушу вспомнить. Кейтеринг мы, конечно, отменили, но столько спиртного и еды осталось! Нет, это будут не поминки, какие ж поминки, если человек еще не похоронен, но посидим, поговорим, вспомним братца моего любимого.

Навстречу шли Фенечка с Сашенькой – они возвращались с прогулки. Саша в сидячей коляске любознательно глядел по сторонам, улыбался. Увидев родного отца, заорал радостно, засучил руками и ножонками. Николай Петрович со светлой улыбкой подхватил сыночка на руки. А я взял под руки Фенечку – красивую, юную, большегрудую.

– Хотел с вами поговорить.

– Пожалуйста, – улыбнулась она.

– Вчера ночью как вы спали?

– Прекрасно.

– И сыночек не беспокоил?

– Представьте себе, и он тоже. Один раз захныкал, я ему соску сунула, да и всё.

– И ничего не слышали – не видели?

– Нет.

– Из спальни не выходили?

– Ни разу.

– А про коллекцию, принадлежавшую когда-то Кирсанову-деду, вы знали?

– Коллекцию? Нет. Какую коллекцию?

– Ладно, проехали. Если захотите, про то собрание можете у Николая Петровича потом спросить… А какими были ваши отношения с покойным Павлом Петровичем?

– Прекрасные. Ровные. Спокойные.

– Он вам не докучал?

– Что вы имеете в виду?

– Ну, он мужчина хоть куда. В силе и славе. А вы – молодая женщина, живете в том же самом доме. К тому же возлюбленная его младшего брата… Может, он за вами пытался, м-м, ухаживать?

– Не говорите ерунды! Павел Петрович вел себя со мной всегда исключительно корректно.

– А про его жену бывшую вы что-нибудь знаете? Детей возможных?

– Детей у него никогда не было. Про жену доходили какие-то отголоски, но она ведь умерла давно.

– А с Антониной Николаевной, свекровью вашей нынешней, какие у вас отношения?

– А какие могут быть отношения? Я ее впервые в жизни вижу. Разговаривали пару раз по скайпу и по телефону, и всё.

Кирсанов унес малыша, радостно дергавшего его за бороду, в дом. За ними последовали и мы с Фенечкой.

* * *

Ужинать сели только в начале десятого. На дворе по-летнему неспешно смеркалось.

В большой гостиной сошлись все гостевавшие, с обеих половин дома. Пришла и соседка Елена Сергеевна, хотя после ее нелицеприятных отзывов о Евгении я не ожидал, что она пожалует.

Кто-то напечатал и обрамил большой фотографический портрет покойного Павла Петровича. Он стоял на пустующем председательском месте, подле штофа водки, накрытого корочкой черного хлеба.

На противоположном торце уселся его брат. Рядом с ним по одну руку поместилась Фенечка. Малыша она уложила, но рядом с ней на всякий случай лежала «радионяня». По другую руку расположился Аркадий, а рядом с ним – его мать Антонина Николаевна со своим Мигелюшкой. Дальше сел Евгений. Я подле него. Елена Сергеевна – напротив нас обоих. И, наконец, через разрядку пустых стульев, рядом с похоронным портретом, примостились бывшая кирсановская жена Мария Огузкова со своим нынешним сожителем Константином.

Сервировала стол Нина Анчипенко, ей помогал Глеб. На него надели белые перчатки, которые шли ему, как корове седло.

Стол ломился от закусок. Горячие блюда в судках притаскивал с кухни на первом этаже кто-то из слуг, Нина или Глеб, а наделяла ими гостей на правах хозяйки Фенечка. Она же в конце ужина разливала чай.

Интересно было наблюдать по ходу, как Мария Огузкова, бывшая жена Кирсанова, на дух не переносит и игнорирует бывшую свою свекровь Антонину Николаевну, а та, в свою очередь, ее. При этом обе дамы выглядели солидарными в своем презрительном высокомерии по отношению к Фенечке (и обеих можно было понять). Впрочем, девушка, похоже, отвечала им взаимностью.

Было интересно подмечать также, каким великолепным презрением обдает Николай Петрович бывшую свою супружницу Марию и главным образом сожителя ее – гражданина Пятихатова.

Николай Петрович произнес короткую поминальную речь.

– Я готовился к сегодняшнему юбилею. Хотел поздравить моего любимого брата, пожелать ему много прекрасных лет. Но человек предполагает, а бог располагает. Чудовищная, несправедливая случайность вырвала Павлушу из рядов живых. Теперь он далеко от нас, в невообразимой дали, на небесах. Я надеюсь, ему там хорошо, покойно. Прощай, мой дорогой брат. Ты прожил пятьдесят лет интересной и яркой жизни. Но мы еще не осознали, как нам будет не хватать тебя. Прощай, братишка, и прости меня и нас всех за все.

На последних словах голос Кирсанова сорвался. Слезы задрожали на его глазах.

Беззвучно заплакала мать покойного. Зашмыгала носом, засморкалась Мария.

Мы выпили, не чокаясь.

Впоследствии, правда, застолье разошлось, раскочегарилось. Николай Петрович, взявший на себя обязанности тамады, сказал, что специально для юбилея брата составил подборку его любимой музыки, и поставил ее. Предложил:

– Давайте будем по возможности не предаваться унынию. Все-таки сегодня не поминки – поминки будут своим чередом, – а юбилей.

Веселье весельем, а я налег на еду. Целый день впроголодь, а тут такие разносолы, включая черную икру, крабы и осетрину.

Народ по очереди произносил тосты. Спиртное лилось рекой. Можно было понять гостей: утром они узнали о смерти близкого человека. Наступила реакция.

Я исподволь наблюдал за тем, как взаимодействуют гости. Мария плотно оккупировала сыночка своего Аркадия. О чем-то они разговаривали, смеялись, мама нежно поглаживала своего великовозрастного ребеночка по плечу.

Покинутый на время ради проявлений чистого материнского чувства любовник Марии, гражданин Пятихатов, сначала мрачно выпивал и наедался, а потом принялся ухлестывать за Одинцовой. Та благосклонно дозволяла за собой ухаживать, однако чувствовалось, что простецкий Константин – явно птица не ее полета. Впрочем, несколько ревнивых косяков со стороны нынешней своей «прихехе» Огузковой он таки вызвал.

Антонина Николаевна о чем-то тихо перетирала с сыном Николаем, а Мигель и Евгений составили группу англоговорящих и без умолку трещали о чем-то на языке Шекспира.

Иной раз, впрочем, гости пересаживались и образовывали новые пары и тройки по интересам. Невольно я подслушал разговор между Аркадием и Евгением:

– Я все-таки серьезно думаю из страны уехать, – говорил другу Базаров. – И по всем подходящим мне лабораториям запросы разослал, даже и в Австралию. Хоть и жаль мне батьку с маманькой здесь оставлять, да и тебя, брат, тоже, а только ничего хорошего России в ближайшем будущем не светит. Как бы и нас тут всех под завалами не погребло.

– Дезертируешь, значит? А сам говорил – бороться! За лучшее будущее для родимой страны.

– Бороться – а как? Ну, вот я голодовку Сенцова поддерживаю и за его освобождение выступаю. И что? Как мне это выразить хотя бы?

– Можешь на одиночный пикет у Госдумы выйти, – с язвительной усмешкой проговорил Аркадий.

– Одиночный? Вот именно. Нет, брат, похоже, не нужны мы нашей Родине. Да что тут говорить! Кому на Руси нынче жить хорошо? Вам, барам. А я рабочая косточка. А у вас тут то коррупционер, то приживальщик, то барынька, жена деляги и преступника, то художник-конформист в противовес былым нонконформистам.

Аркадий ничего не отвечал, но надулся. И я его понимал: не каждому понравится, когда его отца-художника конформистом называют.

Наконец Фенечка разлила чай. Все пили черный, и только Антонина Николаевна принесла из своей комнаты пакетик, как она сказала, «сонного» и заварила его.

Было около двенадцати, когда все разошлись. Слуги принялись убирать со стола, таскать вниз, на кухню, грязные тарелки и бокалы.

Я поднялся к себе на третий этаж.

Мое внимание привлек какой-то шум. Я прислушался. Громко разговаривали двое, мужчина и женщина.

Тон беседы был игривым. Дама хохотала. Однако слов было не разобрать, и тут я понял, что говорят по-английски. Видимо, в соседней, через стенку и туалеты, комнате резвились Антонина Николаевна и ее Мигелюшка.

Я встал и закрыл окно в ванной. Стало тише, но кое-какие звуки все-таки просачивались. Я вдобавок плотно прикрыл фрамугу в комнате – однако все равно что-то долетало. А потом, фу, начались натуральные сексуальные игрища: женские постанывания, мужское рычание. Фу-фу-фу.

Чтобы избавиться от нескромных видений, я набрал Римку. Моя помощница – сова, для нее полпервого – время детское, явно еще не спит.

– Как ты? – спросил из вежливости.

Она рассказала и спросила:

– А как твое следствие?

Я поведал, причем довольно подробно. Хотелось заглушить звуки игрища, каковому я стал невольным свидетелем. Вдобавок взгляд на дело со стороны – тем более такого свежего ума, как Римка, – не помешает.

Девушка выслушала мой рассказ, а потом заметила:

– Как-то все проживающие в доме, где ты гостишь, поразительно хорошо спят… Ночами происходят странные вещи, однако никто ничего не слышит, даже выстрела.

– Ты что, подозреваешь сговор? Все они вместе взяли и Павла Петровича пришили? Как в «Убийстве в «Восточном экспрессе»?

– Да вряд ли, просто я пытаюсь рассуждать вслух.

Тем временем, после особенно громкого и синхронного вопля, за стеной утихли. Римка на другом конце линии зевнула.

– Ладно, – сказал я, – пора и мне укладываться.

Мы отбились, и я едва успел раздеться, как провалился в сон.

Спал я глубоко и крепко, пока меня не разбудил бешеный стук в дверь.

Я глянул на часы: половина седьмого утра. За окном сияло утреннее солнце, птицы наперебой орали как сумасшедшие.

Я подскочил к двери и открыл ее.

Передо мной стоял Мигелюшка в одних трусах. Нижняя челюсть его тряслась.

– Help! Oh, God! She`s not breathing! Is she dead? Oh, my God![16]

Я уцепился за слово «dеаd» и переспросил:

– Who?!

– Antonina!

Я бросился в соседнюю комнату.

Завернутая до подбородка в простыню, на разбутыренной кровати лежала на спине бледная, торжественная и очевидно мертвая Антонина Николаевна Кирсанова. Короткие седые волосы – торчком. Черты лица расправились и застыли. Я кинулся пощупать ей пульс – пульса не было. Шея уже была холодной.

На тумбочке – стакан с водой, несколько пузырьков и облаточек с таблетками, крем, телефон, очки. Одежда в беспорядке валяется на стуле. Поверх – ее давешний парик.

Ничего подозрительного. Никаких следов насилия.

Я сказал Майклу-Мигелю, чтобы несся вниз, будил Николая Петровича.

Он и Фенечка прибежали к нам на третий этаж. Я вызвал «Скорую» – констатировать смерть.

– Может быть, в полицию звонить не надо? – пролепетал художник. – Не похоже ведь, чтобы смерть была насильственная, криминальная.

– Да что вы! – возразил я. – Очень даже надо вызывать.

Я набрал своего друга Юрца Пшеничного из Следственного комитета.

Смерть Антонины была вызовом мне. Особенно если ее убили.

Боже мой! Я, частный сыщик, нахожусь в том же доме! Больше того! В смежной комнате, в десятке метров по прямой от жертвы! И я спокойнейшим образом проспал, прошляпил убийство!

А может, произошла нелепая случайность? И Кирсанова умерла сама по себе? Все-таки возраст какой! Под восемьдесят! В любую минуту нить жизни, как говорится, может оборваться!

Но нечего самого себя успокаивать. Мне следовало разобраться в обеих смертях и как можно скорей – иначе я сам себя перестану уважать.

Все в доме пребывало в расстроенности. Капризничал и рыдал Фенечкин ребенок. Заламывал руки и что-то себе шептал Мигель – молился, что ли?

Вид Николая Петровича был совершенно убитый. Шутка ли! В два дня он потерял и брата, и мать!

Аркадий тоже ходил бледный, с расширенными глазами и сам не ведал, казалось, куда себя деть. У него тоже – практически на глазах – злой рок отнял дядю и родную бабушку.

Мария, его родная мать, явившаяся со своим Константином на половину Кирсанова-младшего, жадно вглядывалась во всех и все, словно бы стараясь накрепко запомнить происходящее.

И только Евгений сохранял присутствие духа – а впрочем, что ему-то Антонина Николаевна! Он что-то вкручивал вполголоса Мигелю. Разговор шел по-английски, и моего лексического запаса не хватало, чтобы понять, какими словами утешает он осиротевшего любовника.

Наконец прибыла давешняя докторша – констатировать смерть.

Приехал и мой друг Юра. Встретил он меня саркастически: «Да, Синичкин! Где ты – там и труп! Ты у нас прям как смерть по вызову!»

И что мне прикажете отвечать? Как тут отшутишься, если приятель кругом прав? Оставалось только смиренно промолчать.

Сам же он сказал, что будет место происшествия описывать, и опять попросил Аркадия привести понятых.

Я постарался взять себя в руки и опросить всех ночевавших в доме: что видели, что слышали.

Первым я стал выспрашивать Мигеля – а перевести мне попросил Евгения. Оба согласились.

– Как вы спали? Когда легли? Что слышали? – вызнавал я.

И опять та же самая история: как и вчера, заснул быстро, ночью не вставал, не просыпался – и только сейчас, утром, заметил, что любовница неподвижна и холодна.

– Но вы ведь вечером вчера с ней любовью занимались?

– А почему нет? – огрызнулся Мигель.

– Все-таки возраст.

– Любовь еще никогда и никому не вредила.

– Чем ваша сожительница болела? Чем лечилась?

– Насколько я знаю, у нее пониженное давление было.

– Пониженное? У старичков обычно повышенное.

– Именно пониженное. Она все кофе попивала, чтоб его выровнять. От коньяка не отказывалась.

– У вас с ней оформлены отношения?

– Нет. Мы просто друзья.

После нашего разговора с Мигелем я поговорил с толмачом – Евгением. Он ведь тоже был соседом убитой – через коридор. Однако он также ничего не видел, не слышал за всю ночь и до самого утра.

Затем я пошел опрашивать прочих.

И опять никто – ничего. Не видал, не слышал.

Все, как оказалось, спали сном праведников.

Но кто-то при этом убивал.

Потом я решил пройтись и подумать над происшедшим.

Кому выгодны были смерти Павла Петровича и Антонины Николаевны?

Кто мог убить первого? И как убили вторую?

Были и другие вопросы, меньше масштабом, но все равно занимательные: как предсмертная записка перенеслась из комнаты Евгения в апартаменты погибшего Кирсанова-старшего? Как в его руках оказался пистолет?

Наконец вызванная труповозка увезла тело Антонины Николаевны.

Юрец шепнул мне, что никаких следов насилия на трупе не обнаружил. «Очень похоже на смерть от естественных причин. Впрочем, вскрытие и экспертиза покажут».

Пока я не очень понимал, что делать.

Впрочем, одна идейка у меня забрезжила.

Я ушел за калитку, прогулялся до станции электрички и позвонил по пути Римке.

Римма

Правильно говорит мой босс Синичкин: на девяносто процентов работа сыщика – сплошное занудство.

Или электронные базы шерстишь, пока глаза не вытекут, или в пустопорожней засаде часами сидишь, или охмуряешь госслужащих низшего звена, чтобы информацию из них выцыганить.

Да только Пашка при этом не уточняет, что он-то себе выбирает самое интересное. Все вершки и сливки. А мне достается совсем уж унылый отстой. И, значит, в моем деле рутины – все девяносто девять процентов.

И ведь не покапризничаешь. У нас в агентстве, увы, заведено: он руководитель и мужчина, значит, практически полубог. Я – подчиненная, помощница и слабый пол. Посему слушаюсь его и повинуюсь.

При этом у меня имеется право сколько угодно ворчать, вслух или про себя.

Вот и в этот раз: позвонил и в самом ультимативном тоне поручил узнать, причем как можно скорее, про личную жизнь и семейные связи некоего Павла Петровича Кирсанова, 1968 года рождения, прописанного по адресу: Новинский бульвар, дом двадцать восемь, квартира тридцать девять.

При этом почему-то требовался моему начальнику самый изначальный период жизни указанного типа, с восемьдесят шестого по девяносто третий примерно год.

– Он женат тогда был – выясни, на ком. Когда развелись. Кто невеста: фамилия, имя, адрес. Кто ее родители. И самое главное, были ли у них дети. И если да, то где эти самые дети (или дитя) обретаются сейчас. Прошерсти загсы московские. Вот тебе наводка: оба молодожена из знатных тогдашних семей происходили, у него дед был академик архитектуры, а у нее родители – партийные работники. Поэтому, скорей всего, они тогда где-то в центровом месте женились.

– А у самого Павла Петровича об обстоятельствах его юной жизни спросить нельзя?

– Нельзя, – отрезал Синичкин. – Умер он недавно. Убили его.

Я поглядела в Яндексе на панораму и фотографии дома, где прописан был покойный. И впрямь роскошное место, сталинского ампира здание с высоченными потолками на самом Садовом кольце.

Прогуглила его фамилию – узнала, что он в подмосковном правительстве чин известный, что интервью не дает, в социальных сетях аккаунтов не имеет. Точнее, все уже в прошедшем времени: интервью не давал, аккаунтов не имел.

Так проходит мирская слава – и кому теперь нужны его апартаменты с высоченными потолками в понтовом месте, в понтовом доме? Точнее, кому-то они и нужны, и не ради них ли его убили?

Я вздохнула и отправилась выполнять поручение Синичкина.

К сожалению, да, у нас с Пашкой такое распределение ролей: он сидит на месте, важничает и командует. Я ношусь по городу, исполняя принцип: как потопаешь, так и полопаешь.

Евгений Базаров

Евгений Базаров воспитывался в многодетной семье в уездном городе С. Тверской области. Детей там было шестеро, из них четверо приемных. Он – в том числе. Его воспитатели никогда не скрывали, что он неродной, но окружали его, как и всех приемышей, подлинной любовью. Когда спрашивал про подлинных родителей, говорили, что умерли. Он особо ими и не интересовался.

Во все время учебы с ранних классов школы Евгений демонстрировал недюжинные способности. Ему прекрасно давались английский язык, математика. Чуть не с третьего класса он увлекся ботаникой, зоологией, биологией, чуть позже – генетикой. Побеждал в олимпиадах.

Вопрос, кто он и откуда родом, его не занимал – ему было достаточно подлинной любви приемных родителей. Так продолжалось до момента его поступления в вуз – он блестяще выдержал экзамены и стал студентом биофака МГУ. Тогда же он спросил у тех, кого привык называть и считать отцом и матерью, о судьбе своих подлинных родителей.

Они назвали ему фамилию. Мать его, сказали, умерла, когда мальчику не исполнилось и двух лет. С отцом они находились в разводе. Первоначально Евгения взялись воспитывать дед и бабка – родители погибшей мамаши. Однако в течение двух ближайших лет оба, люди немолодые, отдали богу душу. Тогда Евгения столь счастливо усыновили – тверские Базаровы.

Став студентом, он задумался: ладно, мать родная умерла, равно как и дед с бабкой. А отец? Ведь он же, возможно, жив? Почему бы не разыскать его?

Римма

Мы с Синичкиным давно знаем: будешь в присутственных местах говорить правду – что ты из детективного агентства и тебе нужна информация, – и обдерут как липку, и не скажут толком ничего. Почему-то в глазах наших делопроизводительниц (как правило, исключительно женского пола) частные сыщики – люди неизменно богатые, которых следует всячески раздаивать.

У Пашки методы получения инфы в основном на мужском обаянии базируются. Мне же приходится жалостливые истории придумывать.

Мифы о пропавшем брате глубоко укоренились в отечественном коллективном бессознательном (да-да, я и подобными терминами, между прочим, свободно оперирую). Чего стоит хотя бы сказка о братце Иванушке и сестрице Аленушке.

А потом на эту же педаль активно давили индийские мелодрамы и латиноамериканские мыльные оперы – так что жалостливые истории о пропавшей кровиночке до сих пор вызывают в женском нашем народонаселении живейший отклик.

Ну, и о попутном умасливании тоже не стоит забывать.

Памятуя о том, что человек, следы которого я ищу, принадлежал, по словам Пашки, к советской элите, я решила начать свои изыскания в столичном Первом загсе. Его еще до сих пор называют «Пушкинским» по имени переулка, в котором оный находился и который давно уже переименован в Малый Зачатьевский.

Да, сильные мира сего в советские времена бракосочетались именно здесь. Недоступны были тогда заграницы. К подъезду подкатывали украшенные пупсиками и разноцветными ленточками черные «Чайки», торжественно выплывали из лимузинов невесты, распивали на крыльце припасенное «Советское» шампанское.

Сейчас загс тоже не простаивал.

Дубовые двери, роскошные интерьеры.

Меня атаковали раздатчики флаеров, предлагающие лимузины, фотографов, путешествия, а то и вовсе «свадьбы под ключ» – явно принимали за невесту, решившуюся подать заявление и поджидающую припаздывающего жениха.

Откуда-то со второго этажа грянул марш Мендельсона.

Окружающая обстановка, честно скажу, тронула даже меня. Какая девушка не мечтает в глубине души о свадьбе!

Хотя, честно скажу, единственный парень в моей жизни, с кем я хотела бы и могла сочетаться, – это Пашка.

Но с другой стороны, у нас уже был опыт совместной жизни – разве что без регистрации обошлись.

И ни к чему хорошему он не привел. Хотя нынче иногда мне вступает идея: а может, дать Пашке еще одну попытку? Не исключено, что, наученные горьким опытом, мы станем с ним бережней относиться друг к другу – и к совместным чувствам?

Но это все лирика.

Пока что меня влекла в загс презренная проза. Архив заведения помещался в цокольном помещении, вход со двора, и никакой торжественности. За дверью, обитой железом, скучала в окошке дама средних лет неопределенной внешности и возраста. Хорошо, что никакой очереди и ничто не мешало мне распушить перед ней яркие перья моего вымысла.

– Девушка! – проникновенно молвила я. – Я ищу своего брата! Только вы мне можете помочь! – Дама заинтересовалась. – У меня недавно умер отец. А он гуляка был еще тот. Особенно по молодости. И в восьмидесятые годы папашка мой впервые женился. Здесь, у вас, в этом загсе. – Я сказала со всей определенностью, хотя совершенно не была в этом уверена. – Брак тот, самый первый, у отца ужасный оказался. Он про него ничего даже рассказать не хотел. Ни имени невесты, ничего. Но они прижили вместе ребеночка.

В том, что ребенок в действительности был, я тоже очень сомневалась, однако вещала как о неоспоримой истине.

– Потом отец от этой ужасной женщины ушел. И никаких отношений с первой семьей не поддерживал. Постарался вычеркнуть их из своей жизни. И не помогал им, ни алиментов не платил, ничего. Наверное, это несправедливо, конечно, с его стороны было, правда? Мы ему с матерью даже говорили об этом, но он слышать не хотел, – я исподволь вовлекала тетеньку в свой рассказ, заставляла сочувствовать и соучаствовать.

И дама согласно покивала.

– И мы ему с мамой сколько раз твердили: найди ты их все-таки. Может, они в помощи нуждаются. Тем более он, в общем, не крез, но человек не самый бедный. А отец – нет, нет, ни в какую. «Она, – говорил, имея в виду свою бывшую, жену первую, – стерва и гадина. Столько мне крови попортила, так со мной обращалась – видеть ее не могу и слышать ничего о ней». Мать моя ему внушала: «Павел (Павел Петрович отца звали), не по-божески это. И ребенок твой ни в чем не виноват. Надо ему помогать». А он – наотрез. И вот так – до самой до своей смерти.

А вот теперь – богу душу отдал, – мой взор наполнился и заблистал послушною слезой. – Но перед кончиной – а умирал, слава богу, легко – покаялся. Сказал: «Не прав я был с бывшей своей. И с сыночком, что от нее. Надо бы найти их, исправить несправедливость». И вот теперь я волю его исполняю. Ищу.

– А тебе-то зачем? – полюбопытствовала дама.

– Хочу, как отец завещал на смертном одре, чем-то с братцем сводным поделиться.

– Так ведь если ты его НЕ найдешь, тебе же лучше, – испытующе произнесла дама. – Больше ж достанется.

– Да что вы! – со всей искренностью произнесла я. – Бог ведь все видит! Он рассудит.

– Ладно. Что искать-то будем?

Я мысленно возликовала. Дама вовлеклась настолько, что вознамерилась помочь.

– Для начала – запись о заключении брака.

– Как твоего отца, говоришь, звали?

– Кирсанов Павел Петрович, шестьдесят восьмого года рождения. А кто невеста, я не знаю даже приблизительно. И когда дело было. Но искать надо, начиная года с восемьдесят шестого, с его восемнадцатилетия, он молодой был да ранний.

– Ладно, жди.

– А чтобы вам слаще искалось, вот вам к чаю, – я протянула в окошко небольшую, но роскошную коробочку конфет.

– Ой, да что вы, не надо.

– Берите-берите.

Думаю, если б не моя жалостливая история, а, напротив, я прямо в лоб стала бы у служительницы о Кирсанове выспрашивать, не пятьюстами за коробку дело бы обошлось, а многими тысячами.

Еще одно доказательство, что креативность в нашем деле (да и по жизни вообще) важнее, чем тугая мошна.

Через десять минут поисков дама выдала результат: Кирсанов Павел Петрович заключил брак в здешнем, Первом московском («Пушкинском»), загсе восемнадцатого июля одна тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года с гражданкой Ростиславлевой Юлией Валерьевной, 1969 года рождения, прописанной по адресу: Москва, переулок Урицкого, дом семь, квартира сорок два. После свадьбы Ростиславлевой присвоена фамилия Кирсанова.

– Спасибо! Спасибо вам большое! – чуть не со слезами на глазах возблагодарила я.

– А дальше ты в паспортном столе, по месту прописки жены, братика своего ищи, – напутствовала меня служительница.

* * *

Я вернулась к своей машине. Мне представился восемьдесят седьмой год, начало перестройки, и два милых юных существа, ему – девятнадцать, ей – восемнадцать, принадлежащих к высшим кругам советского общества, заключают здесь брак. Пьют шампусик на крыльце, а потом едут на «Чайках» в «Славянский базар». Впрочем, нет, шампань на крыльце – это вряд ли; как раз шла горбачевская антиалкогольная кампания, и они, дети тогдашней элиты, обязаны были пример верноподданничества подавать…

И вот минуло тридцать лет – и нет ни Советского Союза, ни автомобилей «Чайка» и «Волга», ни тогдашней элиты, и позабыта антиалкогольная кампания, и мертв уже один из тех юных брачующихся… А что второй? Точнее, вторая?..

Я посмотрела по карте в телефоне столичный переулок Урицкого, где прописана была новобрачная Ростиславлева. Теперь такого названия не существовало, его заменило новое/старое имя Февральский. Я определила, какой райотдел тот район окормляет, и отправилась в тамошний МФЦ.

Там я изобразила сцену вторую из слезоточивой мелодрамы «Пропавший сводный братик» и наконец узнала и впрямь драматическую, если не трагическую историю. Она вставала за сухими строками жизнеописания:

В феврале 1991 года граждане Кирсанов Павел Петрович и Кирсанова (Ростиславлева) Юлия Валерьевна развелись.

31 марта 1993 года гражданка Кирсанова (Ростиславлева) Юлия Валерьевна скончалась в возрасте двадцати четырех лет.

В сентябре 1994 года за ней на небеса последовала ее мать, прописанная по тому же адресу.

Еще через три месяца отдал богу душу ее отец.

Я немедленно позвонила и доложила о своих изысканиях Пашке.

Надо заметить, что мой босс, с одной стороны, все мои достижения воспринимает как должное. (А раскрутить за полдня историю целой семьи, причем четвертьвековой давности – это ли не достижение!)

Но с другой, Пашка и на добрые слова в мой адрес не скупится.

Вот и сейчас бросил:

– Молодец, Римма Батьковна! Хорошая работа! И вот, слушай теперь: надо…

Я так и знала, что одним поиском данных тридцатилетней давности дело не ограничится.

Паша Синичкин

Вечером все обитатели дома снова сошлись за обеденным столом в большой гостиной.

Теперь недоставало умершей Антонины Николаевны, не пришла и соседка Елена Сергеевна Одинцова.

Зато моего полку прибыло. Приехала моя помощница-секретарша, рыжуха-секси Римка. Я был рад видеть ее, такую милую, в окружении если не враждебном, то, совершенно точно, подозрительном.

Настроение у собравшихся было, откровенно говоря, самое паршивое. Две смерти в одном доме в течение двух суток. Это было как-то слишком.

Слуги подали горячее. Николай Петрович откупорил и разлил водку – помянуть свою новопреставленную матерь Антонину Николаевну.

Выпили. Постепенно завязался общий разговор.

Константин Пятихатов (возлюбленный Марии Кирсановой-Огузковой), ничтоже сумняшеся завел разговор:

– Кто же теперь будет наследником всего огромного имущества Павла Петровича? Раз матери тоже не стало? Кто получит половину этого дома? Квартиру на Садовом кольце?

– По закону выходит – унаследует Николай, – молвила ему в пандан Мария. – Брат родной покойного Павла. Ты доволен, Николаша? Разбогатеешь теперь. Сам весь здешний дом займешь? У тебя, вона, семейка-то растет. Или продашь братнину половину? Или весь особняк целиком загонишь? А квартиру на Новинском? Тоже реализуешь, а? Она на миллионы долларов тянет. Или сдавать будешь? И еще мы про коллекцию какую-то разговоры слышали – может, поведаешь, что к чему?

И Николай Петрович, и Фенечка в процессе этого монолога метали на Марию злобные взгляды.

Но тут неожиданно попросил слова Евгений. Он даже встал и призвал к тишине. Момент, странное дело, выглядел торжественным. Все обратились в слух. Фенечка на правах хозяйки стала переводить краткое содержание речи Майклу-Мигелю.

– Прежде всего, я хочу извиниться. Перед всеми вами. А особенно перед тобой, Аркадий. Когда два года назад мы с тобой познакомились в оксфордском ресторанчике «The Head of the River», где я, как ты помнишь, подрабатывал официантом, можно было подумать, что наше знакомство стало следствием чистой случайности. Да, в каком-то смысле это так. И, конечно, никак и никем не подстроено, что мы с тобой оба оказались в одно и то же время студентами столь престижного универа. Однако личное наше знакомство произошло намеренно – с моей стороны. Ты уж меня извини за это. Другое дело, что ты, Аркадий, оказался милым человеком, и я отнюдь не кривил душой, когда предложил стать моим «рум-мейтом». И позже, когда начал – совершенно искренне – называть тебя (и считать!) своим другом. Я бесконечно рад, что мы подружились, и я надеюсь, ты простишь мое изначальное маленькое лукавство, и мы продолжим наши добрые между собой отношения… Кое-кто, кстати, может подумать, что я злоупотребляю гостеприимством этого дома… И, возможно, вы спрашивали себя: почему это я решил оставаться под его крышей даже после того, как случилось наше несчастное недоразумение с Павлом Петровичем, о котором многие из вас осведомлены. И дело тут заключалось не только в том, что покойный Павел Петрович вызвался компенсировать расходы по моему излечению… Нет, тут все непросто… Я, как многим присутствующим известно, – сирота. Воспитывался в приемной семье в Тверской области. Мои новоявленные родители никогда не изображали, что они мне родные. Честно говорили мне, что моя мать умерла, и только просили не наводить о ней справки, пока я не окончу школу. Но вот когда я поступил в универ в Москве, я узнал, наконец, как звали мою родную, к сожалению, так рано погибшую мать: Юлия Ростиславлева, в замужестве Кирсанова.

Николай Петрович Кирсанов и Мария Огузкова в один голос ахнули.

– Да! – воскликнул Евгений. – Именно на этой женщине, как многие из вас знают – взбалмошной и, как утверждают, даже не вполне нормальной – женат был в молодости, в конце восьмидесятых годов, покойный Павел Петрович Кирсанов… И когда я вдруг узнал – там, в Англии, – что в одном из колледжей учится парень с фамилией Кирсанов, я приложил усилия, чтобы познакомиться с тобой… Я справедливо рассудил, что ты на деле можешь оказаться моим двоюродным братом… Прости меня, Аркаша, что я не раскрывал перед тобой всех карт… Ты можешь счесть, что я воспользовался тобой, но это неправда… Если встретился я с тобой в тот самый первый момент нарочно, то подружился уж никак не специально, а от чистого сердца…

Аркадий сидел за столом понурив голову, весь красный. На этом месте пассажа Евгения он вдруг вскочил, с грохотом отодвинул стул и опрометью выбежал из гостиной.

– Я потом еще раз извинюсь перед ним лично, – продолжал Базаров. – Надеюсь, он простит меня! Простите и вы меня, Николай Петрович, и все те, кто принимал меня как друга Аркадия – я был (и остаюсь!), поверьте, его другом… Вы можете спросить меня: как я мог выходить драться на дуэли против своего предполагаемого отца? Но, во-первых, что мне оставалось делать, чтобы сохранить самоуважение? А во-вторых, даже рискуя собой, я дважды во время поединка стрелял в воздух…

Мы все смотрели на Евгения во все глаза, слушали во все уши – а Фенечка вполголоса переводила речь молодого человека Мигелю. А Базаров продолжал:

– Неслучайным оказалось и то, что здесь, в вашем доме, появился частный детектив Синичкин. Да, его пригласил сюда Аркадий, однако сделал он это по моей наводке. И подлинная цель сыщика заключалась в том, чтобы определить достоверно, являюсь ли я родным сыном Павла Петровича. К сожалению, Синичкин не смог познакомиться с живым-здоровым Кирсановым-старшим, однако в ходе осмотра спальни погибшего он позаимствовал пару волосков с его расчески, затем волосы Павла Петровича он отправил на срочное исследование ДНК вместе с образцами моей крови. И вот сейчас результат ДНК-теста готов. И, как мне сказали, помощница Синичкина Римма прибыла сюда, чтобы огласить вердикт.

Римка с полуслова поняла, что настал ее выход. Она достала из сумочки конверт, развернула его и прочитала:

– С вероятностью девяносто девять, запятая, и девяносто девять десятых процента пробы совпадают, то есть Евгений Базаров является родным сыном Павла Петровича Кирсанова.

– А раз так, – подхватил я мысль своей прекрасной помощницы, – именно он, Евгений Базаров, является по закону наследником всего состояния Павла Петровича Кирсанова.

Я внимательно следил за тем, как реагируют на новость все присутствующие в гостиной.

До не владевшего русским Мигеля дошло лишь пару минут спустя, когда достиг своей цели перевод Фенечки – она, кстати, оставалась бесстрастной и никак не переменилась в лице. Слуги, Нина и Глеб, остановились в обалдении, словно массовка в телевизионных шоу… Марии Огузковой и ее сожителю Константину новость явно пришлась не по вкусу, хотя, казалось бы, какое им дело до имущества Павла Петровича! А Николай Петрович, опять вмиг лишившийся наследства, застыл в изумлении.

– Так что же это? – вымолвил изумленный Кирсанов-старший. – Теперь он будет считаться моим племянником?

– Судя по всему, так, – с любезным поклоном объявил Евгений. – И коль скоро зашла речь. Тут несколько раз при различных обстоятельствах упоминалось о некой коллекции, которая принадлежала будто бы в равных долях Николаю Петровичу и Павлу Петровичу. Раз я являюсь законным (и единственным) наследником Павла Петровича, я хотел бы, не сочтите за наглость, как можно скорее ознакомиться с вышеупомянутым собранием. Кроме того, предлагаю немедленно пригласить экспертов для оценки вышеуказанной коллекции.

Вдруг возникший разговор о собрании, да еще со стороны постороннего человека (а пока Евгений таковым и выглядел), показался всем присутствующим, даже мне, довольно наглым. Не понравился он, что естественно, ни Николаю Петровичу, ни Фенечке, ни Марии с Константином (хотя, казалось бы, последним что за дело?).

– Прежде чем претендовать на что-то, – грудным голосом проговорил Кирсанов, – или хотя бы даже знакомиться с коллекцией, рассматривать ее или вызывать экспертов, следует для начала официально вступить в права владения. Дело это, насколько я понимаю, небыстрое, не один даже месяц тянется.

– То есть до улаживания всех формальностей вы мне коллекцию не покажете, я правильно вас понял?

– Все верно. Нечего вам ее видеть.

– Да? Хм. Новые наследники маринуются, как я знаю, полгода. А если вы за это время самое ценное из собрания распродадите?

– Придется вам поверить нам на слово.

– Думаете, на вас, Николай Петрович, не найдется никакой управы? Посмотрим. У меня имеются хорошие помощники, – Базаров кивнул на нас с Римкой.

Кирсанов после того только засопел, нахмурился, но ничего не сказал.

После этой стычки ужин заканчивался в напряженном молчании.

Разве что Базаров, явно чувствуя себя хозяином положения, принялся недвусмысленно ухаживать за моей помощницей.

Римка вся млела, и мне, признаюсь, эти ухаживания пришлись не по вкусу.

* * *

Прошло несколько дней.

Римку я в предчувствии надвигающихся событий попросил задержаться в имении.

Каждый здесь, в хаупском доме, занимался своими делами.

Аркадий продолжал искать себе места и пару раз выезжал в столицу на собеседования.

То же самое и Евгений. Вдобавок он много гулял по окрестностям, катался на велосипеде, а однажды я видел его возвращающимся от калитки, ведущей к участку Одинцовой.

Между Аркадием и Евгением после признания последнего пробежала, как мне казалось, черная кошка. Я больше не видел, как они сходятся вместе и задушевно, как раньше, беседуют.

Мария Огузкова и Константин Пятихатов как ни в чем не бывало продолжали гостить на половине Павла Петровича. Много гуляли вдвоем по имению и окрестностям, сами готовили на кухне на своей половине.

Практика совместных обедов-ужинов прекратилась.

Фенечка нянчила сыночка, но пару раз выезжала в Москву. Также и невенчанный ее супруг Николай Петрович. Говорили, что его призывают в столицу дела вузовские.

Окольно я узнал, что всех шестерых вышеупомянутых вызывал на допрос в Следственный комитет мой друг Юрец.

Продолжал гостить и осиротевший Мигель. Он заявил, что увезет тело Антонины Николаевны на новую родину, в Америку. Однако для начала следовало дождаться окончания экспертиз и разрешения на это от властей. Молодежь – Евгений, Аркадий, да и Фенечка – языкового барьера с ним не имела, но и особого стремления к общению не выказывала. В результате, не умея ни с кем толком объясниться из русскоязычных, он бродил, неприкаянный, по дому и саду и часто закрывался в своей комнате.

Между тем следак Пшеничный сообщил мне по дружбе о результатах посмертного вскрытия Павла Петровича и Антонины Николаевны.

Во-первых, оказалось, что никаких следов пороховых газов на кистях рук гражданина Кирсанова не обнаружено. Из чего с вероятностью девяносто девять процентов следовало, что пистолета он в момент выстрела не держал. И, значит, его действительно убили.

И второй интересный момент: в крови Павла Петровича нашелся не только алкоголь. Еще – следы бензодиазепинов.

«В такой дозе, как будто, – прокомментировал мне Юрец, – он две-три таблетки снотворного, предположительно феназепама, принял».

– Или ему снотворное подмешали?

– Может, и так.

– Проверить бы кровь в то утро у всех остальных в доме. Может, они не просто так той ночью столь крепко спали?

– Поздно пить боржоми, мой дорогой. Раньше надо было о подобной экспертизе думать. Теперь остается только задаваться вопросом: кто в тот вечер суп разливал? Вино и чай?

– Кстати, Антонина Николаевна – единственная, кто в ночь первого убийства спала плохо. И хоть что-то видела. Убегавшую из комнаты Базарова Елену Сергеевну, например. И покойная, кстати, как я заметил, имела обыкновение свой личный, собственный чай попивать, из комнаты принесенный в пакетике. Кстати, и на вторую ночь – когда, в свою очередь, убили ее, старуху, – тоже всем остальным спалось сладко.

– Но в крови и в желудке Антонины Николаевны Кирсановой никаких следов снотворного нет.

– Ну да, у нее же личный чай был, собственный. «Сонный», как она говорила… А что эксперты по ее поводу говорят? Почему она померла?

– Эксперты утверждают: острая сердечная недостаточность. И высказывают предположение, что причиной остановки сердца стала резкая гипотензия, то есть падение артериального давления. А последнее могло быть вызвано бесконтрольным приемом лекарства, бета-блокатора, причем в сверхвысокой дозе. Как будто она около десяти таблеток этого бета-блокатора приняла – следы его и в крови обнаружили, и в желудке.

– Она знала, что сниженным давлением страдает, и все вокруг это ведали. Мне Майкл-Мигель о том говорил. Явно ей этот препарат не показан был.

– Значит, что? Самоубийство?

– Скорее, она бета-блокатор этот по ошибке приняла. Или ей кто-то его под видом невинного лекарства подсунул. Ты же вроде утверждал, Паша, что она гомеопатией увлекается?

– Да, было такое – видел я на ее тумбочке коробочку с пилюльками.

– Но при осмотре ее комнаты и вещей никаких гомеопатических средств не нашли.

– Значит, кто-то под видом гомеопатических гранул подложил ей бета-блокатор. Старушка приняла – и отправилась на тот свет. А потом этот кто-то коробку с гомеопатией (и остатком смертельных таблеток) с места происшествия изъял.

Итак, теперь было подтверждено: в доме Кирсановых действительно произошли два убийства.

И тем же вечером мы установили в комнате Базарова – с его согласия – скрытую видеокамеру. Тут имелась коллизия: по закону нам надо было спрашивать разрешения хозяина дома, то есть Николая Петровича, – но мне этого ни разу не хотелось. В конце концов решили обойтись без него. Наблюдение вели из комнаты Римки, мы с нею посменно.

А на следующую ночь наступила развязка.

* * *

– Перестаньте! Что вы делаете?! – закричал что есть силы Базаров.

Ему было от чего перепугаться. Посреди ночной комнаты перед ним стоял человек в шелковом халате поверх пижамы и направлял прямо в лицо Евгению «вальтер».

Слава богу, мы с Римкой оказались начеку и наготове.

Я первым вбежал в комнату Базарова, прыгнул сзади и сбил с ног человека с пистолетом.

«Вальтер» выскользнул из его рук и отлетел к кровати.

Я заломил за спину обе руки лежавшего подо мной ничком Николая Петровича Кирсанова.

Чуть ранее.

Фенечка проскользнула в комнату Базарова. Он спал, раскинувшись на кровати.

Девушка в одной ночной сорочке пересекла темную комнату и присела у изголовья. Наклонилась и поцеловала спящего в губы.

Тот пробудился.

– Ты кто? Что ты делаешь?

– Не ждал? А я так долго ждала тебя – с того поцелуя в беседке, помнишь? – что уже не могу терпеть. Подвинься, мой дорогой, я лягу. Что же ты медлишь?

– Феня, пожалуйста. Не надо.

– Ты не хочешь меня?

– Нет. Нет. Не хочу. Уходи.

– Ну почему же?! Милый! Никто не узнает. Маленькое ночное приключение.

– Нет, Феня! Отстань! Уйди!

– Ну что ты говоришь? Ведь я же знаю: я тебе нравлюсь. И я очень, очень хороша в постели. Тебе будет очень вкусно. И потом, как ты думаешь, каково мне замужем за стариком? Ведь он такой тусклый, унылый, вялый! А мне так хочется молодого, сильного, резвого тела! Так хочется – тебя!

– Иди к черту!

– Да что ты говоришь?!

– Я говорю – уходи! Убирайся!

– Ты еще пожалеешь!

– Вали отсюда, что тебе неясно!

– Ах так! Паршивый гад! Импотент! Мерзавец!

Она, словно разъяренная фурия, выскочила из комнаты Базарова и бегом помчалась по лестнице вниз, на второй этаж.

Вбежала в кабинет, где на диване спал Николай Петрович. Бросилась к нему, простирая руки:

– Николенька! Николенька! Спаси! Он покушался на меня! Заманил в свою комнату! Попытался изнасиловать! Грязно домогался!

– Да что ты говоришь?! Кто это?

– Как ты не понимаешь! Евгений! Базаров! Он завлек меня к себе, стал приставать! Разделся! Лапал! Предлагал мне денег. Потом стал ломать руки – вот, смотри, я вся в синяках, еле вырвалась. Пойди! Поговори с ним! Как мужчина с мужчиной!

– Ах, мерзавец! – Николай Петрович вскочил с дивана, накинул поверх шелковой пижамы халат.

– Подожди, стой! Он сильный! Он искалечит тебя! Подожди же, Коленька! Возьми оружие!

– Да стоит ли?

– А как ты еще от него добьешься толку? Ты что, не знаешь подобных проходимцев? Они только силу уважают! Кто силен – тот и прав!

И Николай Петрович, подзуживаемый Фенечкой, достал из сейфа дедовский «вальтер» и бросился на третий этаж, в комнату Евгения.

…Слава богу, что мы с Римкой были наготове. И успели вбежать в комнату Базарова очень вовремя и предотвратить еще одно смертоубийство.

Когда же мы показали Николаю Петровичу видеозапись того, как Фенечка пытается соблазнить Базарова, он бросился к своей сожительнице и потребовал объяснений.

И она упала к его ногам и повинилась во всем.

Прибывший в имение утром Юрец Пшеничный и наряд «пэпээсов» задержал гражданку Феодосью Ивановну Арбузову (Фенечку).

Фенечка

Шестью годами ранее

Вопреки буддизму ты жизнь живешь всего лишь раз, и никогда ничего нельзя исправить.

Ничего не зачеркнешь и не перепишешь заново – набело.

И поэтому надо постараться прожить максимально удобно и уютно – здесь и сейчас. Не откладывая на завтра и по возможности стараясь избегнуть мытарств, страданий и терзаний.

Потому что то, что говорит христианство о загробной жизни и посмертном воздаянии, это тоже блеф. Ничего там, за гробом, нет. Пустота и чернота.

У тебя – только одна жизнь. И только одна попытка.

Фенечка помнила, как одноклассники переделывали в школе хрестоматийную цитату из Николая Островского. «Жизнь дается человеку один раз, – говорилось в первоисточнике, – и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы». Дальше там еще коммунистическое бла-бла-бла про то, что надо отдать, дескать, эту жизнь борьбе за освобождение человечества – глупость, в которую даже при социализме никто не верил. Братья Кирсановы, во всяком случае, точно не верили – она от Николая Петровича слышала в этом месте глумливое: «…Надо прожить так, чтобы не было мучительно больно». И – точка.

А она бы еще добавила: «…чтобы не было мучительно больно, а только приятно».

На ее беду, стартовых условий у Фенечки – в отличие от тех же братьев Кирсановых, баловней советских времен, – имелось кот наплакал.

Вернее, первые-то лет десять были хороши – жаль, не ценила, разницы не знала. А потом папаша, чудак и подонок, связался с молодухой, завел новую семью, бросил прежнюю, всех троих: мать Фенечки, ее самое и сестру.

С отцом у девушки со временем отношения наладились. Она даже в новую его семью стала в гости приезжать, со сводным братиком (которого немедленно сделала отцу молодуха), типа подружилась. Плохой мир, известное дело, лучше доброй ссоры. А отец свою неизбывную вину перед брошенными дочерями пытался искупить: то деньжат подбрасывал, то летний отдых оплачивал, то смартфон новый покупал.

Матери-то сильно поплохело после развода. Особенно в материальном смысле. При отце она, как в декрет с первой дочерью ушла, больше и не работала. А тут – ба-бах. Алименты, конечно, алиментами, но отец особо не расщедривался, пришлось снова пойти ишачить. Плюс моральные страдания. И от предательства, конечно. И еще от отсутствия перспектив – кому она нужна, сорокалетняя, с двумя девчонками, одной – десять, второй – четырнадцать? И от каждодневной необходимости добывать свой хлеб в поте лица своего: бежать по утрам на электричку, душиться в переполненных вагонах, чтобы после двухчасовой дороги – еще восемь, а то и все десять-двенадцать, с переработками, часов гнуть спину над постылым компьютером. И то хорошо, и то спасибо, что такую службу нашла!

И ведь (подмечала Фенечка) ничего никому за это не было. Никакого воздаяния. Ведь если бы был Бог, он бы всем полной мерой отсыпал. И всыпал! Но нет. Ничего. Ни отцу – за то, что семью бросил. Ни Лизке, новой бабе его, – за то, что чужого мужика, хорошего-умного-доброго, из семьи увела. И не последовало никакой компенсации матери за все ее страдания. Нет, нет и нет.

Вот так и за гробом ничего не будет. Ведь если бы было чего – как-нибудь дали б знать. Чего-нибудь вездесущая наука установила. А то в тайны квантов, кварков и всяких там пи-мезонов ученые своим пытливым, блин, взором проникают. А про загробную жизнь (самое интересное, что есть на свете!) ни слова сказать не могут. Значит, там темнота и пустота. А даже если предположить невозможное, и райские, к примеру, кущи или адские сковородки – они существуют, то это сколько же надо ждать с постной рожей, в умильном платочке, в старенькой одежонке? Ходить, поклоны бить – чтобы потом, посмертно, поиметь гигантское счастье загробное?

Короче, жить надо здесь и сейчас.

Эту мысль Фенечка для себя сформулировала рано. Еще даже раньше, чем первые месячные пришли.

И для того чтобы обеспечить себя по жизни всем необходимым, и окружить комфортом, и получать удовольствия всяческие, в средствах особенно стесняться не следует. Вершить то, что ты сама считаешь правильным. Особо, конечно, палку не перегибать. Семь (или сколько их там, десять?) смертных грехов не совершать. И не потому, что боженька воздаст по заслугам. А потому, что могут здесь и сейчас поймать за руку. И на земле покарать. А если видишь, что дело верное, – почему бы не поступить так, как сама считаешь правильным? Как полезно будет для тебя самой и твоего благополучия? Об этом всегда надо задумываться, когда судьбу свою определяешь.

Так и с учебой. Зачем она, к примеру, на графический дизайн поступила? Во-первых, какая разница, где учиться! Высшее образование нужно, от этого не отвертишься. Какие перспективы имеются по жизни у тех, кто не выучился? В лучшем случае – умелый ремесленник. К примеру, парикмахер. Маникюрша. Офис-менеджер. Тренерша в клубе. Пахоты и усилий много, и все на ногах, а денег – средне, и каждая копеечка – трудовая, по>том политая.

А дизайнер – профессия востребованная. В десятку самых нужных входит. Без куска хлеба не окажешься. Вдобавок и способности имелись. Наверное, в бабку, которую Феня никогда в жизни, по причине эмиграции последней, не видела, но которая, говорят, хорошим архитектором была и рисовальщицей.

С третьего класса Фенечка в изостудии занималась, и преподша ее нахваливала. А потом, ей всегда картины, и всякие там скульптуры, и даже просто красивые здания были по вкусу. Как-то она понимала их. И те, что в Третьяковке висели, и те, что в Пушкинском. И Поленова с Куинджи любила, и Ренуара с Моне. А когда папаша еще жил с ними и вывозил регулярно семью за рубеж, она всегда просила (вот такой была ненормальный вундеркинд): сводите меня в художественную галерею. И действительно, от картин и скульптур она, как тогда говорилось, – тащилась. И даже после того как отец сделал ноги, самый реальный способ был раскрутить его, чтоб оплатил поездку или хотя бы взял за границу с собой, пусть даже в составе новой семейки: «Па-апочка, я так хочу вживую посмотреть Национальную галерею в Лондоне и галерею Тейт!» И папочка скрипел, морщился, но – башлял.

При том, что она, кажется, с младых ногтей понимала, как все в картинах этих сделано – даже у Дали! – никогда ей не хотелось их повторить. И не было никакого честолюбивого желания стать с ними, художниками, вровень. Вот если бы у нее все само получалось, выливалось по щучьему велению – как, предположим, стихи у Пушкина или рисунки у Модильяни или Пикассо: вжик, одна линия, и готов голубь мира! – тогда она, быть может, и согласилась бы стать художницей. А трудиться в поте лица, делать эскизы, продумывать композицию, вскакивать ночами от великих озарений – нет, это не для нее. Ей бы чего поспокойней.

Как впоследствии, гораздо позднее, говорил ей Николай Петрович: «Какое счастье, Фенечка, что у тебя нет присущего художникам бешеного честолюбия и ты можешь вести нормальную, размеренную и счастливую жизнь!»

– То есть растительную? – лукаво улыбалась она, сверкая глазами.

А Кирсанов, как всегда от ее кокетства, терял голову, восклицал: «Животную!!!» – и хватал за попу и прочие места и тащил в койку. И вообще, любил он ее, особенно в первые годы их сожительства, с такой силою, что она всерьез тревожилась: вот хватит сейчас старичка удар – и что она с ним будет делать? И куда она вообще без него?

Но это будет позже, а пока, в десятом-одиннадцатом классе школы, Фенечка уже многое о себе понимала. В том смысле, что знала себе цену и здраво осознавала, что ей требуется от жизни – и что та может ей дать.

Понимала, к примеру, что свои таланты, пусть и в минимальном размере имеющиеся, надо не пускать на ветер, пренебрегая ими или расходуя по пустякам, а, напротив, тщательно в себе пестовать – и использовать во благо. Так и с живописью: родилась она с умением чувствовать цвет, свет и перспективу, умеет худо-бедно выразить на бумаге действительность – прекрасно! Значит, надо этот талант поставить на службу – нет, не людям и не абстрактному человечеству, а прежде всего самой себе. И – для начала – поступить благодаря тому в умеренно престижный и далеко не самый пыльный вуз, получить со временем диплом.

Правда, и с высшим образованием можно горбатиться за малую копеечку, как мамаша, – но при соответствующих навыках и, главное, корочках горизонты, согласитесь, поднимаются выше, возможностей становится больше. К тому же – сам процесс учебы. Где еще можно захомутать перспективного (образно говоря) лейтенанта, чтобы сделать его впоследствии, в процессе семейной жизни, генералом? А то и маршалом?

У мамани подобный вариант не прошел. Папаня по первости очень в маманю влюбился. Безумно. Даже с собственной семьей порвал – точнее, с бабушкой, дед-дипломат умер к тому времени. Переехал даже из столицы к мамане в Кошелково. Хоть и ближний, а пригород. Стал «замкадышем» и их с сестрой таковыми сделал. А бабушка, как бы в отместку за неудачную женитьбу сына, в эмиграцию отчалила.

Да только у матери с отцом в итоге не нарисовалось. Только охомутала она своего лейтенантика, только довела его, если переводить на язык воинских званий, до майора или подполковника – как он фигак, подлец, и соскочил! Подумать только, как несправедлива жизнь бывает!

Опять-таки, если продолжать тему о юных лейтенантах. Никогда не нравились Фенечке ровесники. Что в них хорошего? Прыщавые, озабоченные, без гроша в кармане.

То ли дело старички. Может, потому, что папаша ее в нежном возрасте бросил, недолюбил, недоласкал, всегда тянуло ее к мужчинам сильно старше. Они, как правило, при деньгах. Ухоженные, с хорошими машинами, хорошо пахнущие. И не дыбятся немедленно своими чреслами, не лезут всеми своими руками под юбку. Играют достойно, по правилам. Ведут партию спокойно, неторопливо. И очень рады и благодарны обычно бывают, когда любовь случается. И благодарность их не знает границ – в соответствии, конечно, с наличными финансовыми возможностями. А они, эти денежные способности, в любом случае гораздо выше, чем у одноклассников-однокурсников.

Тут еще какой момент: надоела Фенечке ко времени поступления в институт ее собственная матерь. И проживать с ней под одной крышей тоже страшно утомило. Не то чтобы родительница ее угнетала или третировала. Нет, не наказывала, не ругала, непомерного контроля или завышенных требований не предъявляла. Напротив, мамка была спокойна, непритязательна, сосредоточена на самой себе. До рассвета вставала, варила себе полезную овсяную кашку (и дочерям впихивала), маршировала на станцию, ехала на работу. Возвращалась поздно, порой с запахом алкоголя. Иногда и вовсе не приезжала из Москвы, оставалась у кого-то ночевать – правда, дочкам непременно об этом по ходу дела сообщала, не загуливала безоглядно.

Да и квартира вроде неплохая. По кошелковским меркам – даже богатая. Гигантская! Лебединая песня папашки перед уходом из семьи. Купили в новом доме, на стадии котлована, поэтому получилось на круг недорого. Волновались по ходу дела, что подрядчик улизнет и станут они обманутыми дольщиками, как многие другие тысячи, – но нет, обошлось, дом выстроили, даже сдали, разве что с опозданием на два года, но кто там считает! Получили ключи, отец собственноручно делал ремонт, они с мамашкой ездили по «Леруа» и строительным рынкам в поисках унитазов и обоев – счастливое время! Если, правда, не считать, что именно в тот период у отца все и закрутилось с Лизочкой, и именно там, как впоследствии выяснилось, на надувном матрасике, на бетонном неотделанном полу в новой квартире папаня с новой своей женщиной впервые и принялся грешить.

Поэтому квартирка новая неприятный осадочек приобрела. Оскоминку такую кисленькую. Хорошо еще, папаша не стал на нее требования предъявлять. Как благородный человек, собрал чемоданчик и ушел. Как раз новоселье сыграли – тут он мамашу и огорошил.

А квартира – да. Если не считать горького чувства от измены, то все хорошо. На двадцатом этаже. Четырехкомнатная. Из кухни-гостиной – панорамный вид на четыре стороны: и лес тебе, и поле, и речка Клязьма – с одной стороны, и жилой квартал, и железная дорогая со станцией, и шоссе – с другой.

Но теплоты в квартире не было. И уюта тоже.

Вечно бардак, посуда грязная, неубрано, на карнизах паутина висит. Маманя никогда любовью к порядку не отличалась, а тут и вовсе на чистоту махнула рукой. У сестрицы тоже опрятность – не первая добродетель. А Фенечка – что, нанялась за ними убирать? Ей и так сойдет.

Короче, невзирая на новизну, и ремонт, и вроде разумную организацию пространства, не хотелось в тех апартаментах надолго задерживаться. Мечталось оттуда поскорее куда-нибудь свалить.

Тут и сестрица старшенькая подала соответствующий пример. Захомутала, ни много ни мало, итальянца. Быстренько окрутила своего Родриго, и фьюить – они отбыли… Правда, нет, не в солнечную Италию, а в не менее солнечный (но гораздо более прохладный) город Тобольск, где бодрый житель Апеннин служил по контракту. А Кристинка, старшенькая сестренка, как верная декабристка, за ним последовала.

Но декабристка-то декабристкой, а Фенечка заметила, как Кристи бархатной ручкой своим суженым-ряженым помыкает. И сразу подумалось: мне бы так!

Вот с такими примерно идеями по жизни Фенечка в год своего восемнадцатилетия поступила обучаться графическому дизайну.

И Николая Петровича Кирсанова она поэтому приметила сразу. (И еще благодаря одному обстоятельству, о котором ниже.) Она на него внимание обратила, как только он в аудиторию впервые вошел. Статный красивый папик, совершенно не обрюзглый, волосы – соль с перцем. Элегантная бородка, совершенно не запущенная, хорошо ухоженная. Длинные красивые пальцы, ни разу не выцветшие яркие синие-синие глаза. Вдобавок опыт. Возраст. За плечами несомненный талант, наработанные связи. Такой мужчина, окажись он рядом и в твоих руках, может многое дать.

Нет, при виде него она не то чтобы затрепетала или там хотя бы приятное волнение ощутила. Но – подумала, ясно и хладнокровно: он будет мой. Я хочу, чтоб он был мой. Примерно как рыболов видит в стремнине горной речки особо выдающуюся форель и испытывает неукротимое желание ее на крючок подцепить. Или охотник, что заприметил в чаще леса стройняшку-лань и мечтает подстрелить.

То, что на безымянном пальце Николая Петровича блистало обручальное кольцо, ровным счетом ничего не значило. Это обстоятельство Фенечку ни разу не останавливало – напротив, только делало охоту более увлекательной.

Разумеется, в тот самый первый период она не думала, не предполагала, как далеко у них зайдет. Требовалось только охомутать, покорить, сделать своим – и получить с этого его глубокую благодарность, законно причитающиеся ей дивиденды. А дальше – кто его знает?

В том, что немедленные награды последуют и что старик Кирсанов – человек обеспеченный, она не сомневалась и заметила это, разумеется, с первых же секунд. Добротные, пошитые в Италии ботинки телячьей кожи, швейцарские часы, аккуратнейшая стрижка и маникюр – все свидетельствовало о том, что Николай Петрович как минимум далеко не беден.

Пара дней ушла на то, чтобы узнать про нового препода все возможное. Но тут Фенечка не халтурила, добросовестно проштудировала не только Интернет (статья о нем в Википедии имелась, уже хорошо), но и в Фейсбук с Инстаграмом наведалась (старичок социальные сети вел – молодец, современный тип, бежит в ногу с веком). Она даже разузнала его домашний адрес – не так сложно, паспортные базы в России легкодостижимы, было бы желание. И выяснила, что прописан, да, в столице, и квартира в собственности имеется – однако проживает постоянно в Подмосковье, в поселке со странным именем Хауп, в доме вместе с братом. И про семейное положение выведала: в браке состоит, с ума сойти, больше, чем Фене от роду, – двадцать лет, и сыну Аркадию – семнадцать.

Сын, значит, взрослый, но до внуков далеко – так подумалось ей сразу. Стало быть, на чадолюбии – а оно у всякого мужчины, говорят, присутствует – можно будет его при необходимости прихватить.

А потом остановила себя: постой, при какой такой необходимости? Ты же не хочешь с ним ничего особо серьезного, если только так, потренировать навыки и мускулы? Порезвиться, загнать добычу и потом получить преференции? Хотя…

«Хотя почему бы и не обернуть, если понравится, нашу связь чем-то более серьезным? Он человек обеспеченный, а осталось ему не так и долго, лет двадцать пять – тридцать максимум. Буду красивая, молодая, ветреная вдова с большим приданым!»

И охота на Николая Петровича началась.

Если целишься в мужчину, годятся самые простые методы. До этого Фенечка дошла своим собственным умом. Однажды, когда она в Греции отдыхала, местные мальчишки учили ее ставриду ловить. Так вот, глупая рыба охотнее всего шла не на червя или какую-никакую рыбку поменьше, а на самодур – красные, желтые и зеленые ниточки, навязанные непосредственно рядом с крючком. Простые, блин, разноцветные веревки – а рыба-дура цапает. Обидно, да? Но и поучительно.

Так и мужик. Ему даже ничего съедобного, мясистого (в образном смысле) не требуется в роли наживки давать. Достаточно, чтобы что-то блестящее перед носом болталось. Самые простые методы – они самые действенные. Декольте, ножки, попа.

Однако Кирсанов, натура более сложная, к числу престарелых похабников не относился. Сзади к ученицам не подкрадывался, не облапливал, показывая, как карандаш держать, как штриховать (а ведь встречались и подобные преподы – совсем не уважаемые!). Нет, Николай Петрович, напротив, подчеркнуто девиц сторонился, любого телесного контакта, а также малейшего скабрезного разговора избегал. Многие теперь, даже и у нас, стали напуганы обвинениями в харассменте. Поэтому предстояло действовать осторожно.

После второго по счету занятия, что он вел, выждав, когда все или почти все соберут свои папки и из класса выйдут, со своими глупыми вопросами отвянут, Фенечка подошла к преподу намеренно по-идиотски:

– Скажите, а вы Кирсанов – тот самый?

Тот вскинул на нее глаза, ухмыльнулся:

– Тот самый давно умер.

– Да нет, я знаю, что вы внук его! Я про вас и спрашиваю. Ведь это вы иллюстрации к «Москва – Петушки» делали?

Фенечка не случайно подготовилась, назвала одну из самых известных кирсановских работ, да и саму работу посмотрела в Сети – она ей и вправду понравилась, только грустно иллюстрации к великой книге выглядели: темное небо, низкие тучи, старинная электричка, а из окна несущегося поезда вырывается огненный вихрь, будто там пожар внутри или дракона транспортируют…

Но подготовка того стоила. Кирсанов в ответ на немудреный комплимент аж расплылся:

– А вы видели мои «Москва – Петушки»?

– Да. И мне очень понравилось.

Один из самых важных лайфхаков из серии «как покорить мужчину» таков: им надо восхищаться. А особенно это срабатывает, если самец – человек творческий, а ты восторгаешься им по делу или близко к делу.

Кирсанов растаял:

– Гм, гм, у вас хороший вкус.

Тут кто-то из девичьего планктона – обидно же, когда другая завладевает вниманием лидера стаи! – влез со своими глупыми вопросами, и Николай Петрович не без досады на нахалку отвлекся. Но смиренно дожидаться конца диалога, чтобы продолжить общение, Фенечка не стала. Пусть старичок сожалеет об упущенной возможности продолжить столь интересный разговор о собственном творчестве.

Дальше следовало (еще один лайфхак!) действовать быстро, но и не поспешать суетливо. И быть все время разнообразной, не повторять пройденного. (Вот вам, девы, лайфхак номер три.) И продумывать следующие ходы. Готовиться к ним (полезные советы номер четыре и пять).

Феня проследила за машиной любимого препода. Знала, где возле института он ее обычно паркует. Выведала его расписание.

Потом замерзла, как цуцик, поджидая его. Все-таки не май месяц, а октябрь – не самое благодатное время для любви и прогулок на свежем воздухе.

И вот Кирсанов на своем важном «БМВ» выезжает с университетской парковки, и вдруг – ах! Брык, глухой удар! И распростертое на земле тело! И она вскакивает с асфальта и орет на него! Потрясает кулачком! Без мата, но не выбирая выражений:

– Ах ты! Козел вонючий! Ты куда прешь!

Он не просто приспускает оконце, нет, распахивает дверь, бросается к ней:

– Что с вами? Вы не ушиблись? Вы не ранены? Поедемте в больницу!

Потом, через секунду узнавания:

– Ах, это вы! Простите, я виноват! У вас что-то болит? Пошевелите рукой!

– Нет, вроде все цело. Как вы меня напугали!

– Да, да, я виноват!

Ей – быть слабой и беспомощной, ему – виноватым. Вот еще одна прекрасная позиция для покорения мужчины, вот еще один замечательный лайфхак!

И из данной позиции очень естественным и логичным выглядит его предложение:

– Вас подвезти?

Он ведь из тех советских мамонтов, представителей старой школы, когда владение машиной было громадной привилегией, далеко не всем доступной, а предложение подбросить на своем лимузине составляло важную часть любовной игры.

И теперь получается, что не она напрашивается, чтоб он ее доставил, а он сам вроде как умоляет.

К тому же проникновение в машину – о, это аналог проникновения в тело, проникновения в душу, вы не находите? Вторжение в личное пространство с только ему, этому пространству, присущими запахами, милыми мелочами, украшеньицами. И манерой управлять авто, по которому много, ох, много можно сделать выводов о привычках и вкусах человека – да и о том, каким с ним окажется секс.

В машине приятно и благородно пахло кожей. Никаких вульгарных запахов типа дезодорантов, бензина, смазки или, упаси бог, пота. Негромкая музыка – джаз. Николай Петрович рулил вальяжно, спокойно, уверенно. Без азарта и хамства.

– Куда вас подбросить? – осведомился он.

– На улицу Малахитовая. Знаете такую?

– Вы там живете?

– Нет, еду к подруге, – соврала она. Признаваться, что она проживает в глубокой подмосковной заднице, да еще под вульгарнейшим названием Кошелково, она нисколько не собиралась.

Он включил навигатор, тогда они еще были в диковинку, скомандовал ему своим бархатным баритоном: улица Малахитовая. Порулил.

Подруга, если честно, тоже была блефом. Не было никакой подруги. Просто название улицы на карте звучало красиво: Малахитовая. А главное, неподалеку от той улицы – платформа Яуза, третья по счету остановка от вокзала. А там можно будет, не афишируя, сесть на электричку и отбыть себе восвояси в Кошелково. Придется, правда, стоять всю дорогу – сидячие места расхватают при посадке на Ярославском вокзале. Но дело того стоило.

Пока все шло по плану. Вдобавок хотелось проверить старичка на вшивость. Она знала из паспортной базы: прописан он в прекрасном месте, понтовом, в Архитектурном переулке. К Малахитовой улице и Яузе как раз ехать практически по пути к означенному переулку, сначала по Садовому, а потом по проспекту Мира.

Сам дом, где дяденька с семьей прописан, правда, подкачал: обычный советский кооператив, девять этажей, низкие потолки. Она его рассмотрела внимательно – да здравствуют Яндекс-панорамы и Гугл-вью!

Постоянно проживает Кирсанов с супругой на даче в поселке Хауп – сам об этом пару раз в интервью обмолвливался. Значит, квартира, скорее всего, пустует. Стало быть, очень удобный момент – как бы по пути, невзначай, пригласить девушку к себе домой, на чашку, типа, чая.

Нет, она, конечно, откажется. Не так все скоро. Но просто будет интересно на него посмотреть: как будет подъезжать к теме, какие фортели и загогулины выписывать.

Однако – нет, не стал. Спокойно свернул на проспект Мира. Может, забыл, где сам живет? Может, у него склероз? Или супружница сейчас дома?

Фенечка даже задала наводящий вопрос по ходу движения:

– А вы-то куда направляетесь? В каких краях живете? – типа удобно ли ему ее везти.

– Неподалеку, – рассеянно ответил он, но и только.

В салоне вели светский разговор о последних столичных выставках. Феня подкованная в этом была, она и на «Натюрморт» на Крымском Валу сходила, и на «Пять веков итальянского рисунка» в Пушкинском, и на Винзаводе недавно побывала. Выставки и музеи – вообще самое доступное столичное времяпрепровождение. Билеты студентам или бесплатные, или за полцены. Да и нравилось ей на выставках. Фенечка вообще живопись любила все больше. Еще бы если самой не писать, а просто так смотреть.

Кирсанов ее насмотренности даже поразился. – Приятно, – прогудел, – иметь дело со столь подготовленной студенткой.

Ну, случится роман или нет, это еще бабушка надвое сказала, а вот получить у него пятерку по рисунку она теперь просто обязана.

Довез вместе с навигатором до дома на улице Малахитовой – она выбрала так, чтоб и до «Яузы» рядом, и здание выглядело не убого, не какая-нибудь хрущевка-пятиэтажка. Все-таки цену себе надо знать, да и художники падки на все красивое. Растреллиевых особняков на Малахитовой, разумеется, не наблюдалось, и девушка попросила тормознуть у единственного достойного места – пятиэтажек сталинского периода из серии: «пленные немцы строили».

– Вот-вот, высадите меня здесь. Нет, во двор заезжать не надо, я выйду прямо тут.

Он застопил свой лимузин.

– Но вы правда себя нормально чувствуете? Ничего не болит? Голова не кружится?

– Нет-нет, все хорошо. Спасибо, что подвезли.

На секунду выдержала паузу. И дядька, конечно, не стерпел – полез целоваться.

Она сначала отпрянула, потом вроде поддалась. И даже мимолетно на поцелуй его ответила. И тут же выскользнула, как улепетывающая в чащу дичь. Как рыбка, удирающая куда-то под камень.

Оттолкнула, выскочила из машины, бросилась по направлению ко двору.

Устремился бы за ней – все б испортил.

Нет, не кинулся. Посидел внутри машины, увидел, как девушка скрылась во дворе, развернулся, потрюхал своей дорогой.

Первый поцелуй – он, конечно, важен для дальнейшего. Больше того, он и определяет, а будет ли продолжение.

И Фенечка со своей стороны не сказать, конечно, что голову потеряла. Но первое касание оказалось терпимым. Вполне приемлемым. Пахло от мужика хорошо, объятия были твердыми, а губы нежными.

Но теперь оставалось ждать, и было гораздо важнее, какой эффект произведет это начало на него.

А Николай Петрович, как выяснилось впоследствии, поплыл.

И на следующее занятие в их группе пришел, одетый как-то особенно тщательно. Он и всегда, заметно было, продумывал свои наряды, подбирал по цвету. Шейный желтый, к примеру, платочек, к нему – песочного оттенка пиджак с заплатами на рукавах, далее – вельветовые брюки цвета бордо и тому подобное. Теперь явился со щегольской черной бабочкой над воротом красной ковбойки, в сером твидовом пиджаке. И без обручального кольца. Последнее могло, конечно, не иметь никакого значения. Или не иметь никакого отношения к Фенечке. Но по тому, как он посматривал на нее в ходе занятия, как останавливался рядом с ее мольбертом, она почувствовала – нет, имеет. И нарочито долго копалась в классе, собирала свои пожитки после занятия.

И тогда он подошел к ней, и она, намеренно краснея, глядя в сторону и покусывая губу, спросила, может ли он посмотреть ее рисунки, что-то подсказать, посоветовать. И он сказал: с удовольствием. Приезжайте ко мне в мастерскую. Конечно, у него должна быть своя мастерская. И она согласилась.

Это ерунда, что мужиков надо долго мариновать. Что они, дескать, чем больше томятся, тем больше ценят. Если ты и так уже все решила – что тянуть? К тому же, если ей что-то не понравится или будет идти не по ее сценарию, она всегда сможет взбрыкнуть, отбиться от него и убежать. С таким интеллигентишкой всегда справится – однажды от двух дагестанцев отбоярилась.

Почему он на нее, такую юную, клюнул – это понятно.

Но почему она все-таки решила атаковать именно его? Натуральный старик, старше больше чем в два раза, женатый, сын практически ровесник – зачем он понадобился – ей? Но она ведь не просто предполагала, нет, точно знала: именно Николай Кирсанов – ее выигрышный билет к богатству и славе.

* * *

Ведь все началось на самом деле полугодом раньше.

Каждый раз мамаша с отцом собачились по поводу того, где младшая дочка отдыхать будет. (Старшая, Кристина, благополучно отбыла к тому времени в Тобольск.) Мать требовала, чтобы гулена-отец во искупление оплачивал для Фенечки заграничные языковые школы, интернаты на Мальте, в Англии или в Штатах. Тот всегда старался сбить цену, ссылаясь на то, что он не Рокфеллер и без того девочкам всегда помогает. Борьба меж родителями протекала с переменным успехом. И однажды Арбузов-старший предложил как компромисс: пусть младшую дочь возьмет к себе на лето бабушка – та самая вдова дипломата, архитекторша и рисовальщица. С ней, отцовской матерью, Фенечка и не виделась никогда. А не встречались они не только потому, что та проживала в эмиграции, но и потому, что отношения отца с бабкой оказались не ахти и только в последнее время с трудом восстанавливались.

Вдовая бабушка, будучи наполовину иудейкой, еще когда разваливался Советский Союз и все, кто только мог, отсюда бежали со скоростью примерно два миллиона жителей в год, уехала навсегда на Землю обетованную. С тех пор там и жила в полном одиночестве – зато практически на самом берегу ласкового моря.

В ходе переговоров с матерью отец напирал: «Они еще с бабкой подружатся, она прикольная. Да и девочке надо по жизни не только брать, но и помочь старушке. У мамаши моей как раз сейчас непростое время – лечится она, химиотерапия и все прочее».

– Ты хочешь, чтобы моя дочь еще и бесплатно за свекровью ухаживала?! От которой я ничего никогда, кроме проклятий, не видывала?!

– О чем ты говоришь! «Ухаживала»! В Израиле знаешь как сильно развита социальная служба! Однако, с другой стороны, немного милосердия по отношению к тому, кто нуждается, нашей дочери не помешает. И английский, кстати, подтянет – там вся молодежь легко по-английски спикает.

Короче, убедил отец. Да самым простым способом уговорил – купил билеты до аэропорта Бен-Гурион и обратно и завел на Фенечку валютную кредитку, куда положил деньги на расходы. А потом еще носился по Москве, приобретал продукты питания, которые на Святой земле не найдешь и по которым бабка дюже соскучилась (а ей, Фенечке, тащи!): бородинский хлеб, рыбу масляную, омуля с угрем, антоновские яблоки, хамсу, бакинские помидоры. (Именно бакинские, как будто помидоров на Земле обетованной нехватка.) В общем, улетела.

Бабка, невзирая на свой возраст (глубоко за восемьдесят), палочку и химиотерапию, лично приехала, да за рулем, встречать внучку. Свою красненькую маленькую «Хонду Джаз» она водила лихо, бешено перестраиваясь и вызывая нервные сигналы соседей по потоку.

– Дашь мне потом поводить? – попросила внучка. Бабка настаивала, чтоб сразу ее называли на «ты» – да и на иврите, как она сказала, вежливого местоимения «вы» просто нет. – Я права недавно получила, у меня и международные есть.

– Конечно, моя дорогая! – воскликнула бабуленька. – Мне же легче будет!

Она понравилась внучке. Действительно, прикольная бабуленция.

Вот только жилье оказалось мрачное – в южном пригороде Тель-Авива. Да, из окна краешком видно синее-синее море. Но сама квартирка без прихожей, сразу вступаешь в гостиную. А еще есть крохотная кухонька и маленькая спальня. Потолки низкие, по углам все захламлено, примерно как у матери в квартире, даже хуже: книги, игрушки, картинки, подушки, статуэтки, всякая хурда-бурда.

Бабка тут же усадила Фенечку обедать.

– У нас тут самое дешевое и самое вкусное – это фрукты и овощи. И моло>чка прекрасная, и булки, и восточные сладости, – бабушка тяпнула сладкого израильского винца и разболталась. – Рыба тут дорогая, мясо-куры обыденные. Свинина и морепродукты – только в русских или арабских лавках. Кошрут, понимаешь ли.

Откуда-то запел-запричитал муэдзин.

– Бабушка, как это вы тут позволяете?

– Рядом Яффа. Арабский город. Зато там в шабат магазины открыты, всегда можно перехватить, если забыл что-то купить.

С бабкой оказалось прикольно. Ничем она Фенечку не ограничивала. Гулять можно было куда и когда угодно, насильников-хулиганов здесь нет, а террористы – они ведь и средь бела дня взорвать могут, или вдруг ракета из Газы долетит. Фенечка ходила одна на пляж – за ней увивались местные, русскоязычных тут оказалось множество, и даже те, кто на Земле обетованной родился-вырос, «великий-могучий» не забывали. Даже в лавках висели объявы на русском.

Ездила Фенечка на экскурсии: в Хайфу, на Мертвое море, в Иерусалим и Вифлеем. Природные красоты и чудеса, типа полежать в сверхсоленой воде Мертвого моря, на нее подействовали, а вот никакого религиозного озарения в святых местах не посетило. Она видела, как со слезами прикладывались русские паломницы к вертепу Рождества или к благоуханному камню миропомазания, и делала так же – но сама при этом ничего не чувствовала. И отец, и мать с младых ногтей учили ее: бога нет. Рассчитывать в жизни надо только на себя. Она и рассчитывала.

Бабульке по хозяйству помогать не требовалось. К ней приходила социальная работница, да на двадцать часов в неделю – за это платил местный соцстрах. Соцработница покупала продукты и готовила, прибиралась, помогала бабушке мыться и выслушивала миллион ее историй из прошлой жизни.

Но однажды, на второй день Фенечкиного пребывания, бабулька сказала:

– Завтра меня не будет целый день.

– А куда ты?

– В больницу, на химиотерапию.

– А как ты поедешь?

– Ножками. Сяду в машину и поеду.

– За рулем? И туда, и обратно?

– Ну конечно.

– Далеко?

– Это Рамат-Ган, на севере Тель-Авива.

– А мы на юге? А если тебе после химии плохо будет? Помнишь, ты говорила, что бывает? Как ты рулить будешь?

– Ну, уж как-нибудь.

– Э, нет. Давай я тебя повезу. Заодно попрактикуюсь.

– Зачем тебе это надо? Целый день без моря терять!

– Знаешь, я сюда не ради моря приехала, а ради тебя.

Это произвело на бабульку впечатление, и назавтра они встали затемно, еще в шесть, чтобы в семь выехать и к восьми по местным пробкам прибыть в больницу.

Сначала вести машину у Фени получалось плохо. Все ее оббикивали и подрезали. Девушка терялась, а старуха подзуживала: «Ты и вправду, крошка моя, права получила? И водить умеешь? Что-то непохоже». Но Феодосья Ивановна сцепила зубы и все-таки здоровыми-невредимыми привезла их обеих в огромный госпиталь, расположенный в северном пригороде Тель-Авива. Удачно запарковалась на крытой многоэтажной парковке со знаком «инвалид» (бабулька относилась к этой привилегированной прослойке).

Фенечка раздобыла инвалидную коляску и повезла престарелую родственницу в местный раковый корпус. Там, в корпусе, в противовес жаре-духоте на улице, вовсю морозили кондишены. Девушку поразила царившая внутри деловая атмосфера. Не пахнет никакой больницей, электронная очередь, бесплатно раздают кофе и булки. Люди снуют, есть и тяжелые, землистого цвета, с выпавшими волосами, в косыночках или в париках, но не чувствуется никакой безнадеги. Все деловито заняты излечением. И только в уголку юная очкастенькая девушка плачет-заливается.

– Впервые приговор услыхала, – мимоходом усмешливо прокомментировала бабка. – Ничего, к этому быстро привыкаешь.

С помощью лифтов и пандусов добрались до искомого помещения: огромный холл, в центре – врачебный пост, а по стенам во множестве – удобнейшие кожаные кресла. Можно изголовье опустить, ноги поднять – получится лежанка. На креслах, укрытых сверху одноразовыми простынками, – больные. Каждый подключен к капельнице. Каждому потихоньку вливается животворящая жидкость. Рядом с креслом – стульчик попроще, для сопровождающих. Пока идет процедура, часа три-четыре, можно болтать. А кто в одиночку – читает, или телефон юзает, или на ноутбуке чего-то пишет. Вай-фай есть, конечно. От соседей можно шторками отгородиться. Красота – если не думать, что кто-то из этих больных, может, до зимы не дотянет.

У бабки специально, чтобы вены каждый раз не искать, особенный порт в теле имелся – вживили перед началом «химии» в подключичную артерию.

Приходила медсестричка, подключала старушку к капельнице, временами появлялась, проверяла, все ли в порядке, стремительно убегала к другим пациентам.

Фенечка подивилась, как ловко стрекочет бабулька на иврите.

Все остальное время две женщины, очень старая и очень молодая, беседовали между собой. Пожилая дама рассказывала, как перебиралась в девяностом в Израиль: «В ту ночь, когда мы прилетели, аэропорт Бен-Гурион принял двадцать тысяч беженцев – в основном из Союза, представляешь?»

– Двадцать тысяч? Сто самолетов примерно за ночь? – Фенечка любила считать в уме. – Каждые пять минут посадка, да?

– Что-то вроде того. Примерно сутки нас оформляли, а потом давали все документы и счет на каждого открывали с деньгами на первое время. Ну, и все, начинаешь крутиться: надо снять жилье, обзавестись какой-никакой утварью, кастрюлями-поварешками, учить иврит. В общем, как один мой знакомый говорил, эмиграция – это всегда поначалу огромный чан дерьма. Ставят его перед тобой, и покуда ты его не вычерпаешь, дальше никуда. И только от тебя зависит, быстро ли ты будешь его расхлебывать или в час по чайной ложке.

После химиотерапии, на другой день, бабуленька начинала чувствовать себя гораздо бодрее, и они вдвоем садились в машину и ехали в Тель-Авив. Там ели мороженое в кафе на море, а потом старушка показывала девушке город. Как бывший архитектор, отдавала должное зданиям и сооружениям. Много рассказывала о них, а девушку эта тема как раз в силу увлечения интересовала.

– В двадцатые годы в Германии очень популярен стал стиль «баухаус», родной брат нашему конструктивизму. В школе баухауса и наш Кандинский, кстати, преподавал. Но когда к власти пришли нацисты, этот вектор сменился – как и у нас в тридцатые годы, кстати, – на большой стиль. Школу баухауса прикрыли. Нацисты стали преследовать евреев – многие архитекторы бежали сюда, в Палестину. Стали строить в Тель-Авиве, приспосабливая баухаус к здешним условиям. Видишь, – бабулька показывала какой-нибудь дом на улице Бялика, – возведен из белого песчаника, чтоб солнечный свет отражался, окна маленькие, опять-таки чтобы менее жарко и хамсин не задувал, стоит дом на ножках, а внизу свободно гуляет ветер – опять же охлаждение, плюс детишки могут играть в его тени. Всего в Тель-Авиве около четырех тысяч домов построены в этом стиле, сейчас многие из них реконструируют, переделывают на более современный лад, а не сносят, как ваши московские пятиэтажки.

Потом старушка перекидывалась на времена, когда сама работала архитектором – в середине и конце пятидесятых, в начале шестидесятых. Рассказала в том числе, что числилась одно время правой рукой знаменитого советского архитектора Кирсанова.

– А у нас в институте как раз внук его преподает, – кивнула девушка, – на будущий год будет спецкурс вести.

И однажды в приступе откровенности бабушка Фенечки Дина Исааковна (да-да, это была она, та самая пожилая леди на круизном корабле, которая шестью годами позже расскажет Антонине Николаевне о коллекции ее деда) поведала о своем романе с великим архитектором Кирсановым.

А потом и о его тайном собрании тоже рассказала.

Словом, бабушка и внучка совсем уж закадычными подружками стали. Многим меж собой делились.

Дине Исааковне после пребывания Фенечки легче стало. Не то что она пошла на поправку, но доктора зафиксировали стойкую ремиссию. Она даже смогла путешествовать, в Америку летать, в круизы ездить.

Конечно, химиотерапия свою роль сыграла, но девушке нравилось думать, что сказалось также ее благотворное влияние.

* * *

Для Фенечки появился дополнительный стимул встречаться с Кирсановым-младшим.

А вдруг коллекция до сих пор жива? А если даже вдруг распродана – так, может, остались после реализации деньги?

И после полугода встреч, после того как Кирсанов хитростью и обманом (перед женой Марией) вывез Фенечку в романтическое путешествие в Италию – Венеция, Флоренция, Рим, – девушка поняла, что, пожалуй, любит его. Или, точнее, хочет оказаться с Кирсановым рядом на постоянной основе.

И начала неспешную диверсионную работу (от латинского «диверсио» – проникаю). Оставляла в супружеской постели Кирсановых свой длиннющий черный волос. Звонила Николаю Петровичу и шептала ему ласковые слова по ночам. Попросила подружку написать жене его Марии донос, что ее муж ей изменяет. И даже совсем уж подставилась: сделала так, что гражданка Огузкова их застукала, полураздетых, томных, в супружеской квартире в Архитектурном переулке – ну не довольно ли этого? Но и с учетом перечисленных инцидентов все равно отдаление и расставание Николая Петровича с первой женой заняло без малого три года. Да, целых три года понадобилось, чтобы они развелись, и Феня воцарилась наконец в семье Кирсановых пусть молодой, но полноправной хозяйкой.

* * *

Когда же Фенечка стала рулить в левом крыле в кирсановском барском доме в Хаупе, она вознамерилась произвести полную ревизию числящихся за стариком Кирсановым богатств.

«Старик Кирсанов» – так она его называла про себя, в шутку, а иногда и не в шутку, и даже порой вслух, игриво тем своего «папика» задевая.

На половине Николая Петровича в господской спальне под картиною имелся сейф. (Это Фенечка довольно быстро разведала.) Однажды, собираясь с Кирсановым за границу, она вознамерилась оставить дома изумрудное ожерелье (которое он ей и подарил). Бросать в тумбочке было страшно, и девушка подступила к своему старичку с вопросом. Тот, не заподозрив никакого подвоха, показал ей, где обычно лежат ключи от убежища. Ожерелье было спасено.

Поспешать медленно – таков был по жизни Фенечкин девиз. Она преспокойно отдохнула с Кирсановым в Испании – или то снова была любимая Италия, сейчас не упомнить – и, вернувшись, однажды выждала момент, когда Николай Петрович уедет в Москву. Сама же принялась рассматривать содержимое сейфа. Там имелся пистолет – старый трофейный «вальтер» с коробкой патронов, тщательно смазанный и готовый к употреблению. Там лежали драгоценности, видать, старинные, фамильные, но не в большом количестве: пара колец да серег – то ли от бабки, Евгении Михайловны, наследие, то ли от матери непутевой кирсановской Антонины Николаевны старое, невостребованное. Но самое интересное было там – документы. Их Фенечка тщательно изучила.

Во-первых, там имелась купчая на дом и на участок в городском поселении Хауп на имя обоих братьев Кирсановых в равных долях. (Участок – пятьдесят соток, полгектара, целое богатство. Да и дом в сумме – более тысячи метров, по пятьсот сорок квадратов на каждого.)

Лежали копии документов на квартиру – ту самую, в Архитектурном переулке, где проходили первые встречи Николая Петровича с Фенечкой и где их спалила его супруга Мария. Квартира теперь оказалась переписанной, увы, на имя бывшей жены, Огузковой. Там лежали ксероксы, рассказывающие предысторию той самой мастерской, некогда принадлежавшей старичку, где произошла их первая интимная встреча. Мастерская теперь тоже по мировому соглашению отошла, как и квартира, Марии. Ох, много она получила, эта его жена первая! Квартира пятикомнатная, почитай, в самом центре Москвы, рядом с Садовым и Грохольским переулком, да мастерская вообще в самом центре! Миллионнодолларовое достояние! Была бы она, Фенечка, поопытней да помудрей, она бы ни копейки этой старой грымзе не оставила, все бы у нее отжала! Как – она не знала, но не упустила бы.

Да ведь, может, и теперь не поздно отжать?

Кроме того, валялось в сейфе и всякое барахло: кирсановский диплом, ПТС на его машину, но… Нашлась и еще одна бумага, которая девушку заинтересовала.

То была копия свидетельства о праве собственности на еще одну квартиру в столице, принадлежащую опять-таки в равных долях Павлу Петровичу и Николаю Петровичу Кирсановым. (Что-то много у этих братьев всего пополам, пора кончать эту порочную практику!) Квартирешка была, конечно, крошечная, однокомнатная, всего 29 квадратных метров, и кухня пять с половиной квадратов – зато в самом центре. Девушка тут же ее прогуглила: да, Фонарный переулок, неподалеку от мастерской, так бездарно профуканной старичком (да и самой Фенечкой, чего уж там греха таить!).

А ведь «папик» никогда о существовании этого жилья даже не заикался! Что это?! Еще одно убежище для тайных встреч, которые он приберегает на будущее? Когда Фенечка надоест и надо будет искать ей замену? А то, может, и сейчас он квартирешку эту пользует, чтобы тайно встречаться с новой полюбовницей?! Или…

Девушку заело ретивое.

Запасные ключи – от дома, гаража, сарая, от всех гостевых комнат в доме – обычно у Николая Петровича висели в доме, в шкафчике в кладовке. Имелась среди них и одна неопознанная пара с «таблеткой» от домофона и брелком от сигнализации. Раньше Феня им значения не придавала. Ну, думала, может, от бывшей квартиры старичок сохранил – на случай, если экс-женушка в одночасье помрет или соседей зальет, находясь в отъезде. Но теперь решила присмотреться к незнакомым ключам повнимательней. Точнее – чего там присматриваться? Надо действовать!

Она сделала в металлоремонте копию всех ключей на связке. Приныкала их в багажнике своего «мерсика», в автомобильной аптечке – все равно туда никогда никто не заглядывает. Вернула оригинал на место. И однажды под предлогом маникюра-педикюра-косметических процедур выскользнула из дома и направилась прямиком в Фонарный переулок.

Приехала, припарковалась. Затаив дыхание, прижала «таблетку» домофона – он открылся: значит, не напрасно? Значит, с ключами угадала?

Поднялась на пятый этаж, под самую крышу. Всего две квартирки на площадке, похоже на мансарду, и потолки ужасно низенькие. Она постояла у двери, послушала. Все тихо.

Нажала кнопку на брелоке: снять с охраны. За дверью что-то щелкнуло. Вставила ключ, повернула. Его заело, она даже подумала – ошиблась! Но потом туго, со скрипом, провернулся. Так же и со вторым замком – семь потов сошло, пока открыла, думала даже в машину за баллончиком универсальной смазки спуститься. Наконец дверь заскрипела, а там!..

А там – ничего особенного. Полно пыли – наверно, тут несколько лет никого не было, ничья нога не ступала, никто не прибирался. Полутьма. Плотные гардины закрывают окна. Жаль, она не взяла с собой фонарик, включать свет было стремно. Но вскоре глаза к сумраку привыкли, девушка встала по центру комнаты, огляделась по сторонам.

И – да, недаром она все-таки училась в универе худпромдизайна, недаром преподавателем ее (и невенчанным мужем!) был сам старик Кирсанов!

Феня сразу же поняла: это богатство! Вот она, та самая коллекция, о которой толковала бабка! Она не могла, разумеется, навскидку определить, сколько стоил тот или иной предмет – да и тем более цены на них все время менялись, подстегиваемые модой, колебаниями курсов валют, наглостью или скромностью продавцов, провенансом и еще бог знает чем. Можно было лишь оценить в самых общих чертах: да, это капитал. Потому что буквально ни единого места живого не было на стенах, все они, вплотную друг к другу, не давая лишнего сантиметра, от пола и до потолка были завешаны картинами. Да какими! Хаотично, без музейной определенности, совершенно вперемешку, где икона семнадцатого века соседствовала с русским авангардом начала двадцатого, махровый соцреализм перемежался кем-то страшно похожим на Фалька, а натюрморт в стиле Рембрандта (а может, и сам Рембрандт?) висел вплотную с (кажется) Кандинским.

Из мебели в комнате имелся только диван.

Такой, знаете ли, его величество диван, дореволюционный, кожаный, скрипучий, с латунными гвоздями. А еще – книжные полки. И все пространство, что не занимали картины, забирали книги. И тоже непростые, не какая-нибудь советская «Королева Марго» или собрание Пушкина. Фолианты там были сплошь старые, раритетные. И конца позапрошлого века, и начала двадцатого столетия, и дореволюционные, но более всего – советских двадцатых и тридцатых годов. Много альбомов, художественных и фотографических. Множество поэтических книг: Маяковский, Пастернак, Цветаева. Иные – с автографами на первых страницах. Мелькнуло: «Золотому Николаю Петровичу – в знак немеркнущей памяти».

Вот она где, оказывается, коллекция. Вот она, в собственности у братьев! Настоящая лавка древностей! Подлинная пещера чудес!

И это богатство она, Фенечка, в отличие от бездарно уплывших к Марии кирсановской квартиры в Архитектурном переулке и мастерской, – не должна упустить.

Девушка, подчиняясь наитию, взяла одно из изданий. Огромный альбом. Коленкоровый переплет, конструктивистский стиль. Фотографические коллажи (в ту эпоху явно сработанные художником вручную, клеем и ножницами): над трубами, фабриками, паровозами, массами, газетными заголовками царит Сталин вышиной с фабричные трубы. Автор Эль Лисицкий, «СССР на стройке», Изогиз, 1933 год издания.

Книга – это не картина. Вряд ли у братьев даже есть подробный каталог имеющейся у них библиотеки.

Фенечка достала из сумочки полиэтиленовый пакет. Бережно уложила туда альбом.

Посмотрела в инете адреса ближайших букинистических.

Если уж решила действовать, действовать следовало быстро.

В тот же день молодуха объехала трех ближайших букинистов. И везде – да, везде, это был хороший признак – книгу предложили у нее купить. По тому, как загорались глаза оценщиков, и по тому, сколь делано-равнодушным становился их тон, подруга Кирсанова поняла: фолиант и впрямь представляет ценность. В одной лавке ей посулили семь тысяч, в другой десять и в третьей пятнадцать. Там, где пятнадцать, Фенечка оспорила: «Нет, двадцать пять», – и по тому, как оценщик сразу согласился, она мгновенно поняла: продешевила.

Потом она видела в Сети, что эту (или точно такую же) книгу продали на аукционе за семьдесят пять тысяч российскими.

И тогда же у нее родилась другая идея.

Но к осуществлению ее следовало хорошо подготовиться.

Ведь если в коллекции братьев действительно есть, к примеру, Малевич – хотя бы даже агитационные рисунки, хотя бы литографии – все равно это десятки, а то и сотни тысяч. Долларов. А если в квартире найдутся, допустим, супрематические композиции, то – миллионы.

* * *

Уже миновала горячка первых студенческих лет, покуда все наваливалось и было страшно – вдруг отчислят. Для студентки-старшекурсницы пребывание в институте – сплошной шоколад. Тем более для нее, когда все знают, что Фенечка с одним из преподов тесно связана.

Из дому в Хаупе всегда можно свалить под предлогом занятий – не будет же Николай Петрович унижать свое достоинство, проверять ее посещаемость! При этом скучными лекциями да и семинарами просто манкировать. Вот и высвобождается огромное количество времени.

И в это самое высвобожденное время Фенечка затеяла следующее.

Как раз получался у нее род живописной практики.

Она выбрала из всего богатства коллекции явного и неоспоримого Малевича. В плотной папке лежал единичный бумажный лист. То был всего-навсего акварельный рисунок, агитационный плакат. Надпись по кругу: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» – и вокруг революционный шурум-бурум: что-то похожее на лестницу, и типа зубцы шестеренок, и типа флаги, и молоты.

Фенечка любила ко всему подходить системно. И тщательно готовиться. Она прочитала в Инете о творческой манере художника. Живопись слоями, надо же. Интересно, а в случае акварели как получится в итоге?

Попутно узнала, за какую цену Малевич уходил на аукционах. Художник редкий, продается нечасто. Поэтому голова кружилась от цифр. Восемь миллионов долларов. Двенадцать. Двадцать. Тридцать пять. И – рекорд – восемьдесят шесть!

С ума сойти, восемьдесят шесть «бакинских» лимонов! А если среди неразобранной коллекции тоже скрывается подобное сокровище? Но доподлинно узнать сие – без догляда специалиста, без экспертизы – невозможно.

Акварелька, пусть даже Малевича, конечно, будет подешевле. Но и продать ее, наверное, окажется легче.

Фенечка долго разъезжала по Москве, искала подходящую бумагу. Подбирала краски, а потом уединялась в квартире с коллекцией при закрытых шторах и – писала копии.

Тринадцать первоначальных вариантов того самого «Пролетарии всех стран» пришлось сжечь, изрезать, утопить в унитазе. Только четырнадцатый по счету рисунок стал на что-то похож. Более-менее саму Фенечку удовлетворил. Можно было – во всяком случае, на беглый взгляд и без экспертизы – счесть его подлинным Малевичем.

И тогда она сделала фото рисунка – того самого, изначального, и, не желая оставлять никаких интернет-следов, лично отправилась по галереям.

Все потенциальные покупатели в галереях оказались похожи друг на друга своей жуликоватостью. Но при этом говорили они, как показалось девушке, очевидные и реальные вещи. И все – примерно одно и то же. Только цифры разнились – слегка, не на порядок.

Да, утверждали они, рисунок, скорее всего, Малевича. И если вы хотите его хорошо продать, надо заказывать экспертизу – в одном, другом, третьем месте. Скорее всего, экспертиза подтвердит авторство. Тогда можно выставлять вещь на аукцион. И получите вы в итоге тысяч сто пятьдесят – двести. В долларах, разумеется. Но это история долгая, в общей сложности – год, полтора, два.

Однако если вам вдруг надо продать срочно – пожалуйста. Мы готовы рискнуть. Выкупим у вас эту вещь без экспертизы, вот прямо завтра. Но получите вы… В одном месте сказали двадцать тысяч, в другом – двадцать пять, в третьем – тридцать. Как сговорились они. А может, и впрямь сговорились? Может, имелся у них утвержденный между собой негласный протокол, как разводить таких, как Фенечка, новичков и чайников?

Там, где прозвучало двадцать пять тысяч «бакинских», покупатель производил впечатление наименьшего жулика, она с ним поторговалась, и сошлись на тридцати.

Купили акварель за налик, через банковскую ячейку. Фенечка боялась, что кинут.

Что выследят местонахождение коллекции.

Что информация о продаже каким-то образом достигнет братьев Кирсановых (круг живописцев и коллекционеров на самом деле узкий).

Но ничего подобного, слава богу, не случилось.

А место малевичевского рисунка в папке заняла акварель, написанная ею самой.

На первый взгляд получилось похоже.

Но, наверное, взгляд придирчивый, квалифицированного специалиста, эту подделку разоблачит легко.

И Николай Петрович с Павлом Петровичем, наверное, тоже.

* * *

Для чего она вообще это делала?

Фенечка спрашивала сама себя – и отвечала вот что.

В глубине души чувствовала она непрочность своего положения. И не потому, что Николай Петрович так пока на ней и не женился. Ничего, женится, никуда не денется. Но история ее матери свидетельствовала: ставка на мужика – она всегда очень непрочна. В любой момент этот мужчина, как бы ни любил (казалось бы) и как бы в любви ни клялся, может от тебя свалить. И ты останешься ни с чем, ни при чем.

Деньги – вот единственная вещь, которая тебе не изменит. Всегда надо, приятно и полезно иметь личную подушку безопасности.

К тому же тайная, подпольная, своя и при этом, согласитесь, очень увлекательная жизнь – она утягивала.

В следующий раз Фенечка решила попробовать настоящую живопись. Купила краски, подходящий по размеру холст и этюдник.

Выбрала из наследия братьев томящуюся в квартире лучезарную, очень соцреалистичную, шестидесятническую картину Пименова. Серия «Городские кварталы»: веселые строящиеся пятиэтажки, по деревянным настилам, перекинутым сквозь строительную грязь, шествует девушка в синем платье.

Сделала фото оригинала, предварительно проконсультировалась, и его обещали взять за десять штук долларов.

Трудно было копировать оригинал при искусственном освещении, но плотные гардины в квартире с коллекцией она раскрывать не рисковала.

И все же получилось, удалось.

Фенечка вынула подлинник из рамы. Поменяла ее на собственноручную копию. Повесила картину обратно.

Ничего вышло, похоже, на первый взгляд не отличишь.

Подлинник она завернула в газетку и снесла вниз, в багажник.

В тот же день отвезла в галерею – и счет ее пополнился еще на десяточку.

А она решила рискнуть по большому. Скопировать явного, натурального, коренного Малевича. Живописного. Типично супрематического: разноцветные прямоугольники, квадраты, треугольники, круги. Для иного глаза – нагромождение цветовых пятен. Но для нее, живопись понимавшую и любившую, в том числе и самую современную, Малевич стал родом классики. Она ощущала чувства, которые бились в этой картине. Понимала ее.

«Супрематическая композиция, – думала она, – если и впрямь подлинник, то миллионы долларов может стоить. Скопировать ее и оригинал продать – можно до конца дней себя обеспечить».

Сумеет ли она? Да что тут суметь? Пусть живопись слоями, но это ведь не да Винчи, не Рафаэль или Боттичелли. Просто геометрические фигуры.

Но и боязно продавать. Все-таки подлинник Малевича – это шум. Вдруг до братьев дойдет?

Однако глаза боятся – руки делают.

Она работала не спеша. И впервые получала от живописи удовольствие. А может, это ей сильная энергетика малевичевской картины передавалась?

Но ее творческое забытье сыграло с ней злую шутку.

Пока копировала супрематическую композицию, едва не спалилась. Обычно всегда, покуда находилась в «коллекционной» квартире в Фонарном переулке, время от времени отрывалась. В щелку гардин посматривала на окружающий мир – озирала вход в подъезд и прочее пространство. А тут увлеклась. Старательно копировала синий прямоугольник поверх красного круга и еще две желтые линии рядом – и забыла следить за обстановкой. Спохватилась – и вот: прямо перед подъездом – машина Николая Петровича! Ей ли не узнать «бээмвуху» сожителя! Притом его самого нет ни в авто, ни у подъезда! Не иначе зашел уже внутрь! Поднимается сюда!

И впрямь: за стенкой рычал лифт.

Стремительно она опрокинула подрамник. И его, и недописанный холст затолкала под диван. И краски – туда же. И – бегом! – вон отсюда.

Слава богу, было лето. Одеваться не надо. Слава богу, в лифте некогда открытую кабину заменили на современную, глухую.

В панике она схватила босоножки и, босая, сверзилась на этаж ниже. А когда притаилась на четвертом, как раз лифт остановился на пятом, вышел оттуда Кирсанов и стал открывать своим ключом дверь. А ей досталось лихорадочно думать, не забыла ли она там чего. Надежно ли запихнула под диван недописанную копию? Не выглядывает ли уголок? Не учует ли муж запаха знакомых духов?

Слава богу, она с самого начала себе постановила, хотя искушение было: никаких чаепитий и перекусов в квартире. И всегда, уходя, тщательно проверять, чтобы выглядело до мелочовки нетронуто.

Наверное, Николай Петрович ничего не заметил. Во всяком случае, подозрительно в тот вечер не глядел. И с Павлом Петровичем (она специально старалась в эти дни подслушивать) ничего такого не обсуждал.

А она не утерпела, на следующий же день помчалась в Фонарный и там удостоверилась: холст недоконченный и подрамник так и валяются под диваном, незамеченные, никем не тронутые.

Фенечка этот неудавшийся визит как знак свыше посчитала. Вдруг она не по Сеньке шапку взгромоздила? Не по горлу кусок откусила? Может, не замахиваться пока на малевичевскую живопись? Потихонечку разбойничать, по-маленькому: книги тягать, а если уж из картин – то не всемирно известные, а всесоюзно-всероссийские имена, типа Налбандяна или Гелия Коржева.

А тут и второй ей знак был. Познакомилась она в институте с прекрасной наружности парнем. Чуть постарше ее; около тридцати; представился выпускником того же вуза и галеристом. И никакой тревожный звоночек у нее в сердце не прозвенел – зачарована, видать, была исключительной красотой молодого человека. Он пригласил ее в кафе – а она повелась на него и за ним потянулась.

Дура, вот дура ведь!

Парень тоже, наверное, напрасно – для своей задумки – слишком рано раскрылся. Посчитал, что она в кармане у него, как под дудочкой крысолова. Да и сказал почти в открытую: мы знаем, Николай Петрович Кирсанов (старший) блестящую коллекцию собирал. И так она нигде и не всплыла, лежит под спудом, наверное. А теперь вы, Фенечка, к ней доступ получили – не правда ли? Так, может, чем тягать оттуда по кусочку, мы ее с вами, Фенечка, всю и оприходуем? Ведь цена вопроса – десятки миллионов «бакинских», а? Если не сотни.

Как ни растеклась в тот момент от исключительной красоты парня Феодосья Ивановна, ее словно вмиг ледяным душем окатило. Сразу все его сексушечное очарование как испарилось.

Феня встала из-за столика, как бы в комнату отдыха, а оттуда – без объяснений причин – скрылась в неизвестном направлении.

Очень она потом нервничала, дергалась и боялась. А вдруг парень спалит? А вдруг разоблачение? А вдруг всю коллекцию упрут, а ее грохнут?

Но, как ни странно, продолжения история не имела. Мужик пропал, как и не было его. Больше не беспокоил. Вероятно, ничего не знал, не ведал, только какие-то слухи смутные, и решил на понт взять. А когда она не повелась, счел разумным отвалить.

И все равно Фенечка боялась слежки. Опасалась, что выведет лихих людей на квартиру с коллекцией. Проверялась, когда ехала в Фонарный, проскакивала светофоры на красный.

Однако ничего тревожащего больше не происходило. А явление красавчика она восприняла как второй ей знак: не зарывайся!

Но и от коллекции отходить не хотелось. Разнообразное сиянье художественных ценностей так и манило Фенечку.

Она приехала в Фонарный и решила для интереса и поддержания формы продолжить политику малых дел. К примеру, попробовать скопировать знаменитую, из революционных времен – даже в вузе проходили – литографию Эль Лисицкого «Клином красным бей белых». Пусть супрематизм, но все-таки литография. Не такие высокие ставки.

Жизнь сама собой становилась полезной и интересной.

* * *

Так прошло два года.

На них пришлись беременность и роды.

А коллекция стала прекрасной отдушиной. К ней Фенечка сбегала, когда чувствовала, что начинает тупеть от монотонных будней с ребенком. Туда она стремилась, чтобы отдохнуть от требовательных криков и ежедневной тоскливой круговерти. Картины и книги становились как глоток ледяной и вкусной воды – прибежищем красоты. И еще свидетельствовали о собственной значимости. Да и карман наполняли.

Девушка стала не то чтобы богатой, но в итоге около четырехсот тысяч долларов в разной валюте, разбросанных по многим банкам и счетам, грели душу.

Однако ничто не бывает раз и навсегда установившимся. Жизнь, как специально, выдергивает из рук самые приятные положения и обстоятельства. Те, к которым уже привык и приспособился считать своими.

Вот и в последнее время братья Кирсановы всерьез начали подумывать, что коллекцию надо наконец раскупорить, описать, изучить и потом распродать. Фенечка пару раз их разговоры на этот счет подслушала. Николай Петрович говорил с Павлом Петровичем экивоками – думали, никто не понимает, о чем они, но она-то сразу в толк взяла, что к чему.

А если они раскроют коллекцию, начнут торговать – наверняка подделки выплывут наружу. Причем эксперты влегкую установят, что копии писали не когда-нибудь давно (чтоб можно было свалить на неизвестных прохиндеев – дескать, обвели некогда деда вокруг пальца), а прямо сейчас. Значит, рано или поздно на нее выйдут. Разоблачат. А вот это – очень, очень нехорошо. Даже ужасно.

Нет, с Николаем Петровичем Фенечка в любом случае договорится. Да сама признается и посмеется: копила своему любимому на подарок – виллу, допустим, на Ларго Маджори. И он простит.

Но вот старший Кирсанов – чиновничья душа – тот не простит никогда. Будет и нудить, и капать, и на брата своего дурно влиять. Еще, чего доброго, придется ей вырученные и накопленные деньги назад возвращать. Или Николай Петрович, настропаленный братом, вообще ее выгонит.

Нет, хорошо бы Павла Петровича вовсе не стало. И коллекция деда – а там реально десятки миллионов «бакинских», уж она-то теперь знает, хорошо все изучила – вся Николаю Петровичу отошла. Ведь к нему единолично – это значит все равно что к ней. А уж Фенечка сможет собранием распорядиться. И свои тайные подделки, и ни с кем не согласованные предпродажи представит в глазах мужа как полезный зондаж и разогрев рынка.

Да! Николая Петровича ей боятся нечего. Вот если бы только Кирсанова-старшего как-то удалось ликвидировать.

Сначала она думала его отравить. Приберегала, копила для этого снотворное.

Потом в доме в Хаупе вдруг появился Евгений, начал враждовать с Павлом Петровичем, и Фенечку осенило: почему бы не загрести жар чужими руками? Почему бы не настропалить одного против другого, да чтобы в итоге Евгений как более молодой прибил бы, а то и убил старшего из братьев?

Потому-то и кокетничала напропалую с молодым человеком тогда, в беседке, и целовалась с ним – знала, видела: старший Кирсанов подслушивает, и он не перенесет, вступится за честь брата, тем более что так ненавидит Базарова.

И Базаров с Кирсановым поругались, и состоялась даже дуэль – жаль только, что Евгений Павла Петровича не убил. Но смертная записка от их дуэли пригодилась.

Само же первое убийство Фенечка организовала следующим образом.

Для начала: именно она в тот вечер подавала всем собравшимся в большой гостиной вечерний чай. И добавила в заварку изрядную дозу феназепама, две облатки, двадцать таблеток, пятьдесят миллиграммов на литр.

Одна только затейливая свекровь Антонина Николаевна, выбивающаяся из ряда вон свободолюбивая личность, предпочла свой собственный напиток, из пакетика, – потому и не спала, сволочь, бродила по своей комнате, в коридор выглядывала. Едва не спалила в итоге Фенечку, едва не заметила ее.

Но использовать само смертное письмо пришло в голову по наитию. Сам господь, казалось, распорядился. Или в данном случае вернее сказать – дьявол.

После того ужина Фенечка случайно заглянула в гостевую комнату на третьем этаже, которую время от времени использовала как спальню, чтобы с мальчиком Николаю Петровичу не мешаться. В тот раз вспомнила, что оставила там запасную бутылочку.

Комната была смежной с Евгением, и она услышала через стену и сквозь открытые окна, как слуга Глеб уговаривает Базарова замочить Павла Петровича. И понятно стало ей из разговора, что он оставил ему предсмертную записку, написанную рукой деверя.

В голове Фенечки стал складываться план: ночью похитить из комнаты Евгения бумагу и…

Но тут к Базарову вдруг пожаловала Одинцова. Начались между ними сексуальные игры. Судя по звуку, определила Фенечка, любовники переместились в ванную комнату. И тогда девушка вышла из своего убежища, проскользнула в комнату Евгения и забрала из тумбочки предсмертное письмо.

Затем она пробралась на половину Павла Петровича.

И Кирсанов, и его гости, Мария с Константином, крепко, хвала снотворному, спали. Как и все в доме.

Фенечка знала, где старший Кирсанов хранит оружие – в сейфе. Знала также, где находятся от несгораемого ящика ключи.

Она взяла пистолет. Прошла в комнату Павла Петровича.

Стерла с предсмертной записки отпечатки пальцев.

Приподняла на кровати спящего Кирсанова – чтобы не получилось странное, будто он стреляется лежа. Тот не проснулся – вечернее снотворное хорошо подействовало.

Приставила «ТТ» к его груди. Выстрелила. Засунула пистолет ему в руку – постаралась перенести на оружие отпечатки убитого. Потом дала возможность пистолету безмолвно выпасть на ковер. И убежала на свою половину. Все.

С главным возможным подозревателем и хулителем было покончено.

Однако неожиданно явилась из Америки эта поганая свекровь, Антонина. И она откуда-то тоже прознала о коллекции. И могла на нее претендовать – во всяком случае, на долю Павла Петровича. И еще она была художницей. Поэтому довольно быстро смогла бы раскусить Фенечкины подделки. Даже до экспертизы не дошло бы.

Значит, надо было уничтожить и ее.

Когда днем Антонина Николаевна со своим Мигелюшкой отправилась прогуляться по окрестностям, девушка проникла к ним в спальню. Внимательно обследовала вещи приезжих и, главное, походную аптечку свекрови.

На тумбочке обнаружились гомеопатические пилюли.

Фенечка знала: их принимают в больших количествах, штучек по десять-пятнадцать. И сразу в голове вспыхнул новый план.

Николай Петрович пользовался лекарством, изрядно понижающим давление. Девушка взяла его из домашней аптечки.

Разделила каждую таблетку на две-три части, чтобы они больше походили на гомеопатические гранулы, и заменила ими препарат, бывший в коробке у свекрови.

Ловушка сработала: вечером Кирсанова выпила горсть гомеопатии – и до утра не дожила.

Всё сошло бы прекрасно, если бы не этот ужасный Евгений Базаров! Как его угораздило?! Подумать только, оказался сыном Павла Петровича! Значит, теперь ему принадлежала половина коллекции! Теперь он, помимо Николая Петровича, мог ею распоряжаться!

Этого нельзя было допустить.

Да и вошла Фенечка во вкус.

И было чувство, что уходит почва из-под ног.

Как будто бы с драконом сражаешься: одну голову срубил – вырастает вторая. Снес вторую – появилась третья.

Но больше трех ведь не бывает? Значит, покончишь с Базаровым – и со всем делом покончишь?

Таков был план и такая надежда – сыграть на ревности. Переспать с Евгением или хотя бы сделать вид, что тот домогался. И донести об этом Николаю Петровичу. А муж невенчанный придет во гнев – и в лучшем случае убьет мерзавца-приставалу.

Или – в худшем – все равно будет действовать: выгонит Евгения, не станет слушать его советов и мнений ни по поводу коллекции, ни по поводу Фени.

И только эти отвратительные Паша Синичкин и Римка, его помощница, с их погаными камерами, с их профессиональным умением вынюхивать-подсматривать-подслушивать, встали, подлые люди, у нее на пути!

Да будьте вы трижды прокляты!

Эпилог

Паша Синичкин

С тех пор прошло полгода.

Мы с Римкой продолжили свою деятельность – расследовали другие случаи, о которых, возможно, когда-нибудь расскажем.

Специально для читательниц женского пола хочу оговориться, что – нет, снова любовь к нам не прихлынула, и мы продолжаем поддерживать хорошие, но служебные и товарищеские отношения и только.

За тем, как развивается дело Кирсановых, мы продолжаем следить по разным источникам. В век Интернета, когда целый мир стал большой деревней, где все про всех все знают, это не проблема.

Тело Антонины Николаевны после ряда бюрократических заминок и проволочек было отдано Мигелю. Затем в цинковом гробу он перевез его по маршруту Москва – Лос-Анджелес и далее на арендованном фургоне в город С. в невадской пустыне, где и похоронил на местном кладбище.

На церемонии присутствовало множество преподавателей и студентов из университета, где покойная преподавала, приехали также галеристы из Нью-Йорка и Лос-Анджелеса. Согласно завещанию, дом в городе С., купленный Антониной Николаевной еще в конце восьмидесятых, когда к ней пришел первый международный успех, отошел Мигелю.

Он теперь, как говорят, встречается с подругой и сослуживицей Кирсановой, на пять лет ее моложе.

Павла Петровича Кирсанова по специальному решению московского правительства подхоронили к деду и бабке Кирсановым, на Новодевичье кладбище. Подобная привилегия была дадена ввиду его многолетней службы в правительстве Подмосковья и из уважения к памяти его деда-академика.

Первая жена Николая Петровича, Мария Огузкова (Кирсанова), и ее нынешний молодой возлюбленный Константин Пятихатов продолжили, насколько нам известно, свою прежнюю полурастительную жизнь. Мария работает три дня в неделю, приготовляя обеды в богатом столичном семействе. Повар она хороший, поэтому пользуется уважением работодателя и зарабатывает неплохо. Молодой ее сожитель тем временем нигде не служит, но считается, что управляет ее имуществом: сдает внаем пятикомнатную квартиру в Архитектурном переулке, а также бывшую студию Николая Петровича, по запросу жильцов меняет там лампочки, продувает батареи и чинит сантехнику.

Елена Сергеевна Одинцова сразу после вышеописанных событий уехала за границу. Говорят, что они воссоединились с мужем и проживают на небольшой вилле в Испании, в местечке на побережье Коста-дель-Соль. Дом их в поселке Хауп стоит пустой.

Глеб, слуга Кирсановых (и муж Нины), однажды, как требует миграционное законодательство, отправился для продления визы на Украину, но назад в кирсановское имение в условленный срок не вернулся. Он лишь позвонил Нине (как она рассказала Николаю Петровичу) и сообщил, что уходит от нее.

Нина же осталась в России. Сердце ее рвалось к Глебу и на Родину, однако чувство долга велело не трогаться с места. Ведь на нее теперь легли все заботы о младенце Сашеньке, сыне Фенечки, к которому она всем сердцем привязалась. При ней он совершил первые неуверенные шажки по земле, при ней произнес первые слова и начал лепетать – ну как могла Нина покинуть его в его сиротстве! Да и Николай Петрович страстно уговаривал прислугу остаться и даже вдвое за выполнение обязанностей няни повысил ей жалованье.

Ведь Фенечке, задержанной в ту самую ночь, когда она пыталась соблазнить Евгения и натравить на него Николая Петровича, уже дважды продлевали срок содержания под стражей. И адвокат, и Николай Петрович неоднократно сетовали на чрезмерную строгость правосудия, на него даже пеняли (по наущению и благодаря связям Кирсанова) московские газеты, однако Фенечка продолжает томиться в женском следственном изоляторе № 6 в столичных Печатниках (в просторечии «Бастилии»). Вскорости обещают суд. По совету адвоката (а Кирсанов нанял самого лучшего, как его уверили, законника-специалиста по уголовным делам) девушка созналась в убийстве Павла Петровича и дала признательные показания. Единственно только, она круто изменила мотивы своего преступления. В эпоху MeToo и повсеместной борьбы с харассментом девушка заявила, что своего деверя убила в порядке самозащиты и мести за сексуальные домогательства. Якобы Павел Петрович до этого неоднократно – и словесно, и недвусмысленными приставаниями – понуждал ее разделить с ним ложе. Наконец однажды он чуть не силой затащил ее к себе в комнату и начал натурально насиловать. Вырвавшись из его постылых объятий, Фенечка, дескать, схватила пистолет «ТТ» (который деверь после дуэли с Евгением якобы не спрятал в сейф, а оставил лежащим на ночном столике) и, будучи в состоянии аффекта, защищаясь от посягательств, выстрелила ему в грудь. Потом, испугавшись содеянного, она постаралась инсценировать самоубийство: похитила у Евгения и принесла в комнату предсмертное письмо, стерла с пистолета свои отпечатки и попыталась вложить его в руку покойного.

Несмотря на то что эта версия резко опорочивает покойного брата, Николай Петрович всячески поддержал ее и даже дал на следствии соответствующие показания. Его не остановило то обстоятельство, что Фенечка практически на его глазах пыталась соблазнить Базарова, а потом столкнуть их лбами. Невзирая ни на что, он собирается в суде всячески обелять свою сожительницу и клеветать на своего покойного брата, якобы стремившегося вкусить ее молодого тела.

Ясное дело, что прокурор на суде будет настаивать на предумышленном, заранее обдуманном, хладнокровном убийстве – о чем свидетельствует и отсутствие на теле покойного следов борьбы, и его посмертное положение, и следы бензодиазепина в крови Павла Петровича. По версии обвинения, Фенечка подмешала вечером в чайную заварку снотворное феназепам, чтобы все обитатели кирсановского имения уснули и не помешали ей осуществить преступление, а Кирсанов-старший при этом не оказал сопротивления.

По второму вменяемому ей эпизоду – убийству Антонины Николаевны Кирсановой – обвиняемая ушла (как выражаются обычно сокамерницы Фенечки) в глухую несознанку. Никаких доказательств того, что именно она подменила бета-блокатором гомеопатические пилюли своей свекрови, нет. Поэтому позиция защиты по второму эпизоду выглядит вполне уверенной, и обвинение даже собирается вовсе исключить этот эпизод из рассмотрения в суде.

Кроме того, адвокат вынес ходатайство о рассмотрении дела в суде присяжных, и оно было удовлетворено. Наемный законник пока ничего не обещает, но надеется на переквалификацию дела в судебном заседании со статьи сто пятой, части второй («убийство двух лиц»), где срок грозит до двадцати лет, на гораздо более легкую статью сто восьмую («убийство при превышении пределов необходимой обороны»), где максимальная мера наказания – ограничение свободы на срок до двух лет.

Николай Петрович, после того как узнал всю правду о Фенечке (а он, в отличие от будущего земного суда, не сомневается, что именно она хладнокровно убила его брата и его мать), не только не отказал ей в своей любви и поддержке, но, казалось, воспылал еще большими чувствами. Любовь, как говорится, зла… Как уже говорилось, Кирсанов оплачивает самого дорогого, какой только нашелся, защитника по уголовным делам. Он тратит много денег на «подогрев» своей возлюбленной в СИЗО. Он не скупится, воспитывая общего с Фенечкой ребенка.

Из института ему по требованию ректората, опасающегося бросить тень на репутацию заведения, пришлось уйти. С деньгами стало совсем туго. Из-за огромных нужд, потребных для подследственной, Кирсанову пришлось по уши влезть в долги. Он брал кредиты, где только можно и нельзя. Чтобы рассчитаться с ними, выставил на продажу кирсановский фамильный дом в Хаупе – однако из-за конъюнктуры рынка столь огромная усадьба в столь престижном месте никак не продается за те деньги, которые художник хотел бы за нее получить. Пришлось начать сдавать бывшую квартиру Павла Петровича на Новинском бульваре.

Есть также крепкая надежда на коллекцию, коей Николай Петрович остался единственным обладателем. И эта надежда представляется гораздо более реальной, чем, скажем, продажа дома. Свободного времени теперь у Кирсанова стало много, и он начал потихоньку описывать собрание. Из всей массы драгоценных артефактов, находящихся в квартире в Фонарном переулке, Николай Петрович выбрал, по своему разумению, самую дорогую картину – супрематическую композицию Малевича, датированную 1915 годом. Уже прошло три экспертизы: в Институте геологии и геохронологии докембрия РАН, в Русском музее и Государственном НИИ реставрации. Мнение экспертов оказалось единодушно: представленная работа – несомненный подлинник. Ее собираются выставить на аукцион с предполагаемым эстимейтом пять миллионов долларов, и галеристы уверенно заявляют, что порог будет превышен – не исключено, что и многократно. Интерес к торгам подогревает и провенанс картины: попавшая в коллекцию Николая Петровича Кирсанова-старшего еще в начале тридцатых, при жизни художника, она больше восьмидесяти лет пролежала под спудом и внезапно вынырнула в наши дни, в ходе настоящей детективной истории с убийством. Поэтому, как ни цинично это звучит, Николай Петрович Кирсанов в итоге, получается, изрядно заработал и на смерти матери с братом, и на моем расследовании.

В конце концов, подлинник Малевича – ведь только первая ласточка. Кирсанов лишь начал реализовывать доставшееся ему собрание.

Младший представитель семьи, Кирсанов Аркадий, от семейных страстей всячески отстраняется и на потуги отца, направленные на спасение Фенечки и реализацию картин, посматривает издалека, с высокомерной насмешкой.

В конечном итоге после долгих поисков он нашел себе место в иноземной компании, базирующейся в Петербурге. Там он снял квартиру в старом доме с видом на Фонтанку и старательно делает карьеру, не претендуя на ценности, обрушившиеся на отца и его новую семью.

Его отношения с Евгением Базаровым не то чтобы прекратились, но в значительной степени охладели. Этому способствовало еще и то обстоятельство, что последний нашел себе работу аж в Австралии, в небольшой венчурной, но чрезвычайно перспективной фирме.

Они, конечно, объяснились с Аркадием, и Базаров уверил его, что знакомство их в Оксфорде, конечно же, было, как и считалось изначально, целиком случайным; что никакой он не сын Павла Петровича, а вся история о том, что он якобы его наследник, есть не что иное, как придуманная и разыгранная мною, частным детективом Синичкиным, оперативная комбинация, направленная на то, чтобы предполагаемая преступница проявила свое истинное лицо – комбинация, которая, слава богу, в итоге удалась.

Однако вот ведь как бывает: прежние теплые отношения между друзьями, оказалось, не восстановить, и дружба Евгения и Аркадия расстроилась, кажется, навсегда.

Авторы выражают глубокую признательность за неоценимую помощь в работе частному детективу Олегу Пытову, владельцу и директору агентства «Сыщик. Ру».

1

Подробнее об этом можно прочесть, например, в повести Анны и Сергея Литвиновых «Почтовый голубь мертв». Личным взаимоотношениям частного детектива Паши Синичкина и Риммы посвящен также роман Литвиновых «Бойся своих желаний».

2

Исайя, 3:9.

3

ELI5 – популярная в интернет-общении аббревиатура, означающая «explain, I`m five», «объясни, как пятилетнему» (англ.), то есть: «расскажи как можно более популярно».

4

Стивен Хокинг – английский физик-теоретик и известный популяризатор науки.

5

Страшно сказать (англ.).

6

«Новая реальность» —творческое объединение художников в СССР, оплот неформального искусства.

7

Знаменитые советские коллекционеры.

8

Имеются в виду сотрудники Федеральной службы безопасности.

9

То есть сотрудниками службы собственной безопасности и ФСБ.

10

Подробнее см. роман Анны и Сергея Литвиновых «Слишком много любовников».

11

Неточная цитата из стихотворения Александра Галича «Красный треугольник»: «А из зала мне кричат: давай подробности!»

12

ЦПШ – церковно-приходская школа.

13

ВХУТЕМАС, или Высшие художественно-технические мастерские, были в 1927 году переименованы во ВХУТЕИН (Высший художественно-технический институт).

14

На месте взорванного московского храма Христа Спасителя в двадцатые-тридцатые годы планировалось строительство грандиозного Дворца Советов. В конкурсе проектов принимали участие все видные архитекторы современности, в том числе из-за рубежа, включая Ле Корбюзье, Жолтовского, братьев Весниных, Гинзбурга, Алабяна, Щуко и других. В итоге победил проект архитектора Иофана, который не был осуществлен.

15

Здесь и ранее имеются в виду парафразы из романов Ильи Ильфа и Евгения Петрова «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок».

16

Помогите! О боже! Она не дышит! Она мертва? О, мой бог! (англ.)

Content

Анна и Сергей Литвиновы
Грехи отцов отпустят дети

Паша Синичкин, частный детектив

Николай Петрович Кирсанов (младший)

Николай Петрович Кирсанов

Антонина Николаевна Стожарова-Кирсанова

Николай Петрович Кирсанов

Паша Синичкин, частный детектив

Павел Петрович Кирсанов

Паша

Нина Анчипенко

Антонина Николаевна Кирсанова

Николай Петрович Кирсанов-старший

Римма

Евгений Базаров

Римма

Паша Синичкин

Фенечка

Эпилог Паша Синичкин

1