Маргарет Миллар

В тихом омуте

Margaret Millar: “The Soft Talkers” aka “An Air That Kills”, 1957

Перевод: В. А. Федоров

Глава 1

Жена Рона Гэлловея в последний раз видела мужа в субботу вечером в середине апреля.

«Мне показалось, что он в хорошем настроении, — сказала впоследствии Эстер Гэлловей. — У него даже был такой вид, будто он что-то задумал, что-то собирается осуществить. Думаю, предстоящий выезд на рыбалку был тут ни при чем. Никогда он не получал истинного удовольствия от рыбной ловли, потому что панически боится воды».

Это утверждение вполне соответствовало истине, хотя сам Гэлловей едва ли согласился бы с ним. Он отчаянно старался выглядеть в глазах окружающих мужчиной спортивного типа. Летом рыбачил, играл в гольф или крикет, зимой обретался в клубе «Гранит», носил короткую стрижку и разъезжал в своем «кадиллаке» всегда с опущенным откидным верхом, даже в такую погоду, когда ему приходилось включать «печку» на полную мощность, чтобы не замерзнуть насмерть. Хотя ему уже было под сорок и он старательно занимался спортом, у него можно было заметить какой-то недостаток в координации движений, а его круглое лицо хранило следы юношеской прыщавости и выражение неуверенности в себе, точно у подростка.

Рон укладывал снаряжение в охотничью сумку, когда в его спальню вошла Эстер. Она собиралась куда-то на обед, и на ней было бледно-розовое платье из тафты, украшенное ожерельем из мелкого жемчуга и накинутым на плечи боа из светлой норки. Гэлловей обратил внимание на платье жены и оценил его по достоинству, но ничего не сказал. Какой смысл баловать женщин, отпуская им комплименты?

— Так вот ты где, Рон, — сказала Эстер, как будто лишь благодаря какой-то удивительной случайности застала мужа в его собственной спальне.

Гэлловей на это ничего не ответил.

— Рон!

— Да, моя дорогая, я именно здесь, как ты только что заметила, стало быть, если хочешь мне что-то сказать, говори.

— Куда ты едешь?

Эстер знала, куда он едет, но она была из тех женщин, которым нравится задавать вопросы, хотя ответ на них известен заранее. Это укрепляло чувство уверенности в себе.

— Я же говорил еще на той неделе. Еду в Вестон, захвачу Гарри Брима, и мы поедем в наш охотничий домик, чтобы заняться рыбной ловлей в обществе еще трех приятелей.

— Мне не нравится жена Гарри Брима.

— Жена его с нами не едет.

— Знаю. Я это к слову сказала. Странная она какая-то. На прошлой неделе позвонила и спросила, есть ли у меня кто-нибудь из умерших близких, с кем я хотела бы пообщаться. Она же не могла вспомнить никого, кроме дяди Джона, но уверена, что он не жаждет вступить со мной в контакт. Ну, скажи, пожалуйста, разве это не странный звонок?

— Гарри почти все время в отлучке. Надо же Телме от скуки хоть чем-то заниматься.

— Почему бы ей не завести детей?

— Не знаю, почему она не заводит детей, — ответил Гэлловей, и в голосе его послышалось нетерпение. — Никогда не спрашивал.

— Но вы с Гарри такие закадычные друзья, ты мог бы и спросить его об этом как будто невзначай.

— Наверное, мог бы, но не собираюсь.

— Если бы у Телмы были дети, она не занималась бы спиритизмом и не задуривала бы им головы другим. Вот у меня, например, совсем нет времени заниматься спиритизмом.

— Ну и слава Богу.

Гэлловей затянул ремни на сумке и поставил ее у двери.

Это был явный намек на то, что пора Эстер распрощаться и ехать, куда собралась но она сделала вид, что не понимает. Напротив, прошла через комнату, элегантно шурша тафтой, остановилась перед зеркалом и стала поправлять свои темные локоны. У себя за плечами она могла видеть мужа и прочесть на его лице такое страдальческое выражение, что он казался смешным.

— До смерти надоели мне эти мои волосы, — сказала Эстер. — Пожалуй, я стану блондинкой. Интересной блондинкой, увлеченной спиритизмом, как Телма.

— В тебе и так немало от спиритизма. А крашеных блондинок я не люблю.

— А естественных, таких, как Телма?

— Я в меру люблю Телму, — упрямо сказал Рон. — Она — жена моего лучшего друга. Значит, я обязан ее любить.

— Только в меру?

— Ради всего святого, Эстер, она всего-навсего полнеющая маленькая Hausfrau[1], у которой не все шарики на месте. Даже твое воображение не в силах сделать из нее femme fatale[2].

— Надеюсь, нет.

— Ну когда же ты оставишь подобные глупые выражения?

— Дороти, — произнося это имя, Эстер сглотнула, так что Рон был не уверен, правильно ли он расслышал, пока она не повторила:

— Дороти ни о чем не подозревала.

— Что это ты о ней вспомнила?

— У нее не было никаких подозрений. А меж тем мы за ее спиной…

— Успокойся. — Лицо Рона побелело от гнева и досады. — Если тебя спустя столько лет мучает совесть, это никуда не годится. Лучше оставила бы ты меня в покое. И ради Бога не закатывай сцены. — Эстер действительно в последнее время частенько закатывала мужу сцены, раскапывая прошлое, как птичка груду прелых старых листьев, и извлекая на свет Божий то одно, то другое. Рон надеялся, что это у нее временное и скоро пройдет. Его самого прошлое особенно не беспокоило и не интересовало. О своей первой жене, Дороти, он вспоминал без сожалений и терзаний. С годами притупилась даже жажда мести, вызванная ее поведением во время развода. Разводы в Канаде не так уж часты, и их не просто добиться, а у супругов Гэлловей получился некрасивый скандал, который широко комментировали все газеты округа и даже соседних штатов.

Эстер опустила руки и отвернулась от зеркала.

— Говорят, она умирает.

— Она уже не первый год умирает, — грубо сказал Гэлловей. — А кто тебе это сказал?

— Гарри.

— Гарри — торговец таблетками. Ему нравится думать, что все вокруг умирают.

— Рон!

— Мне не хочется быть невежливым, но, если я тотчас не тронусь в путь, я заставлю ребят дожидаться меня в охотничьем домике.

— Сторож их впустит.

— Даже в этом случае я, как хозяин, должен прибыть туда первым.

— Они займутся выпивкой и не обратят на это внимания.

— Ты во что бы то ни стало хочешь затеять спор?

— Нет. В самом деле не хочу. Пожалуй, мне просто хочется поехать с тобой.

— Ты же не любишь рыбалку. Только и стонешь, как тебе жаль бедных рыбок, которые не заслужили, чтобы им всаживали крючок в глотку.

— Хорошо, Рон, хорошо. — Эстер как-то нерешительно подошла к мужу, положила ему руки на плечи и поцеловала в щеку. — Желаю тебе приятно провести время. Не забудь попрощаться с мальчиками. Может, в другой раз поедем вместе.

— Может быть.

Когда Эстер выходила из спальни мужа, вид у нее был немного грустный, будто она заразилась от Телмы спиритическим духом и предчувствовала, что другого раза не будет, да и на этот раз что-то не так.

Гэлловей минутку постоял в дверях, прислушиваясь к шелесту платья и стуку каблучков, приглушенному ковровой дорожкой на лестнице.

И вдруг, сам не зная почему, он громко и торопливо позвал жену:

— Эстер! Эстер!

Однако входная дверь уже захлопнулась за ней, и Гэлловей почувствовал облегчение, оттого что она его не услышала, ибо он и сам не знал, что собирался ей сказать. Зов его вырвался из недоступной ему части его сознания, он не мог сообразить, почему и для чего позвал Эстер.

Рон прислонился к косяку двери, у него кружилась голова, и он тяжело дышал, словно проснулся, задыхаясь от кошмара, содержание которого забыл, а физические симптомы испуга остались.

«Я болен, — подумал он. — Незачем ей было так на меня наскакивать. Я болен. Пожалуй, лучше бы остаться дома и вызвать врача».

Но по мере того как дыхание восстанавливалось, а головокружение ослабевало, Рон начал думать, что во враче практически нет необходимости, ведь рядом с ним будет Гарри. Гарри работал в фармацевтической компании, карманы его были набиты всякими таблетками, а портфель — буклетами о новомодных фармацевтических средствах, о которых врачи порой узнавали только от него или из предлагаемых им буклетов. Гарри был щедр на патентованные средства, диагнозы и предписания. И случалось, он помогал лучше дипломированного врача, так как не был подвержен влиянию учебников по медицине, врачебной этики и не очень-то осторожничал, так что иногда назначенное им лечение давало быстрые результаты. Эти случаи и оставались в памяти его друзей.

«Гарри даст мне какие-нибудь таблетки, — сказал себе Гэлловей, и эта мысль сама по себе его успокоила. — У Гарри есть таблетки против чего угодно, даже против необъяснимых призывов к собственной жене: «Это все нервы, старина. Наша компания только что выпустила в продажу чудесный препарат…»

Гэлловей перекинул утепленную куртку через руку, взял охотничью сумку и вышел в прихожую, чтобы пойти попрощаться с детьми. Оба мальчика, судя по всему, были уложены спать: дверь их спальни была открыта, горел ночник. Но в комнате слышался приглушенный яростный шепот:

— Мама сказала, пусть песик спит сегодня со мной. Отпусти его.

— Нет, нет и не подумаю.

— Я позову Энни.

— А я ей расскажу, что ты меня ущипнул. Расскажу и Энни, и миссис Браунинг, и старому Рудольфу, и моей учительнице из воскресной школы.

— Может, расскажешь и мне? — спросил Гэлловей, щелкнув выключателем.

Мальчики замолчали и удивленно уставились на него. Не часто им приходилось видеть отца, и когда они заметили, что у него в руке охотничья сумка, не могли сразу решить, приехал он или уезжает.

Грег, семилетний оппортунист, быстрей принял решение:

— Папа приехал! — закричал он. — Ура, ура, папа приехал! Что ты мне привез, папа, привез что-нибудь?

Гэлловей отступил, словно его толкнули в грудь.

— Я не уезжал.

— Значит, сейчас уезжаешь?

— Да.

— Но раз ты уезжаешь, значит, вернешься?

— Да, я надеюсь.

— А когда вернешься, привезешь мне что-нибудь?

Щеки Рона вспыхнули, уголок рта задергался в нервном тике. «Так вот что я значу для них, — подумал он. — И для Эстер. Я тот, кто что-то им привозит».

— Ты и всем можешь что-нибудь привезти, — сказал Марвин, которому было пять с половиной лет. — И Энни, и миссис Браунинг, и старому Рудольфу, и моей учительнице из воскресной! школы.

— Наверное, могу. А чего, по-твоему, им хочется?

— Собачек. Все любят собачек.

— Все? Ты в этом уверен?

— Я их спрашивал, — соврал Марвин, нажимая на слово «спрашивал». — Я каждого спрашивал, какой подарок лучше всего, и каждый отвечал: собака. — В доказательство своей правоты он подбежал к кровати брата и обнял лежавшую на одеяле маленькую таксу. Песик давно привык к подобным проявлениям любви и преспокойно продолжал жевать уголок одеяла. — Любому хочется, чтобы каждый вечер с ним спал песик вроде Пити, всем этого хочется, даже старому Рудольфу.

— А Рудольф говорит, что собака выкапывает ямки в клумбах.

— Это не Пити. Это я их выкапываю. Целый миллион ямок за неделю.

Гэлловей грустно улыбнулся.

— Это очень большая работа для маленького мальчика вроде тебя. Ты, должно быть, очень сильный.

— Пощупай мои мускулы.

— И мои тоже, — сказал Грег. — Если захочу тоже выкопаю миллион ямок за неделю.

Рон не спеша пощупал мускулы у того и другого, и в эту минуту в дверях детской показалась Энни, служанка, присматривавшая за детьми. Днем она носила синее платье с белым фартуком и чепцом и выглядела строгой, чопорной и респектабельной. Но в этот вечер Энни собиралась на свидание, поэтому принарядилась и сделала макияж, так что ее с трудом можно было узнать: губы от помады стали толще, брови выгнулись тонкими черными дужками, а глаза прятались под накладными ресницами.

— О, это вы, мистер Гэлловей. Я-то подумала, мальчики одни и, как всегда, не могут поделить собаку.

— Скоро им не придется больше спорить насчет Пити. Мне велено привезти им еще одну собаку, когда я вернусь.

— Вот оно что!

— Вы, конечно, тоже хотите, чтобы я привез вам какой-нибудь подарок, Энни? Все остальные хотят.

Она посмотрела на него удивленно и неодобрительно.

— Благодарю вас, сэр, но я довольна своим жалованьем.

— Я уверен, вы могли бы что-нибудь придумать, Энни, если бы захотели. Может, ожерелье? Или флакончик духов, аромат которых бросался бы в нос местным кавалерам?

— Привези для Энни собаку! — крикнул Марвин. — Энни хочет собаку!

— Я не хочу собаку, — сухо возразила девушка. — И мне вообще ничего не надо. А теперь оба лежите спокойно и засыпайте без всяких глупостей. Меня ждет кавалер, но я не ступлю за порог, пока вы не угомонитесь. — И шепнула Гэлловею: — Они иногда перевозбуждаются.

— Мне лучше уйти, не так ли?

— Да, сэр, пожалуй, лучше. Я уложила их час тому назад. — Рон кинул взгляд через плечо на ребятишек. За минуту до того, как на сцене появилась служанка, он ощущал, что дети очень близки ему, радовался, что они такие красивые и не по годам развитые. А теперь они казались ему чужими — два маленьких дикаря, которые довольны тем, что он уезжает, так как по возвращении что-нибудь им привезет.

Снова закружилась голова, во рту появился терпкий кислый привкус. Поспешно сказав «Спокойной ночи, мальчики!», он вышел в переднюю и неуверенными шагами направился к лестнице. Сумка оттягивала руку, точно набитая свинцом. Походка у него была, как у старика.

«Надо будет попросить у Гарри таблеток. У него полно каких угодно».

Бело-розового «де-сото» в гараже не было, а его «кадиллак» с опущенным верхом стоял на месте, чисто вымытый и натертый мастикой — старый Рудольф обихаживал машину так, словно она была полученным по наследству уникальным даром, а не вещью, которую можно менять ежегодно.

Даже для апреля было холодно. Но Гэлловей все же оставил верх опущенным и, дрожа от холода, уселся за руль.

Наверху мальчики продолжали спорить, но предмет спора изменился.

— А что если он забудет привезти собаку?

— Не забудет.

— А вдруг он никогда не вернется, как жена старого Рудольфа?

— Да заткнись ты, — со злостью сказал Грегори. — Если ты уезжаешь, ты обязан вернуться. Куда еще деваться? Только домой.

Для Грегори это было так просто.

Глава 2

Говоря о своих друзьях, Гэлловей обычно называл их «ребятами». Двое из этих ребят, Билл Уинслоу и Джо Хепберн, вместе приехали из Торонто в охотничий домик, расположенный в нескольких милях от Уайертона на берегу залива Святого Георгия, примерно в десять вечера. Третий, Ральф Тьюри, приехал один через несколько минут после них.

Сторож впустил их, и каждый немедленно приступил к исполнению своих обязанностей. Тьюри понес вещи наверх, Хепберн развел огонь в камине, а Уинслоу открыл шкафчик с выпивкой, и все трое, как предсказывала Эстер, начали упиваться.

Это были близкие друзья Гэлловея, все почти его ровесники, и в тот вечер их объединяла одна общая цель: как можно приятней провести время вдали от повседневных дел и семейных обязанностей. Билл Уинслоу служил управляющим принадлежавшей его отцу мукомольной компании, Джо Хепберн был менеджером фирмы, производившей пластмассовые игрушки и прочие новомодные изделия, а Ральф Тьюри преподавал экономику в университете Торонто. За исключением Тьюри, это были люди среднего интеллекта, располагавшие доходом выше среднего. Тьюри не давал им забыть об этом. Постоянно сидя на мели, он занимал у них деньги и пользовался ими по своему усмотрению; обладая высшим образованием, посмеивался над их невежеством, но не гнушался пользоваться ими в своих интересах. Но в целом компания была теплая, особенно после того, как небольшие различия между ними растворялись в спиртном.

Тьюри первым обратил внимание на то, что прошло немало времени, а Гарри Брима и Гэлловея все нет и нет:

— Странно, что Гэлловея до сих пор нет. Он так носится со своей пунктуальностью.

— Терпеть не могу пунктуальности, — заметил Уинслоу. — Это пугало для дураков. Верно, ребята?

Хепберн сказал, что таким пугалом служит не пунктуальность, а строгость нравов, но Тьюри, как всегда, поправил обоих, объявив пугалом последовательность и логичность, после чего они вернулись к Гэлловею.

— Гэлловей позвонил мне вчера вечером, — сообщил Тьюри, — и сказал, что заедет за Гарри в Вестон и вместе с ним приедет сюда примерно в половине десятого.

— Вот! — воскликнул Уинслоу. — Вот в чем дело!

— В чем именно?

— Ключ к разгадке — это Гарри. Он вечно запаздывает.

Эта мысль была логична и всех устраивала, поэтому друзья выпили еще по одной за здоровье Гарри, оказавшегося ключом к разгадке, как вдруг их стройную гипотезу разрушил сам Гарри, переступив порог охотничьего домика в половине двенадцатого. На нем был непромокаемый плащ и тирольская охотничья шапочка с поднятыми кверху наушниками, в руках он держал рыболовные снасти.

— Извините за опоздание, — весело сказал он. — Что-то сломалось в топливном насосе, когда мы были по ту сторону пролива Оуэн.

Все уставились на него с явным разочарованием, что даже Гарри, не обладавший особой чувствительностью, заподозрил неладное.

— Да что с вами, ребята? У меня прыщик на носу вскочил или еще что-нибудь не так?

— Где Гэлловей? — мрачно спросил Тьюри.

— Я думал, он здесь.

— Разве вы не собирались приехать вместе?

— Да, так было сначала договорено, но меня срочно вызвали в Мимико, в тамошнюю больницу, и тогда я попросил Телму сказать Гэлловею, чтобы он ехал без меня. Я же знаю, как он не любит опаздывать. Уж не думаете ли вы, что у Телмы не все дома?

Все трое считали, что у Телмы от рожденья не все дома, но никто не захотел прямо сказать об этом, дабы не оскорблять чувств Гарри. Он обожал свою жену. Ее легкие чудачества, судя по всему, казались ему бесконечно очаровательными, и он частенько развлекал друзей, рассказывая о том, что Телма сказала или сделала. Волею судьбы Гарри в прошлом оказался единственной опорой родителей, когда те состарились, и поэтому не женился, пока они оба не умерли, зато потом времени зря не терял. Его женитьба на тридцать шестом году жизни на женщине, которая работала секретаршей в приемной врача, как громом поразила его друзей, особенно Гэлловея, потому что тот привык считать Гарри всегда в своем распоряжении и готовым на всяческие услуги. Беззаботный холостяк Гарри в мгновение ока превратился в безнадежного женатика, связанного правилами и ограничениями, в жертву капризов и настроения жены. Телма и Эстер не ладили, но это не помешало Гарри и Рону остаться закадычными друзьями, отчасти потому, что Гэлловей Телме нравился, и она поощряла дружбу Гарри с ним, отчасти потому, что дружба этих двух человек началась в подготовительном классе начальной школы, и с тех пор они никогда не разлучались. Гарри, как старший, был старостой класса и до сих пор хранил школьный ежегодный альбом, где красовался его портрет с надписью: «Генри Элсворт Брим. Мы предсказываем нашему Гарри большое будущее и навсегда сохраним для него теплое местечко в наших сердцах».

Впоследствии ему отводилось теплое местечко во многих сердцах, но большое будущее как-то ускользало от него. Он вечно опаздывал на пароход всего на какую-нибудь минутку, по странным капризам Судьбы терял ключи, путал номера телефонов, попадал в снежный шторм, то опаздывал поезд, на котором он ехал, то лопалась шина автомобиля, то Гарри сам поворачивал руль не туда, куда было нужно.

— Бедняга Гарри, — говорили о нем. — Вечно ему не везет. Все надеялись, что после смерти родителей Судьба повернется к нему лицом и возместит все его злоключения небывалой удачей. Сам Гарри считал, что так оно и случилось. Такой удачей, по его убеждению, явилась женитьба на Телме.

— Может быть, она не передала ему то, о чем ты просил, — сказал Тьюри. — Скажем, решила вдруг пойти в кино или еще куда-нибудь, и теперь Гэлловей сидит у тебя и ждет, когда ты вернешься.

Гарри покачал головой.

— Телма не могла так поступить.

— Не намеренно, так разумеется.

— Ни намеренно, ни случайно. У Телмы поразительная память.

— О-о!

— Она за всю жизнь ни разу ни о чем не забывала.

— Ну, хорошо, хорошо. Мне показалось логичным такое объяснение, только и всего.

Тем временем наступила полночь, и Билл Уинслоу, который слабо держал спиртное, но изо всех сил старался преодолеть эту слабость, дошел до кондиции. И теперь лишняя жидкость выделялась из его организма в виде слез:

— Бедный старина Гэлловей сидит там на своем стульчаке, сидит один на паршивом старом стульчаке, а мы тут хлещем его виски и чертовски приятно проводим время. Несправедливо это. Я спрашиваю вас, ребята, разве это справедливо?

Тьюри из своего угла бросил на него сердитый взгляд:

— Ради Бога перестань хныкать, слышишь? Ты мешаешь мне думать.

— Бедный старина Гэлловей. Несправедливо. Мы тут чертовски приятно проводим время, а он там сидит на своем паршивом старом…

— Хепберн, можешь ты поднять его наверх и уложить в постель?

Хепберн взял Уинслоу подмышки и поставил на ноги.

— Пошли, Билли, мой малыш. Идем баиньки.

— Не хочу я идти спать. Хочу здесь с вами чертовски приятно проводить время.

— Послушай, мальчик, мы тут вовсе не проводим время чертовски приятно.

— Нет?

— Нет. Так что шагай. Где ты оставил свой чемодан?

— Не знаю.

— Я отнес его наверх вместе со своим и поставил в комнату рядом с комнатой Гэлловея, — сказал Тьюри.

— Не хочу идти спать. Мне так грустно.

— Оно и видно.

Уинслоу рукавом размазал слезы по щекам:

— Я все думаю о бедном старине Гэлловее и о бедной принцессе Маргарет.

— А при чем тут принцесса Маргарет?

— Она должна была выйти замуж за Тоунзенда, рожать детей и жить счастливо.

— Ты прав.

— Вот я, например, счастлив.

— В этом нет никакого сомнения.

— И я чертовски приятно провожу время с вами, ребята, верно?

— Ну, хватит, Билли. Пошли.

Продолжая проливать слезы, Уинслоу прошаркал по комнате и начал на четвереньках подниматься по лестнице, как обученный пес по трапу. На середине марша он рухнул, и Хепберну пришлось остальную часть пути тащить его волоком.

Тьюри встал, подложил в камин еще одно полено и нетерпеливо пнул его ногой.

— Ну, что же нам теперь делать?

— Не знаю, — мрачно сказал Гарри. — Заставлять людей ждать — это на Рона непохоже.

— Не попал ли он в аварию?

— Рон отличный водитель. К тому же он помешан на безопасности: пристегивает ремень и все такое прочее.

— И отличным водителям случается попадать в аварию. Дело в том, что, случись дорожное происшествие, мы смогли бы узнать о нем, только если бы Эстер дала телеграмму в Уайертон и нам бы ее доставили сюда.

— Эстер была бы слишком огорошена, чтобы вспомнить о нас.

— Ладно, есть другая версия: Гэлловей никуда не уезжал из дома. Например, расстроился у него желудок, ион решил не ехать.

— Это уже намного вероятнее, — радостно ухватился Гарри за эту мысль. — В последний раз, когда мы с ним виделись, он жаловался на желудок. Я дал ему несколько противоязвенных капсул, которые выпускает наша фирма.

— У Гэлловея нет язвы.

— Как знать. Капсулы сработали великолепно.

Тьюри со вздохом отвернулся. Он один из всей компании отказывался от диагнозов Гарри и от его таблеток.

— Ладно, ладно. Язва Гэлловея взбунтовалась, и его отправил и в больницу. Как это звучит?

— Прекрасно! — сияя, воскликнул Гарри.

Когда вернулся Хепберн, они посовещались, и было решено, что Тьюри, как самый башковитый, и Гарри, как самый трезвый, поедут в Уайертон и позвонят Гэлловею домой, чтобы проверить версию насчет язвы.

* * *

Дорога петляла у подножия скал над заливом, и Тьюри пришлось сосредоточить все внимание на управлении машиной, а Гарри на тот случай, если версия насчет язвы ошибочна, посматривал, нет ли у дороги «кадиллака». Но им повстречались две машины других марок.

К тому времени, когда они приехали в Уайертон, почти нигде не светились окна, но в конце концов они обнаружили телефонную будку в холле небольшой гостиницы для туристов, которая совсем недавно открыла сезон. Оба они были одеты как рыболовы, так что хозяин гостиницы поначалу принял их за постояльцев и встретил весьма радушно, но они тут же сказали, что им нужно всего-навсего позвонить по телефону. Хозяин испытал горькое разочарование, а когда они еще попросили разменять пятидолларовую ассигнацию, он и вовсе рассердился, потерял к ним всякий интерес и, пылая негодованием, уселся за конторку, как только Тьюри вошел в телефонную будку. Прошло минут десять, а то и больше, пока его соединили с домом Гэлловея в Торонто, причем связь была плохая, разговор то и дело прерывался какими-то звуками, напоминающими атмосферные помехи в радиоприемнике.

— Эстер?

— Рон?

— Нет, не Рон. Это вы, Эстер?

— Так кто же?

— Ральф. Ральф Тьюри. Так это вы, Эстер?

— Да, — довольно холодно ответила Эстер, ибо звонок пробудил ее от крепкого сна, да и в более благоприятной обстановке ей было наплевать на Тьюри, его жену и детей.

— Вам не кажется, что час довольно поздний?

— Я плохо вас слышу. Не могли бы вы говорить чуточку погромче?

— Я и так ору во всю глотку.

— Послушайте, Эстер, — да что это за треск? Девушка, девушка, сделайте что-нибудь, говорить невозможно. — Эстер? Вы слушаете? Так уделите мне минутку внимания. У Рона все в порядке?

— Да, конечно.

— А не было у него желудочных колик или еще чего-нибудь?

— Вы случайно не пьяны? — Это был любимый вопрос Эстер — в результате многолетней практики она научилась со злорадным удовлетворением распознавать состояние собеседника по телефону, причем в слове «пьяны» растягивала первый слог — «пья-а-а-ны».

— Нет, я не пьян, — прокричал Тьюри. — Да и с чего бы?

— Я уверена, повод у вас всегда найдется. Так что там с Роном?

— Дело вот в чем. Гарри здесь, в охотничьем домике, вместе с остальными.

— Ну и что?

— А Рон не приехал. Гарри воспользовался своей машиной. У него был срочный вызов в Мимико, и он попросил Телму передать Рону, чтобы тот его не ждал и ехал сюда, а сам он приедет как только освободится. Так вот, Гарри здесь, а Рона все нет. Ребята начали беспокоиться, и мы решили позвонить вам.

Эстер хронически страдала ревностью и сразу представила себе Гэлловея не мертвым в разбитой машине, а живехоньким в постели с Телмой. И она сказала:

— Может, Рон задержался?

— Где?

— В Вестоне.

— Каким образом?

— Каким образом? Спросите об этом Гарри. Телма — его жена.

— Ну уж! — раздраженно прокричал Тьюри. — Глупей ничего не придумаешь. Что на вас нашло, Эстер?

— Просто мне пришла в голову такая мысль.

— Ей-богу, я считал вас более рассудительной женщиной. Больше я вам сейчас сказать не могу, мне приходится кричать, а Гарри — всего в нескольких шагах. Вы понимаете?

— Разумеется.

— Послушайте, Эстер…

Тут в разговор вклинилась телефонистка и попросила опустить еще девяносто центов. Тьюри, ругаясь вслух, опустил монеты.

— Вы слушаете, Эстер?

— Конечно.

— Я думаю вам надо позвонить в полицию.

— Зачем? Это может поставить Рона в неловкое положение. Он очень щепетилен, и ему станет не по себе, если фараоны застанут его в постели с чужой женой.

— Ради всего святого, Эстер, выбросьте эту блажь из головы. Дело может оказаться серьезным. Рон, возможно, лежит в больнице, а то и в морге.

— У него в бумажнике все документы, удостоверяющие его личность. Если бы он попал в аварию, мне тотчас позвонили бы.

— Значит, вы вовсе не беспокоитесь о Роне?

— Не беспокоюсь? Ну, что вы, конечно, беспокоюсь, но это не то беспокойство, которым я хотела бы поделиться с Управлением полиции.

— Я изумлен вашим отношением к этому делу, Эстер, искренне изумлен.

— Ну продолжайте изумляться. Помешать вам в этом я не могу.

— Но что же все-таки с Роном?

— Рон, — сухо сказала Эстер, — вернется домой как ни в чем не бывало и расскажет какую-нибудь правдоподобную историю, в которую я на какое-то время смогу поверить. И вам незачем беспокоиться о Роне. Где бы он ни был и чем бы не занимался, уверяю вас, ему и в голову не придет побеспокоиться о вас, обо мне, о Гарри и вообще о ком бы то ни было.

— Но может оказаться так, что он мертв.

— Ваша беда и беда ваших приятелей в том, что, когда вы выпьете, вы начинаете хныкать.

В этом суждении содержалась такая доля правды, что Тьюри и не попытался возражать, а лишь сказал:

— Не очень-то вы любезны.

— В данный момент мне не до любезностей. Послушайте. Вы все там собрались в охотничьем домике, чтобы провести уик-энд за ловлей рыбы. Или еще для чего-нибудь. Если Рон объявится здесь, я скажу ему, что вы беспокоитесь, и он пошлет вам телеграмму. Если же он присоединится к вам, вы окажете мне такую же услугу. Хорошо?

— Хорошо, — согласился Тьюри, хотя ничего хорошего в сложившейся обстановке он не видел. Все складывалось не так, как надо: Гэлловей куда-то подевался, жена его отнеслась к этому очень странно, Уинслоу, упившись, ударился в слезы. «Ничего себе уик-энд у нас получается, — подумал ой. — Не лучше ли мне развернуть машину и катить домой?»

Гэлловей неизвестно где, Эстер высказывает какие-то нелепые предположения да еще этот Уинслоу — с чего это он захлебывается пьяными слезами?

В телефонной будке стало душно, и когда Тьюри открыл дверцу и вышел в вестибюль, с его лба катился пот, глаза покраснели, и настроение в конец испортилось.

Гарри стоял у окна и пристально смотрел на залив, будто видел там что-то очень интересное. Но в темном заливе вообще ничего нельзя было разглядеть, и Тьюри понял что, Гарри прислушивался к его разговору с Эстер и, вероятно, слышал все, что он говорил.

— Ну, что же, — сказал он, — пытаясь изобразить искренность. — Похоже, мы все всполошились попусту.

— Значит, Рон дома?

— Не то чтобы дома. Но Эстер совершенно уверена, что с ним все в порядке, во всяком случае, о его здоровье она вовсе не беспокоится.

— Ты хочешь сказать, что она беспокоится о чем-то другом?

— О, ты же знаешь Эстер. Она вбила себе в голову, что Рон загулял с какой-нибудь женщиной. Как знать, может, она и права.

— Может быть. — Гарри снова отвернулся к окну и так стиснул зубы, что казалось, голос его исходит неизвестно откуда, как у чревовещателя. — Я слышал, как ты говорил что-то обо мне.

— О тебе? Да, конечно. Я рассказал ей о неувязке в Вестоне из-за того, что ты получил срочный вызов и…

— Я не о том.

— Ладно, — спокойно сказал Тьюри. — Что же еще ты слышал?

— Ты говорил Эстер, что о чем-то ты больше ничего не можешь сказать, потому что я — всего в нескольких шагах.

— Это верно.

— Так о чем же шла речь?

— Вот оно что! — Тьюри не умел изворачиваться, к тому же в голове бродили остатки хмеля, час был поздний, а сидевший за конторкой хозяин гостиницы с любопытством пожирал их глазами — и все это усугубляло замешательство Ральфа. — Собственно говоря, Эстер заподозрила, что Рон и ты пустились во все тяжкие вместе.

— Ну уж Эстер надо бы получше знать меня. В былые времена, пожалуй, у нее и были основания так судить обо мне, но сейчас я женатый человек.

— Понятно.

— И Эстер прекрасно знает, что я теперь не тот.

— Между тем, что Эстер знает, и тем, что она чувствует, не всегда можно построить мост.

— Ты говоришь правду?

— Насчет чего?

— Брось, Ральф. Мы же друзья.

— Так вот, как другу я тебе предлагаю вернуться в охотничий домик и немного соснуть. — Тьюри пошел было к двери, но, увидев, что Гарри не собирается следовать за ним, на что он надеялся, повернулся и подошел к нему. — Не можем же мы, старина, торчать тут всю ночь.

— Не можем?

— Знаешь что, глупые подозрения Эстер никоим образом не должны сбивать нас с панталыку. Так что поедем-ка обратно в охотничий домик. Здесь нам больше делать нечего.

— Есть кое-что, — возразил Гарри. — Я позвоню Телме.

— Зачем?

— А разве должна быть какая-то особая причина, чтобы позвонить собственной жене? К тому же я хочу узнать, появлялся ли Рон вообще в моем доме.

— Но время позднее, Телма наверняка спит. Может даже не услышать звонка.

— Телефон у нее на ночном столике.

— Ну так иди и звони. Мое дело было предупредить тебя.

— Предупредить?

— Ну, что я хочу сказать: если бы я позвонил своей жене в такой предутренний час, она прежде всего решила бы, что я пьян, и в следующий раз, когда меня пригласят сюда, устроила бы мне веселую жизнь.

— Телма не такая. Она хочет, чтобы я хорошо проводил время. Она на удивление самоотверженная женщина.

Тьюри не стал спорить. Самая привлекательная черта характера Гарри заключалась в том, что он приписывал другим людям все добродетели, которые были у него самого.

Когда Гарри вошел в телефонную будку и закрыл за собой дверцу, Тьюри проводил его взглядом и подумал: «Господи Боже, а ну как Эстер единственный раз в жизни права, и Рон там с Телмой… Нет, это невозможно. Телма точно так же без ума от Гарри, как он от нее».

И Тьюри начал насвистывать, правда, почти неслышно, модную песенку «Я без ума от Гарри».

Глава 3

Вопреки мнению Тьюри, Телма не спала. Она сняла трубку после второго звонка, и голос ее звучал живо, как будто она ждала этого звонка. Или какого-нибудь другого.

— Дом мистера Брима.

— Я это знаю, милая, — хохотнул в трубку Гарри.

— О, это ты, Гарри.

— Собственной персоной. Надеюсь, не разбудил?

— Нет.

— Ты рада, что я позвонил?

— Конечно.

— До смерти соскучилась?

— До смерти соскучилась, черт побери, — повторила она скучным голосом. — Как ты любишь всякие игры, Гарри. Совсем как ребенок. Только не слишком поздний час для игр? По-моему, все дети в это время должны спать. А завтра, — добавила она, — завтра можешь играть во что твоей душе угодно.

За три года супружеской жизни она еще не говорила с ним таким усталым покровительственным тоном. Гарри вспыхнул, будто его отхлестали по щекам.

— Телма, что с тобой?

— Ничего.

— Неправда. Я знаю, что это неправда. Что случилось, Телма? Скажи мне. Скажи своему Гарри.

В ответ она лишь вздохнула. Гарри отчетливо услышал этот вздох, долгий, глубокий и печальный.

— Послушай, Телма. Если ты хочешь, чтобы я вернулся домой, я приеду. Тронусь в путь прямо сейчас.

— Нет! Я вовсе не хочу, чтобы ты возвращался домой!

— Да в чем дело, Телма? Ты не заболела?

И снова она не ответила. Ее молчание душило Гарри. Он приоткрыл дверцу телефонной кабины на несколько дюймов и раз пять глубоко вздохнул. Тьюри теперь все будет слышно, ну и пускай себе слушает. Друзья Гарри столько раз делились с ним своими бедами, что он готов без всякого смущенна посвятить любого из них в свои невзгоды.

— Я больна, — сказала наконец Телма. — Весь вечер страдаю.

— Вызови врача. Сейчас же вызови.

— Зачем? Я и без врача знаю, что со мной.

— Что же с тобой, любовь моя?

— Этого я тебе сказать не могу. Не время и не место.

— Послушай, Тел, не переживай. Приляг и расслабься. Я сейчас же приеду домой.

— Если ты это сделаешь, меня дома не застанешь.

— Да во имя Господа Бога…

— Будь уверен я так и поступлю. Сбегу. Я какое-то время должна побыть одна, подумать. Не приезжай домой, Гарри. Обещай.

— Но я же…

— Обещай.

— Ладно, обещаю. Я не приеду домой, во всяком случае сегодня.

Это обещание вроде бы успокоило Телму, и она сказала совсем уже по-дружески:

— Откуда ты звонишь?

— Из гостиницы в Уайертоне.

— Ты еще не был в охотничьем домике?

— Был, но нам с Тьюри пришлось вернуться сюда, чтобы позвонить Рону домой.

— За каким чертом вам звонить Рону домой в такой поздний час?

— Чтобы узнать, почему он сюда не приехал.

— Он не приехал, — тупо повторила она. — Ты именно это сказал? Рона с вами нет?

— Пока что нет.

— Но отсюда он уехал много часов назад. Заехал около восьми. Я передала, что ты велел, и мы с ним по рюмке выпили. — А потом…

Она умолкла и Гарри пришлось попросить ее продолжать:

— А потом, Телма?

— Я… я попросила его, я его очень попросила не ездить в охотничий домик.

— Почему?

— Такое у меня было предчувствие, когда я его увидела, оно было таким сильным, что я чуть не упала в обморок, вот какое у меня было предчувствие. — И она начала рыдать, остальные слова тонули в рыданиях: — О, Господи… я так и знала… это по моей вине… Рон умер… Рон… Рон…

— Что ты говоришь, Телма?

— Рон… — она повторила это имя с полдюжины раз, а Гарри слушал с остановившимся сердцем и окаменелым лицом.

Тьюри подошел к телефонной будке и приоткрыл дверцу:

— Случилось что-нибудь?

— Да. Только я не знаю, что.

— Может, помогу?

— Едва ли.

— Ну дай хотя бы попробую. Иди, Гарри, присядь. Ты выглядишь ужасно.

Они снова поменялись местами, и Тьюри поспешно сказал в трубку:

— Алло, Телма. Это Ральф.

— Говорите.

— Послушайте, Телма. Я не знаю, в чем дело, но успокойтесь на минутку, ладно?

— Не могу.

— Почему бы вам не выпить чего-нибудь? Я подожду у телефона, а вы налейте себе…

— Не хочу я ничего пить.

— Ну ладно, ладно. Я только подумал, что…

— Да и не пойдет никакая выпивка. Я больна. Меня выворачивает наизнанку.

— Уж не подцепили ли вы грипп?

— Нет, я не подцепила грипп. — Мгновение она поколебалась.

— Гарри стоит рядом с вами?

— Нет, он вышел.

— Вы уверены?

— Я вижу, как он шагает взад-вперед по веранде.

— Я беременна.

— Что? Что вы сказали?

— Что у меня будет ребенок.

— Ну и ну, черт меня подери! Это здорово, Телма, это чудесно!

— Да?

— Вы сказали об этом Гарри?

— Нет еще.

— Господи, да он же взлетит на седьмое небо, когда узнает.

— Может, и взлетит. Поначалу.

— А что вы хотите этим сказать? Почему поначалу?

— Когда начнет думать, он опустится пониже.

— Не улавливаю, в чем тут соль.

— Мы с Гарри больше года не предпринимали никаких шагов к тому, чтобы заиметь ребенка, — медленно сказала ока. — Гарри не хотел, чтобы я рожала, боялся осложнений, ведь мне скоро тридцать пять.

— Никакие меры предосторожности не дают полной гарантии. Это могло произойти случайно.

— Это произошло не случайно, а преднамеренно, во всяком случае, с моей стороны. Я хотела ребенка. Я старею, и очень скоро было бы уже поздно. И не раз говорила об этом Гарри. Но он боялся, как бы чего не вышло со мной. По крайней мере, так он говорил. Может быть, подлинные причины были глубже и тоньше, не знаю. Возможно, он не хотел делить мою привязанность ни с кем. Но каковы бы ни были его соображения, мои теперь вам известны. Я хочу этого ребенка. Я уже люблю его.

— Его?

— У меня предчувствие, что это будет мальчик. И я назову его Роном.

— Господи Боже мой! — воскликнул Тьюри. — Рон? Рон Гэлловей?

— Да.

— Вы в этом уверены?

— Вам не кажется, что такой вопрос для меня оскорбителен? Он предполагает, будто я путалась с кем попало.

— Я хотел сказать только, что в таком деле надо быть совершенно уверенной.

— Я совершенно уверена.

— Господи Боже мой, — повторил Тьюри. — Ну и кашу вы заварили. Подумайте о Гарри. И об Эстер.

— Я не могу позволить себе такой роскоши. Я должна думать только о ребенке. Кстати, Эстер никогда не любила Рона. Вышла за него замуж из-за денег, он сам мне это сказал. А Гарри мне, конечно, жалко. Он добрый человек, и мне не хотелось бы причинять ему боль, но…

— Но все равно причините?

— Да. Я должна это сделать. Обязана из-за ребенка.

— Дело-то вот в чем, Телма. Подумайте сами. Во имя ребенка не лучше ли было бы оставить все это дело в тайне? Гарри был бы прекрасным отцом, и ребенок бы рос без ненужной мороки и скандала.

— Это невозможно. Я не хочу оставлять это дело в тайне, как вы позволили выразиться.

— Настоятельно прошу вас подумать над этим еще раз.

— Последние три недели я ни о чем другом и не думала, с тех пор как узнала, что беременна. Одно я знаю наверняка: продолжать жить с Гарри я больше не могу. Мне даже кажется, что он не существует. Как бы вам объяснить? Для меня теперь существует только мой ребенок, которого я ношу под сердцем. Вся моя жизнь теперь — это Рон и его ребенок.

Это простое признание, высказанное с такой убежденностью, напугало Тьюри еще больше, чем стоящее за ним реальное положение вещей. Какое-то время он не мог вымолвить ни слова, а когда смог, в его голосе зазвучало холодное неодобрение:

— Не могу представить себе, чтобы Рон так же односторонне отнесся к тому, что случилось. Собственно говоря, у него был ребенок от первой жены и два — от второй, так что для него это событие не является чем-то исключительным.

— Если вы пытаетесь пробудить во мне ревность или злость, не трудитесь. Да, у Рона были другие женщины, другие дети, но этот ребенок — единственный в своем роде. Как и я.

На это Тьюри ничего не сказал. Лишь молча и беспомощно смотрел на телефонную трубку, от души раскаиваясь в том, что не остался дома и не принялся красить гараж, как того хотела его жена.

— Ральф, вы еще слушаете?

— Да.

— Ральф, мне не хочется, чтобы вы подумали, будто я… будто я задумала это заранее, так сказать, спланировала. Ничего подобного. Произошло все случайно, но раз уж так получилось, я поняла, что именно этого мне и надо.

— Да уж, конечно. С ума вы, что ли, сошли? Ведь то, что вы делаете, то, что вы сделали, — совершенно аморально, и нет вам никакого оправдания.

— Не надо читать мне мораль. Словами теперь ничего не изменишь.

— Ну ради Бога, подумайте о Гарри. Это его убьет.

— Не думаю. О, разумеется, на какое-то время вышибет его из седла, но в конце концов он повстречает какую-нибудь женщину, которая обовьется вокруг него, как виноградная лоза, позволит ему суетиться по-пустому и пичкать ее таблетками.

— Ваши слова звучат так, — сказал пораженный Тьюри, — будто вы по-настоящему ненавидите его.

— Нет, не его. Только таблетки. Ими он чуть не свел меня в могилу. А на самом деле я здорова. Доктор говорит, у меня будет чудесный здоровый малыш. Чего я и хотела всю свою жизнь. Детство мое прошло одиноко в доме незамужней тетки, совсем одиноко. Я только и мечтала, что вот вырасту, выйду замуж и нарожаю дюжину ребятишек, чтобы никогда не быть снова такой одинокой.

— Может случиться и так, — веско сказал Тьюри, — что вы окажетесь более одинокой, чем сейчас. Окружающие вас люди косо посмотрят на…

— Ах, люди. Плевать мне на них. Мне нужны только Рон и ребенок.

— А вы очень уверены в себе, Телма.

— Да.

— И вы так же уверены в Роне?

— Да. Я сказала ему о ребенке, когда он заехал вчера вечером за Гарри. Посчитала, что самое время сообщить ему.

Тьюри этой ее уверенности не разделял.

— А как он принял эту новость? — Телма заняла оборону:

— Я, разумеется, и не надеялась, что он сразу обрадуется. Ему нужно время, чтобы подумать, оценить сложившееся положение. Как и всякому на его месте.

— Я рад, что вы это понимаете, — сухо обронил Тьюри.

— Он любит меня, вот что главное.

— В самом деле?

— Не беспокойтесь, все окончится как нельзя лучше. У меня такое предчувствие.

Кто ее разберет, эту Телму. Новое предчувствие, что все закончится наилучшим образом, перечеркнуло предыдущее, которое предполагало, что с Роном что-то случилось. Выходит, Телма может накладывать одно предчувствие на другое, как кирпичи, и действующим всегда останется последнее. Она еще добавила:

— О, я знаю, предстоит ужасная морока, например, с разводом.

— Рон не может получить развод от Эстер. Нет оснований.

— Я хотела сказать, Рон может ей заплатить, чтобы она подала на развод.

— Ну, а если она откажется?

— Ерунда. Эстер любит деньги. Да и зачем ей отказываться?

— Есть такие женщины, — мрачно поиронизировал Тьюри, — которые не в восторге от перспективы разрушить домашний очаг и семью.

— Эстер не настолько сентиментальна, как вы думаете. Я виновата перед ней не больше, чем она перед первой женой Рона. Только мотивы моего поведения более чисты.

— А как сам Рон относится к перспективе снова фигурировать в суде и в печати как развратник?

— Ради Бога, Ральф, не могли бы вы сказать что-нибудь повеселей?

— Да где мне взять веселье? — чистосердечно ответил Тьюри. — Обстановка не пробуждает во мне чувства юмора. Может, Гарри придумает что-нибудь повеселей? Он все еще меряет шагами веранду. Позвать?

— Нет.

— А как вы скажете ему об этом, Телма?

— Не знаю. Я пыталась подвести его к такому признанию, но… это так трудно.

— Об этом вам с Роном надо было подумать, когда вы скакали вместе в постель.

— Фу, как грубо!

— Сложившееся положение как-то не располагает к особой деликатности.

— Послушайте, Ральф. А что если вы скажете об этом Гарри? — Я подумала, ведь вы с ним такие близкие друзья…

— Нет уж, пожалуйста, меня в это дело не впутывайте.

— Я просто вспомнила, что вы бываете таким тактичным, когда захотите.

— На этот раз не захочу.

— Ну ладно. Но я тоже не скажу ему. Не могу. Я даже не хочу больше видеться с ним.

— Господи, ну что за женщина! Вы просто обязаны сказать ему, объяснить, попросить прощенья.

— Почему я должна просить у него прощенья? Я ни о чем не сожалею. А что до объяснения — как я могу объяснить то, чего сама не понимаю? Я не знала, что у нас с Роном так получится. Если бы знала, может, попросила бы у Гарри таблетку или пилюлю, предохраняющую от любви. — Она горько хохотнула. — У него ведь есть всякие.

— Когда это у вас началось?

— Недели за две до Рождества. Я поехала в город купить подарок Гарри, и в магазине Итона случайно встретила Рона. Мы вместе позавтракали в кафе «Парк Плаза», потом вышли на террасу и стали смотреть на город. Шел снег, и все вокруг было очень красиво. Раньше я не очень-то обращала внимание на Торонто, ведь я выросла на западе, в Ванкувере. Только и всего, мы просто стояли. Никакого флирта, ни пожиманья рук, друг о друге мы даже не говорили, взглядами обменивались лишь изредка. Но, вернувшись домой, я не сказала Гарри об этой встрече. Сама не знаю почему. Промолчала. Да еще солгала, сочинила, будто позавтракала с медицинской сестрой, с которой вместе работала в клинике доктора Меррея в Гамильтоне. На другой день снова поехала на автобусе в Торонто, потому что забыла купить Гарри рождественский подарок. Во всяком случае, так я оправдывалась сама перед собой. Зашла в тот же магазин, в то же самое время, и прохаживалась мимо входа с Йондж-стрит чуть ли не час. У меня было ужасно сильное предчувствие, что Рон придет. Он не пришел, но впоследствии признался мне, что ему очень хотелось пойти, что он думал обо мне все утро, но прийти не смог, так как Эстер давала ленч в клубе и было много приглашенных.

«Двое слабоумных, — с презрением подумал Тьюри, — от скуки вообразили себя героями драмы и оказались в таком положении, из которого и ему, и ей выбраться не под силу». А вслух спросил:

— Гарри ничего не заподозрил?

— Нет.

— К вашему сведению: Эстер заподозрила и сейчас подозревает.

— Я тоже так думаю. Уж очень холодно она со мной разговаривала, когда я позвонила ей на той неделе и пригласила на сеанс к моей подруге. А я просто хотела оказать ей любезность.

— Почему?

— Ради Рона. Я не хочу, чтобы он был отлучен от детей Эстер, как это случилось с ребенком от первой жены. Это несправедливо.

— Судьи думают иначе.

— В нашей стране — да. О, у нас тут глупые провинциальные нравы. Я хотела бы жить в Штатах с Роном и моим ребенком.

Входная дверь открылась, и в вестибюль гостиницы вошел Гарри. Он шел нетвердой походкой, широко расставляя ноги, точно сошедший на берег матрос, и на твердой земле оберегающий себя от килевой и бортовой качки. Хотя ночной воздух еще не остыл, губы у Гарри посинели, а взгляд был остекленелый, словно невыплаканные слезы остались в глазах и превратились в лед.

— …в каком-нибудь месте где нет такой ужасной долгой зимы, — продолжала Телма. — О, как я ненавижу здешние зимы! Я до того дошла, что не могу даже радоваться весне, потому что знаю, как она коротка и как скоро придет осень, печальная пора, когда все вокруг умирает.

— Мы поговорим об этом как-нибудь в другой раз, — оборвал ее Тьюри. — А теперь скажите, Рон заехал к вам на «кадиллаке»?

— Кажется, да.

— Верх был поднят или опущен?

— По-моему, опущен. Да, конечно, опущен. Я теперь вспоминаю, что когда у окна махала ему на прощанье, подумала, как бы он не простудился от завихрения встречного воздуха у него на затылке. Ведь он жаловался, что неважно себя чувствует.

— Еще бы!

— Да нет. Он жаловался на нездоровье, до того как я ему сказала про ребенка. Я вижу, Ральф, вы сегодня в прескверном настроении.

— Отчего бы это?

— В конце-то концов, вы не на собственных похоронах.

Гарри медленно, но неуклонно шел прямо к телефонной кабине и, подойдя, распахнул ее дверцу, хоть Тьюри и старался одной рукой удержать ее.

— Дай мне поговорить с ней.

Тьюри сказал в трубку:

— Телма, подошел Гарри. Он хочет поговорить с вами.

— А я не хочу с ним говорить. Мне нечего ему сказать.

— Но…

— Скажите ему правду или сочините что-нибудь, мне все равно. Я сейчас повешу трубку, Ральф. А если мой телефон снова зазвонит, я не отвечу.

— Подождите, Телма.

В трубке щелкнуло, это был безусловно конец разговора.

— Она повесила трубку, — сказал Тьюри.

— Почему?

— Не расположена к беседе, как я понимаю. Не беспокойся об этом, старина. Женщины становятся очень капризными при…

— Я хочу перезвонить ей.

— Она сказала, что не снимет трубку.

— Я лучше тебя знаю Телму, — вяло улыбнулся Гарри. — Она не выдержит, если телефон зазвонит.

И они снова поменялись местами, Гарри набрал номер миссис Гарри Брим в Вестоне.

Телефонистка дала телефону прозвонить раз двенадцать, потом обратилась к Гарри:

— Очень жаль, сэр, но ваш номер не отвечает. Может быть, попробовать ещё раз минут через двадцать?

— Нет, спасибо. — Гарри вышел из кабины, вытирая лоб рукавом рыболовной куртки. — Ничего не понимаю, черт побери. В чем дело? В чем я-то провинился?

— Ни в чем. Поедем обратно в охотничий домик и выпьем.

— О чем ты так долго говорил с Телмой?

— О жизни, — ответил Тьюри. И это была святая правда.

— О жизни? В три часа утра по междугородному телефону?

— Телме захотелось поговорить. Ты же знаешь женщин, иногда им надо облегчить душу, выговорившись перед кем-то посторонним. Телма была в возбужденном состоянии.

— Она всегда может рассчитывать на то, что я ее пойму.

— Надеюсь, это так, — мягко сказал Тьюри. — Дай Бог, чтоб так оно и было.

— Меня просто убивает эта неопределенность. Почему бы ей не поговорить со мной? Почему она без конца повторяет имя Рона?

— Она хорошо относится к Рону и беспокоится о нем. Разве мы все не испытываем такого же беспокойства?

— Мой Бог, конечно! Рон — мой лучший друг. Я как-то спас его, когда он тонул, еще в школьные времена, я рассказывал тебе об этом?

— Да, — ответил Тьюри не потому, что так оно и было, а потому, что устал от иронии судьбы и не мог проглотить еще один ее фокус, в глотке у него пересохло и саднило. — Поехали, Гарри, судя по твоему виду, тебе обязательно нужно выпить.

— А может, мне лучше переночевать в этом городке, снять номер, поспать часок-другой, а потом все же попробовать дозвониться до Телмы?

— Оставь ты ее в покое на какое-то время. Дай ей прийти в себя.

— Возможно, ты и прав. Надеюсь, она вспомнит про оранжевые таблетки, которые я ей оставил. Они прекрасно снимают напряжение. Говорят, с их помощью папа римский избавился от икоты, которая мешала ему произносить речи.

Тут Тьюри почувствовал солидарность с Телмой и осудил Гарри. Его так и подмывало сказать, что недомогание Телмы не имеет ничего общего с икотой, и ей не помогут ни оранжевые, ни синие, ни розовые таблетки.

— Здесь нам больше делать нечего, — только и сказал он. — Вот разве что сообщить в полицию, что Рон исчез.

— А может, он уже объявился. Вполне вероятно, что, когда мы возвратимся в охотничий домик, он уже будет там. Ты со мной не согласен?

— Вполне возможно.

«Но не очень-то вероятно, — добавил Тьюри про себя. — Будь я в шкуре Рона, мне меньше всего на свете хотелось бы заявиться в охотничий домик и повстречаться с Гарри. Рон мог остановиться на ночь в гостинице. Мог уехать в свой коттедж в Кингсвилле. А может, катает по дорогам вкруговую, как он не раз делал, удирая от ссоры с Эстер. Рон терпеть не может сцен, от любой размолвки он страдает, можно сказать, физически. Как-то раз мы с Биллом Уинслоу заспорили о политике, и Рон просто-напросто исчез, а потом Эстер нашла его за живой изгородью из самшита, его рвало».

Гарри посмотрел на часы, и одного этого взгляда было достаточно для того, чтобы он широко зевнул, так что на глазах его выступили слезы.

— Бог ты мой, уже четыре часа!

— Вот я и говорю.

— Через час-другой ребята начнут вставать и рваться туда или сюда. Ты не думаешь, что нам надо поскорей вернуться?

— Я давно, с тобой согласен.

— Ей-богу, Ральф, ты что-то знаешь, верно? Я теперь чувствую себя гораздо лучше. Намного, намного лучше. Не могу точно определить, что ты сказал или сделал, но ты заставил меня по-иному взглянуть на многие вещи.

Тьюри выдавил из себя подобие улыбки.

— Ну и прекрасно.

— Да, достопочтенный сэр, вы заставили меня взглянуть на дело под другим углом. Ну что мы так беспокоимся о двух совершенно взрослых людях — Роне и Телме? В конце-то концов, ни один из них не наделает глупостей.

— В твоих словах есть определенный смысл.

— Поехали обратно в охотничий домик и обмоем это дело.

— Обмоем — что?

— Не знаю. Я только что чувствовал себя препаршиво, а теперь мне кажется, что все прекрасно, за это и надо выпить.

Пройдя вперед, Гарри открыл дверь. Он улыбался и шел легкой, пружинящей походкой.

— Господи, какая ночь! — воскликнул Гарри. — Ты только принюхайся.

Тьюри ничего не оставалось, как принюхаться. Ночь пахла ветром и водой, обманом и предательством.

Глава 4

В обратный путь они тронулись довольно спокойно. После кратковременного приступа словоохотливости Гарри забрался на заднее сиденье, скрючился и уснул.

Тьюри вел машину медленно, ему не давала покоя проблема, как сказать правду Гарри, не убивая его насмерть. Ему будет больно, тут уж никуда не денешься, речь шла лишь о том, как бы смягчить удар, избежать слишком резкого потрясения.

До этой ночи Тьюри всегда считал Телму легкомысленной и недалекой. Но теперь он понял, как ловко она сделала его хранителем ее тайны. Это все равно что быть смотрителем критической массы урана: если он не освободится хоть от какой-то части ее, она в любой момент может взорваться и распылить его на атомы. Стало быть, задача заключалась в том, чтобы разряжать эту бомбу понемногу, памятуя о ее страшной взрывной силе.

«Скажите ему правду или сочините что-нибудь», — произнесла Телма, но было ясно, что она хочет, чтобы он сказал правду, и вовсе не потому, что он способен сделать это мягко и тактично, она просто-напросто хотела снять это бремя с себя. Телма не собиралась больше возиться с Гарри, она не страдала, оттого что причинит ему боль, не собиралась просить у него прощенья или давать какие бы то ни было объяснения и вообще не хотела больше его видеть. Последнее обстоятельство представлялось Тьюри самым неправдоподобным. Три года все они считали супругов Брим идеальной парой. Те не спорили и не одергивали друг друга на людях, не перекидывались язвительными замечаниями в компании и никогда не рассказывали друзьям о недостатках друг друга. Тьюри всегда слегка завидовал им, так как сам он и его жена Нэнси частенько вступали в жаркие споры, которые обычно заканчивались обращением к чисто физиологическим терминам: «У тебя циклическая депрессия, какая была у твоего дядюшки Чарлза, этого несчастного параноика — нечего и удивляться, что дети проходят какую-то маниакальную фазу». Супруги Тьюри бросали друг в друга не пепельницы, а эдиповы комплексы, генетическую предопределенность и неврозы навязчивых состояний.

Гарри на заднем сиденье начал храпеть, негромко и чуть ли не застенчиво, словно опасался, как бы его не заставили повернуться на бок и стихнуть. Его храп почему-то выводил Тьюри из себя. Ему казалось, что это скулит во сне больной щенок.

— Гарри! — резко окликнул он друга.

— Ой, — откликнулся Гарри, как будто его толкнули локтем в живот. — А? Что? Что такое?

— Проснись.

— Видно, я задремал. Извини.

— Перестань ты извиняться всю дорогу. На нервы действует.

— А что на них не действует? — спросил Гарри, смиренно вздохнув. — Не прими это как упрек, старина. Мне не до того. Ты испытываешь стресс, только и всего. Научись расслабляться. Помнишь, я говорил тебе об оранжевых таблетках, которыми папа римский излечился от икоты?

— Да трудно забыть.

— У меня случайно оказалось с собой несколько штук. Прими-ка одну из них, а я какое-то время поведу машину.

Тьюри так же мало доверял водительским способностям Гарри, как и его таблеткам.

— Нет, спасибо, лучше я останусь в стрессе.

Гарри перелез на переднее сиденье и по привычке, ставшей дли него почти обязанностью, опять завел речь о Телме, о ее многих уникальных достоинствах. Гарри открыто не говорил, что все остальные женщины — просто куски мяса, но молчаливо предполагал это.

— …и вот Телма пригласила старика к нам домой и угостила его чаем. Она такая, ее сердце открыто каждому…

— Гарри!

— …даже совершенно незнакомому человеку. Потом она связалась с падчерицей старика и…

— Гарри, я хочу тебе что-то сказать.

— Ладно, старина. Я, собственно говоря, кончил. Выкладывай.

— Я не думаю, что мы найдем Рона в охотничьем домике, когда приедем туда.

— Почему?

— По-моему, он вообще не появится ни в охотничьем домике, ни в каком-нибудь другом месте, где может встретить тебя.

— А при чем тут я?

— Мне кажется, Рон избегает тебя.

— Меня избегает? Да почему?

— Потому что ему слишком нравится твоя жена.

— Телма всегда ему нравилась. Они с самого начала приглянулись друг другу.

— А теперь они слишком уж друг другу приглянулись. — Тьюри на короткое мгновенье оторвал взгляд от дороги, чтобы взглянуть на лицо Гарри в слабом свете приборной доски. Гарри улыбался. — Ты слышишь, Гарри? Рон влюблен в твою жену.

— Это тебе Телма рассказала, конечно?

— Да…

— Тогда не беспокойся, это пустое дело, — твердо сказал Гарри.

— Ты, я вижу, очень уверен в себе.

— Послушай, Ральф, я не сказал бы никому на свете, но ты мой друг, тебе я поведаю эту тайну.

Тьюри опустил стекло окна. У него было такое ощущение, что он и Гарри неподвижны, а за ними гонится клубящаяся тайнами ночь. В лучах полумесяца сверкали воды залива. Волны, набегая одна на другую, хитро подмигивали и шептали каждая о своей тайне.

— Дело в том, — сказал Гарри, — что Телма видит сны наяву. Ничего серьезного, разумеется, но время от времени ей приходит в голову, что такой-то в нее влюблен. Это ни к чему не ведет. Через неделю она об этом забывает.

— Понятно.

— На этот раз — Рон. Когда-то был и ты.

— Я? Но почему? Господи Боже, я ведь даже не…

— Знаю, знаю. Все это — ее воображение. И она с ним ничего не может поделать. Просто в ее характере есть романтическая жилка. Ей доставляет удовольствие верить, что кто-то безнадежно влюблен в нее. По-моему, это укрепляет ее веру в собственное очарование. — Гарри вздохнул. — Значит, теперь она думает, что в нее влюбился Рон, это ее и встревожило? Так она тебе и сказала?

— Она сказала мне не только это…

— Бедняжка Телма. Сны наяву — это что-то вроде спиритических сеансов, на которые она ходит. На самом-то деле она в них не верит, да и нет у нее умерших, с которыми она хотела бы пообщаться. Просто хочет быть не такой, как все, хочет возбуждать интерес, ну, ты сам понимаешь, Ральф, да?

— Пожалуй.

— Никогда и ни с кем я так не говорил о своей жене, — торжественно изрек Гарри. — Надеюсь, ты меня за это не осудишь.

— Разумеется, нет.

— Спиритические сеансы — ее последнее увлечение, в это дело ее втянула наша соседка. А сны наяву начались, когда она была еще девочкой, от них она так и не смогла избавиться. Они как бы восполняют то, чего ей не хватает в жизни, создают волнующую воображение романтику. А я, при всем моем старании, пожалуй, не тот человек, который… скажем так: я продаю таблетки. Это не впечатляет, как я понимаю. Вот ее сны наяву и восполняют этот пробел хоть в какой-то мере.

«А может и в полной мере», — сказал про себя Тьюри, но вслух произнес:

— А ты не думаешь, что сны наяву — дело опасное?

— Не для Телмы и не для меня. И откуда в них опасность?

— Долгий сон может смешаться с реальностью.

— Но послушай, Ральф, ты слишком уж критически к этому относишься. Я понимаю, ты желаешь нам добра, но не всегда такая точка зрения оказывается оптимальной. Телма и я, мы счастливы, что мы такие, какие есть. Если сны наяву восполняют какие-то несоответствия в ее жизни…

— Ты сам себе противоречишь.

— Ну ладно, — сказал Гарри, и в голосе его впервые прозвучали нотки раздражения. — Это мое дело. Я могу противоречить себе и хоть уйти со сцены, черт побери, если мне это придет в голову.

— Безусловно. Ну и валяй.

Гарри закурил сигарету, потом снова заговорил, но уже более мягким тоном:

— Ты умный парень, Ральф, у тебя глубокие мысли, ты знаешь кучу вещей, о которых мы, твои друзья, не имеем представления, потому что у тебя высшее образование и все такое прочее. Только…

— Только что?

— Не пытайся подвергать анализу Телму. Я люблю ее такую, какая она есть. Пусть себе видит сны наяву.

— Да на здоровье, мне-то что.

— Самое удивительное в моей жизни — это женитьба на Телме. И ничто на свете не заставит меня изменить отношение к ней. Я ни за что не сделаю ничего такого, что изменило бы сложившуюся между нами связь.

— Тебе и не надо будет ничего делать, — заметил Тьюри, но урчанье мотора и грохот бьющихся о скалы волн заглушили его слова. Повторять их он не стал. «Значит, вот как обстоят дела, — подумал он. — Гарри хочет остаться на седьмом небе. И пусть его».

Оставшиеся несколько миль проехали не то чтобы молча, — Гарри принялся насвистывать какой-то веселый мотив, — но, во всяком случае, разговора не возобновляли. Тьюри не обращал внимания на свист, а думал о Телме, пробовал разобраться в ее образах, возникших в его воображении этой ночью.

Первый из этих образов, разумеется, — Телма, жена Гарри, невысокая спокойная женщина приятной наружности, которой перевалило за тридцать. Знает толк в стряпне и в домашнем хозяйстве, и, казалось бы, ее ничто не интересует вне стен дома из красного кирпича, приобретенного Гарри после их женитьбы. Тьюри всегда считал ее глуповатой, ибо она почти не высказывала собственных суждений и замечаний, а без конца ссылалась на Гарри, точно его верный отголосок: «Гарри совершенно прав… как сказал Гарри не далее, чем вчера… Гарри сказал, и я с ним согласна, что…» Со стороны казалось, будто она из тех женщин, которые не хотят самостоятельно принимать какие бы то ни было решения и не способны что-либо задумать или вообразить. Даже ее недавнее увлечение спиритизмом и всякого рода предчувствиями возникло под влиянием соседки.

Однако мысль Ральфа тут забегала вперед, потому что спиритические сеансы, строго говоря, относились ко второму образу Телмы, женщины, видящей сны наяву, которая подкармливала свою посредственность сочными кусками мечтаний, пока эта самая посредственность не раздобрела настолько, что сама Телма не могла ее узнать. Благодаря такому столу Телма превратилась в женщину, наделенную уникальными психическим возможностями, в femme fatale, в которую мужчины безнадежно влюблялись. Вообще сны наяву — девчоночье занятие, а Телма давно уже не девчонка. А может, она и не видит сны наяву. Ральфу пришло в голову, что Гарри все это выдумал, спасаясь от горькой правды, заключавшейся в том, что Рон Гэлловей крутит любовь с его женой.

Отсюда возник и третий образ, размытый и нечеткий, но все же более реальный, чем первые два: Телма — женщина, которая хотела ребенка, с узко-эгоистической решимостью и без оглядки на мораль действовала в этом направлении и нашла способ зачать.

Гарри перестал насвистывать и глядел в окно, чтобы не пропустить поворот к охотничьему домику.

— А почему ты думаешь, — сказал вдруг Тьюри, — что, если я начну «анализировать» Телму, как ты называешь, это повлияет на ваши супружеские отношения?

— Я этого не говорил.

— Но подразумевал.

— Не надо, Ральф, — грустно сказал Гарри, — не надо. Не продолжай. Есть вещи, которые лучше не трогать. Подвергай анализу своих студентов, если тебе надо, или своих домашних, кого угодно, только не Телму. Возможно, она не вполне счастлива, но я делаю все возможное, чтобы исправить положение. Мне не хотелось бы говорить о подробностях.

— Она хочет ребенка.

Гарри сделал удивленные глаза:

— Откуда ты знаешь?

— Она сама сказала.

— Сегодня ночью? По телефону?

— Да.

— А, так вот что вывело ее из равновесия. Скорей всего, она заснула и проснулась от какого-нибудь привычного кошмара. Этой весной они ее одолевают. Ей снится, что она родила ребенка, но с ним что-то случается, то он деформирован при рождении, то заболевает и умирает, то его похищает с целью выкупа Китаец. По-моему, сон про Китайца она видела, после того как днем ходила в прачечную за моими шортами… И знаешь, Телме я еще ничего не говорил, хочу сделать ей сюрприз, но на этой неделе я побывал в двух агентствах по приемным детям, навел справки… Поворот должен быть где-то здесь.

«Ты проскочил поворот много месяцев тому назад, — подумал Тьюри. — Проскочил, Гарри, и не заметил».

Охотничий домик Гэлловей построил отчасти как свадебный подарок Эстер, отчасти как убежище, где можно было переждать время, пока не позабудется скандал, вызванный его разводом с первой женой. Но домик оказался не убежищем, а достопримечательностью, восхищаться которой или критиковать которую съезжались соседи со всего побережья залива от Пенитэнгишина до Тобермори. И действительно, постройка получилась слишком уж шикарной для этой местности и для своего назначения. Нижний этаж был выложен из местного камня, а верхний — в полудеревянном английском стиле, с крутой рифленой крышей, которая выдерживала бы толстый слой снега, скапливавшегося за долгую зиму и не препятствовала бы его сходу при первой оттепели.

Для сторожа было предназначено помещение над гаражом, точная копия домика, и от весны до осени его занимал пожилой механик по имени Мак-Грегор. По договоренности Мак-Грегор должен был лишь следить за домом и содержать в порядке участок, заготовлять дрова и обеспечивать нормальную работу водопровода и канализации. А фактически большую часть времени он проводил в лодочном сарае на берегу, колдуя над дизельным катером Гэлловея, получившим название «Эстрон».

Управлял катером только Мак-Грегор. Он не настаивал на этой привилегии, а просто давал понять, что «Эстрон» обладает чувствительностью и темпераментом, словно женщина, и потому нуждается в сильной и уверенной руке, которая сдерживала бы губительные порывы, обусловленные его естеством.

Никто, включая Эстер, не знал, зачем Гэлловей купил катер. Он ненавидел воду и боялся ее, при малейшем волнении страдал морской болезнью, а в достоинствах дизеля не разбирался, механическая часть не интересовала его вообще. Когда Мак-Грегор сидел за штурвалом, Гэлловей сидел рядом с ним на переднем сиденье, сжав кулаки, и глаза его ворочались в глазницах, как будто поднимались и опускались вместе с волнами. По возвращении к причалу, ступив на твердую землю, Гэлловей выглядел бледным, но возбужденным, словно одержал победу над заклятым врагом и тем утвердил себя.

Окна жилища Мак-Грегора обычно оставались темными. Когда приезжали гости, он держался в стороне, пренебрегая тем, что называл «чепуховиной», и появлялся только тогда, когда Гэлловей и его гости хотели воспользоваться катером.

Тьюри поставил машину между низкорослых северных сосен, и два друга направились к дому гуськом, след в след, словно каторжники, связанные невидимыми цепями. Свет горел лишь в большой комнате внизу, там еще не угасло пламя тлевших в камине дров.

Хепберн заснул в красном кожаном вольтеровском кресле с книжкой на коленях. Когда входная дверь открылась, он проснулся, косо посмотрел на вошедших и сердито сказал:

— Давно пора кому-нибудь появиться. А то я чувствую себя как единственный участник бдения над покойником.

Тьюри саркастически поднял брови:

— Может, ты как раз и…

— Рона не нашли?

— Дома его нет. Мы позвонили Эстер — он не появлялся и не звонил, но ее, судя по всему, это никак не беспокоит. Тогда мы позвонили Телме. — Тьюри бросил взгляд на Гарри, чтобы увидеть, как он воспримет упоминание о его жене, но тот стоял перед угасающим камином, повернувшись к ним спиной. — Телма сказала, что Рон заезжал за Гарри, они выпили и поболтали, а потом Рон уехал, как предполагалось, сюда.

Это был лишь скелет правды. Только знающий человек мог бы одеть его плотью, наполнить кровью жилы, придать жизненно важные органы и получить нечто цельное, взяв по кусочку от всех: от Телмы, от Гарри, от Рона, от Эстер и от тех, кто так или иначе связан с этими людьми. Правда так же сложно устроена, как человек. Так что мало построить ее скелет. В него надо еще вдохнуть жизнь.

«Что же теперь? — подумал Тьюри, — Что мне теперь делать?»

Хепберн предложил временное решение:

— Вы, наверное, хотите выпить, ребята?

Гарри отвернулся от камина и взял с круглого столика журнал. Это был октябрьский номер «Маклина» за прошлый год, лежавший здесь со времени их последней вылазки. Дата выпуска журнала словно ударила Гарри по глазам. «Прошлогодний, — подумал он.

— В апреле прошлого года я был счастлив. Мне принадлежал весь мир. Всего год назад…»

В каком-то внезапном порыве Гарри сложил журнал и со злостью швырнул его точно на середину темнеющей кучки углей. Бумага начала тлеть.

— За каким дьяволом ты это сделал? — спросил Хепберн.

— Не знаю.

— В нем была статья, которую я хотел почитать.

— Извини. — Бумага вспыхнула. Гарри смотрел на дело рук своих с горьким удовлетворением. С прошлым годом покончено.

— Уже поздно. Пойду-ка я спать. Устал.

— Я приготовил тебе выпивку.

— Не хочу.

— Тебе надо выпить, дружище.

— Нет, спасибо. Слишком длинный был день. Спокойной ночи.

— Не переживай, Гарри.

— А я и не собираюсь.

И Гарри поплелся наверх, всей тяжестью тела налегая на перила, будто его ноги не держали. Через минуту Тьюри услышал, как брякнулись на пол его ботинки, заскрипели пружины матраца, потом послышался долгий вздох.

Хепберн протянул Ральфу его рюмку.

— Да что это с ним такое? — спросил он.

— То, что он сейчас сказал: слишком длинный был день.

— Ерунда. Никогда в жизни не видел, чтобы Гарри устал.

— Теперь увидел.

— Должна же быть какая-то причина. Может, что-нибудь не так с Телмой?

— Может быть.

— Если ты меня спросишь, так я тебе скажу, что Телма — занятная бабенка.

— Мне незачем тебя об этом спрашивать, — сказал Тьюри, мрачно глядя на остывающие угли и пытаясь представить себе, что делает Телма в эту минуту. Строит планы? Рыдает? Придумывает то одно, то другое или же преспокойно спит, убежденная в том, что впервые в жизни поступила совершенно правильно?

— Я думаю, всякая женщина по-своему занятна.

— Не все. Нэнси не такая. — Тьюри верил в это и будет продолжать верить, пока они с женой в очередной раз не поцапаются.

— Ты необъективен. — Хепберн допил рюмку и поставил ее на каменную консоль камина. — Слава Богу, я не женат. На столь мажорной ноте я с тобой и распрощаюсь.

— Ступай. Свет я погашу.

— Может, оставить одну-другую лампочку на тот случай, если Рон…

— А, ну да, конечно.

— Спокойной ночи, Ральф.

— Спокойной ночи.

Хепберн помедлил, потер подбородок. Ему уже пора бриться, глаза покраснели, оттого что он мало спал и много пил, фланелевая рубашка стала грязной, на вороте не хватало одной пуговицы.

«Выглядит он как оболтус, — подумал Тьюри. — Может, таков он и есть. Может, все они оболтусы, и мне среди них не место. Я должен был остаться с семьей, а не тащиться сюда и строить из себя такого же, как они».

— Иди выспись, — резко произнес он, раздраженный собственными мыслями. — Бог ты мой, ну и ночка выдалась.

— Она еще не кончилась.

— Вот давай и завершим ее.

— О'кей, но не падай духом, старина. В этом никакого проку. Мы все влипли в это дело.

Глава 5

Наутро, в начале девятого Тьюри был разбужен громким стуком дверного молотка, украшенного львиной головой, и звоном старого колокольчика, какие подвязывают коровам, — он обычно служил вместо гонга, сзывающего гостей к столу. Подавая негромким ворчаньем сигналы бедствия, он нащупал ногами ботинки и надел их. На этом одеванье и закончилось, ибо Тьюри, как и все остальные, спал в одежде. Такова была одна из традиций на уик-эндах в охотничьем домике, которую много лет тому назад учредил Гарри Брим. («От этого я ощущаю себя спортсменом, — сказал тогда Гарри. — Отсутствие привычных удобств и все такое прочее».)

Чувствуя, себя далеко не спортсменом, Тьюри вышел в переднюю, где увидел Уинслоу: вытаращив глаза и дрожа; тот подпирал стену.

— Господи, — проскрипел Уинслоу. — Я умираю. Умираю.

— В ванной есть бром.

— Бог ты мой! Этот колокольчик! Заставь его умолкнуть. Мои уши…

— Возьми себя в руки.

— Да я умираю, — повторил Уинслоу и сполз по стене на пол точно кукла, у которой полопались пружины.

Тьюри брезгливо обошел его и спустился по лестнице в общую комнату. Встреча с Уинслоу вовсе не рассеяла вчерашнего ощущения, что он, Тьюри, лишний в этом доме, среди этих людей. Хоть они и были близкими друзьями, в напряженной обстановке Тьюри воспринимал их как совершенно посторонних людей, образ жизни (в случае с Уинслоу — образ умирания) которых был глубоко чужд ему. Когда он спускался по лестнице, в нос ему ударил тяжелый дух, показавшийся чуть ли не ядовитым: пахло застоявшимся спиртным и несбывшимися надеждами.

Отодвинув толстый деревянный засов, Тьюри открыл входную дверь и был почти уверен, что перед ним предстанет Рон.

Ранним утром ветер стих и похолодало. Земля была покрыта белым инеем, сверкавшим в лучах солнца, и на его фоне лицо Эстер Гэлловей выглядело смуглым, как будто она вдруг не по сезону загорела.

Видно было, что она одевалась в спешке и не так, как обычно одевалась в дорогу. Она была без головного убора, в летних туфлях без каблуков и куталась в черное пальто из шотландки, которое было знакомо Тьюри с давних пор. Эстер обычно так заботилась о том, чтобы выглядеть элегантно, что Тьюри был поражен ее заурядным, если не затрапезным нарядом.

— Что случилось, Эстер?

— Привет, Ральф, — бодро сказала она. — Я вас удивила, удивила, да?

— Входите.

— Именно это я и собираюсь сделать.

Ральф подержал дверь, пропуская Эстер, и она вошла, стягивая на ходу перчатки и встряхивая головой, словно в волосы набился иней.

— У меня замерзли уши. Чтоб не уснуть, я ехала с открытыми окнами. Глупо, конечно. — Она положила перчатки на каминную полку между оставшихся после вчерашнего вечера пустых рюмок. Взяла одну из рюмок и состроила гримасу:

— Джин. И когда ваш Билли Уинслоу начнет хоть что-нибудь соображать?

— Трудный вопрос.

— Вы приятно провели вечер?

— Не очень.

— Рона, конечно, здесь нет?

— Нет.

— И он никак не дал о себе знать?

— Никак.

— Прах его побери.

Утром огонь в камине погас, и теперь в комнате было так холодно, что пар от дыхания выходил изо рта Эстер клубами, точно дым из пасти дракона. Тьюри подумал, что ей в данную минуту это сравнение подходит как нельзя лучше.

— Прах его побери с его маленькими глазками-бусинками, — продолжала она. — Ну что ж, начинайте его оправдывать, как всегда, что ж вы молчите?

Тьюри ничего не ответил, так как боялся сказать что-нибудь невпопад, а ничего подходящего в голову не приходило.

— Ну прямо прелесть, как вы стоите друг за друга!

— Сядьте, Эстер, а я пойду приготовлю кофе.

— Не трудитесь.

— Тут никакого тру…

— Сию минуту придет Мак-Грегор, растопит камины и приготовит завтрак. — Она обернулась и внимательно осмотрела комнату, ноздри ее слегка раздувались. — Здесь надо проветрить. Тяжелый запах.

— Я не заметил, — солгал Тьюри.

— Я, конечно, и не надеялась встретить его здесь. Не знаю даже, зачем я сюда приехала, наверно, оттого что не могла уснуть после вашего ночного звонка, терпеть не могу ждать, ждать и ничего не делать. Вот я и прикатила сюда. Сама не знаю почему, — повторила Эстер. — Просто ничего лучшего в голову не пришло в ту минуту. И вот теперь я здесь и понимаю, что ничего сделать не могу, верно? Разве что опохмелить вас. Как ваша голова?

— Она в порядке, — холодно сказал Тьюри.

— Значит, вчера вы провели время не очень приятно.

— Я уже сказал об этом.

— Что ж, сегодня можно повторить. Может, раз в жизни пригласите и меня?

— Это ваш дом.

— Прекрасно, я сама себя приглашаю. Мы усядемся вокруг стола и будем веселиться, пока Его Светлость Гулена не изволит объявиться.

— Думаете, это так просто?

Эстер повернулась к нему и медленно сказала, чеканя каждое слово, словно говорила с глухим или набитым дураком:

— У Рона в бумажнике все бумаги, удостоверяющие его личность, а регистрационный номер машины прикреплен к рулевой колонке. Если бы он попал в аварию, меня тотчас известил бы. Разве не так?

— Должно быть, так.

— Не должно быть, а наверняка. Обо всяком дорожном происшествии докладывают немедленно. Таков закон.

Тьюри подумал, но не сказал собеседнице, что закон можно и нарушить.

Из кухни доносились звяканье и треск — Мак-Грегор взялся за приготовление завтрака. Это не входило в его обязанности, и Тьюри по опыту знал, что Мак-Грегор выразит свой протест как только сможет: кофе будет горькой жижей, ветчина подгорит, а наличие яиц на сковородке можно будет определить лишь по мелким скорлупкам, которые хрустят на зубах, точно битое стекло под ногами.

— Мак-Грегор не в духе, — тихо сказал Тьюри. — Не исключено, что он нас отравит.

— В данный момент мне все равно.

— Эстер, ради Бога…

— О, я знаю, вы считаете, что я зануда и паникерша. По-вашему, я вечно хожу с вытянутым лицом и жажду с кем-нибудь сцепиться.

— Я не…

— Вы друг Рона и, разумеется, на его стороне. Я готова предположить, что Рон — хороший друг. Но он паршивый муж.

— Избавьте меня от подробностей.

— А я и не собиралась вдаваться в подробности, — ровным голосом сказала Эстер. — Я собиралась сделать обобщение.

— Валяйте.

— О, я знаю, Ральф, что вы терпеть не можете обобщений. Предпочитаете частную статистику, например, сколько тонн скумбрии было отгружено за последний месяц из Ньюфаундленда.

Тьюри вяло улыбнулся.

— Давайте перейдем к обобщениям.

— Хорошо. Некоторым мужчинам вообще не надо бы жениться, они ничего не могут дать женщине, даже крохи своего времени за весь день. О, они могут купить ей дорогие часы на драгоценных камнях, чтобы она без него знала, который час, но это не значит поделиться с ней своим временем.

Эстер присела на кожаную напольную подушку у неразожженного камина, как будто всплеск эмоций, подобно кровопусканию, лишил ее сил.

— В этот раз мне очень хотелось провести уик-энд здесь вместе с Роном. Я не увлечена ни рыбной ловлей, ни бивачной жизнью, но я думала, как приятно было бы что-нибудь состряпать и съесть у камина, погулять по лесу с Роном и мальчиками. Я сказала ему об этом, но он даже не принял меня всерьез, сама такая мысль была для него невероятной. — Она остановилась и перевела дух. — Подумать только, мальчики почти не знают здешних мест. Были здесь всего раза три. У Рона все отговорки: мальчики могут упасть со скалы, наступить на змею, утонуть при купанье и тому подобное. Но о подлинной причине он помалкивает — мальчики могут помешать ему, потребовать от него чего-нибудь, что нельзя купить за деньги, две-три унции его самого как личности. Они даже могут запустить зубы в его неприкосновенный запас, не ведая, что это нечто невкусное неудобоваримое.

— Эстер!

— Все. Я кончила.

— Я не хотел затыкать вам рот.

— Еще как хотели. Но все равно, с вашей стороны очень любезно заявить, будто вы не хотели. Я слишком болтлива, не правда ли? Но не со всяким. Мне и в голову бы не пришло говорить что-нибудь подобное Билли Уинслоу, Джо Хепберну и даже Гарри. Они слишком глупы.

Тьюри в душе готов был согласиться с ней, но не хотел поощрять ее рассуждения, не имевшие прямого отношения к создавшемуся в данный момент положению. И он сказал:

— Вам надо поесть чего-нибудь горячего, Эстер, и выпить кофе. Пойду посмотрю, как там дела у Мак-Грегора.

Дела у Мак-Грегора шли точно так, как предвидел Тьюри. Ветчина уже подгорела, яичница корчилась на сковородке, а запах кофе был таким же резким, как запах серной кислоты. Мак-Грегор, накинув передник на замасленный комбинезон, пытался сдобрить яичницу щедрыми дозами соли и перца.

— Я беру это на себя, — сказал Тьюри.

— Как вы сказали, сэр?

— Я доведу это дело, до конца. А вы тем временем пойдите растопите камин в общей комнате.

— У меня тут немного подгорело, — с удовлетворением заявил Мак-Грегор, снимая передник и протягивая его Тьюри. — Видно, Богу так было угодно.

— Забавно, что Бог, всякий раз как позволяет чему-то подгореть, избирает своим орудием вас.

— Да, сэр, это очень странно.

И Мак-Грегор ушел из кухни, насвистывая веселый мотив сквозь щербину между двух последних оставшихся у него передних зубов. Он одержал победу не над кем-то персонально, но от имени всех работников над всеми работодателями, а Тьюри, хоть и не был работодателем, все равно стоял по ту сторону барьера. Все получилось как нельзя лучше. Пусть этот сукин сын жрет пережаренную ветчину. Такова Божья воля.

После завтрака Тьюри и Эстер сели перед камином, в котором пылали принесенные Мак-Грегором сосновые поленья, и стали пить горький кофе из грубых глиняных кружек. Горячая пища и тепло камина благотворно подействовали на состояние обоих. Посиневшие от холода подбородок и нос Эстер вновь обрели свой обычный цвет, беспокойные червячки, шевелившиеся в желудке Ральфа, на время успокоились.

С верхнего этажа не доносилось ни звука. То ли Билли Уинслоу вернулся в постель досыпать, то ли, согласно собственному предсказанию, отдал Богу душу. В данную минуту Тьюри о нем не беспокоился. Тепло от пляшущих желтых языков пламени привело его в состояние блаженного отупения. Он слушал, что говорила Эстер, как слушают фоновую музыку, узнавая мелодию, но не обращая на нее особого внимания. Эстер завела песню о своих сыновьях, Марве и Греге, об их последних проказах, а Тьюри пребывал в таком расположении духа, что лишь молча слушал и не испытывал желания поддержать тему разговора рассказами о собственных дочерях.

— …вы меня слушаете, Ральф?

— А? Да, конечно, конечно.

— И как по-вашему: права я или нет?

— Вы совершенно правы.

Надежный ответ. Всякая женщина желает услышать, что она совершенно права, особенно если она сама в этом сомневается.

— Ну вот, а ей это страшно не понравилось. Она сказала, не надо их подшлепывать, что бы они ни натворили. По ее мнению, я даже не должна грозить мальчикам, обещая отшлепать их, это, дескать, подорвет их доверие ко мне, а я в подобных случаях просто-напросто срываю на них зло. Вот я и спрашиваю вас: можно ли воспитать двоих нормальных шустрых мальчишек, не подшлепывая их время от времени?

— Не знаю. У меня четыре девочки.

— Да, это совсем другое дело. Девочки более… в общем, сними можно разговаривать.

Тьюри очень удивился.

— В самом деле?

— А кроме того, почему у нее хватает нахальства поучать меня, как надо воспитывать детей, когда она до сих пор ребенка не завела? — Эстер на секунду умолкла и отхлебнула кофе. — Это просто смешно.

— Что именно смешно?

— Раз уж она так любит детей, почему бы ей не завести своих?

— Кому?

— А о ком мы говорим?

— Я, должно быть, пропустил мимо ушей имя этой особы.

— Телма. Она так неравнодушна к детям, что странно, почему она не заводит своих.

Тьюри встал и носком ботинка поправил одно из поленьев. Блаженное оцепенение исчезло, музыка под сурдинку превратилась в современную оглушительную какофонию, и он оказался вынужден внимательно вслушиваться, чтобы различить партии и исполнителей — вот Гарри дует в тромбон, Эстер лихо управляется с барабанами, Телма извлекает стонущие звуки из кларнета, а Рон стоит за сценой с серебряной свистулькой, дожидаясь такта, на котором он должен вступить. А дирижер успел перекусить.

— В конце-то концов, она сравнительно молодая и здоровая женщина, — продолжала Эстер. — Гарри прилично зарабатывает и, по-моему, так же любит детей, как и она. Вы согласны со мной?

— Я об этом как-то не задумывался.

— Я тоже, собственно говоря. Но тут особых размышлений и не требуется. Я вижу, как Телма возится с нашими мальчуганами, и из этого делаю вывод, что она любит детей. Роди она ребенка — для них обоих это было бы благом.

«Да, конечно, ребенка, — подумал Тьюри, — только не того, который получился». Он вспомнил, что сказал Гарри, когда они возвращались из Уайертона: «Телме я еще ничего не говорил, хочу сделать ей сюрприз, но на этой неделе я побывал в двух агентствах по приемным детям, навел справки».

— Вы не согласны со мной, Ральф? А по-моему, ребенок — это как раз то, что им нужно.

— Да. Разрази меня гром — да!

Эстер от удивления широко открыла глаза:

— Что это вас вдруг прорвало? Я сказала что-нибудь не так?

— Нет, все так. Просто я считаю, что не мое дело ломать над этим голову.

— И тем более не мое. Вы это хотели сказать? — Лицо ее застыло. — Прекрасно, оставим. Но если правду вам сказать, не люблю я Телму.

— Я это понял.

— Это так легко заметить по мне?

— Довольно легко.

— Ну, а вы?

— Что я?

— Вам нравится Телма?

— Сегодня утром мне никто не нравится, — сказал Тьюри, изображая легкомыслие. — Даже я сам.

Эстер невесело улыбнулась:

— Значит, мы с вами на одном корабле… Постойте-ка, вы слышите шум мотора?

— Нет.

— А я уверена, что сейчас его слышала. — И она поспешила к входной двери, заранее запахивая пальто, перед тем как выйти на холод. — Возможно, это Рон. Я уверена, что Рон.

Несмотря на все, что Эстер говорила о муже, видно было, что она взволнована и жаждет встречи с ним. Тьюри вышел из дома вслед за ней. Теперь и он отчетливо слышал ворчанье мотора, и через несколько секунд из-за поворота обсаженной елями дорожки показался автомобиль, шины которого оставляли на заиндевелом асфальте параллельные темные полосы. Это была черно-белая машина с эмблемой Окружной полиции Онтарио на передней дверце. Эстер, не говоря ни слова, повернулась и вошла в дом.

Тьюри подождал, пока двое полицейских в форме не спеша вылезут из машины и направятся к нему. «Вот оно что. Рон пострадал в аварии. Или погиб. И они приехали сообщить нам об этом. Вот как обстоит дело».

Полицейские шли медленно, внимательно оглядывая дом и участок, точно два налоговых инспектора. У того, что постарше, грузного и краснолицего мужчины, поперек щеки шел шрам, создававший нечто вроде однобокой улыбки. Он заговорил первым.

— Доброе утро. Здесь живет мистер Рональд Гэлловей?

— Да, — ответил Тьюри. Это единственное слово он выдавил из себя с трудом. Его общение с полицией ограничивалось небольшими штрафами за нарушение правил дорожного движения, поэтому язык плохо повиновался ему, и чувствовал он себя стесненно, словно эти люди прибыли, чтобы обвинить его в преступлении, которое он совершил ненароком.

— А вы случайно не мистер Гэлловей?

— Нет, я его гость.

— Значит, мистер Гэлловей здесь?

— Нет. Мы — другие гости и я — ждем его со вчерашнего вечера. Как только я увидел вас, то подумал, что вы приехали сообщить нам что-нибудь о нем.

— Мы располагаем только заявлением о том, что он исчез. Я инспектор Кэвел, а это мой коллега сержант Ньюбридж. Могу я узнать ваше имя, сэр?

— Ральф Тьюри, адъюнкт-профессор Торонтского университета.

Слова эти прозвучали кичливо и претенциозно, как будто он намеренно хотел укрыться под покровом респектабельности, точно ребенок, который накрывается одеялом с головой и думает, что спрятался. Это сравнение вызвало досаду Тьюри. Несправедливо: он не совершил никакого преступления, ему нечего скрывать, почему же он чувствует себя виноватым?

Инспектор Кэвел прищурился, шрам на щеке перешел в настоящую улыбку, будто инспектор втихомолку забавлялся при виде такой детской игры, как прятанье под одеялом.

— Так обстоит дело, сэр. Теперь, если не возражаете, мы войдем в дом и немного поговорим о мистере Гэлловее. Ньюбридж, а вы оглядитесь здесь.

— Да, сэр, — откликнулся Ньюбридж, но вид у него был озадаченный, как видно, он не понимал, что ему здесь искать и что делать с тем, что найдет.

Тьюри и Кэвел вошли в дом. Эстер сидела перед камином, закинув ногу на ногу и положив руки на колени, вид у нее был спокойный и даже небрежный. Пожалуй, слишком небрежный. Тьюри заподозрил, что она подслушивала из-за двери его разговор с инспектором.

Эстер любезно улыбнулась, когда Тьюри представил ей Кэвела, однако не встала и руки не протянула и вроде бы не торопилась узнать, что же он ей скажет.

Оказалось — совсем немного.

— Я изложу вам только факты. Час назад мне сообщили из Торонто, что жена мистера Гэлловея заявила о его исчезновении. Мне известны время и место, где его видели в последний раз, марка и модель его машины и, пожалуй, это все. Я не получил приказа провести расследование или другого распоряжения в том же духе. Мне просто поручили проверить здесь, на месте, не объявился ли он и не дал ли о себе знать.

— Нет, ничего, — сухо ответила Эстер, — Никаких признаков жизни.

— Что ж, мне кажется, если он еще в пути, нетрудно будет его обнаружить. В нашей лесной глуши нечасто встретишь «кадиллак» с откидным верхом, а уж если в такую погоду верх опущен, его просто нельзя не заметить, как, скажем, пожарную машину. С другой стороны, если он устал и остался ночевать в каком-нибудь мотеле, тут у нас тоже не будет никаких затруднений. Мотелей в наших краях совсем немного.

— А если он не в этих краях?

— Почему вы так думаете, миссис Гэлловей? Он ведь собирался приехать сюда, не так ли?

— Он мог изменить свои намерения.

— Неужели его поведение настолько непредсказуемо, что он мог отправиться куда-то еще?

— Нет. Во всяком случае, раньше с ним такого не бывало.

— Он сильно выпивает?

— Иногда напивается допьяна, но с ним тогда никаких проблем. Просто идет спать.

— Мне неловко задавать такой вопрос, но по долгу службы я обязан это сделать. Есть ли у вас основания полагать, что ваш муж интересуется другой женщиной?

Перед тем как ответить, Эстер бросила быстрый взгляд на Тьюри.

— Никаких.

Она произнесла это таким убежденным тоном, что Кэвела это как будто встревожило. Чтобы хоть чем-то скрыть свое смущение, он вытащил из внутреннего кармана мундира небольшую коричневую записную книжку.

— По имеющимся сведениям, мистера Гэлловея последней видела некая миссис Брим, проживающая в Вестоне. Она ваша подруга, миссис Гэлловей?

— Ее муж и мой дружат со студенческих лет. Рон отправился в Вестен за Гарри, то есть за мистером Бримом, чтобы вместе с ним ехать сюда. Но Гарри получил срочный вызов и поэтому добрался сюда чуть попозже один. Сейчас он наверху, спит. Могу разбудить его, если нужно.

Тьюри состроил гримасу в знак протеста, но Эстер не обратила внимания.

— Я не думаю, чтобы Гарри рассказал что-то кроме того, что вам уже известно, — сказал Тьюри. — Лучше дать ему выспаться. У него была трудная ночь.

Кэвел поднял брови:

— В каком смысле трудная, мистер Тьюри?

«Надо бы мне научиться держать язык за зубами, — подумал Тьюри, — и не соваться с дополнительными сведениями. В конце концов они узнают обо всем — о Телме, ребенке и Роне, — но не мое дело доводить это до их сведения». И он осторожно сказал:

— Мы почти всю ночь не спали, пытаясь выяснить, где же Рон.

— Мы?

— Гарри Брим и я, а также другие гости, Билл Уинслоу и Джо Хепберн.

— А что именно представляли собой эти попытки?

— Мы с Гарри вернулись в Уайертон и позвонили Эстер — миссис Гэлловей — на тот случай, если Рон по какой-либо причине остался дома. Она сказала, что он уехал, и тогда мы позвонили жене Гарри. Та сообщила, что Рон приехал в назначенный час, они выпили по рюмке, и он поехал дальше.

— Это все?

— Ну, Телма — миссис Брим — сказала еще, что Рон жаловался на плохое самочувствие, может, в этом вся загадка его исчезновения, как вы думаете?

— То есть?

— Рон всегда принимает всерьез любые симптомы. Он мог поехать к врачу, возможно, даже лег в больницу.

— Он здоров, как бык, — сказала Эстер.

— Но сам-то он так не считает.

— А кроме того, он до смерти боится больницы. Его прямо-таки волоком тащили в родильный дом, когда я рожала.

Кэвел задумчиво посмотрел на Эстер.

— Мне кажется, вы не хотите принимать никакую версию, миссис Гэлловей.

— Я хочу. Но не могу. Слишком хорошо я знаю своего мужа, и ни одна из предложенных до сих пор версий не кажется мне правдоподобной.

— У вас есть своя версия, миссис Гэлловей?

— Может, и есть.

— А если так, — сухо сказал Кэвел, — какова она?

— Я думаю, Рон по какой-то причине избегает меня.

Это было настолько близко к предположениям Тьюри, что он издал удивленное восклицание, как будто Эстер прочла его мысли.

— А с чего бы вашему мужу избегать вас, миссис Гэлловей? — спросил Кэвел.

— Не знаю. — И она снова метнула взгляд на Тьюри, словно полагая, что тот мог бы ответить на этот вопрос, если бы захотел.

«Она чертовски востра, когда речь идет о ее интересах, — подумал Тьюри. — И слишком честна, чтобы скрывать это. Ничего удивительного в том, что по временам Рону туго с ней».

— Вы можете поговорить с Гарри Бримом, — добавила Эстер, обращаясь к Кэвелу.

— Почему именно с ним?

— Он и мой муж, что называется, закадычные друзья, — Последние слова она произнесла с насмешкой. — Если у Рона были какие-то тайны, то поведать их он мог, скорее всего, Гарри.

Тьюри еще раз попытался избавить Гарри от пытки:

— По-вашему, скорей Гарри, чем мне, Эстер?

— Разумеется, и вы прекрасно знаете.

— Что ж, ладно. Пойду разбужу его.

Глава 6

Гарри спал на животе, без подушки, — как ребенок; сходство усиливалось тем, что он прижал ко рту уголок одеяла, ведь дети, как известно, перед сном сосут что-нибудь для вящего удовлетворения и спокойствия.

На ночном столике рядом с кроватью стоял флакон с красными капсулами и наполовину опустошенный стакан с водой.

— Гарри, эй, Гарри!

Тот не реагировал ни на собственное имя, ни на похлопывание по плечу. Тогда Тьюри наклонился над спящим и с большим трудом повернул его на спину. Затем взял его твердой рукой за подбородок и начал мотать его голову из стороны в сторону, пока Гарри не открыл глаза.

— Не надо, — простонал Гарри.

— Просыпайся, вставай.

— Холодно.

— Внизу теплее. Обувайся. У нас гость.

— Плевать. — Гарри снова закрыл глаза. — Черт с ним.

— Сколько этих красных капсул ты принял?

— Не помню. Какая разница?

— Есть разница. — Тьюри взял Гарри за плечи и посадил. У того голова болталась вперед-назад, будто у него была сломана шея.

— А почему? — спросил Гарри. — Почему есть разница?

— Внизу сидит полицейский, он хочет поговорить с тобой.

— О чем?

— О Роне. Они пытаются его разыскать. Эстер позвонила в полицию, заявила, что он исчез, и они прикатили сюда.

— Эстер здесь? — Гарри оттолкнул поддерживавшую его руку и сел прямо. В голосе его появилась тревога, глаза приняли осмысленное выражение. — Эстер не должна была приезжать сюда.

— Почему?

— В доме бардак.

— Ну и что?

— Надо будет срочно прибраться. Эстер терпеть не может беспорядка.

Как и остальные члены компании, Гарри побаивался Эстер. Не то чтобы она была им всем неприятна, но каким-то необъяснимым образом она всегда оказывалась права, а их повергала в смущение и замешательство. Эстер могла пройтись по комнате и, не говоря ни слова, одним своим видом или слегка поднятой бровью указать на то, что в стропилах паутина, а под коврами пыль. И если кто-то брал на себя труд проверить, оказывалось, что есть и паутина и пыль.

Гарри посмотрел на свои наручные часы:

— Еще и девяти нет.

— Знаю.

— А Эстер, должно быть, всю ночь не спал а.

— Фактически — да.

— Почему она решила приехать сюда?

— Хотела сама убедиться, что Рона здесь нет.

— Как я понимаю, нам она не доверяет.

— Да, не очень.

— Она что же, думает мы его покрываем?

— Возможно.

— А что мы покрываем, хотел бы я знать? Она, видно, думает, что мы привозим сюда женщин или как?

— Может, и думает.

— Господи, это же смешно.

— А вот ей не до смеха.

— Странная женщина Эстер. Вот Телма, например, никогда бы такое не заподозрила. Она счастлива, когда я уезжаю, чтобы приятно провести время. У нее нет эгоистической жилки.

Тьюри почувствовал, как его губы сжимаются сами собой, но все же умудрился спокойно сказать:

— Поторопись, нас ждут.

— Ладно. — Гарри спустил ноги с кровати и начал обуваться. — Полицейский говоришь?

— Да.

— Какого сорта?

— Дежурный офицер полицейского округа. Ему радировали из Торонто и попросили проверить, нет ли где Рона.

— Говоришь, Эстер заявила в полицию?

— Да.

— Странно: когда ты говорил с ней сегодня ночью, она нисколько не беспокоилась, о полиции и слышать не хотела.

Тьюри и сам обратил внимание на несоответствие поступков Эстер ее словам, но отнес его на счет непредсказуемости женщин.

Гарри встал, причесался и застегнул ворот фланелевой рубашки.

— Надо бы мне побриться, раз тут Эстер и полиция.

— Некогда.

— Телме не понравилось бы, если бы она…

— Телмы здесь нет.

— Ну, ладно.

— Послушай Гарри, этот инспектор, кажется, очень настырный. Следи за собой.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Не болтай лишнего.

— О чем?

— О том, о чем мы говорили с тобой ночью.

— Ночью мы о многом говорили.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Да нет же, подскажи, о чем.

— О Телме, то есть о том, что Рон к ней неравнодушен. Не говори об этом.

Гарри заморгал.

— Да почему? Ведь на самом деле этого нет! Я же тебе сразу так и сказал. Телма любит грезить наяву, придумывать всякую всячину. Я же сказал тебе, что…

— Я помню, что ты мне сказал.

— Так что, ты мне не веришь?

— Верю, верю, — сказал Тьюри, одерживая раздражение, чтобы оно не прозвучало в его голосе. — Но инспектор может не поверить. Он не знает Телму, как все мы знаем. Так что помалкивай об этом, хороши?

— Вечно ты не доверяешь моему здравому смыслу. Должно быть, за дурака меня держишь.

— Каждый из нас в чем-то дурак.

— Что ты хочешь сказать?

— Ничего, решительно ничего, — сказал Тьюри и вышел из комнаты. Гарри двинулся за ним коротким сердитым шагом.

Внизу Эстер и инспектор вроде бы закончили разговор. Кэвел, держа в руке незажженную трубку, разглядывал корешки книг на полках, Эстер, стоя спиной к камину, глядела на инспектора молча и сосредоточенно. Она курила сигарету, часто и яростно затягиваясь, как будто ее распирало от множества мыслей, которые она хотела бы высказать, но не могла, и сигарета служила ей своего рода затычкой.

Тьюри представил Гарри Кэвелу, затем обернулся к Эстер и многозначительно сказал:

— Мы с вами можем подождать в комнате для игр. Возможно, инспектор хочет поговорить с Гарри наедине.

Эстер бросила на него пронзительный взгляд, но не стала возражать, когда Тьюри взял ее за руку и повел в прихожую.

Комната для игр, дверь в которую находилась напротив двери в кухню, могла бы служить вещественным доказательством того, что собиравшиеся в охотничьем домике мужчины увлекались не столько рыбной ловлей, сколько другими спортивными занятиями: довольно потертый ломберный столик с фишками из слоновой кости, настольная игра «загони шарик», биллиардный стол резного дерева и дюжина киев в стойке у стены из суковатых сосновых бревен.

Эстер присела на край биллиардного стола и принялась качать правой ногой с воинственным видом, будто собиралась пнуть кого-то или что-то.

— Ну, выкладывайте, — сказала она.

— Что выкладывать?

— Причину, по которой вы уволокли меня от Гарри и инспектора.

— Дорогая Эстер, — улыбнулся Тьюри, — никто вас не уволакивал. Кроме всего прочего, вы слишком взрослая девочка, чтобы так обойтись с вами.

— Бросьте играть словами. Почему вам так хотелось убрать меня оттуда?

— Ничего мне такого не хотелось. Просто я подумал, что с нашей стороны будет вежливо, если мы позволим инспектору поговорить с Гарри с глазу на глаз.

— Значит, одна из причин — вежливость?

— Конечно.

— Каковы остальные?

— Остальные?

— У вас всегда есть какой-то тайный мотив, Ральф, иногда даже несколько. Вы напоминаете мне игру из ящичков, которой забавлялись мои сыновья, когда были поменьше, — вы открываете самый большой ящик, а в нем второй, поменьше, во втором третий, еще меньше и так далее.

— Боюсь, я не улавливаю вашу мысль.

— Всякий раз как вы объясняете мне мотив того или иного поступка, я знаю, что в нем скрыт другой мотив, а в другом — третий. В каждом ящичке по мотиву.

— Но так не может продолжаться до бесконечности. Что же в самом маленьком ящичке?

— Ваше жирное маленькое «я».

Тьюри засмеялся, но в смехе его прозвучала какая-то нотка неуверенности.

— Вы меня представляете слишком уж сложным.

— Или хитрым.

— Торжественно обещаю вам, Эстер: если когда-нибудь я открою самый маленький ящичек, я приглашу вас посмотреть. Придете?

— Вприпрыжку. Такой случай я не упустила бы ни за что на свете.

— Я, разумеется, не гарантирую, что там будет ахти какой сюрприз. Просто жирное маленькое «я». — Тьюри увидел, что Эстер с удовольствием вошла в эту игру. — Как, по-вашему, оно выглядит?

— Как кукла-купидончик по рисункам О'Нейла. Из тех маленьких пластмассовых куколок, которые продаются в десятицентовых магазинах.

— Это не очень-то лестно для меня.

— Ну что вы! Очень лестно по сравнению с тем, как я представляю себе мое собственное «я» или «я» Рона.

— А что не так с его «я»?

— Рон никогда не доберется до последнего ящичка. А если бы и добрался, ни за что не пригласил бы меня или кого-нибудь еще посмотреть на то, что в нем окажется. Это была бы закрытая частная выставка.

— Мне бы хотелось, чтоб вы лучше думали о Роне.

— Мне бы тоже этого хотелось, — медленно сказала Эстер. — Я, оказывается, люблю его.

Мак-Грегор и здесь затопил камин, к этому времени воздух в комнате нагрелся настолько, что запотели окна. И у Тьюри возникло детское желание подойти к окну и написать пальцем на стекле свое имя или же изобразить сердце, пронзенное стрелой, и под ним сделать надпись:

ЭСТЕР + РОН = ЛЮБОВЬ

— Я не очень чувствительна, — сказала Эстер с безразличным видом. — Но иногда мне кажется, будто я и очень чувствительная, и в то же время практичная, деловая женщина. Однако внешность обманчива. На самом деле я дура, причем набитая, из тех, что заранее знают, чего делать не следует, но поступают наоборот. Я влюбилась в Рона с первого взгляда. Знала, что у него жена и дочь. Знала, что он испорчен большими деньгами и совершенно сумасшедшими родителями. Я знала, что по духу и по вкусам мы совсем разные. И все равно вцепилась в него зубами и ногтями. Заполучить его оказалось нетрудно. Рон был совершенно доступен. Он и сейчас такой.

— Что вы хотите сказать?

— Раз я сумела это сделать, это могла сделать и любая другая женщина. И теперь может.

— Эстер, не надо…

— Рон — из тех, кого запросто можно обвести вокруг пальца.

— Ваше положение не совсем такое же, как у Дороти.

— Да, конечно, вы правы. Но чем оно лучше?

Пожалуй, момент был благоприятным для того, чтобы рассказать Эстер все, что он знал о Телме и Роне, но у Тьюри не хватало мужества и желания, он даже не располагал фактами. Усматривал иронию судьбы в том, что Эстер оказалась теперь в том же положении, в какое поставила другую женщину много лет назад. Кто-то должен сообщить ей. Интересно, а кто сообщил Дороти?

Дороти, первую жену Рона, Ральф не видел много лет. Это была хрупкая блондинка, дочь мебельного фабриканта, так же с детства испорченная богатством, как и Рон. Лет до двадцати она страдала ипохондрией и в двадцать один год, ко времени замужества, была легкой добычей всех местных шарлатанов. Дороти редко появлялась с мужем на концертах, спектаклях и званых обедах, причем нигде не досиживала до конца, уходила в антракте или перед десертом, как правило, одна, из-за каких-то загадочных болей. Единственную беременность провела почти полностью в постели, но, ко всеобщему изумлению, родила нормальную здоровую девочку. Сразу взяли няню, потом гувернантку, так что Дороти была предоставлена полная свобода сосредоточиться на многочисленных симптомах неведомой болезни. Если Рон был, как выразилась Эстер, весьма доступен, то в этом больше всего была виновата Дороти.

Последние сведения о Дороти Тьюри получил от Гарри, который раз-два в год навещал ее по старой дружбе. Гарри рассказывал, что Дороти живет в доме своей матери в северной части города, за ней ходят две постоянных сестры милосердия, и она, не достигнув сорока лет, ведет жизнь затворницы. Она поведала Гарри, которого всегда уважала, по-видимому, из-за его интереса к таблеткам и прочим лекарствам, что страдает никому не известной болезнью крови и больше года не протянет. Пригласила Гарри на похороны, и он, как человек обязательный, приглашение принял.

Дороти и Эстер — противоположные полюсы, и Тьюри удивлялся, как это Рон мог жениться на той, и на другой. Возможно, хрупкое сложение Дороти заставляло его в большей мере чувствовать себя мужчиной, а потом, пресытившись этим, он выбрал Эстер как антипода, то есть женщину, на которую сам мог бы опереться.

— Не хотите ли сыграть партию на биллиарде? — спросила вдруг Эстер.

— Не очень.

— Да и я тоже. Просто подумала, как скоротать время. Наверно, не надо было мне приезжать сюда. Я ничего здесь не могу сделать, разве не так?

— Теперь за дело взялась полиция, пусть она и старается. Профессионалы все-таки могут сделать больше, чем жалкая кучка любителей.

— Ах, да, добрая старая полиция.

— Подойтите-ка сюда на минутку. — Тьюри вытащил из кармана носовой платок и протер одно из оконных стекол. Возле дома полицейский помоложе, сержант Ньюбридж, изучал следы шин на подъездной дорожке. — Взгляните.

Эстер посмотрела:

— Ну и что?

— Полиция свое дело знает.

— В самом деле? — Эстер отвернулась от окна. — Они могут изучить все следы шин, ведущие в ад и обратно, но по ним Рона не найдут.

— Хотите быть циничной? Ладно, — сказал Тьюри. — Но у вас, по крайней мере, хватило ума позвонить в полицию.

— Вы считаете, это было умно?

— Да.

— Может, вы и правы. Но ума хватило не у меня.

— Как?!

— Я не звонила в полицию, — спокойно сказала Эстер. — Я вообще никому не звонила.

Глава 7

В тот момент, когда Телма положила трубку, она поняла, что совершила глупость. Не сам по себе звонок, он был необходим, глупостью было то, что она назвала себя миссис Гэлловей. Но пока Телма говорила по телефону, ей казалось вполне естественным, что она представляется как жена мистера Рональда Гэлловея, это звучало для нее как нечто само собой разумеющееся.

Позвонив в полицию, она вернулась наверх и легла в постель, уснула, но через час проснулась от дурного сна. Подробностей не помнила, но суть была в том, что их всех — ее, Рона, ребенка и Гарри подхватила крутая волна и понесла в море. Они кричали, Телма проснулась от собственного крика.

И первая ее мысль была не о Роне или Гарри, а о растущем в ее чреве ребенке. Она осторожно приложила руку к животу, чтобы успокоить ребенка на тот случай, если его потревожил ее дурной сон. Телма широко раскрытыми глазами глядела в потолок и пыталась кончиками пальцев ощупать ребенка, крошечную головку, согбенную шейку, все скрюченное тельце. Она работала в приемной врача, до того как вышла замуж за Гарри, и прекрасно знала, что на этой стадии плод безобразен и вовсе не похож на ребенка. Но, воображая собственного сына, она видела его красивым, вполне сформировавшимся и изящным, как кукла.

Телма держала руку на животе, пока не почувствовала едва заметное шевеление, затем спустила ноги с кровати и встала. Сразу закружилась голова. Открыв рот, Телма глубоко вздохнула, посмотрела на себя в трельяж-бюро и подумала, какая она смешная и как она рада, что Гарри сейчас ее не видит, не задает вопросов и не дает рекомендаций.

Всю жизнь Телма страдала от сознания, что внешность у нее оставляет желать лучшего. Она знала, что хорошенькой ее не назовешь, тем более теперь, когда она уже чуточку располнела и выглядела самой настоящей коротышкой. Но беспредельная привязанность Гарри придавала ей уверенности в себе, позволяла ощущать собственное обаяние и женственность. Друзья и подруги называли ее «привлекательной», и слово это как-то затемняло, затушевывало явные ошибки природы. Основанием для такого эпитета служило главным образом выражение ее лица, теплое, дружелюбное и немножко смешливое. На улице ей улыбались дети, в магазинах продавцы были к ней особенно внимательны, незнакомые люди на автобусной остановке делились с ней самыми интимными подробностями своей жизни, и все потому лишь, что она глядела на них так, будто их дела искренно ее интересуют. Иногда она и в самом деле ощущала любопытство к собеседнику. Но чаще всего это выражение появлялось машинально, без всякой связи с ее подлинными чувствами. Тьюри говорил о «пустой улыбке Телмы», Гарри — о «сладком взгляде», Рон никогда не обращал внимания на выражение ее лица.

Когда головокружение прошло, Телма надела воскресное домашнее платье, тщательно причесала волосы и перевязала их лентой в тон платья. Глаза припухли от слез, прозрачные веки окаймляла фиолетовая полоска, какая бывает на кожице лука. Телма промыла глаза холодной водой и подержала на веках примочки из отвара ромашки, прежде чем выйти на веранду, чтобы забрать молоко и воскресную газету.

Было ясное весеннее утро, обещавшее погожий день. Соседка, вдова по фамилии Мэлверсон уже копошилась в саду над клумбой бледно-желтых нарциссов, которые только что расцвели.

— Привет, Телма!

— Доброе утро, миссис Мэлверсон.

— Хорош денек, а? Денек так денек!

— Да, денек что надо.

— А выглядите вы неважно, моя милая.

— Я прекрасно себя чувствую.

Минуту назад так оно и было, но теперь горячие солнечные лучи ударили Телму по глазам, и от их тепла она почувствовала озноб. Прижала к груди холодную бутылку с молоком.

— Готова держать пари, сегодня вы утомлены. У вас всю ночь горел свет.

«Всюду ты суешь свой нос, противная старая перечница, — подумала Телма. — Но Рона вчера ты не видела, ушла в кино, как всегда по субботам».

— Я не могла уснуть.

— А, не могли уснуть, милочка, так попросили бы у своего мужа каких-нибудь таблеток. В прошлом месяце он дал мне такое лекарство от невралгии, что я горя не знала.

— Муж уехал рыбачить на север.

— Да? Что ж, подгадал, лучше погоды не придумаешь. Вы видели, какие у меня нарциссы?

— Да, вчера вы мне их показывали.

— Компост — вот в чем секрет. Надо бы и вам с мужем заложить такой же. А как долго ваш муж будет рыбачить?

— Трудно сказать.

Миссис Мэлверсон сдвинула на затылок садовую соломенную шляпку и стерла пот со лба кружевной перчаткой. На лбу осталась грязная полоса.

— Знаете что я вам скажу? Пойдемте-ка в церковь.

— Нет, спасибо. Я не чувствую…

— Надо бы вам ознакомится с нашей маленькой церковью как следует. А сегодня будет особая служба. Наш пастор будет читать по цветам.

— Читать по цветам?

Откинув голову, миссис Мэлверсон засмеялась.

— Вы это сказали как неверующая, с гримаской и всем прочим. Ладно, я не сержусь. Сама когда-то не верила. Я говорила точно так же, как вы сейчас. Читать по цветам? Именно эти слова я тогда сказала. И тем не менее наш пастор читает по цветам, которые мы приносим, и в каждом цветке оказывается послание от дорогого нам человека, который очень-очень далеко.

Телма нервничала и стояла в нерешительности, по-прежнему прижимая к груди воскресную газету и бутылку с молоком, которая теперь весила целую тонну. Язык и глазки миссис Мэлверсон пригвоздили ее к месту так же прочно, как булавка натуралиста — мотылька.

— Телма, — тихо сказала миссис Мэлверсон. — Вы изменились. Что с вами?

— Ничего.

— Я же вижу, как вы грустите в последнее время. Вы утратили контакт с кем-то, кто вам дорог?

Телма, бледная от дурноты, молча уставилась на соседку.

— Вот оно что! Вы утратили контакт с кем-то, кто вам дорог, и вам нужно послание от него, не так ли? Да, я вижу, вам очень нужно послание. Что ж, нет ничего легче. Пойдемте со мной в церковь, и пастырь прочтет по вашему цветку.

— Нет, я, собственно…

— Цветок должен быть свежий, совершенно свежий, а если вы принесете его с корешком и запахом Божьей землицы, это еще лучше. Вы ждете послание от женщины?

— Нет.

— Значит, от мужчины. От мужчины, с которым вы утратили контакт. Нет, нет, Телма, я не допытываюсь. Мне нужно только выяснить еще одну подробность, от которой зависит цвет вашего цветка.

— Цвет?

— Да, это очень важно. Если этот человек жив, надо взять красный цветок, яркий, как кровь. Если же он, как вы говорите, мертв — мы не любим этого слова, оно далеко от истинной сути вещей, — но если он мертв, надо взять белый цветок.

Телма закрыла глаза, голова ее пошла кругом. Она почувствовала, как бутылка молока выскользнула из ее рук, услышала звон разбившегося стекла и испуганный крик миссис Мэлверсон, но сказать ничего не могла. «Если же он, как вы говорите, мертв — мы не любим этого слова — мертв…»

— Господи Боже, надеюсь, я не сказала ничего такого, чтобы вы так всполошились. — Миссис Мэлверсон, подобрав юбку, перешагнула через невысокую изгородь, разделявшую их владения, пересекла дорожку и подошла к ступеням веранды. — Давайте, я уберу.

— Нет!

— Это единственное, чем я могу вам помочь, ведь я…

— Уйдите. Просто уйдите.

— Господи, да у вас на этой неделе все из рук валится. Можно подумать, вы в интересном положении.

— Замолчите и оставьте меня в покое.

— Ладно, ладно, — сказала миссис Мэлверсон и отступила на свою территорию, сердито качая соломенной шляпкой. Вот какова награда, когда пытаешься внести хоть немного радости в чужую жизнь.

Не обращая внимания на осколки стекла и разлитое молоко, Телма вошла в дом и присела за кухонный стол. Две мухи гонялись одна за другой в открытом окне. Гладя на них, Телма подумала, что пора Гарри навесить на окно сетку…

В последнее время она частенько думала о будущем, как о продолжении настоящего, думала обо всех мелочах из тех, что надо бы сделать в доме или на участке, строила планы на уик-энд по случаю Дня памяти павших. Но при этом она знала, что ничего подобного не будет. Знала, что они с Гарри больше не будут жить в этом доме, что кто-то другой поставит на лето сетку на окно. И еще она знала, что ее ждут другие великие перемены на ближайшем повороте судьбы. Миновать поворот она уже не могла, каждая секунда приближала ее к нему неумолимо, как бы она не цеплялась за привычную повседневность.

«Гарри должен будет…»

«Нет, Гарри не должен будет, — подумала она. — Надо мне привыкнуть к мысли, что мы здесь жить не будем. Какой-то посторонний человек навесит сетку на окно в кухне по просьбе своей жены, тоже совершенно посторонней женщины. Эти двое незнакомых людей будут жить в нашем доме, очень скоро он полностью перейдет в их собственность. Да ладно, не стоит разводить нюни по этому поводу. Никогда я наш дом по-настоящему не любила. Таких домов в Онтарио — тысячи, тысячи квадратных коробок из красного кирпича. Я хочу жить в одноэтажном доме, в тех краях, где нет зимы».

В столовой зазвонил телефон. Телма была уверена, что звонит Гарри, но сразу не могла решить, снимать трубку или нет.

— Алло?

— Телма, это ты, дорогая?

— Да.

— Прошло твое недомогание?

— Да.

— Послушай, любовь моя. Я звоню из Уайертона. Рон пока что не объявился. Может, тебе что-нибудь известно?

— Нет.

— Ладно, ты не беспокойся, все будет хорошо.

— Да? — спросила Телма и повесила трубку.

Через минуту телефон снова зазвонил. Телма повернулась к нему спиной. Пока шла к двери на кухню, нарочно считала звонки, как упрямый ребенок считает, сколько раз его позовут ужинать: «Телма. Телма? Телма! Телма…»

После заключительного звонка еще долго в ушах ее стоял звон, будто воспоминания.

— Телма? Телма, ты же меня слышишь.

— О да, тетя Мэй, вас может слышать любой житель города.

— Сейчас же иди домой и вымой грязные тарелки.

— Нет, тетя Мэй.

— Опять прячешься, прикидываешься, будто не слышишь? Все равно меня не проведешь, Телма!

— Когда захочу, тогда и проведу.

— Ну и подлая же ты девчонка, змея подколодная. Если ты сейчас же не вернешься в дом, я напишу твоей маме, что не могу с тобой справиться. Одному Господу Богу известно, как ты меня объедаешь, а она не шлет ни пенса на твое содержание. И мы с тобой кончим работным домом, как это тебе понравится, мисс Принцесса, которая не желает мыть посуду?

— Если вы попадете в работный дом, я зайду навестить вас — в норковом манто и в бриллиантах.

— Телма Шефер, куда ты запряталась?

— Под вешалку. Вы можете дотянуться до меня рукой. Попробуйте, я укушу.

— Ах, непутевая сестра моя, чего же еще ждать от тебя, как не испорченного ребенка? Отвечай, слышишь, негодница?»

Тетя Мэй давным-давно умерла, но Телме напоминал о ней любой резкий звук: будильник, телефон, дверной звонок, и это был голос власти, призыв к выполнению долга — иди домой и мой посуду. Вставай, иди на работу. Сними трубку и ответь Гарри.

Прятавшийся под вешалкой ребенок навсегда остался в Телме. Голос тетушки Мэй все еще был в состоянии испортить самую нежную мелодию, а зеленоватая желчь ее натуры все еще окрашивала окружавший Телму мир.

Она начала готовить завтрак, деловито расхаживая по кухне, насупив брови, словно хотела доказать всем на свете, что она чего-то стоит.

«Неправа была тетя Мэй, — думала Телма. — Не закончу я своя дни в работном доме. У Рона деньги, куча денег. Мой ребенок будет обеспечен всем на свете и окружен любовью. Над ним не будет тети Мэй, не будет призрака бедности и страха. У нас будет одноэтажный дом в том краю, где не бывает зимы, у ребенка не будет течь нос с осени до весны, как у здешних ребятишек. У него будут лучшие няньки, лучшие одежды, лучшие школы…»

Завтрак Телма съела как во сне, без всякого удовольствия, не ощущая даже вкуса, заставила себя поесть только потому, что ребенок нуждался в питании. Когда кончила, выпила чашечку кофе в гостиной, расположенной со стороны фасада.

В комнате было прохладно и темновато, шторы были опущены с вечера, когда она прислушивалась, не зашуршат ли на гравии дорожки широкие шины «кадиллака». Уже наступила весна, но в гостиной пахло по-прежнему зимой, когда долгими неделями не открывались окна и постоянно включался калорифер, от которого шел затхлый пыльный дух, полностью не выветривавшийся до осени.

Телма подняла шторы и распахнула оба окна. В комнату ворвались летние звуки: крики ребятишек, ссорившихся из-за велосипеда, жужжанье роликовых коньков, стук молотка. Молодой муж из дома по другую сторону улицы снимал зимние рамы, а жена его с гордостью наблюдала за ним, будто он совершал подвиг. Солнышко словно магнитом вытянуло всех на улицу, потому что была ранняя весна, и люди, не имея на то особых причин, еще остерегались выходить на свежий воздух без головных уборов и в рубашках с засученными рукавами, поэтому подыскивали какой-нибудь предлог. Мыли машины, красили ставни, прогуливались с детьми, укатывали лужайки, обменивались новостями.

И Телма, глядя на соседей, думала: «Интересно, что они знают обо мне. Когда обо всем напишут в газетах — а напишут обязательно, тут уж никуда не денешься, они все узнают, может, удивятся, а может, заявят, что кое о чем подозревали, видя здесь частенько автомобиль Рона».

Снова зазвонил телефон в столовой. Телма была уверена, что это Гарри, и она не сняла бы трубку, если бы не были открыты окна и соседи из дома напротив не слышали бы прекрасно телефонный звонок. Соседи знали, что Телма дома, возможно, видели, как она подходила к окну, и теперь удивились бы, почему же она не снимает трубку. В этом квартале, как в деревне, никакая мелочь не останется незамеченной.

Поэтому Телма поспешила в столовую и сняла трубку, раздраженная назойливостью Гарри:

— Алло?

— Это дом мистера Брима?

— Да.

Низкий и негромкий женский голос, подчеркнуто учтивая речь.

— Мистер Брим дома?

— Нет. Я его жена, Телма Брим.

— С вами говорит Джойс Рейнолд, миссис Брим. Возможно, вы меня помните, встречались два-три года назад, а с Гарри мы знакомы давно. Он был очень добр к моей бедной дочери, Дороти. Ваш муж скоро должен вернуться?

— Боюсь, что нет. Но если я чем-нибудь могу быть вам полезна…

— Это очень любезно с вашей стороны, но я не знаю, просто не знаю… Случилась довольно странная вещь. Правда, дело было вчера вечером, но час показался мне слишком поздним, чтобы звонить Гарри, к тому же я не знала, как мне поступить. И сейчас не знаю. Вам не звонил вчера вечером Рон Гэлловей и не говорил как-то странно?

— Нет. — Телма грустно вздохнула. — Что вы называете словом «странно»?

— Сбивчиво. Бессвязно. Так мне сказала Дороти. Понимаете, он позвонил не мне, а ей. Когда зазвонил телефон, я как раз укладывала Дороти в постель, и Рон сказал, что хочет поговорить с ней. Несколько лет он не давал о себе знать, я подумала, он хочет сказать что-то важное, и разрешила Дороти поговорить с ним. День у нее прошел хорошо, и она чувствовала себя бодрей, чем обычно, я люблю, когда она чуточку возбуждается, если это ей не повредит. Я конечно, совершила ошибку. Надо мне было сообразить, что Рон пьян или не в себе. С той минуты Дороти в ужасном состоянии.

— А какое отношение к этому имеет Гарри, миссис Рейнолд?

— Рон несколько раз упоминал Гарри, говорил об исправлении ошибки, сожалел о том, что причинил ему зло. Ну разве есть в этом какой-то смысл? Какое зло Рон мог причинить Гарри, если они с детства такие друзья — водой не разольешь? И почему после стольких лет молчания Рон вдруг позвонил Дороти и понес сентиментальную чушь по поводу того, как обошелся с ней?

— Я не… не знаю.

— Бедная Дороти и без того достаточно настрадалась. Вот я и подумала, что, может, Гарри приехал бы и поговорил с ней, хоть немножко бы успокоил. Дороти всегда любила Гарри, и Рон вроде бы хотел, чтобы она с ним повидалась.

— Почему?

— Похоже, Рон верит, что совершил нечто ужасное. Он что-нибудь сделал?

— Нет. — Телма произнесла это слово резко и убежденно.

— Вы недавно с ним виделись?

— Да.

— Он показался вам совершенно нормальным?

— Да, совершенно нормальным.

— Просто удивительно. Нормальному человеку вдруг не придет в голову позвонить бывшей жене, которую он не видел много лет, и заявить, что хочет попросить у нее прощения, прежде чем отправится в путь.

— В путь?

— Он сказал, что уезжает. А когда Дороти спросила, куда, ответил, что не может этого сказать, так как это безвестный край. Дороти говорит, что это как будто строчка из какого-то стихотворения.

Телма откинулась назад и закрыла глаза. «Безвестный край, откуда нет возврата земным скитальцам».

— Миссис Брим? Вы слушаете?

— Да, — через силу прошептала она. Когда ее звала тетя Мэй, Телма могла спрятаться и притвориться, что не слышит. А сейчас никуда не спрячешься. — Да, миссис Рейнолд. Я слушаю.

— Рон говорил что-нибудь вам или Гарри об этом путешествии?

— Нет.

— Я смущена, я просто растеряна. Очень бестактно со стороны Рона беспокоить людей таким образом, я ему это скажу при первом удобном случае. Да я уж тут только что пыталась позвонить ему домой, но там никто к телефону не подходит. Вы думаете, он уже уехал?

— Я не знаю.

— Безвестный край, — сказала миссис Рейнолд. — Но это надо же — безвестный край.

— Я сейчас должна… мне пора уходить, миссис Рейнолд.

— Да, конечно. Прошу извинить, что отняла у вас так много времени. Надеюсь, я вас не всполошила?

— Я… я передам Гарри то, о чем вы просили, как только он вернется.

— Благодарю вас, дитя мое. Уверена, что Гарри сообразит, что надо делать.

— До свидания.

Положив трубку, Телма тщательно вытерла правую руку носовым платком, будто только что прикоснулась к чему-то грязному и запачкалась. Затем встала и, держась за перила, пошла вверх по лестнице. Ребенок в ее утробе стал словно каменным.

Дойдя до спальни, она в изнеможении упала лицом вниз на постель, раскинув руки. Средняя школа. Пахнет книгами, пылью и вощеными деревянными полами. Сегодня читают выученное наизусть. Твоя очередь, Телма. Первую часть монолога мы проработали на той неделе. Нет нужды повторять. Начинай со слов: «Кто снес бы плети…» Тише, дети, Телма декламирует.

Кто снес бы плети и глумленье века,

Гнет сильного, насмешку гордеца

Боль презренной любви, судей медливость,

Заносчивость властей и оскорбленья,

Чинимые безропотной заслуге,

Когда б он сам мог дать себе расчет.

Простым кинжалом? Кто бы плелся с ношей,

Чтоб охать и потеть под нудной жизнью…

— Продолжай, Телма, продолжай.

— Нет, не могу. Забыла.

— Продолжай, Телма.

Когда бы страх чего-то после смерти —

Безвестный край, откуда нет возврата

Земным пришельцам…[3]

— Какой прекрасный язык, — сказала учительница. Очень, очень мило. Только вкладывай немного побольше чувства, Телма.

Глава 8

Было воскресенье, десять утра, и женщина, совершенно незнакомая главным действующим лицам нашего повествования, собиралась в церковь. Ее звали Селия Рой, она одиноко жила в предместье маленького городка Торнбери на побережье залива Святого Георгия; две замужних дочери да вдовья пенсия — больше ей от жизни ждать было нечего.

Она была из тех женщин, с которыми ничего необыкновенного никогда не случалось. Правда, она видела, как люди умирали, рождались дети, совершались ошибки, происходили трагедии, приносились жертвы, но для Селии все это перемалывалось, как мука под жерновами. И все же она на склоне лет мечтала, мечтала выиграть автомобиль в радиоконкурсе или бесплатную путевку на экскурсию в Голливуд в конкурсе на лучшую рекламу, или же тысячу долларов за лучший кулинарный рецепт. В четверг она собиралась попытать счастья в салоне для игры в бинго[4] при церкви, но даже это не получалось.

Стоя перед зеркалом, которым был украшен буфет, Селия надевала шляпку. Эту шляпку она носила уже три года и могла бы правильно надеть ее в кромешной тьме, к зеркалу подошла по привычке и, собственно говоря, не смотрела ни на шляпку, ни на свою особу. Руки ее дрожали от возбуждения и страха. Было воскресенье, она собиралась в церковь, а на душе у нее было тревожно, ибо она совершила неправильный поступок, возможно, даже грех. Более того, Селия не хотела никому рассказывать о том, что произошло. Пес был мертв. Она закопала его в темноте, и никто об этом не знал.

Перед домом зафыркал старенький «форд» ее дочери Мейбл и, чихнув, остановился. Всякий раз как до Селии доносилось это чихание, ей казалось, что она слышит предсмертный хрип старого мистера Терстона и что мотор уже больше никогда не издаст ни звука, однако Мейбл опытной рукой дергала подсос, то нажимала, то отпускала педаль газа, — понукала машину — и та чудесным образом оживала, тряслась всеми сочленениями, а мотор громко ревел, как бы протестуя против обвинений в старости и немощи.

Мейбл распахнула входную дверь и ворвалась в дом. Это была молодая, живая и подвижная женщина, смешливая и вспыльчивая, она терпеть не могла людей, которые, как она выражалась, тащились по жизни, словно улитки.

— Привет, мам! Ты готова?

— Почти, — ответила Селия. — Я ужасно выгляжу. А все это шляпка. Она теряет свою форму.

— А кто ее не теряет? — бодро сказала Мейбл. — Говорила ж я тебе, чтобы купила новую на Пасху.

— А откуда взять денег?

— Кстати, о деньгах. У меня ни цента, нечего положить на поднос для пожертвований. Джон не получил свой еженедельный чек, вот уже третий раз подряд задерживают. — Она увидела на плетеной жардиньерке материну сумочку и схватила ее. — Не одолжишь мне четверть доллара.

Селия сильно побледнела.

— Стой! Подожди.

— Да что с тобой?

— Я… я не люблю, чтобы лазали в мою сумочку.

— Мне ты никогда не запрещала.

— А вот теперь запрещаю. Дай сюда.

— Ну, знаешь ли, честное слово, ты как будто думаешь, что я собираюсь тебя обобрать или как?

— Не болтай языком. Подай мне сумочку.

— Мне просто не нравится, что ты считаешь меня какой-то воровкой. Да что с тобой творится? Ты дрожишь, как осенний лист.

— Уважай старших, дочка. Так давай же мне…

— Ладно, ладно. Вот твоя сумочка. Держи.

Однако Селия была уже не так проворна, как смолоду, сумочка упала к ее ногам, замок открылся, и содержимое рассыпалось по плетеному коврику: кружевной платок, карандаш, потускневшее зеркальце, помятая моментальная фотография обоих детей Мейбл, протертый простенький кошелек и бумажник крокодиловой кожи.

— Ах, извини, — сказала Мейбл. — Ей-богу, я думала, ты ее держишь. Ну, я быстренько все подберу.

Но Селия сама уже опустилась на колени, торопливо собирала свои вещицы и запихивала их обратно в сумочку решительно и сердито.

— Мам!

— Нахалка ты, вот что я тебе скажу, нахалка.

— Я и не знала, мам, что у тебя есть бумажник.

— Ты много чего не знаешь, в том числе — как вести себя со старшими.

— А где ты его взяла?

— Мне его дал один человек. В подарок.

— Похоже, он из натуральной крокодиловой кожи.

— Ну и что?

— Мам! Это же ерунда. Ну кто бы это мог дать тебе бумажник из натуральной крокодиловой кожи?

— Один человек, очень богатый человек. — Селия поднялась с колен и прижала сумочку к груди. — Больше я тебе ничего не скажу. Остальное — это мое дело, понимаешь?

— Ты не знаешь ни одного очень богатого человека.

— А вот знаю.

— Где же ты с ним встретилась?

— На дороге, у нашего дома.

— Мам.

— Так оно и было, помоги-ка мне надеть пальто. Я повстречала его на дороге. Он просто подошел, притронулся к полям шляпы и сказал: «Мадам, я очень богатый человек, вот вам бумажник из натуральной крокодиловой кожи».

— Мам!

— Перестань мамкать.

— Но это же чепуховина.

— К тому же ты вульгарно выражаешься, — презрительно сказала Селия. — Вот что значит выйти за человека, который ниже тебя по общественному положению. Говорила я тебе, что он чернорабочий и потащит тебя вниз, хотя ты кончила среднюю школу…

— Не заговаривай мне зубы, мам. Расскажи еще про очень богатого человека. Он меня чертовски заинтересовал.

— И не подсмеивайся над матерью. Я ведь говорю тебе правду и не хочу, чтобы моя собственная дочь надо мной потешалась.

— А чего же ты будешь делать, когда другие люди увидят бумажник? Расскажешь им такую же сказочку, что и мне?

— Да никто его и не увидит.

— Что же ты с ним сделаешь?

— Выброшу — и вся недолга.

— Выбросишь? Мам, ты совсем уже соображать перестала. Кто-то подарил тебе бумажник из натуральной крокодиловой кожи, а ты собираешься его выбросить. Да он стоит не меньше десяти долларов, а ты говоришь, что…

— Хватит. Отстань от меня.

— Так ведь ерунда получается, мам. Выбросить бумажник из натуральной крокодиловой кожи — в жизни не слыхала ничего глупее.

Мать и дочь уставились друг на друга, Селия была бледная и мрачная, а ее дочь раскраснелась от волнения.

— Деньги-то я оставлю себе, — сказала наконец Селия.

— Какие деньги?

— Которые в бумажнике.

— Сколько?

— Около сотни долларов.

— Сотни долларов?

— Около того. — Селия цеплялась за слово «около», будто видела в нем спасение.

— Мам, где ты его взяла?

— Я же тебе сказала. Его дал мне этот человек.

— Когда?

— Вчера вечером.

— За что?

— За Лэдди. Заплатил мне за пса.

— А при чем тут Лэдди?

— Не кричи на меня! Я не сделала ничего плохого!

— Что-нибудь случилось с Лэдди?

— Да.

— Он мертв?

— Да.

— А тебе как будто и не жаль его вовсе. Своего собственного пса.

— Жалко, да что поделаешь! Я тут не виновата, он выскочил на дорогу. Видел он совсем плохо, а машина ехала быстро.

— Какая машина?

— Такая, знаешь спортивная, без крыши.

— Ага, с откидным верхом.

— Наверное. Ее вел мужчина. На нем была кепка из шотландки, какие можно иногда увидеть в кино. Он сразу заметил, что сбил Лэдди. И, должно быть, услышал, как я закричала. Сбавил скорость, обернулся и что-то крикнул мне, кажется, «Извините!» Потом что-то выбросил на дорогу. Сначала я не поняла, что это такое.

— Но быстро сообразила, да?

— Не нравится мне твой тон. Мать не уважаешь.

— Да хватит тебе возиться с тонами, вернемся к фактам. И что произошло потом?

— Машина поехала дальше. Лэдди лежал на обочине. Я приподняла его и сразу же увидела, что он убит. И я сама похоронила его на заднем дворе.

— А бумажник оставила себе.

— Почему бы и нет?

Мейбл покачала головой.

— Мне это не нравится. Если сказать тебе правду, это выглядит даже подло.

— Но это мои деньги. Я получила их честно, по совести, за мою убитую собаку. Лэдди был ценный песик.

— Он был полуслепым десятилетним дворовым псом, и ты прекрасно знаешь.

— Даже если и так.

— Мам, а почему ты не позвонила мне вчера вечером, когда это случилось?

— Почему? Да вот по этому самому, чтоб ты не задавала так много вопросов.

— Я только пытаюсь выяснить, как было дело, и тогда мы сможем решить, что нам предпринять.

— Я уже решила. Выброшу бумажник, чтобы любопытные особы вроде тебя не совали свой нос, куда не просят, и не приставали с занудливыми вопросами. А деньги оставлю себе, они мои по чести и совести.

— Откуда ты это знаешь? — Селия поджала губы:

— Что «это»?

— Человек, ехавший в машине, мог их выбросить, чтобы заткнуть тебе рот, и чтобы ты никому про него не рассказывала.

— Да зачем это было ему надо?

— А может, это был преступник, который удирал с места преступления?

Потрясенная Селия отказывалась поверить словам дочери:

— Вот еще глупости!

— Как бы не так. Он сбил Лэдди и не остановился, чтобы узнать, не может ли он чем-нибудь помочь. Это называется смыться с места дорожного происшествия. И это уже преступление. — Воображение у Мейбл было под стать ее машине, которая, тронувшись с места, тарахтела всеми сочленениями и ревела на всю округу. — Откуда ты знаешь, что он не ограбил банк и не удирал с добычей?

— Банки по субботам закрыты, — резонно заметила Селия.

— А может, он убийца. И почем тебе знать, что он сюда не вернется?

— Да зачем ему возвращаться?

— Чтобы заставить тебя умолкнуть навеки.

— Господи Боже! — Селия плюхнулась на плетеный стул и начала обмахиваться носовым платком. — Мне дурно. Я чувствую… чувствую, что сейчас упаду в обморок.

— Сейчас принесу тебе стакан воды. Посиди.

Дочь дала матери воды и, за неимением ничего лучшего, кусочек шандры. Мейбл пела партию сопрано в церковном хоре и пользовалась шандрой, чтобы лучше шли высокие ноты.

— Тебе лучше, мам?

— Нет, дочка, до смерти ты меня не довела, — горько сказала Селия. — Так пугать меня в моем возрасте!

— Я только хотела довести тебя до ума.

— Ты считаешь, умно выбросить на ветер почти сотню долларов? Если это умно, то я предпочитаю быть сумасшедшей, благодарю покорно.

— Я же прошу тебя только рассказать кому-нибудь о том, что вчера случилось.

— Кому именно?

— Ну, например, преподобному отцу Уилтону, он наверняка знает, что надо сделать.

— Через мой труп, — ответствовала Селия. — Мы с ним расходимся во взглядах на очень многие вещи.

— Тогда мистеру Личмену, констеблю.

— У мистера Личмена случаются припадки.

— А при чем тут припадки?

— Мне его собственная сестра сказала. У него бывают припадки. И даже, — добавила Селия с торжествующим видом, — выступает пена на губах.

Щеки Мейбл так разгорелись, что казалось, кожа на них вот-вот лопнет, как кожура на перезрелом помидоре.

— Может, ты все-таки перестанешь заговаривать мне зубы?

— Вовсе я не заговариваю тебе зубы. Ты упомянула мистера Личмена, я только заметила, что у него бывают припадки. И серьезные.

— Пустые слухи.

— Ах, слухи? Значит, когда ты узнаешь что-нибудь интересненькое о ком-нибудь, тебе говорят истинную правду, а я только собираю слухи?

— Надевай пальто, мам. В церковь опоздаем.

— Не хочу я идти в церковь.

— Верю, что не хочешь, но тебе это необходимо; мне пожалуй, тоже. А после службы пойдём к мистеру Личмену. Все равно, пускает ли он пузыри, как шампунь в ванне или нет, но ты расскажешь ему, что случилось, покажешь бумажник и опишешь человека в машине.

— Я его как следует не разглядела при свете фонарей.

— Но в бумажнике, небось, был какой-нибудь документ, в котором указано имя владельца?

— Да. Гэлловей. Рональд Джерард Гэлловей.

— Наверняка не настоящее, — заявила Мейбл. — Пошли, пора ехать.

Глава 9

Весть о том, что Рон Гэлловей в субботу около десяти часов вечера проехал на машине через местечко Торнбери, дошла до Эстер в воскресенье после обеда.

Она только что вернулась из охотничьего домика и раньше времени пила чай с сыновьями в их комнате для игр на третьем этаже. Мальчики вели себя несносно. Ощущая отрешенность и озабоченность матери, они чего только не придумывали, чтобы вернуть ее в повседневную реальность и обратить ее внимание на себя.

Бросались хлебными шариками, обзывали друг друга, не обошлось и без слез. В этой обстановке Эстер старалась оставаться доброй, но твердой, однако слишком велико было нараставшее в течение суток напряжение, и она сама была уже на грани того, чтобы разрыдаться, когда вошла Энни и объявила, что в библиотеке ее ждет мистер Брим.

— Разве я не сказала вам, что меня ни для кого нет дома? — резко сказала Эстер, срывая зло на служанке.

— Я ничего не могла поделать, миссис Гэлловей. Он сказал, что у него очень важные новости. А кроме того, это не кто-нибудь, а мистер Брим. — Энни сделала особое ударение на имени посетителя, чтобы придать ему особый вес, отчасти для того, чтобы оправдать свое неповиновение хозяйке дома, отчасти потому, что жаловала Гарри. Он всегда обращался с ней уважительно.

— Ладно. Присмотрите за этими сорванцами. Я ничего не могу поделать.

Энни бросила на нее взгляд, который явно говорил: «и никогда не могли», но Эстер сделала вид, что ничего не поняла. Она знала, что Энни имеет больше власти над ней, чем она над Энни. Такая расстановка сил определялась мальчиками: Энни легко и спокойно управлялась с ними, точно опытный укротитель, который знает пределы возможностей своих зверей и не ожидает от них больше того, что они в силах выполнить.

— Они же хорошие мальчики, — твердо сказала Энни.

— Да, конечно.

Гарри дожидался Эстер в библиотеке, Еще из-за двери она слышала, как он ходил взад-вперед по комнате, словно чем-то рассержен.

— Энни сказала, что у вас есть новости, — сказала Эстер.

— В известном смысле.

— О Роне?

— В том числе и о нем.

— Не говорите загадками, Гарри. Не время и не место.

— А что я могу поделать? Кругом загадки.

Одежда Гарри была в беспорядке, волосы всклокочены, на щеках пылал лихорадочный румянец, словно их обожгло холодным ветром. Ростом он был невысок, но держался всегда прямо, благодаря чему казался выше и никто не считал его коротышкой.

Но в этот день он как будто съежился, стал ниже на несколько дюймов, плечи опустились, голова поникла, так что он выглядел маленьким, скрюченным и старым.

«Наверное, я сейчас выгляжу не лучше», — подумала Эстер и порадовалась, что в библиотеке нет зеркала.

— Разумеется, у вас дурные новости, — сказала она как можно более безразличным тоном.

— Нет, это не так. Во всяком случае, в том, что касается Рона.

— Выкладывайте.

— Некая женщина видела его вчера вечером около десяти часов в городишке под названием Торнбери. Он сбил машиной ее собаку.

— Что, что?

— Рон переехал собаку и задавил ее насмерть. Немного притормозил, посмотрел, что случилось, и выбросил на дорогу бумажник с деньгами, чтобы возместить женщине потерю. Женщина описала машину, его самого, кепку и так далее. Это, несомненно, был Рон.

— Почему вы так уверены?

— В бумажнике были все документы, удостоверяющие его личность. Как я понимаю, ему было некогда вынуть деньги из бумажника, поэтому он выбросил бумажник вместе со всем его содержимым. Когда у него возникает какой-нибудь порыв, он способен делать такие вещи не задумываясь.

— Не задумываясь? О, нет. Он подумал, будьте спокойны. Подумал, как всегда, что за деньги можно купить все.

— Знаете что, Эстер, я мог бы сделать то же самое, если бы я был в чертовской спешке.

— А куда ему было спешить?

— Не знаю. Я просто говорю, что могло быть и так.

— И из-за этой чертовской спешки он не остановил машину? — Гарри заколебался.

— А еще возможно, он чего-то опасался.

— Это уже теплей. Больше похоже на Рона. Он совершает ошибку и удирает, а чтобы не останавливаться, бросает деньги на дорогу. Да, вы правы, это, видимо, был Рон. Даже если бы в бумажнике не оказалось документов, я знаю, что это он. Повзрослеет он когда-нибудь? Сможет ли встречать что бы то ни было лицом к лицу?

— Не начинайте. Эстер…

— Где это — Торнбери?

— Примерно на полпути между Коллингвудом и Оуэн-Саундом. Через него проезжаешь по дороге в охотничий домик. Вы, должно быть, видели этот городишко сегодня.

— Не обратила внимания. — Эстер глубоко вздохнула, словно перед этим сдерживала дыхание, готовясь к нападению. — И это все новости о нем?

— Да.

— Тогда это хуже, чем никаких новостей.

— Не улавливаю вашу мысль.

Эстер отвернулась и, когда снова заговорила, обращалась как будто бы к окну:

— Вплоть до этой минуты я все время думала, что Рон исчез нарочно, чтобы не видеться со мной. Думала, может, уехал в Детройт и, помучившись какое-то время угрызениями совести, позвонит мне, скажет, где он, и все будет снова в порядке. Или вроде бы в порядке, как было до сих пор. Думала, он сделал что-то не так и не мог встретиться со мной, посмотреть мне в глаза, потому и удрал.

— Это вполне возможно.

— Нет. Теперь уже нет. Если бы он хотел скрыться от меня, он не отправился бы туда, где я стала бы искать его в первую очередь. Раз его видели в Торнбери, значит, он ехал в охотничий домик или возвращался оттуда. А в каком направлении он миновал Торнбери?

— Я не догадался спросить. Да и не было времени подумать. Инспектор вернулся в охотничий домик сразу после того, как вы уехали, и рассказал мне о том, что произошло в Торнбери. Я подумал, что вам захочется тотчас узнать об этом, и поехал прямо сюда.

— Вы могли позвонить.

— Мне нужен был предлог, чтобы убраться оттуда.

— Зачем?

— Я пытался дозвониться до Телмы. Один раз мне это удалось, но она сразу же повесила трубку. Еще несколько раз пробовал, зуммер гудел подолгу. Но никто не подходил. Теперь я знаю почему.

Он говорил таким странным тоном, что Эстер повернулась и посмотрела на него.

— Что с вами, Гарри?

— Она оставила меня, — ответил Гарри и вдруг беззвучно заплакал. Он прикрыл лицо ладонями, но слезы просачивались сквозь пальцы и с кистей падали на обшлага рубашки.

Эстер никогда в жизни не видела, чтобы взрослый мужчина плакал, от изумления на какое-то время она застыла. Не могла сказать ни слова, а первая ее мысль была о том, что Гарри нужен носовой платок, просто необходимо, чтобы кто-нибудь дал бедному Гарри носовой платок, не то он замочит слезами всю рубашку.

Когда Эстер обрела, наконец, дар речи, ее тон, тихий и напряженный, как нельзя лучше подходил к ее состоянию:

— Гарри, я налью вам выпить, а, Гарри?

— Нет. Я сейчас… совладаю с собой. Одну минуту.

Эстер снова отвернулась к окну. Тысячу раз она смотрела в окно, и всегда у нее создавалось впечатление, будто где-то за извилистой подъездной дорожкой, за высокими заборами и железными воротами жизнь протекает без нее, ибо она не попала в число приглашенных. Иногда ей казалось, что издалека из-за высоких заборов, доносятся звуки музыки, а сквозь железные решетки можно разглядеть танцующие пары.

— Я поехал домой, — продолжал Гарри. — Ее дома не было. А на кухонном столе лежала записка, в которой Телма сообщала, что ушла от меня.

— Она объяснила причину?

— Нет, во всяком случае, я ее не понял. Она писала, что ей надо все обдумать. Это я могу понять. Ведь мы были так счастливы. — На последнем слоге дыхание его прервалось, но он тотчас совладал с собой. — Все знают, как мы были счастливы. И я ничего не могу понять. Что же такое ей надо обдумать?

— Возможно многое.

— Но что именно?

— Забавное совпадение, не правда ли? Теперь они оба исчезли: и Рон, и Телма.

— Вы намекаете, что они уехали вместе?

— Может быть, мы с вами были слишком глупы во всем этом деле.

— Они не вместе, — резко сказал Гарри. — Я знаю, где Телма. В записке она уведомила меня, что на время остановится у двоюродной сестры на Эглингтон-авеню. Сказала, чтобы я не пробовал связаться с ней. Я все же попробовал. Позвонил Мариан, ее двоюродной сестре, и та сказала, что с Телмой все в порядке, поговорить со мной она пока что не хочет.

— Случается, — сухо сказала Эстер, — что двоюродные сестры лгут.

— Мариан не такая. Прежде всего, они с Телмой не очень дружны.

— Я никогда не слышала от Телмы, что у нее в городе есть двоюродная сестра.

— Так и я говорю, они не очень дружны. Ну, раза два в год встретятся за ленчем в каком-нибудь кафе — и все. А в нашем доме Мариан вообще никогда не бывала.

— Тогда зачем Телме останавливаться у нее?

— По-моему, ей больше деваться некуда. — Казалось, Гарри вот-вот снова заплачет, но он сдержался. Несколько раз сглотнул всухую и продолжал: — Как видно, Телма была в отчаянии, раз уж обратилась к Мариан, которую не любит. Наверняка была в отчаянии. Бедная Телма!

Эстер резко обернулась и подбоченилась:

— «Бедная Телма»! Да сыта я по горло «бедным Роном», и «бедной Телмой»! Хотелось бы услышать побольше о «бедном Гарри» и «бедной Эстер»!

— Не надо, Эстер. Не будьте грубой.

— Самое время быть грубой.

— Если любишь, такого времени не бывает. Я не знаю, какую проблему решает Телма. Знаю только, что она в беде и что я хочу помочь ей.

— А если вы не можете?

— Я обязан, — спокойно и решительно заявил Гарри. — Она моя жена. И она нуждается во мне. Я сделаю все на свете, чтобы помочь ей.

Эстер знала, что это правда. Она неподвижно стояла, бледная, как воск, и думала, что, если бы Рон сказал о ней то же самое, она была бы самой счастливой женщиной в Канаде. Тогда и только тогда она почувствовала бы себя приглашенной на праздник жизни и танцевала бы с Роном под звуки музыки.

— Ах, если бы у меня была такая же вера, как у вас, Гарри, — сказала она наконец.

— Вера у меня не от рожденья. Я строил ее по кирпичику, пока она не стала такой высокой, что за ней я не вижу ничего.

— Может, не хотите видеть?

— Телма не совершила ничего предосудительного, — заявил Гарри. — Поверьте, ваши подозрения насчет ее и Рона беспочвенны.

— Хотелось бы верить.

— Прочтите письмо.

Он вынул письмо из кармана пиджака и протянул Эстер, но она откинулась назад:

— Не хочу читать. Там ваши интимные дела.

— Телма не стала бы возражать.

— Не хочу, — повторила Эстер, но пока она произносила эти слова, глаза ее пробегали строчки, написанные красивым почерком с наклоном назад. Красоту портили некоторые ошибки в правописании и размытые места, на которые, видимо, падали слезы.

«Дорогой Гарри! Я на время остановилась у Мариан. Так трудно все объяснить тебе, и я так запуталась, что решила уйти и подумать, так будет лучше для нас всех, в том числе и для тебя. Никак мне не найти правильные ответы на все вопросы, пока я так взволнована. Пока что я не могу говорить с тобой, поэтому не звони и не пытайся связаться со мной. Пожалуйста, Гарри, я пишу это всерьез. Если миссис Мэлверсон или кто еще из соседей спросит, куда я подевалась, скажи, что поехала навестить двоюродную сестру, это вполне соответствует действительности.

Я знаю, ты будешь гадать, что же такое со мной приключилось, не рехнулась ли я или что-нибудь в том же духе. Я-то думаю, что нет, но пока мне нужно уйти от тебя и подумать обо всем, не задаваясь вопросом, что будет с другими, и не жалея их. В прошлом все было хорошо, но сейчас я думаю только о будущем, в котором мне предстоит жить. Я должна правильно определить свой курс и придерживаться его до конца.

Будь со мной терпелив, Гарри. Я сама свяжусь с тобой, как только почувствую, что смогу говорить разумно, а не бессвязно. Кстати, Мариан ничего не знает, так что не пытайся что-нибудь выведать от нее. Я сказала ей, что мы немного поссорились.

Телма.

Сегодня утром звонила миссис Рейнолд и сказала, что Дороти Гэлловей хочет как можно скорей видеть тебя, дело касается Рона».

От изумления Эстер чуть не уронила письмо.

— Миссис Рейнолд? За каким чертом она приглашает вас?

— Не имею понятия. Я ее почти не знаю. Вот Дороти, ее дочь, я навещаю время от времени, но видит Бог, о Роне мы с ней никогда не говорим. Стоит упомянуть его имя, как у нее начинается сердечный приступ.

— Как по-вашему: не могла ли она узнать что-то такое о Роне, чего мы не знаем?

— Каким образом?

— Ну, скажем, по ошибке. Ведь она по-прежнему носит фамилию Гэлловей, и ей могли сообщить что-нибудь, вместо того чтобы обратиться ко мне. — Эта мысль вызвала краску на щеках Эстер. — Разве это не логично?

— Мне кажется, да.

— Вы должны поехать к ней и все выведать, Гарри. — Гарри облокотился на стол и поник головой.

— Не теперь.

— Вам надо поехать.

— Сейчас я никого видеть не хочу.

— Но ведь со мной-то вы говорите.

— Это потому, что мы с вами в одинаковом положении.

— Не совсем, — довольно резко возразила Эстер. — Вы знаете, где ваша жена, знаете, что она жива и здорова. Значит, мы не в одинаковом положении, разве не так?

Гарри медленно, с усилием поднял голову, будто она налилась свинцовой тяжестью. Глаза их встретились, но он ничего не сказал.

— Гарри! Помогите мне. Поезжайте и поговорите с Дороти.

— Сейчас?

— Да, сейчас.

— Что ж, сейчас так сейчас, — устало сказал он.

Глава 10

Гарри сел в машину и включил радио. Вечерняя программа новостей начиналась в шесть часов. Волнения в Израиле. Крушение товарного поезда в Калифорнии. Растут акции на фондовой бирже. Пожар в универмаге на побережье. Возле Денвера разбился самолет. Об исчезновении Рона ни слова. «Наверное, потому что сегодня воскресенье, — подумал Гарри. — По воскресеньям этот чертов город замирает. Может, Телма права, и надо переехать в Штаты. Позвоню ей и скажу об этом — хотя нет, она велела подождать. Что ж, надо набраться терпения».

Он свернул на Авеню-Роуд, потом на улицу Гранта и мили через две от перекрестка подъехал к дому, который Дороти называла домом своей матери.

Дом обступали разные постройки, но он оставался обособленным и непроницаемым, как каменная крепость, с его четырехэтажными башнями и забранными решетками окнами. «Средневековый замок, — подумал Гарри, припарковывая машину на подъездной дорожке. — А в замке ждет принцесса в своей башне из слоновой кости. Но не спящая красавица. Бедная Дороти страдает бессонницей».

Гарри мог смеяться над домом, над самой Дороти, даже пожалеть ее или облить презрением, но в то же время его брала оторопь, он чувствовал себя стесненно и неловко при виде богатства, словно карлик, лишенный гормона роста и вдруг оказавшийся среди великанов.

Он нажал кнопку звонка и подождал, набираясь храбрости, чтобы достойно встретить миг, когда массивная дверь красного дерева откроется. Когда она наконец открылась, Гарри чуть не рассмеялся вслух при виде маленькой старушки в черном переднике, которая была ничуть не выше и не страшней того карлика, каким он представлял себя. Она уставилась на него широко открытыми глазами, отчего можно было прийти к выводу, что мужчины навещают этот дом не часто, и появление представителя сильного пола всегда вызывает подозрения.

— Миссис Гэлловей хотела видеть меня, — пояснил он. — Я Гарри Брим.

Старушка ничего на это не сказала, и лишь легкий наклон головы подтвердил, что она приняла его слова к сведению. Однако тотчас открыла дверь пошире, чтобы пропустить гостя. Затем заперла дверь, сделала легкий реверанс в направлении Гарри и пошагала по вестибюлю, стала подниматься по лестнице, беспрестанно оглядываясь, будто за ней кто-то гнался.

Вестибюль выглядел, как музей со сводчатым потолком, мраморным полом и множеством скульптур. Гарри хотелось закурить, но в поле зрения пепельниц не было, а на стенах как будто было написано невидимыми чернилами: «Не курить!» Единственным признаком жизни была пара изрядно заезженных роликовых коньков у подножия лестницы. Гарри невесело изумился: он забыл о том, что и сама Дороти была когда-то ребенком и что в доме росла ее дочь. Гарри не видел Дороти несколько лет. Она оставалась, так сказать, вне поля его зрения или что-то вроде того.

Засунув руки в карманы, он ждал и через несколько минут увидел, как старушка спускается по лестнице, а ее белый чепец качается взад-вперед, точно пойманная в силок птичка.

— Миссис Гэлловей примет вас в своей комнате. — Старушка говорила медленно и не очень внятно, как будто давным-давно из-за болезни или травмы утратила речь и лишь теперь училась говорить заново.

Гарри последовал за ней наверх. Старушка так быстро шагала, что на первой площадке Гарри уже тяжело дышал, а добравшись до конца, самым настоящим образом задыхался.

Покои Дороти находились в южной башне, дверь была открыта. Дороти полулежала в шезлонге среди вороха подушек, на ней было кружевное домашнее платье, и она походила на полностью одетую невесту, жених которой запаздывает. Ей было около сорока лет, но она казалось изнеженным капризным ребенком. Исхудание и долгие годы недовольства жизнью разрушили ее привлекательность, но не состарили ее. Как будто она была не подвержена воздействию погоды, оставаясь в стенах дома. В расположенное высоко над землей окно башни не могли проникнуть ни ветер, ни дождь.

Мать Дороти сидела справа от нее в складном кресле, а между ними стоял низенький столик, на котором лежала грифельная доска с нацарапанными на ней цифрами.

— Дорогой Гарри, как мило, что вы пришли. — Дороти протянула гостю руку, и Гарри пожал ее — длинные костлявые пальцы показались ему когтистыми лапами. Он обратил внимание на необычный румянец на щеках Дороти и на блеск ее глаз, так что поначалу подумал, не поднялась ли у нее температура. Но ее рука оказалась холодной, голос — бодрым, и Гарри был вынужден изменить свое первоначальное мнение. Дороти страдала не от жара, а от ярости. Она, судя по всему, кипела от негодования.

— Гарри, вы, конечно помните маму?

— Разумеется. Добрый вечер, миссис Рейнолд.

— Добрый вечер, Гарри. Как любезно с вашей стороны было навестить нас.

— Не стоит об этом говорить, — вежливо отвечал Гарри. — Надеюсь, я не прервал вашу игру?

— Ах, игру, — покривив губы, сказала Дороти. — Игра не такая уж азартная. Я безнадежно проигрываю, как всегда.

Миссис Рейнолд вспыхнула от смущения:

— Но, Дороти, ты же знаешь, дорогая, что это не так, и ты…

— Это так. К тому же я терпеть не могу записывать цифры. У меня от них начинается головная боль.

— Что ж я могу поделать, если иногда выигрываю, если мне выпадают нужные буквы.

— Да я не против того, чтобы проигрывать, отнюдь нет. Я всегда сохраняла спортивный дух, вернее, мне так хотелось несмотря ни на что. А проигрыш для меня — ничто. Просто вам всегда везет, а мне — нет.

— Вспомни, дорогая, как вчера вечером тебе выпали буквы Q и Z в самом начале игры, и ты составили слово QUARTZ.

Дороти никак не могла решить, стоит ли признать вчерашнюю победу и тем самым отказаться от своего утверждения о том, что ей вечно не везет, поэтому она повернулась к Гарри и сказала:

— Вы уж простите нас. Мама воспринимает эти каракули слишком серьезно.

— Я в эту игру никогда не играл, — ответил Гарри.

— И не играйте. Одна докука. У меня она вызывает лишь головную боль, особенно когда другим везет больше, чем мне. Садитесь, прошу вас. Я позвоню, чтобы подали чай.

— Не беспокойтесь.

— Подошло мое время принимать лекарство, а без чаю я не могу его проглотить. Противная штука.

— Я принесу чай, — заявила миссис Рейнолд, вставая. — Не стоит беспокоить мисс Паркс, раз я без труда могу это сделать сама.

— Но это ее прямая обязанность.

— Даже в этом случае, дорогая, я предпочитаю взять все на себя. Она порой забывает подогреть чайник.

Казалось, миссис Рейнолд одновременно и рада предлогу уйти, и чувствует себя виноватой из-за того, что воспользовалась им. Проходя мимо Гарри, она бросила на него многозначительный взгляд. Просила его быть добрым с Дороти или, по крайней мере, снисходительным к ее слабостям.

Когда она вышла, Дороти сказала:

— Матери надоели все мои больничные процедуры. Мне тоже, но приходится их выносить. Без медицинской помощи мне не прожить и недели.

— Сегодня вы неплохо выглядите, Дороти.

Гарри тотчас понял, что попал невпопад. Дороти недовольно нахмурилась, и ее пальцы затеребили одну из атласных подушек.

— Не знаю, как это могло случиться. Сегодня утром я была так потрясена, что мисс Паркс вызвала доктора. У меня теперь новый врач, предыдущий безнадежно устарел. У него была одна песня: психология, психология. А что толку в психологии, если сердце молотом стучит в груди и от малейшего возбуждения чуть не теряешь сознание?

— А что послужило причиной вашего возбуждения?

— Мне позвонил Рон. Я думала, ваша жена рассказала вам.

— Нет.

— Сегодня я уже немного успокоилась, мой пульс меньше девяноста — доктор сделал мне укол. Честно говоря, мне только и не хватало, чтоб в меня то и дело втыкали иглу!

— А что с Роном?

— Он позвонил вчера вечером и сказал матери, что хочет поговорить со мной, и та по непонятным для меня причинам соединила меня с ним. Мать до сих пор считает, что поступила правильно. — Тут Дороти сделала паузу и дала возможность своей мысли дойти до финиша, как лошади с отпущенными поводьями. — Но на самом-то деле она, конечно, всегда делает не то, что нужно. Я не очень хорошо себя чувствовала, шел десятый час, мне давно пора было спать и весь день у меня болела левая почка.

— А сколько было минут десятого?

— Совсем немного. Помнится, после звонка я посчитала свой пульс. И он был, — добавила она удовлетворённо, — почти сто двадцать ударов в минуту.

— Чем же звонок вас взволновал?

— Во-первых, он был таким неожиданным. Рон не звонил мне и не писал много лет. Хотя оснований для этого у него не было. Во время бракоразводного процесса я ничего не требовала от него, кроме Барбары, раз уж он спутался с такой ужасной женщиной — кто там она была, стенографистка или что-то в том же духе? Во всяком случае, женщина вульгарная.

— Она была машинисткой в рекламном агентстве.

Дороти подняла брови.

— Невелика разница, вы согласны? Так или иначе, звонок Рона явился для меня полной неожиданностью. Я уже почти забыла о его существовании. Он никогда не был яркой личностью из тех, кого запоминаешь на всю жизнь. Например, мой отец умер, когда мне было всего десять лет, а я помню его лучше, чем Рона.

— Почему он позвонил вам?

— Вот это я и хотела бы знать. Но речь его была сбивчивой, бессвязной.

— А что же такое с ним было?

— Я так поняла, что он просто-напросто напился. Напился вдрызг, до поросячьего визга. Вы же знаете Рона — он никогда не мог после возлияния держаться джентльменом.

Гарри показалось, что уже десяток раз за последние сутки ему говорили: «Вы же знаете Рона». Да, он знал Рона лучше, чем кто-либо другой, и уж заведомо знал, что Рон никогда не допивался до такого состояния, чтобы лыка не вязать, потому что гораздо раньше его начинало тошнить, после чего он трезвел. Если Рон и был слаб головой на спиртное, то желудком был еще слабей, и работа желудка прочищала ему мозги.

— Мне показалось, что он ужасно терзался раскаянием, — продолжала Дороти. — Попросил у меня прощения за причиненное им зло, сказал, что намерен все поправить, заплатить все свои долги — по-моему, именно так он выразился. Спросил о Барбаре. Я ему ответила, что он не имеет права даже спрашивать о ней. И еще добавила, что девочка считает, будто ее отец давно умер, ей это своевременно внушили.

— Это было довольно-таки… жестоко, вы не находите, Дороти?

— Может, оно и так, — улыбнулась Дороти. — Только я подумала, если он платит долги, верну-ка и я ему свой должок. А задолжала я ему вот эту самую жестокость. Пока я была настолько больна, что едва могла двигаться, он уезжал из дома и развлекался, не пропускал ни одной компании, куда его приглашали — в тот год у меня как раз и заболела печень. Врач говорит, она до сих пор не в порядке. Не далее как на прошлой неделе мне вводили бром-сульсалин, это такое красящее вещество, которое впрыскивают в кровь, чтобы проверить работу печени. Ох уж эти мне уколы! Я сыта ими по горло. Поверьте, я истыкана, как подушечка для булавок. Долго мне не протянуть. Они все это знают, но не хотят сказать…

— Дороти!

Гарри произнес имя собеседницы так резко и чуть ли не с раздражением, что на какое-то мгновение Дороти была шокирована и умолкла, приоткрыв рот, как будто Гарри велел ей замолчать. Но долго молчать она не могла, поскольку привыкла отдавать приказания, а не выполнять их, и через минуту снова заговорила:

— Я знаю, вы думаете, я жалею только себя и слишком много говорю о своем недуге. Но о чем же еще мне говорить? Что другое я вижу, если я заточена в этом ужасном доме со старухой и двумя неумелыми сестрами милосердия, которые не могут даже смерить температуру как следует. Она у меня всегда оказывается нормальной — это если верить их словам, — нормальной, подумать только, когда я чувствую, что вся горю, а голова у меня разламывается. И они заботятся! — о, еще как заботятся! — о том, чтобы убирать градусник подальше, чтобы я, не дай Бог, сама не смерила себе температуру. Они прячут.

Гарри был смущен тем, что разговор принял такой оборот.

Себялюбие Дороти и ее жалобы на болезнь и раньше всегда составляли содержание ее речей, но теперь к ним присоединилась еще и мания преследования. Принцесса уже не жила спокойно в своей башне из слоновой кости, а была узницей в этом ужасном доме целиком во власти старухи и двух медицинских сестер, которые ставили ей градусники, а потом прятали их.

Дороти продолжала рассказывать о своей хвори и говорила все быстрей, и Гарри подумал, что по своей воле она никогда не остановится, надо ей в этом помочь. И он стал соображать, как бы отвлечь Дороти от ее собственной персоны и не обидеть, иначе она упадет в обморок или закатит истерику, а то и прибегнет к другим трюкам, которые давно стали для нее такими же естественными, как дыхание. И он сказал:

— Вчера вечером Рон исчез.

Дороти умолкла на полуслове и уронила правую руку, которой жестикулировала, на колени.

— Что же вы мне сразу не сказали?

— Я пробовал…

— Исчез. Это что-то означает.

— Ну, пока что это означает только то, что он не явился на встречу, которую сам назначил, и никому из нас не дал знать.

— Даже своей… ну, этой женщине?

— Ее зовут Эстер, — сказал Гарри, опять-таки несколько раздраженно.

— Ладно, не казните меня. Я и так из-за этого звонка…

— Он не звонил Эстер.

Дороти это сообщение как будто пришлось по душе.

— Понятно, понятно. Это очень интересно. У вас есть сигареты, Гарри?

— Я подумал, вам нельзя…

— Когда мне захочется, я могу закурить. И сейчас мне захотелось.

Гарри дал ей сигарету и чиркнул зажигалкой. Из ее улыбающегося рта дым пошел завитками.

— Очень интересно, — повторила она. — Вам это ни о чем не говорит?

— Нет.

— Он сказал мне по телефону, что отправляется в дальний путь. Значит, он и отправился. Без нее.

— Что вы хотите этим сказать?

— Он сбежал от нее точно так же, как в свое время сбежал от меня.

Впервые со времени знакомства Гарри видел Дороти довольной. Глаза у нее стали ясными, исчезла горькая складка рта, а когда она снова заговорила, в голосе ее слышались мечтательные нотки:

— Представляю, как она сейчас себя чувствует. Странная штука жизнь, это гигантский обман. Когда-то она провела меня, теперь настал ее черед.

— Дороти, это не…

— А кто та другая женщина, которая увела его на этот раз?

— Нет никакой другой женщины, — довольно грубо ответил Гарри.

— Почему вы так в этом уверены?

— Я в этом уверен не больше, чем в чем-либо еще. В жизни никто из нас не получает письменных гарантий в чем бы то ни было, но у каждого есть глаза, чтобы видеть, уши, чтобы слышать, и голова, чтобы делать выводы. То, что я вам сказал, это мой вывод.

— А скажите-ка мне одну вещь, Гарри.

— Если смогу.

— Когда Рон увлекся этой женщиной, этой самой Эстер, он сказал вам об этом? Поделился с вами?

— Нет, — солгал Гарри, так как понимал, что правда положила бы конец его общению с этой женщиной.

А правда заключалась в том, что Гарри первым узнал об Эстер. До сей поры он помнил, как Рон впервые заговорил с ним о ней: «В кафе «Темгохз» я вчера встретил девушку. Хороша собой, взгляд ее обжигает, как удар хлыста. Понимаю, что это непорядочно, но мне хочется снова повидаться с ней. Как ты думаешь, что мне делать?» Гарри в ответ сказал все, что подсказывали ему совесть и здравый смысл: «Не переживай и забудь о ней, у тебя жена и дети» и так далее, Рон искренне согласился с доводами друга. Но не менее искренне на другой день позвонил Эстер, пригласил ее на ленч и закрутил с ней любовь.

— Вот видите! — с удовлетворением заметила Дороти. — Если Рон в свое время не сказал об Эстер, почему он должен был рассказывать вам о новом увлечении?

— Да нет никакого нового увлечения.

— Подождем, время покажет.

— Ничего другого я пока что сделать не могу.

— Я-то знаю, что бы я сделала. Сказать?

— Прошу вас.

— Я бы натравила на него полицию, а когда они схватили бы его, заставила бы Рона платить, платить и платить.

«Я совершенно уверен, что ты именно так и поступила бы», — подумал Гарри. И тут он почувствовал себя таким усталым, что продолжать разговор с Дороти ему уже не захотелось.

Дороти, напротив, все больше оживлялась и воодушевлялась, словно чужие беды и страдания сообщали ей новый заряд энергии.

Это был праздник ее души: Рон исчез, Эстер покинута, Гарри переживает за друга.

И она вперила в Гарри жадный взгляд, будто он прятал за спиной какое-то лакомство ей на сладкое.

— Бедная Эстер, я понимаю, как тяжело она это переживает. Что ж, такова жизнь. Что посеешь, то и пожнешь. Вы останетесь на чай, Гарри?

— Нет, не могу, большое спасибо.

— Какая жалость! Так приятно поговорить с вами, Гарри. Я уже много недель не чувствовала себя так хорошо. И мне так хотелось бы, чтобы вы не торопились.

— Очень жаль, но мне надо ехать домой.

— Домой. Да, конечно. Я позабыла, что вы теперь женатый человек. И боюсь, не соблюла правил хорошего тона. Как поживает ваша жена?

— Телма в добром здравии, благодарю вас.

— Телма. Какое красивое имя, оно к ней подходит как нельзя лучше. Да, кстати, забыла сообщить вам, что еще сказал Рон. Я не могла этого понять. Может, вы поймете.

— Попытаюсь.

— У него вроде бы сложилось впечатление, что он каким-то образом причинил вам зло. Сейчас я постараюсь вспомнить его слова. Ага, вот: «Я совершил нечто ужасное по отношению к Гарри и очень сожалею об этом. Пусть он знает, что я об этом сожалею». Вам понятно, что Рон этим хотел сказать?

— Нет.

— Ну, хотя бы в общих чертах.

— Нет, совсем ничего не понимаю. — Гарри встал, лицо его застыло, словно картонная маска, и он боялся, как бы она не треснула, если он шевельнется хоть одним мускулом. — Я не знаю, что он имел в виду.

— Как странно, не правда ли?

— М-да. Странно.

— Я не должна задерживать вас своей болтовней.

Дороти протянула руку, и Гарри взял ее в свою точно так же, как при встрече, но на этот раз ему хотелось сжать ее изо всех сил, чтобы услышать, как хрустнут ее косточки.

— Что с вами, Гарри? Вы так побледнели.

— Нет, нет, ничего.

— Ну что ж, сердечный привет Телме. Счастливый вы человек, она очень привлекательная молодая женщина.

— Да. Прошу передать вашей матушке, что я откланиваюсь.

— Разумеется. Очень мило, что вы пришли, Гарри. Надо бы нам встречаться почаще.

Они наскоро попрощались, и Гарри вышел в прихожую, оставив дверь в покои Дороти открытой, как она была, когда он входил.

Лучше бы Гарри закрыл ее. Пока он шел по лестнице, до него всю дорогу доносились из башни звуки, похожие на кудахтанье.

Благородная отрыжка принцессы после праздничного пиршества. «Чтоб она задохнулась от этого смеха!» — подумал Гарри.

Глава 11

Мариан Робинсон, старой деве, решившей когда-то не выходить замуж до тридцати лет, теперь уже было далеко за сорок, и вопрос о замужестве давно был решен независимо от ее воли. Мариан отнеслась к этому печальному факту, как все старые девы: она возненавидела всех мужчин священной для нее ненавистью. Собирала вырезки из газет и журналов о мужчинах, которые убивали, соблазняли, крали детей с целью получить выкуп, избивали жен, мучили кошек или совершали десятки других действий, которые она считала недопустимыми. Таким образом, Мариан пребывала в состоянии духа, весьма благоприятном, для того чтобы на время приютить Телму, когда та позвонила ей и попросила об этом.

Для Мариан подобная просьба означала лишь одно: Телма наконец-то поняла, что муж ее — грубая скотина, развратник или, на худой конец, пьяница, и бедняжка нуждается в убежище. Квартирка Мариан была невелика, в стенном шкафу не хватало места, да и с постельным бельем было туго, но ради такого благого дела, как расторжение брака, Мариан была готова на любые жертвы. Когда Телма появилась в ее доме и заявила, что Гарри не грубая скотина и даже не пьяница, Мариан не выдала своего разочарования, лишь приняла две таблетки аспирина и выпила чашечку крепкого горячего чая.

Телма не поведала Мариан ни о своей беременности, ни об окольных путях, какими пришла к такому состоянию. Сказала только, что они с Гарри малость повздорили.

После легкого ужина на кухне Мариан мыла тарелки, а Телма их вытирала, когда раздался звонок у входной двери.

— Я никого не жду, — сказала Мариан, — а ты? — Телма с безразличным видом покачала головой.

— А ты не думаешь, что приперся этот самый твой муж? Я ему ясно сказала по телефону, что ты встречаться с ним не желаешь. — Она вытерла руки о передник. — Ладно, пойду и выдам ему, что положено, я это умею…

— Нет, Мариан, не надо. Я сама открою. А ты посиди тут, выпей еще чашечку чаю, тебя это подкрепит.

— Да незачем мне подкрепляться, — решительно заявила Мариан. — Это о тебе надо беспокоиться, ты выгладишь, как приведение.

— Хватит у меня сил уладить любое дело. А ты сиди здесь и обо мне не беспокойся.

Мариан никогда не сказала бы об этом открыто, но она испытывала своеобразное удовольствие, когда кто-то решал за нее, что делать. Это разнообразило ее жизнь, ибо она уже двадцать три года работала в страховой компании и только отдавала распоряжения. Под ее началом трудилась дюжина девушек. Мариан знала, что ни одна из них ее не любит, те, что помоложе, за глаза высмеивали ее, прозвали Старой Фижмой, и все питали надежду, что когда-нибудь она упадет и сломает ногу. Мариан знала, что без нее вся контора пойдет прахом, и поэтому старалась не падать и продолжала отдавать распоряжения, не заботясь о том, снискает она расположение своих сотрудниц или нет. Раньше она не обращала на Телму особого внимания, но теперь подумала, как непохожа Телма на ее подчиненных: неглупа, не трусиха, очень мила и женственна.

Мариан налила себе третью чашечку чая и села за кухонный стол, чтобы насладиться этим напитком. Она вовсе не собиралась подслушивать, Боже сохрани, но в маленькой квартирке любой звук слышен отовсюду на удивление отчетливо.

Когда Телма открыла дверь, Гарри не стал дожидаться, пока его пригласят войти. Ворвался в квартиру, как сверхнастырный коммивояжер, закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, приняв таким образом вызывающую позу и как бы приглашая Телму попробовать выставить его за порог.

Он выглядел так смешно, что Телма готова была рассмеяться, но она знала, что смех ее может перейти в слезы. Эти два вида проявления чувств тесно переплелись в ее душе, и Телма не могла дать волю одному, не задев другого. Поэтому она спокойно сказала:

— Зря ты сюда пришел.

— Я должен был это сделать.

— А я просила тебя подождать. Сейчас я не могу… не чувствую себя подготовленной к тому, чтобы разумно обсуждать с тобой что бы то ни было.

— Что ж, можешь говорить неразумно.

— Не шути, Гарри, мне не до игрушек.

— А мне кажется, ты как раз играешь в игрушки, — сказал он, слегка улыбнувшись, чтобы смягчить резкость суждения. — Загадочные записки, намеки, предугадания. Я самый обыкновенный человек. Не понимаю загадочных записок, никогда в жизни не загадывал наперед и, по-моему, намеки не всегда до меня доходят. Для чего все это, Телма?

Не отвечая на вопрос, она отошла к противоположной стене комнаты, словно опасаясь проявлений любви или гнева с его стороны, и потому предпочитала, чтобы их разделяло как можно большее расстояние. Ей казалось безопаснее и легче разговаривать с Гарри из-за обтянутого зеленым мохером дивана, перед которым лежал розово-коричневый эксминтерский коврик[5].

На таком расстоянии Гарри пришлось говорить погромче.

— Мы уже не дети, Телма. Мы муж и жена. И многим делились друг с другом. Что бы тебя не беспокоило сейчас, поделись своей заботой со мной.

— Не могу.

— Почему?

— Мне придется поделиться ею с… с кем-то другим.

— С Мариан?

— С Мариан! — Телма начала смеяться и сразу почувствовала, как глаза ее наполнились слезами.

Гарри стал смотреть в сторону, чтобы дать ей время совладать с собой.

— Ну ладно, не с Мариан. С кем же?

— Я просила тебя не приходить сюда, не вынуждать меня на разговор, пока я к нему не готова, пока не узнаю наверняка.

— Что не узнаешь?

— Что случилось с Роном. Я не могу… не могу говорить с тобой, пока не буду знать, где Рон.

— Значит, твоя забота связана с Роном?

Лицо Телмы сморщилось, как зажатый в кулак лист бумаги.

— О, Господи, я же просила тебя, просила не… почему ты пришел? Почему не оставил меня в покое? Почему Ральф не сказал тебе?

— О чем? — спросил Гарри, но Телма лишь продолжала стонать: «Господи Боже, Господи Боже!» и, закрыв лицо руками, покачивалась взад-вперед.

Он ждал, спокойно наблюдая за ней, и тут впервые заметил, как Телма пополнела в талии, и мозг его пронзила мысль: «Вот оно! Незачем и спрашивать. Сам вижу».

Вспомнились слова Ральфа, подозрения Эстер и прозрачные намеки Дороти — все это материализовалось в пока что еще небольшом округлении живота Телмы.

— Ждешь ребенка, — сказал наконец Гарри. — От Рона?

— Да.

— И на каком ты месяце?

— На четвертом.

— Рон знает?

— Я ему сказала вчера вечером.

Гарри подпер плечом косяк двери и посмотрел на розы, украшавшие коврик Мариан, они показались ему капризными личиками младенцев.

— А что намерен делать Рон?

— Что положено, конечно.

— И ты думаешь, ему легко будет сделать то, что положено, после того как он столько раз делал то, что не положено?

— Не стоит иронизировать по этому поводу. Это ни к чему не приведет. Я все обдумала. Будет нелегко, но Рону и мне нужно добиться развода, а потом мы поженимся.

— К тому времени у тебя уже будет ублюдок.

Это слово подействовало на Телму, как удар хлыста, она качнулась и упала бы, если бы не стояла, втиснувшись между стеной.

— Телма!

Гарри пошел через комнату, чтобы поддержать ее, но она протестующе выставила вперед руку.

— Не надо. Я… я уже в порядке.

— Позволь мне…

— Нет. — Телма две-три секунды подержалась за спинку дивана, потом выпрямилась с исполненным достоинства видом.

— Не произноси этого слова при мне. Не смей так говорить о моем сыне.

А Гарри, глядя на нее, подумал: «Она все предусмотрела — два развода, новый брак, даже пол ребенка».

— Ты еще услышишь немало слов, которые тебе не понравятся, Телма. Уж лучше подумай о них сейчас, чтоб они не застали тебя врасплох.

— Мне плевать, что обо мне будут говорить.

— Едва ли. Приготовься встретить реальность такой, какая она есть.

— Я готова. Вот моя реальность. — И она приложила руку к животу. — Для меня реальность — мой ребенок. Я хотела ребенка, с тех пор как себя помню, а теперь он растет во мне.

— Реальность — не один-единственный факт. Это сочетание тысяч, миллионов…

— Ты отказывал мне в ребенке, Гарри, отговаривался тем, что я будто бы слишком стара, чтобы в первый раз рожать, и ты боишься, как бы со мной чего не случилось, и в результате потерял меня. Да, ты меня потерял.

Он беспомощно покачал головой, не в силах что-нибудь произнести.

— И это твоя вина, Гарри. Поэтому я даже не прошу у тебя прощения и не считаю себя виноватой. Я хотела ребенка больше всего на свете, видела, что годы идут, я старею, и никакого мне нет утешения. Я не ощущала в себе жизни, чувствовала себя мертвой и бесполезной. Не говори мне о реальности, Гарри. Что бы ни случилось, я об этом не жалею. И никогда не пожалею. Буду жить ради сына.

Ее речь прозвучала так, словно она выучила ее давным-давно и не раз репетировала перед зеркалом, готовясь к тому моменту, который теперь наступил.

— Значит, ты все рассчитала заранее? — спросил Гарри.

— Нет, это не так.

— Грубо говоря, ты подцепила его на крючок?

Телма посмотрела на него с известной долей презрения во взгляде:

— Думай что хочешь. Теперь уже ничего не изменить.

— Но почему? Почему Рон? Почему мой лучший друг? Ведь у него жена и дети. Во имя всего святого, неужели ты не могла остановиться и подумать? Или, по крайней мере, поговорить со мной и рассказать, что с тобой творится?

— Я пробовала начать разговор. Ты никогда меня не слушал. Слышал только то, что хотел услышать. У тебя все было в розовом свете, полная идиллия: дом, жена, которая присматривала за ним, вовремя подавала тебе еду, гладила рубашки…

— Мне достаточно было одной тебя, — сказал Гарри. — Мне ничего и никого не надо было, потому что я любил тебя. И до сих пор люблю. О, мой Бог, Телма! Неужели нельзя забыть этот кошмар и вернуться к прежней жизни?

— Я не хочу возвращаться к прежней жизни. Даже если бы смогла. У меня могут быть большие неприятности, но я, по крайней мере, чувствую, что живу, у меня есть будущее, которое я разделю с сыном. И с Роном. — Голос ее чуточку дрогнул, когда Телма произнесла это имя, в нем исчезла уверенность, с которой она говорила о ребенке. — Да, конечно, и с Роном.

— Конечно.

— О, я знаю, о чем ты думаешь — о моем глупом предчувствии, будто его нет в живых. Но это неправда. Просто миссис Мэлверсон задурила мне голову, толкуя о спиритических посланиях. Все это чепуха. Я знаю, что он не умер. Я знаю, где он.

— Где же?

— Нет, не в таком узком смысле. Я знаю только, что он где-то прячется, потому что испугался. Возможно, испугался Эстер. Конечно, она учинит неизвестно что, но ему надо просто-напросто выдержать все ее наскоки. Я думаю, она поднимет страшную бучу, она на это способна.

— А скажи, кто в ее положении был бы не способен на это?

— Но Эстер в особенности, она такая решительная. Что ж, я тоже решительная. Пусть себе заваривает кашу. В любом случае мы с Роном здесь не останемся. Когда все закончится, уедем в Штаты, может быть, в Калифорнию. Я там никогда не бывала, но говорят, дети, выросшие в Калифорнии, крупнее и здоровее, чем где бы то ни было.

Тон ее изменился и указывал на то, что Телма перешла к очередной мечте, скорый поезд пересек границу и мчался по Штатам в Калифорнию. Ничто не преграждало ему путь, — а если преграда возникала, она тут же уничтожалась. Гарри знал это по опыту. В прошлом не раз стоял на рельсах.

— …а еще потому, что все время играют на воздухе, даже зимой. И пищу принимают на воздухе. Готовят ее на больших жаровнях или идут на берег моря и разводят костер.

Гарри вышел на рельсы перед поездом с бесстрашием человека, которому терять нечего.

— Остановись, Телма. Хватит.

— Почему?

— Не начинай жить в будущем году, когда тебе еще предстоит прожить сегодняшний вечер, завтрашний день и будущую неделю.

— Проживу. Не беспокойся за меня, Гарри. Сердись, обзывай меня любыми словами, но только не беспокойся за меня.

— Я не могу позволить себе рассердиться. Я тогда мог бы сделать тебе больно.

Из кухни вдруг донесся громкий треск, словно разбилась тарелка.

— Мариан, — сказала Телма, — Бог ты мой, я про нее совсем забыла.

И Мариан, словно дождавшись нужной реплики, ворвалась в комнату через качающуюся дверь, наклонив голову, будто нападающий на противника баран.

На Гарри она не обратила никакого внимания, будто его здесь не было. А сразу же заорала на Телму:

— Ах ты, сука! Паршивая маленькая сучка! Забирай свои манатки и выметайся отсюда!

Телма побледнела, но не потеряла присутствия духа, словно мечта о Калифорнии сгладила острые углы сиюминутного бытия.

— Ты всегда подслушиваешь, о чем говорят твои гости, Мариан?

— Подслушивать — это одно, а наставлять рога мужу — совсем другое. А свою наглость оставь при себе, слышишь?

— Слышу. Ты орешь, как тетка Мэй.

— Не смей упоминать ее имени. Мы — порядочная семья, а ты покрыла нас позором. Чтоб и духу твоего здесь не было! По мне, так твое место на панели.

— Возможно, я туда и отправлюсь. А если дело пойдет ходко, лишних клиентов стану уступать тебе. Такая практика будет тебе на пользу.

— Ах ты, грязная дешевая…

— Молчать! — скомандовал Гарри. — Обе заткнитесь! Телма, иди собери свои вещи. А вы, Мариан, сядьте.

Телма поспешила в спальню, но Мариан осталась стоять, уперев кулаки в свои огромные бедра.

— Мне не может приказывать ни один мужчина. И не подумаю садиться.

— Хорошо, передо мной вы можете стоять хоть на голове. Но не кричите, как базарная торговка. У ваших соседей есть уши.

— Она оскорбила меня, вы сами слышали, она меня оскорбила.

— Вы первая оскорбили ее.

— Она это заслужила, сама напросилась. А вы, после всего, что она вам причинила, вы еще держите ее сторону?

— Она моя жена.

— Жена. Прекрасное слово, но всего лишь слово. Она вами воспользовалась, обманула, выставила на посмешище. И меня хотела провести. Думала купить меня сладкой улыбочкой: «Сядь, Мариан, и выпей еще чашечку чаю, тебе это пойдет на пользу». Будто заботилась обо мне. Тихонечко так сказала. Все ложь. В тихом омуте черти водятся. Случалось, и меня такие тихони проводили. Да видно, урок не пошел впрок.

Она умолкла, ее лицо и шея покрылись красными пятнами. В миг прозрения Гарри понял, что Мариан не так сердита, как разочарована. Она надеялась, что Телма поживет у нее какое-то время, скрасит ее одиночество и внесет в ее жизнь какое-то волнение. Так сказать, перельет чуточку жизненных сил, но это переливание прекратилось, практически не успев начаться: Мариан не примет кровь распутницы, уж лучше умереть.

— Девчонки в нашей конторе, — сказала Мариан, — возможно, глупы и бывают ехидными, но ни одна из них не опустилась так низко, как эта женщина. Ни одна не попадала в подобный переплет.

Неожиданно для себя Гарри сказал не особенно убежденным тоном:

— Телма не плохая. Она совершила ошибку.

— Когда человек совершает ошибку, он о ней потом сожалеет. А не гордится ею, как она. Не хвастается предстоящей поездкой в Калифорнию. Мне тоже хочется в Калифорнию, я мечтала о ней долгие годы, но уж я-то предпочла бы более приличный способ попасть туда.

— Уверен, так бы вы и поступили, — сказал Гарри, но в голосе его звучала сухая ирония: «Уверен, вы были бы вынуждены избрать приличный способ».

— А что за человек этот самый Рон?

— Боюсь, это не ваше дело.

— Такие новости разлетаются быстро. Все равно узнаю.

— Я в этом тоже уверен.

Не только Мариан узнает. Когда в газетах напишут об исчезновении Рона, весь город и вся страна узнают, и Телме придется привыкать к словечкам покрепче, чем «ублюдок» или «сука». Гарри вяло подумал о том, осмелится ли кто-нибудь напечатать слово «рогоносец».

Телма вышла из спальни в пальто цвета морской волны и шляпке, которую купила к Пасхе, в руке несла кожаный чемодан, подаренный на свадьбу Ральфом и Нэнси Тьюри. Не глядя на Мариан, которая стояла в напряжении, готовая к новой стычке, Телма сказала, обращаясь к Гарри:

— Я готова. Мы можем идти.

— Скатертью дорога, — сказала Мариан.

— Дай Бог тебя больше не видеть, — отпарировала Телма. Гарри поспешил вмешаться:

— Идем, Телма. Я отвезу тебя домой.

— Домой я не поеду. Высади меня у какой-нибудь гостиницы.

— Дом принадлежит тебе. И ты в нем нуждаешься больше, чем я. И беспокоить тебя я не буду.

— Перестань играть в благородство. Я этого не выношу!

— Я не играю в благородство. Просто я буду лучше чувствовать себя, зная, что ты устроена надлежащим образом. А я могу остановиться у кого угодно: у Ральфа, Билли Уинслоу или Джо Хепберна. Я привык скитаться. А ты нет. Тем более, что теперь ты должна заботиться о себе больше, чем когда бы то ни было.

Телма прикусила губу и думала. Видно, в душе ее гордость боролась со здравым смыслом и заботой о ребенке.

— Я тебя беспокоить не буду, — повторил Гарри. — Отвезу домой и соберу для себя кое-какие необходимые вещи.

— Ладно. — Голос ее звучал сдавленно и хрипло. — Спасибо, Гарри.

Гарри взял ее чемодан, открыл дверь, и Телма вышла в вестибюль быстрым, нетерпеливым шагом. Гарри поколебался, как если бы хотел перед уходом сказать Мариан что-нибудь приятное, но та повернулась к нему спиной, словно захлопнула дверцу сейфа, шифра которого он не знал. Да и никто не знал.

На улице сыпал мелкий, но затяжной весенний дождик. Ни Гарри, ни Телма этого вроде бы не заметили. Некоторое время они шли молча, не замечая непогоды, кроме той бури, что разыгралась в каждом из них.

— Гарри!

— Да?

— Где ты остановишься? Вдруг что-нибудь произойдет, и мне понадобится связаться с тобой…

— Не знаю. Еще не решил. Скорей всего, у Ральфа и Нэнси.

— Но у них же четверо детей.

— Да, я знаю, — спокойно сказал Гарри. — Я люблю детей.

Глава 12

Частная школа без пансиона, в которой учились оба сына четы Гэлловей, закрылась на две недели из-за карантина по кори. Чтобы хоть чем-то занять мальчиков и тем самым удержать от озорства, Эстер стала поручать им разные мелкие дела, которые раньше доверялись только взрослым. Больше всего им нравилось встречать почтальона у ворот и приносить домой почту, так как это занятие предоставляло им известную свободу. Им разрешалось доходить до конца дорожки в сопровождении лишь таксы Пити и дожидаться почтальона у ворот.

Когда почтальон вручал им ежедневную почту, они воспринимали ее как подарок и, в свою очередь, прихватывали из дома какой-нибудь подарок для почтальона — печенье, выпрошенное у домоправительницы, миссис Браунинг, нарисованную Марвином картинку или этикетку с концентрата каши. В этот понедельник они припасли для него особый подарок — первого весеннего дождевого червя, правда, худосочного и вытянутого, а также чуточку засохшего от долгого пребывания у Грега в кармане рубашки.

Мальчики приходили задолго до появления почтальона и имели полную возможность вступить в спор по поводу того, кто вручит подарок, кто понесет почту в дом и кто займет почетное место на перекладине решетчатых чугунных ворот. Но в это утро ни один из них не был расположен затевать возню. Их энергия была обращена не друг против друга, а против непонятного напряжения, царившего в доме. Мальчикам ничего не сказали и постарались, чтобы они случайно не услышали об исчезновении отца. И как могли они понять странную озабоченность матери, раздражительность миссис Браунинг, внезапное долгое молчание Энни или же необычную снисходительность старого Рудольфа, садовника, занимавшего комнату над гаражом? Рудольф был единственным мужчиной, с которым мальчики постоянно общались, и он играл в их жизни немалую роль. Если садовник закапывал вырытые накануне собакой ямки в клумбе спокойно и без воркотни, мальчики понимали, что это неспроста.

Ответную реакцию им подсказало чутье. Они стали не просто братьями, каждый из которых изворачивается, чтобы завоевать какое-то положение в семье, они стали друзьями и объединились в борьбе со взрослыми. Забравшись на перекладину чугунных ворот и обратившись лицом к дому, показывали язык и нараспев произносили ругательные слова.

— Я в замке король, — пел Грег и поименно перечислял всех, кого считал бессовестными мошенниками: Энни, мать, старого Рудольфа. Марвин считал, что сюда надо включить и папу, но Грег напомнил ему, что папа обещал привести новую собаку и никакой он не мошенник.

— А вот если он забудет, — сказал Марв, — тогда и он будет бессовестным мошенником и мы сможем петь то же самое и про него.

— Не забудет. Что-нибудь да привезет. Он всегда что-нибудь привозит.

— А вдруг, кота, а? Я бы не отказался.

— Пити его не принял бы. Он ненавидит котов. Пити их убивает.

Пити, отродясь не видевший кошки, откликнулся на такой лестный отзыв о нем радостным тявканьем. Для себя мальчики решили проблему так: если держать кота с собакой не удастся, а отец все-таки привезет его по ошибке, они отдадут кота старому Рудольфу и попросят обменять на собаку. До вчерашнего дня им было все равно, какой породы будет новая собака, но теперь, понимая, что большая собака будет больше докучать взрослым, они предпочитали сенбернара.

— Мы сможем натравить его на Энни, — сказал Грег. — Как она начнет загонять нас в постели, мы скажем псу: «Возьми ее!» А он — гав! — и укусит Энни.

Марв так расхохотался, представив себе подобную радостную картину, что чуть не упал с перекладины: гав! — и Энни получает свое; гав! — миссис Браунинг получает свое; гав, гав! — каждый получает свое.

— Кроме нас.

— Кроме нас.

Они так заливались смехом, что ворота затряслись, а Пити возбужденно залаял. К тому времени, как появился почтальон, щеки у мальчишек раскраснелись, как помидоры, а Марв начал икать, как всегда с ним бывало после приступов смеха.

— Мистер почтальон! Здравствуйте, мистер почтальон!

— Привет, мальчики. — Почтальон был долговязый и тощий, с улыбкой на задубевшем от непогоды лице. — Как же это вы с утра не в школе?

— Корь.

— Если у вас корь, вам нельзя гулять.

— Не у нас корь, — пояснил Марв, — а у других ребят.

— Подумать только! Когда я был мальчишкой, мне ни разу так не повезло. В те времена хоть чума разразись в городе, школу не закрывали, нет, сэр. — Он прислонил к решетке свою тяжелую сумку и воздел руки. — Вот как я учился. Заставляли. Сам-то я не хотел.

— А что такое чума? — спросил Грег, слезая с ворот.

— Вроде кори, только похуже.

— У вас есть в сумке что-нибудь для нас?

— Ясное дело.

— А мы для вас тоже кое-что припасли.

— А что именно?

— Может, догадаетесь?

— Я думаю, печенье.

— Нет.

— Яблоко?

— Нет. Его не едят. То есть люди не едят.

— А что люди с ним делают?

— Хранят как игрушку.

— Ну ладно, я сдаюсь. Так что же это такое?

— Дай я скажу! — закричал Марв. — Я скажу! Это дождевой червяк!

Почтальон снял фуражку и почесал в затылке.

— Дождевой червяк? — переспросил он. — Что ж, давайте взглянем на него.

Полуживой червяк был торжественно извлечен из кармана Грега и осторожно положен на ладонь почтальона.

— Гляди-ка, что придумал, смышленый малый. Честно признаюсь, еще ни разу в жизни никто не дарил мне дождевого червя.

— Вы позаботитесь о нем? — с беспокойством спросил Грег.

— Будь уверен. Я, пожалуй, снесу его в свой сад, он там найдет других таких же червей, с которыми будет играть. Я слышал, что для червяка ничего нет хуже одиночества.

— А откуда вы знаете, что он повстречает таких червяков, с которыми захочет играть?

— Они не очень-то суетятся, их нетрудно найти. — Почтальон открыл сумку и постарался распределить ежедневную почту между мальчиками поровну. — Ну, мне пора идти дальше.

— Когда-нибудь мы сможем пойти с вами и тащить вашу сумку?

— Когда-нибудь сможете, конечно. Пока, ребята.

— Пока.

Мальчики проводили почтальона глазами, пока он не завернул за угол, после чего направились к дому. Обычно на этом этапе они спешили, так как сознавали всю важность процедуры передачи почты матери или миссис Браунинг. Но в это утро они еле тащились, то и дело оглядывались на ворота, будто надеялись, что почтальон вернется и возьмет их с собой.

У входной двери их дожидалась мать.

— Как много почты. Должно быть, тяжело ее нести.

— Я мог бы снести всю сумку, — заявил Грег, — если бы захотел. Он сказал, когда-нибудь я смогу это сделать.

— И я тоже, — запротестовал Марв. — Он сказал, что мы оба сможем.

— Я уверена, это будет чудесно, — сказала Эстер и начала просматривать почту, складывая счета в одну сторону, рекламные листки — в другую. Письмо было только одно.

Эстер долго смотрела на знакомый почерк на конверте. Потом сказала холодно и спокойно:

— Теперь, мальчики, вам лучше пойти к Энни.

Их испугал тон ее голоса, им не верилось, что мать может так говорить с кем-либо из них или с обоими сразу.

— Ненавижу Энни! — закричал Марв. — Я не хочу…

— Делай, что я сказала, Марвин.

— Нет! Не хочу! Ненавижу Энни!

— И я ее ненавижу, — сказал Грег. — Мы научим новую собаку кусать ее.

— Р-р-гав!

— Гав, гав! — Она кусает Энни.

— Гав, гав! — Кусает старого Рудольфа.

— Прекратите, — сказала Эстер. — Ну, пожалуйста, будьте хорошими мальчиками.

— Гав, гав! — Всех перекусала.

— Кроме нас.

— Гав!..

— О, Господи! — воскликнула Эстер, повернулась и, пробежав через вестибюль, скрылась в библиотеке.

Ее поспешное бегство и громкий стук захлопнувшейся двери на мгновение озадачили мальчиков. Потом Марв полувопросительно произнес:

— Гав?

— Да заткнись ты. Как маленький. Заткнись.

Марв заплакал:

— Хочу к маме. Хочу к моей мамочке.

* * *

Письмо со штемпелем Коллингвуда было адресовано Эстер и написано рукой Рона. Она заранее знала, что новости печальные, и старалась подготовить себя, воображая худшее: Рон покинул ее ради другой женщины и не вернется.

Она оказалась права только наполовину.

«Дорогая Эстер! Ты, возможно, уже знаешь правду: Телма ждет ребенка от меня. Не стану оправдываться и что-то объяснять, не могу. Так уж случилось — вот и все, что я могу сказать. До сегодняшнего вечера я не знал о ребенке. Это было для меня страшной неожиданностью, слишком страшной, чтобы я мог ее выдержать. Господи, что я сделал тебе и Гарри!

Я не прошу у тебя прощенья. Зато обещаю, что впредь уже ни тебе, ни кому-нибудь еще не причиню зла. Не гожусь я для жизни. Я болен разумом, телом и душой. Да поможет мне Бог.

Рон»

Эстер не упала в обморок, не закричала, не разразилась рыданиями. Она стояла окаменелая; только глаза бегали по строчкам, читая и перечитывая письмо.

Она не заметила, как дверь открылась, а когда подняла глаза и увидела Энни, никак не могла сфокусировать взгляд. Энни как будто расплывалась в тумане, казалась далекой и окруженной гектоплазмой.

— Миссис Гэлловей!

— Пожалуйста, не… не беспокойте меня именно… именно сию минуту.

— Но я ничего не могу поделать с мальчиками. Оба точно одичали, визжат, хохочут и продолжают свое. А Марвин только что укусил меня. — И Энни показала пораненное запястье. — Я не уверена, но мне кажется, они чем-то заболели. Может, вызвать врача?

— Хорошо.

— Да и вы плохо выглядите, миссис Гэлловей. Может, и вы заболели с ними вместе? Не могу ли я что-нибудь сделать для вас?

— Можете, — сказала Эстер. — Позвоните в полицию.

— В полицию?

— Я получила письмо. От мужа. Думаю, он покончил с собой.

Марвин вприпрыжку вбежал в библиотеку с визгом: «Гав, гав, гав!»

У Эстер вырвалось рыданье, она обернулась, взяла мальчика на руки и крепко прижала к себе. Слишком крепко. Марвину показалось, что ему не остается ничего другого. И он укусил мать.

Глава 13

В то время, когда сыновья Рона и Эстер Гэлловей дожидались почтальона у ворот своего дома в Торонто, Агги Шанц направлялась в маленькую сельскую школу в окрестностях Мифорда. Зимой Агги всегда ходила по дороге из-за того, что снежные заносы не позволяли из любопытства сделать крюк, это было рискованно и почти невозможно. Но сейчас уже наступила весна, и снег оставался только в расселинах скал и в дуплах деревьев, куда его намело зимой.

Агги была тихая девочка одиннадцати лет от роду. В школе отличалась примерным поведением, дома была послушна, и никто никогда не подумал бы, какая страсть к приключениям таилась под каштановыми косами и черной шапочкой и какими непоседливыми были ее обутые в парусиновые галоши сапоги. Агги росла в семье меннонитов[6], связи которых с внешним миром были весьма слабыми, а когда надо было съездить в церковь или на другую ферму, запрягали лошадь в кабриолет. Агги мечтала о большом мире. Когда на уроке географии она смотрела на карту, голова ее начинала кружиться, оттого что она думала о сотнях и тысячах мест, где хотела бы побывать. И это все были места с эпитетами в превосходной степени — самая высокая гора, самый большой океан, самый крупный город, самая холодная страна, самая жаркая пустыня, самый высокий водопад, самые стремительные пороги, — Агги собиралась увидеть их все по очереди.

Хотя мечты ее были сумасбродными, планы побега показывали здравый смысл и изобретательность. Живя в деревне, она достаточно знала о лошадях, чтобы посчитать их слишком медленным и несовершенным средством передвижения. Лошадей надо кормить, поить, устраивать на ночлег и отдых, расчесывать им гривы. Поезда и автобусы тоже не годились, потому что у Агги не было денег. И она обращала взоры к озеру, смотрела на флотилии рыбацких баркасов, на проходившие вдали грузовые суда — ведь они такие огромные, что никто и не заметит маленького пароходного зайца. Ее было не оторвать от озера, она прочесывала его взглядом постоянно, словно спаслась после кораблекрушения на необитаемом острове и ждала, голодная и замерзшая, помощи оттуда.

Когда весеннее солнышко согнало снег с прибрежных скал, Агги стала ходить в школу окружным путем. Неся в руке парусиновый портфель с книгами и завтраком, она забиралась на вершины скал, а затем вниз, к самому берегу по особой крутой тропинке, облюбованной ловкими мальчишками и смелыми собаками. Полоска песчаного пляжа была здесь очень узкой, не более шести футов шириной, к тому же была усыпана валунами и булыжниками всех размеров. Чтобы не обрызгали волны, Агги жалась к скалам и прыгала с камня на камень, что не так легко, и вот в это утро она присела на минутку отдохнуть, скромно подогнув ноги под длинную, хлопчатобумажную юбку. Судя по времени, пора было отправляться в школу, а то можно и опоздать, меж тем как у нее уже выработалось сознание, что опаздывать не следует.

— А не то меня взгреют, черт побери, — вслух сказала Агги, и это запретное выражение опьянило ее как некий южный экзотический напиток. — Может, я когда-нибудь и доберусь до тех краев. Ну и жарища там!

Чуточку испуганная, чуточку восхищенная своей дерзостью и сообразительностью, она невольно захихикала, повернув голову, так что лицо почти спряталось в складках черной шапочки. И тогда краешком правого глаза заметила красно-черную клетчатую кепку, застрявшую в расселине между скал.

Ей нередко случалось находить на берегу какие-нибудь вещи, особенно летом — кусок старой покрышки, мокрую разползшуюся туфлю, ржавую консервную банку или пустую бутылку, но то все были вещи бесполезные, брошенные их владельцами в полосе прибоя. А эта кепка была сухая и новая, с иголочки, такую никто не выбросит. С прозрачным пластмассовым козырьком и алым помпоном, и для Агги, у которой никогда не было ничего яркого, этот головной убор олицетворял красоту. Она откинула свой колпак, оставив его висеть за спиной на резинках, и надела на голову кепку из шотландки. Та смешно налезла ей на глаза и уши, но девочке было невдомек, что так головные уборы не носят. И она, как все одиннадцатилетние девчонки, не рвалась к зеркалу, чтобы посмотреть, как она выглядит. В доме, где Агги жила, зеркала были под запретом, и она могла себя видеть только мельком в оконном стекле или в пруду за конюшней в тихую погоду. Поэтому Агги и не понимала, что выглядит смешно, она видела только, что кепка красива, значит, она будет смотреться нарядной, на кого бы ее ни надели.

Но раз она красивая, носить ее ей запрещено. Агги оглянулась — не видит ли кто — и, убедившись, что она одна, приплющила кепку как можно аккуратней и засунула под лиф. Под ее свободными одеждами кепку не так просто было заметить, даже можно сказать, никто бы и не заметил, если бы Агги сама постоянно не помнила, что она там спрятана; с одной стороны, ее распирала гордость, с другой — она чувствовала неловкость, оттого что головной убор находится не там, где ему положено.

В ту минуту, когда Агги подошла к небольшому кирпичному зданию школы, звенел последний звонок, и ученики выстроились перед входом, чтобы войти. Агги, раскрасневшись, тяжело дыша и скрестив руки на груди, стала на свое место в строю и прошла вместе с остальными в меньшую из двух классных комнат.

Здесь мисс Барабу учила (или пыталась учить) четыре старших класса. Группа получилась смешанная не только по возрасту и способностям, но также по происхождению и религии. Сама мисс Барабу была пресвитерианкой из французской канадской семьи, а в числе ее учеников находились и представители англиканской церкви, и баптисты, и меннониты, и христианские доктринеры, и методисты, и даже двое духоборов из Альберты. Подобно многим школьным учительницам, мисс Барабу выбирала любимчиков и любимиц, исходя в основном из послушания. Духоборы были диковатыми и недисциплинированными, частенько срывали уроки или отказывались повиноваться, и с ними мисс Барабу была строга, сурова и язвительна. Меннониты, напротив, были очень послушны, никогда не оспаривали власть старших, не критиковали их поступков и не завидовали их положению. Мисс Барабу ни в грош не ставила верования меннонитов, но не раз испытывала благодарность к их доктрине за результаты ее исповедания, и главной любимицей учительницы была Агги. Правда, завидовать тут было нечему, ибо мисс Барабу и многого ждала от своих любимчиков, и приходила в отчаяние, когда они не оправдывали ее надежд.

После того как дети, склонив головы, отбубнили молитву Господу, они сели по двое за свои парты и начали доставать книги из портфелей.

Мисс Барабу села за учительский стол. Это была крупная, величественная особа, и, хотя она редко наказывала учеников, все ее боялись.

— Пришла весна, — с довольным видом объявила мисс Барабу, как будто и она приложила немало усилий к тому, чтобы это событие свершилось. — Кто-нибудь видел малиновку по дороге в школу?

Поднялись руки, и она насчитала семь малиновок. Борис, один из духоборов, заявил, что видел американского грифа, но его сообщение было отвергнуто по причине его невероятности.

— У нас здесь американские грифы не водятся, Борис.

— Но я-то его видел.

— Вот как! Ну, опиши его.

Борис описал птицу совершенно точно, и мисс Барабу была явно поражена. Но решимости не утратила:

— В этой части страны американские грифы не водятся. И никогда не водились. Теперь пусть кто-нибудь запишет семь малиновок в наш журнал регистрации птиц. Ты, Агата?

Агата сидела молча и не шелохнулась.

— Агата, я обращаюсь к тебе. Ты знаешь, где мы храним журнал для птиц?

— Да, мэм.

— Так пожалуйста, запиши наши семь малиновок.

— Я не могу.

— Это еще почему?

— Не могу найти мои цветные карандаши.

— Только перестань ерзать, сядь как следует.

— Я не могу.

— Что ты этим хочешь сказать: что не можешь перестать ерзать или не можешь поискать свои карандаши?

Агата не ответила. Щеки ее пылали, язык стал сухим и шершавым.

— Если у тебя чесотка, Агата, пойди, пожалуйста, в туалетную комнату и почешись, — в отчаянии сказала мисс Барабу, а сама подумала: «Как ужасно они одевают своих детей; ничего удивительного, если у них чешется все тело. Готова держать пари, на ней не менее шести одежек». И добавила уже мягче: — Агата, что-нибудь случилось?

— Нет, мэм.

Вот тут-то мисс Барабу и обратила внимание на то, что перед Агатой на парте ничего нет.

— Где твои книги, Агата?

— Н-не знаю.

— Значит, ты потеряла свой портфель?

— Я не знаю.

Остальные дети начали хихикать и шушукаться, прикрываясь ладошками. Мисс Барабу резко приказала им начать работать над сообщениями о прочитанном и пошла по проходу к парте, за которой сидела Агги, ступая твердо и тяжело и тем самым призывая класс к порядку. Теперь она была уверена, что с Агги что-то случилось: цвет ее лица был каким-то странным, и она вся дрожала. «Видно, чем-то заболела, — подумала мисс Барабу. — Только и не хватало, чтобы у нас вспыхнула эпидемия. Впрочем, если она будет серьезной, школу закроют, и я получу дополнительный отпуск».

— Тебе нехорошо, Агата? — спросила мисс Барабу, немного приободрившись при мысли об отпуске. — Покажи-ка язык.

Агги высунула язык, и мисс Барабу изучила его, точно врач.

— Не вижу ничего ненормального. Голова болит?

— Наверное.

— Как я помню, корью и ветрянкой ты переболела в прошлом году. Свинкой не болела?

— Нет, мэм.

— Ладно, подумай о лимоне.

— О чем?

— Представь себе, что ты ешь лимон. Или маринованный огурец. Можешь ты себе это представить?

— Кажется, да.

— Отлично, а не саднит ли у тебя в горле под самым подбородком?

— Нет, мэм.

— Может, ты не очень старательно думаешь? Вообрази огурчик, он очень-очень кислый, а ты его ешь. Ну, теперь чувствуешь что-нибудь?

— Нет, мэм.

Сильвия Кремер подняла руку и сообщила, что у нее в коробке с завтраком — самый настоящий маринованный огурчик, и она с радостью отдаст его для проведения опыта. Мисс Барабу ответила, что в этом нет необходимости, и повела Агги в туалетную комнату, дабы установить диагноз путем более тщательного осмотра.

— Агата, никто из твоих братьев и сестер не заболел?

— У Билли зуб болит.

— Это к другим не пристанет. А что ты все время ерзаешь и хватаешься за грудь?

Агги лишь покачала головой.

— У тебя там болит?

— Нет, мэм.

— Ей-богу, это преступление — так одевать детей. Ты все еще носишь свою длинную нижнюю рубашку?

— Да, мэм.

— У меня есть все основания написать записку твоим родителям. Учить детей не так-то просто, а уж страдающих зудом — и подавно. Судя по всему, у тебя вши.

Глаза Агги наполнились слезами. Она часто заморгала, и две слезинки покатились по щекам.

— Агата, — уже совсем ласково сказала мисс Барабу, — а теперь скажи мне правду: что с тобой?

— Я потеряла портфель.

— Может, ты забыла его дома?

— Нет. Я потеряла. На берегу.

— Когда ты успела побывать на берегу?

— Сегодня утром по дороге в школу.

— Берег тебе не по дороге. Кроме того, вам всем велено не ходить на берег поодиночке. Место безлюдное, кто знает, что там может случиться. — Мисс Барабу многозначительно помолчала.

— С тобой там что-нибудь случилось?

Агги посмотрела на учительницу снизу вверх недоуменно и испуганно, и мисс Барабу поняла, что для девочки ее слова — пустой звук. Попыталась терпеливо объяснить, что девочкам нельзя гулять в одиночестве на пустынном берегу, потому что есть на свете нехорошие мужчины, которые могут сделать с ними какую-нибудь гадость.

— Видела ты там каких-нибудь мужчин?

— Нет.

— Не хочу подозревать тебя, Агата, или придираться к тебе. Но у меня создалось совершенно четкое впечатление, что ты говоришь мне не всю правду.

Голос мисс Барабу звучал ласково, однако взгляд ее стал таким пронзительным, что Агги показалось, будто учительница сквозь лиф видит красно-черную клетчатую кепку.

— Что случилось с тобой на берегу, Агата?

— Ничего.

— Ты же знаешь, как важно говорить правду. Что бывает дома, если ты скажешь неправду и об этом узнают?

— Дадут ремня.

— Ты прекрасно знаешь, что у меня нет ремня, а если бы и был, я бы им не воспользовалась. Ты никак собираешься плакать?

Агги уже плакала. Крупные слезы катились из ее глаз, и она была вынуждена утирать их рукавом. Для этого пришлось поднять руку, и в тот же миг мисс Барабу заметила утолщение под лифом.

— Бог ты мой, что такое ты запихала под лиф? Так вот почему ты ерзала! У тебя там что-то спрятано. Что это, Агата?

Агги беспомощно потрясла головой.

— Я не стану тебя наказывать, если скажешь правду. Даю слово. Ну, перестань плакать и скажи мне… Нет, лучше покажи, что там такое.

— Ничего. Я это нашла.

— Как же можно найти ничего? — сухо заметила мисс Барабу.

— Это невозможно по смыслу и неправильно грамматически. Что ты нашла?

— Кепку. Старую кепку, которую кто-то оставил на берегу, потому что больше не хотел носить ее.

— Ну, что ж ты сразу не сказала! Столько шума и суеты из-за старой кепки. Честное слово, я порой понять не могу, как вы, дети, живете дома и почему боитесь говорить правду. Доставай кепку, мы оставим ее здесь, в туалетной комнате, на полке, а после занятий ты сможешь забрать ее домой.

Агги повернулась спиной к мисс Барабу, вытащила кепку из-под лифа и отдала учительнице. Мисс Барабу удивилась:

— Какая странная кепка! Первый раз вижу такую. Где ты ее нашла, Агата?

— Между скал, как раз там, где я присела. Подумала, что кто-то выбросил эту старую кепку.

— Она вовсе не старая. Наоборот — новенькая, будто ее никто и не носил.

— Мне она показалась старой.

Меж тем мисс Барабу как будто потеряла интерес к Агги. Она осмотрела подкладку кепки и сказала, обращаясь скорей к самой себе, чем к стоявшей перед ней девочке:

— Здесь фирменное клеймо: «Аберкромби энд Фич, Нью-Йорк». Странно. В это время года не часто встретишь в наших краях американца. Кепка новая, это несомненно. И дорогая, «Аберкромби энд Фич» вроде бы торгуют спортивными товарами. Интересно, для какого вида спорта предназначен такой головной убор. Похоже, для керлинга[7], только я никогда не видела шапочку для керлинга с козырьком. Может, для гольфа? Но соревнования по гольфу начнутся Бог знает когда. Я даже не могу наверняка сказать, мужская это кепка или женская.

— Мисс Барабу…

— Иди в класс на свое место, Агата.

— Ведь это моя кепка, раз я нашла ее?

— Вот этого я тебе обещать не могу, — задумчиво сказала мисс Барабу. — Мне надо посоветоваться с мисс Уэйли.

Мисс Барабу проводила Агги обратно в класс, объявила, что девочка здорова и с ней можно общаться, затем предупредила всех, что не надо ни с того ни с сего выдумывать симптомы болезни. После этого поручила одному из старших учеников следить за порядком и направилась прямехонько к мисс Уэйли, класс которой находился рядом.

Общение между учительницами в часы классных занятий было строго-настрого запрещено школьным инспектором. Но инспектор находился за десятки миль от школы, и раньше, чем через месяц, его здесь не ожидали.

Мисс Уэйли, узнав о положении дел, велела всем своим ученикам, в том числе тем, кто еще не научился писать, работать над сочинением на тему: «Как я буду проводить летние каникулы». Затем обе учительницы уединились в небольшой комнате в глубине здания, где они съедали свои бутерброды и варили кофе во время большой перемены и вообще занимались своими личными делами. Комната была холодная и неуютная, но имела два несомненных преимущества: замок на двери, который даже многоопытный Борис не мог открыть отмычкой, и телефон, установленный прошлой зимой, после того как снежная буря на сутки отрезала школу от остального мира.

Мисс Уэйли закурила сигарету, сделала три быстрых затяжки и притушила ее, прежде чем дым мог просочиться через дверные щели и переполошить учеников или навести их на подозрения. Сунула окурок в пустую коробочку из-под бинта, лежащую в аптечке первой помощи.

— Я думаю, надо позвонить кому-нибудь, — сказала мисс Барабу.

Но мисс Уэйли увлеклась тем, что примеряла на себя кепку перед пожелтевшим треснувшим зеркалом на стене.

— А что, разве я не выгляжу спортсменкой? Знаешь, она шикарная. Я бы не прочь заиметь такую. В ней я чувствую себя на несколько лет моложе.

— Шутишь.

— Нет, я серьезно.

— А мне кажется, это мужская кепка. Ты не видела в городе какого-нибудь нездешнего мужчину?

— Если бы я такого увидела, — живо сказала мисс Уэйли, — я бы взяла отпуск и выследила его, можешь мне поверить.

— Будь серьезной.

— Не могу. Чувствую себя спортсменкой. Примерь ее на себя, Мари.

— Я не собиралась…

— Давай. Гляди, как она смотрится. Ну, для потехи.

Мисс Барабу бросила быстрый взгляд на дверь, дабы убедиться, что она заперта, потом также примерила клетчатую кепку на себя перед треснутым зеркалом. На миг ей показалось, что и она выглядит спортсменкой, но миг этот тотчас растворился в годах торжества здравого смысла.

— Это смешно. Я ни за что на свете не стала бы носить такую вещь.

— А я носила бы. Так и представляю себе, как мчусь в автомобиле с опущенным верхом…

— Почему с опущенным?

— Потому что кепка для того и предназначена. Я видела такие в кино.

— Значит, вот как это случилось?

— Что?

— Кто-то ехал в открытом автомобиле по дороге над озером, кепка слетела с него и упала на берег, где ее и нашла Агата.

— Ее не могло так запросто сорвать ветром. Вот этот эластичный ремешок проходит под подбородком и не дает ей слететь.

— Как странно, — сказала мисс Барабу и впервые заподозрила неладное. — Может, это глупо, но не кажется ли тебе, что там было совершено преступление?

— Нет, такого счастья нам не видать.

— Ну, пожалуйста, будь серьезной.

— А я говорю серьезно. Я именно это и хотела сказать: нам не везет, здесь никогда не случается никаких происшествий.

— А может, это первое?

Шум обоих предоставленных самим себе классов с каждой минутой нарастал — топот, визг, хохот, свист, — но ни одна из учительниц не обращала на это внимания. Шум входил в их жизнь как составная часть ее, одним децибелом больше или меньше — какая разница.

— Я окажусь в глупом положении, — сказала мисс Барабу, — если позвеню в полицию и окажется, что совершенно напрасно.

— Все-таки позвони. — Мисс Уэйли вытащила из аптечки коробочку, выбрала один из дюжины сигаретных окурков и беззаботно закурила. — Ничего страшного, если дети немного возбудятся, это пойдет им на пользу. Угощайся, возьми хабарик.

— Нет, спасибо. Это негигиенично.

— Извини, целой у меня нет. Как было бы здорово, если бы сигареты у нас продавались так же дешево, как в Штатах.

— Я не знаю, кому звонить.

— Да в полицейский участок. Какое чудесное слово — «участок», верно?

— Не болтай, мешаешь мне думать.

— А что тебе думать? Пускай участок думает. Мы с тобой учительницы, нам платят деньги не за то, что мы думаем, а за то, что мы учим, а это совсем разные вещи.

— Помолчи, Бетти.

И мисс Барабу сняла трубку с телефонного аппарата.

Констебль Леман прибыл в школу в девять тридцать — маленький человек со смешным лицом, который принимал свою работу (но только работу) совершенно всерьез. Он приехал на своей собственной машине, стареньком «бьюике», и поэтому сразу переключил на себя все внимание любопытных школьников. Дело в том, что мотор этой машины без какого-либо злого умысла стрелял в карбюратор. По этой стрельбе добрая половина класса мисс Барабу и даже некоторая часть малолетних питомцев мисс Уэйли тотчас узнали, кто приехал, и пришли в такое возбуждение, что пришлось срочно дать звонок на перерыв.

Дети, за исключением Агги Шанц, толпились на школьном дворе, точно стадо диких пони, а в классе мисс Барабу состоялось совещание перед столом учительницы, на котором была выставлена клетчатая кепка. Агги вовсе не разволновалась, как того ожидала мисс Барабу, а наслаждалась всеобщим вниманием. Повторила свой рассказ во всех подробностях, и Леман, имевший немалый опыт общения с собственными детьми, не прерывал ее, даже когда она сообщала о совершенно несущественных фактах, например, что она съела на завтрак или сколько малиновок видела по дороге в школу.

— Мы считаем малиновок весной, — извиняющимся тоном пояснила мисс Барабу. — Ведем журнал регистрации птиц. Для естественной истории, разумеется.

Леман молча кивнул, он прекрасно все понял, так как в свое время сам считал малиновок.

— Я их вижу больше, чем другие, — заявила Агги в приступе скромности, — в первую очередь, оттого что живу дальше всех от школы. А Борис видел американского орла.

Леман поджал губы.

— Что ж, может, и видел. Говорят, в наши края приезжают с каждым годом все больше американцев, почему бы и орлу не прилететь, а? А можешь ты, Агги, показать мне ту заветную тропинку, по которой спускаешься на берег?

— Показать-то могу. Только вам по ней не спуститься.

— Не спуститься? А почему?

— Вы слишком старый.

— Возможно, ты отчасти права, — вздохнув, польстил девочке Леман и одновременно подмигнул мисс Барабу.

Мисс Барабу, которая не привыкла, чтобы ей подмигивали, вспыхнула и в смущении обернулась к Агги:

— Конечно, ты покажешь констеблю тропинку, Агата. Я отпускаю тебя с уроков сегодня. Поедешь с констеблем Леманом.

— Я не хочу.

— Надень пальто и галоши. — Агги не шелохнулась.

— Ты слышишь меня, Агата?

— Я не хочу ехать без вас.

— Ты прекрасно знаешь, что я должна остаться здесь и быть со своим классом.

— Вы могли бы отпустить их всех по домам, — с надеждой сказала Агги. — Они не будут возражать.

— Да, я уверена, не будут. Я бы и сама не возражала, если бы не надо было давать объяснения трем десяткам крикливых родителей на другой день. Но почему ты все-таки не хочешь поехать с констеблем?

— Бывают нехорошие мужчины.

— Какие?

— Которые делают разные гадости с девочками на пустынном берегу.

— О, Господи Боже мой! — Краска разлилась по лицу учительницы до мочек ушей и спустилась по шее до воротничка вязаного платья. — Я просто пыталась… да ладно, неважно. Сдаюсь. Я поеду с вами, спорить с ней бесполезно.

Мисс Барабу, устроившись одна на заднем сиденье, держалась прямо, борясь со сладким ожиданием приключения, которое все нарастало в ней с каждым оборотом колес и при каждом взгляде на лицо констебля, наполовину отражавшееся в зеркале заднего вида. «Он очень симпатичный человек. И с чувством юмора. Бетти говорила, он вдовец, все его дети выросли, и он живет один. Пора бы ему подстричься».

Она попробовала привести в порядок свои мысли, подумав об очередном задании по истории Англии для восьмого класса, но никак не могла сосредоточиться. Алый помпон на клетчатой кепке, лежавшей на сиденье рядом с ней, казалось, насмешливо кивал: «Смелей, живи нынешним даем. Великая Хартия давно состарилась, король Иоанн давно умер. Будь спортсменкой».

Мисс Барабу хмуро и серьезно смотрела в окно, хотя в голове у нее было легко и пусто, словно там кружились маленькие озорные пузырьки, возникшие благодаря какой-то странной алхимии, в которой она ничего не понимала.

— Мы почти приехали, — сказала Агги писклявым от возбуждения голоском. — Сразу за следующим поворотом.

— Роджер[8], — сказал Леман.

— А что это значит?

— Это значит, все в порядке. Роджер — мастак, старый чудак, да я и сам не просто так.

— Ой, как смешно.

— Это я чтоб тебя развеселить.

Он поставил автомобиль на обочину, и все трое вышли на дорогу. Агги все еще хихикала в кулак, мисс Барабу держалась спокойно и с достоинством, будто старалась уравновесить легкомыслие обоих своих спутников. Бросив взгляд на поверхность воды, до которой было футов сто, и на тропинку, по которой предстояло спуститься на берег, она прочла про себя короткую молитву. Агги плясала вокруг взрослых, ей не терпелось спуститься по тропинке.

— Попридержи коней, девочка. Ты нашла эту кепку прямо здесь внизу?

— Нет, сэр. Я шла вдоль берега, пока не устала, тогда присела на камень и тут-то увидела кепку.

— А далеко ли ты прошла?

— Не знаю. Внизу я вам покажу.

— Сначала покажи наверху.

— Не знаю, смогу ли я.

— Попробуй. Ну, идем.

И они пошли по дороге гуськом, Агги возглавляла шествие, точно генерал перед воображаемым войском.

Это была не главная, а второстепенная дорога, хотя на картах обозначалась как «отремонтированная», но агония зимы стерла следы ремонта. Местами покрытие вспучилось, а кое-где образовались ямы, в которые Агги могла спрятать голову.

Леман очень внимательно глядел под ноги, не обращая никакого внимания на отстававшую мисс Барабу. Агги рвалась вперед, вовсе не глядя на дорогу, но обходила каждый бугорок и каждую рытвину, как если бы хранила в памяти все неровности.

— Я начинаю уставать, — сказала она. — Значит, это было где-то здесь.

Она подняла глаза, ожидая, что Леман ее похвалит, но тот слишком озабочен, чтобы обращать на нее внимание. Он смотрел на грязную обочину, щурясь от утреннего солнца.

— Так что же? — сердито спросила мисс Барабу, когда, отдуваясь, догнала своих спутников.

— Посмотрите сюда, мэм.

— Не вижу ничего необычного.

— Так-таки ничего?

— Следы шин, да, конечно. Но это же дорога — что еще тут можно увидеть?

— Но не следы, ведущие к обрыву. — Леман обернулся к Агги, которая снова плясала вокруг них: — будь добра, девочка, стань в сторонке. А в общем, как насчет того, чтобы вернуться в машину?

— Но я же вам еще ничего не показала.

— Ты показала мне гораздо больше, чем я ожидал увидеть.

— А скажите — что?

— Ну, постой спокойно. Видишь эти следы? Они были сделаны шинами автомобиля, нового и большого, скажем, «линкольна» или «кадиллака». Так скажи, куда они ведут?

— Никуда, они обрываются.

— Совершенно верно, обрываются.

Леман подошел к краю скалистого обрыва, и мисс Барабу, широко открыв глаза от волнения, последовала за ним.

— А что это означает? — спросила она.

— Это означает, что внизу, в воде, лежит машина, возможно, с людьми.

— С людьми! Но мы должны немедленно что-то сделать, чтобы помочь им.

— Боюсь, слишком поздно. Следы не свежие, а здесь глубоко.

— А не слишком ли это мрачное предположение? Может, они здесь остановились полюбоваться видом, а потом поехали дальше. Это более вероятно, чем…

— Нет следов шин, которые вели бы обратно. — Мисс Барабу поднесла руку к горлу:

— Лучше… лучше я отведу Агги в машину.

Но она еще постояла, вглядываясь в поверхность воды, будто надеялась различить контуры машины и силуэты людей. Отражавшиеся от воды солнечные блики слепили глаза, и она отошла от края, почти ничего не видя. Леман взял ее за руку:

— Вы прикиньте: отсюда падаешь с большой высоты.

— Да.

— А машина городская. Я в этом уверен.

— Почему?

— Местный житель в это время года поставил бы на такую дорогую машину зимние шины. У нас такая зима, что без них не обойтись. Но в городе дороги расчищают ежедневно, и зимние шины ни к чему. — Он помолчал. — Одно мне непонятно.

— Что именно?

— Что может заставить человека перемахнуть на машине через край обрыва?

Леман отвез мисс Барабу и Агги обратно в школу и строго наказал никому ничего не рассказывать. Затем позвонил в Полицейское Управление провинции и вернулся к скалистому обрыву над озером. Его дожидались три полицейские машины и спасательная команда пожарных, готовая немедленно приступить к работе.

В этом не оказалось необходимости.

Из Мифорда прибыли две барки с лебедками и драгами, они обнаружили машину на глубине двадцать футов как раз под тем обрывом, где кончались следы шин. Машина почти не была повреждена, уцелели ветровое и боковые стекла, а Рон Гэлловей сидел на месте водителя, притянутый к сиденью аккуратно застегнутым ремнем безопасности.

Глава 14

Ральф Тьюри вернулся в свой кабинет с семинара, начавшегося в одиннадцать часов, совершенно выдохшимся и голодным. Утром он встал слишком рано, чтобы чувствовать себя хорошо отдохнувшим, и слишком поздно, чтобы успеть позавтракать. Ночь он провел дома, но с Гарри проговорили до трех часов. Так ни до чего и не договорились, кроме того, что было уже известно: Гэлловей исчез, а Телма дожидается его, чтобы он назвал ее своей будущей женой.

Ральф сел за письменный стол и развернул завтрак, который жена дала ему с собой, как вдруг дверь открылась, и Нэнси заявилась собственной персоной.

Тьюри удивился. Уговора о том, чтобы Нэнси не навещала его в рабочее время, не было, но практически она заходила к нему так редко, что выглядела здесь таким же инородным телом, как, скажем, новый студент последнего курса или кто-то посторонний, заблудившийся в университетских коридорах и заглянувший, чтобы осведомиться, куда ему идти. Невысокая хорошенькая женщина с жизнерадостным круглым лицом и коротковатыми крепкими ногами, которые Тьюри называл «практичными», противопоставляя их тем самым ее непрактичному складу ума. На ней был новый, купленный к Пасхе фиолетовый костюм, что подчеркивало необычность и значительность ее визита.

Тьюри встал, чмокнул жену в лоб.

— Как ты сюда добралась?

— Взяла такси.

— Такси? Господи, Нэнси! Я же сказал тебе, что с деньгами у нас туго, ты к Пасхе накупила детям столько подарков и…

— Не отчитывай меня. Это особый случай.

Он умолк, пораженный скорей ее тоном, чем словами.

— А что, какая-нибудь из девочек…

— Нет, совсем не то. Позвонила Эстер. Попросила, чтобы остаток дня я провела с ней.

— Почему?

— Нашли Рона.

— Мертвым?

— Да.

Струна в душе Тьюри, которая до этой минуты натягивалась все туже и туже, внезапно лопнула со звоном. Наряду с десятком нахлынувших на него чувств он испытал облегчение, оттого что настал конец мучительной неизвестности. В известном смысле Рон был теперь спасен — спасен от холодного презрения Эстер, от притязаний Телмы, от упреков Гарри, от смешного положения перед лицом окружающих.

— Как это случилось?

— Он бросился на машине со скалистого обрыва в залив где-то не очень далеко от охотничьего домика. Ехал как всегда, с опущенным верхом. Полицейский, который сообщил об этом Эстер, сказал, что Рона искали бы много дней, а то и недель, если бы он не был притянут к сиденью ремнем безопасности.

Нижняя губа Нэнси по-детски оттопырилась и начала дрожать.

— Не знаю, в этом какая-то н-н-насмешка, ведь Рон всегда так заботился о бе-бе-безопасности.

— Не плачь.

— Не могу удержаться.

— Ну ладно, поплачь.

Он внимательно смотрел, как Нэнси утирала слезы, в сотый раз удивляясь тому, какой взрыв эмоций может порой вызвать у женщины совершенно несущественная подробность. Похоже, его жену не так поразило то, что Рон направил машину к обрыву и рухнул вместе с ней в воду, как то, что ремень безопасности был пристегнут.

— Рон сделал это нарочно?

— Да. Сегодня утром Эстер получила письмо от него, которое он отправил в субботу вечером из какого-то маленького городка к северу от этого места. Она сказала мне по телефону.

— И что же?

— Тебя это наверняка потрясет, Ральф, но… Телма ждет ребенка. От Рона. Просто не верится, ведь они с Гарри были такими близкими друзьями. Я до сих пор не могу поверить. А ты?

Он нарочно отвернулся и ничего не ответил.

— Я вижу ты совсем не удивлен, Ральф. Стало быть, ты знал? Давно? А мне ничего не сказал?

— Давай поговорим об этом в другой раз.

— Но ты…

— Как Эстер приняла известие?

— Не знаю. Говорила довольно спокойно. Хотя очень просила меня приехать и побыть с ней, и я поеду.

— Правильно, молодец.

— Отказаться было бы неловко. Да, конечно, я попросила миссис Сэлливен встретить школьный автобус, на котором приедет Джейн. А старшие уже достаточно большие, чтобы какое-то время побыть без нас.

— В этом не будет надобности. У меня последнее занятие в два часа. И я буду дома раньше четырех.

— Нет, дорогой, не будешь.

Он как будто пришел в отчаяние:

— Да что это значит: «нет — дорогой-не-будешь», черт побери?

— Я все обдумала. Кто-то должен сказать Телме. Бесчеловечно с нашей стороны ждать, пока она услышит об этом по радио или прочтет в газетах. Кто-то должен поехать в Вестон и рассказать ей.

— То есть я.

— Ты логичнее всех рассуждаешь. Я подумала о Гарри, но как его поймаешь, когда он ездит по разным конторам. Кроме того, заставлять Гарри было бы не очень… ну, не очень деликатно, правда? Остаешься ты.

— Ясно.

— Ты ведь не очень возражаешь, не так ли?

— Еще как возражаю, разрази меня гром!

— Кто-то же должен. Могла бы и я, но я не очень себе доверяю. Я зла на Телму, ох как зла и не могу разыграть сочувствие.

— А я, по-твоему, могу?

— Нет, но ты можешь на самом деле посочувствовать ей, — серьезно сказала Нэнси. — Ты гораздо снисходительней меня к человеческим слабостям.

Было уже пять часов, когда Тьюри приехал в Вестон, совершенно измочаленный дорожным движением в час пик и мыслями о предстоящей миссии. На окраине города он все еще придумывал отговорки, чтобы повернуть обратно, позвонить Биллу Уинслоу или Джо Хепберну и свалить это задание на них.

Хотя было еще светло и сияло солнце, шторы на окнах квадратного дома из красного кирпича, где жила Телма, были опущены. Тьюри пришлось позвонить раз шесть, прежде чем Телма наконец открыла.

Сияющая чистотой после ванны, ненакрашенная, с длинными светлыми волосами, зачесанными прямо назад, как у Алисы из Страны Чудес, Телма показалась ему моложе и уязвимее, чем он ее воображал. Он не раз говорил с ней по телефону, но виделись они в последний раз месяц назад, когда вся компания собралась в доме Гарри, и в тот вечер, как и всегда, она была ненавязчивой и практичной, спокойно наполняла бокалы и разносила бутерброды скорей как служанка, а не хозяйка дома. Теперь, глядя на нее, Тьюри пытался вспомнить, уделяла ли она тогда особое внимание Гэлловею, не встречались ли их руки на короткое мгновение, не обменивались ли они многозначительными взглядами или сообщническими улыбками. Смог вспомнить лишь такую сцену: под конец вечера Гэлловей уронил сбой бокал, тот разбился, и Телма ликвидировала последствия неловкости гостя. Тогда никто ни о чем не подумал, никто не усмотрел ничего значительного или символичного в том, как Телма покорно опустилась на колени у ног Гэлловея, собрала осколки и промокнула ковер бумажными полотенцами. Гэлловей не помогал ей. Казалось, это мелкое происшествие потрясло его, как если бы он разбил драгоценный хрусталь от Стьюбена, а не заурядный стеклянный бокал из десятицентового магазина.

— Привет Ральф!

— Привет, Телма! Как поживаете?

— Хорошо, спасибо. — На ней была полосатая сине-белая мужская рубашка, в руке она держала иголку с ниткой. — Заходите. Я тут занялась шитьем.

В гостиной горели три лампочки, но комната все равно казалась мрачной, было холодно и сыро, словно это помещение держалось взаперти целый день и использовалось как убежище, где кто-то прятался от солнца и соседей.

Телма села на диван рядом с грудой мужских носков, рубашек и нижнего белья.

— Гарри звонил в полдень. Спасибо, что вы приютили его на ночь.

— Он может оставаться у нас сколько угодно. Дочки в нем души не чают.

— О!

— И он их любит. Даже не протестует, когда они карабкаются на него в половине седьмого утра. Это надежное испытание.

— Да?

— По-моему, из Гарри получился бы прекрасный отец. У него все…

— Вы зря тратите время, — сказала Телма холодно и неотразимо. — Гарри — не отец моего ребенка. Я наверняка не смогла бы жить с ним, делая вид, что это его ребенок. Если вы на это намекаете.

— Я не только высказываю свое мнение. Я настоятельно рекомендую вам подумать. Мы с Гарри долго говорили об этом, прежде чем отправились спать. Он согласен, он рад был бы взять ребенка на себя. Он любит вас, Телма.

— Знаю. Но я его не люблю. И если бы продолжала жить с ним на таких условиях, то в конце концов возненавидела бы его. Ребенок не должен расти в доме, где царит ненависть, как это было со мной. Нет, Ральф, не надо спорить. Наше будущее определено.

— В самом деле?

— Да. Конечно, будут разговоры, скандал, но все это уляжется. Мы с Роном куда-нибудь уедем и начнем новую жизнь. — Она говорила быстро, взахлеб, будто много раз повторяла эти слова про себя и, возможно, верила в них, а может быть, заставляла себя верить. — Вы не возражаете, если я буду шить? Гарри заедет за своими вещами после работы, и я хочу привести их в порядок. Какое-то время о нем некому будет позаботиться.

— Какое-то время?

— Когда-нибудь он женится во второй раз. Я знаю, сейчас он думает, что его любовь единственная и вечная и так далее, но я-то хорошо знаю Гарри. Встретится ему какая-нибудь милая женщина, которая даст все, что ему нужно.

— Вы дали ему все, что ему было нужно.

— Его не так трудно ублаготворить. Меня — трудней.

— Вы ополчились на него по-настоящему.

— У меня своя гордость. О, я понимаю, в моих устах эти слова звучат странно, но я сказала правду. Я не могла бы говорить людям вроде вас с Нэнси, что мне скучно сидеть одной-одинешенькой весь божий день, зная, что и в будущем меня ничто другое не ждет. Единственный человек, которому я сказала об этом, был Рон. Он тоже рассказал мне кое-что о себе — что Эстер умней его, и он всегда неловко себя чувствует, когда они выезжают вместе, она овладевает разговором и поворачивает его куда хочет. Рон говорил, что чувствовал себя сыном-идиотом, которого она тащит за собой из чувства долга.

Для Тьюри это была довольно оригинальная картина семейных отношений Рона и Эстер, однако он сразу почувствовал в ней правильно подобранные краски и смелые, четкие линии.

— Я тогда сказала ему, что с моей стороны ему нечего опасаться, я не очень умна. А если и умна, никто до сих пор этого не замечал.

Вдруг она отложила шитье и бросила на гостя такой острый взгляд в упор, что он заморгал, не в силах выдержать его.

— Зачем вы приехали, Ральф? В это время вам пора быть дома. Я знаю, что вы с Нэнси обедаете рано из-за детей. Приехали послушать мою болтовню?

— Нет.

— Я это поняла сразу, как только открыла дверь и посмотрела на вас. Я знала, что должна быть причина. Причем важная. Что-нибудь с Роном?

— Да.

— Если бы это была добрая весть, вы ее выложили бы сразу. Значит, плохая. Насколько плохая?

— Он умер.

— А вы не… тут не может быть ошибки?

— Нет.

Телма качнулась вперед, пока ее подбородок не достал до колен, и застыла в этой позе, словно утратила всякое желание двигаться. В щели окон проникали уличные шумы, из-за штор врывались полоски света. Тьюри всей душой желал оказаться сейчас там, откуда проникали шум и свет, а не оставаться в этом доме, где все омертвело; не тикали часы и не жужжали мухи.

Наконец Телма заговорила, и голос ее, приглушенный складками юбки, звучал еле слышно:

— Автомобиль.

— Что — автомобиль?

— Он попал в катастрофу?

— Есть основания полагать, — осторожно сказал Тьюри, — что Рон сам виновник этой катастрофы и совершил ее преднамеренно.

— Какие основания?

— Перед тем как принять смерть, он послал письмо Эстер.

— Эстер! — Она вскинула голову, как заводная кукла. — Почему не мне? Не мне? Почему не мне? Ведь я любила его. Отдала ему все: семейный очаг, мужа, доброе имя, отдала бы и больше, если бы у меня было что-нибудь еще. Почему же не мне? Почему?.. О, Господи, я этого не перенесу. Рон, Рон, Рон! Господи Боже мой, вернись, Рон, вернись. Не оставляй меня. Мне страшно, мне страшно.

— Телма, ну, пожалуйста…

— Рон, Рон, дорогой мой! О, Господи!

Продолжая стенать, она так прикусила нижнюю губу, что потекла кровь, словно Телма нарочно уродовала себя в наказание за свои грехи. Но металлический привкус крови вызвал в ее горле кашель, и стоны сменились самым настоящим приступом кашля. Она прижала рубашку Гарри, которую держала в руках, ко рту, а когда отняла ее, рубашка намокла от слез и крови, и Тьюри подумал, что вот какая жестокая ирония судьбы: Гарри, никому не причинивший зла, должен осушать слезы и вытирать кровь.

— Телма, разрешите мне приготовить вам выпивку.

— Нет!

— Тогда, наверное, у Гарри тут полно таблеток, которые могли бы немного вас успокоить.

— Таблетки! — Телма словно выплюнула это слово в самую середину комнаты, цепляясь за невидимую плевательницу. — У Гарри здесь миллион таблеток. По мне, так забирайте их все.

— Да кой черт, как мне их найти, — сказал Тьюри, весьма довольный вспышкой темперамента Телмы. Это означало, что она не целиком отдалась горю и реагирует на обычные возбудители.

Она снова поднесла рубашку Гарри к губам, и, если бы Тьюри не знал ее лучше, то мог бы подумать, что это знак привязанности.

— Что же было в письме, которое он написал этой… Эстер?

— Не знаю.

— Вы его не читали?

— Нет.

— Тогда, может, она солгала, нарочно, чтобы досадить мне, а никакого письма и не было.

— Едва ли это вероятно.

— Вы не знаете Эстер.

— Мы знакомы всего десять лет.

— Никто не может знать, что у другого на душе.

— Но всегда можно наблюдать за поступками и словами кого угодно. Если вы видите, как человек с наслаждением ест, вы можете предположить, что он голоден и пища ему по вкусу.

— Предполагать и знать — совершенно разные вещи, между ними — непреодолимая пропасть. В нее-то я и сорвалась. — Слезы снова полились по ее щекам, и Телма яростно стирала их кулаками, словно они предали ее. — В тот вечер — в субботу, — когда я сказала Рону о ребенке, я могла заметить, что он удивлен, даже потрясен, но думала, что он и обрадовался, как и я, потому что любил меня и ребенок скреплял нашу любовь, чтобы мы, все трое, были вместе. Но это я только предполагала. А теперь я знаю, что он не захотел разделить со мной будущее и предпочел умереть. Предпочел умереть.

— Не терзайтесь так, Телма, не вините себя.

— Мне больше некого винить. — Ее нижняя губа кровоточила, веки распухли и покраснели. — Как он мог совершить такой поступок, бежать и оставить все на меня?

— Телма…

— Я думала, он мужчина, а он, оказывается, жалкий презренный трус. Нет, нет, что я говорю — он был не трус! Он… ну, не знаю. Не знаю! Ах, Рон, Рон! — Она как будто изо всех сил цеплялась за маятник, который качался между любовью и ненавистью, между страданием и яростью. — Я этого не вынесу. Без него я не могу продолжать жить.

— Вы должны.

— Я не могу, не могу.

— Подумайте о вашем ребенке.

Телма скрестила руки на животе, словно вдруг подумала, будто плод уже что-то понимает, и его надо оградить от глаз и слов посторонних людей, которые могут повредить ему.

— Что с нами будет, Ральф, с ним и со мной?

— Не знаю.

— Какие у меня были надежды, какие чудесные планы!

Телма была низведена до своей голой сущности, словно гоночная машина со снятым капотом, без крыльев, с оголенным мотором без глушителя, с обеими ревущими выхлопными трубами — «я» и «мне». Все высокие надежды Телмы были построены на обмане, и свои чудесные планы она возводила за счет счастья других.

Что-то зашуршало в окне портика и шлепнулось на пол. Телма подпрыгнула, словно это звук был выстрелом пушки, нацеленной на нее.

— Наверное, вечерняя газета, — сказал Тьюри, — Если хотите, я принесу.

— Не хочу. Я… а в ней будет это самое, насчет Рона?

— Возможно.

— И про меня?

— Трудно сказать, кто знает про вас, кроме Гарри, Эстер и меня. — Через несколько минут ему пришлось добавить про себя: «…и всего Управления полиции».

Заголовок о смерти Рона красовался на первой странице: «Видный гражданин Торонто погиб в заливе Святого Георгия».

Эстер, очевидно, отказалась предоставить последнюю фотографию Рона, поэтому кто-то из газетчиков порылся в подборках и нашел фотографию, сделанную несколько лет назад в Новогоднюю ночь в клубе «Гранит». Рон застенчиво улыбался в объектив, шея его была опутана серпантином, в волосах и на лацканах смокинга застряли кружочки конфетти. И фотография, и надпись на ней — «Гэлловей в веселом настроении» — свидетельствовали о дурном вкусе репортера. Тьюри питал слабую надежду, что Телма не станет смотреть на фотографию. Потом, конечно, увидит, но пока что уместнее просмотреть газету самому, так как все последние поступки Телмы указывали на отсутствие у нее собственнического чувства, которое было таким сильным у Эстер.

Хотя Телма сначала не хотела, чтобы Тьюри принес газету, теперь она нервно и нетерпеливо наблюдала за ним, заламывая свои маленькие пухлые руки.

— Ну, что там пишут?

— Прочтите сами.

— Нет. Я не могу. Мне режет глаза.

— Хорошо. Сначала излагается фактическая сторона дела — как и где его нашли. Не вижу смысла читать вслух, для вас это будет лишнее расстройство.

— Тогда читайте, что написано дальше.

— «Было отдано распоряжение о вскрытии. Специалисты пока еще не исключают возможности несчастного случая, хотя имеется свидетельство, указывающее на самоубийство. Сегодня утром вдовой Гэлловея, в девичестве Эстер Беллингс, было получено — письмо, где содержится намек на его намерение покончить с собой. Это письмо теперь в руках полиции, которая отказалась изложить его содержание представителям печати, учитывая его сугубо личный, интимный характер».

— Она отдала письмо полиции? — В тоне Телмы звучало недоверие; возможно, голос Тьюри звучал бы точно так же, если бы он в этот момент заговорил. Ему представлялось невероятным, чтобы Эстер передала такое сугубо личное письмо полиции. Сквозь щели запираемых на замок дверей полицейского управления просачивается не меньше сведений, чем через щели любых других дверей, а Эстер достаточно умна, чтобы понимать это. Возможно, она не могла поступить иначе, потому что полиция потребовала письмо как доказательство того, что у Рона было намерение совершить самоубийство. А может, Эстер, не подумав о последствиях для себя и своих детей, решила немедленно предать огласке поведение Телмы.

— В письме написано обо мне, я полагаю? — спросила Телма.

— Да.

— Названо мое имя?

— Я думаю, да.

— Значит, скоро весь город будет знать. Господи, как мне это выдержать?

— У вас есть друзья.

— Друзья Рона и друзья Гарри. Моих собственных ни одного.

— Есть еще решение, — сказал Тьюри. — Если вы проявите благоразумие и согласитесь…

Но Телма отвернулась, словно захлопнула перед голосом разума бронированную дверь:

— Нет.

— Но вы даже…

— Спрятаться за спину Гарри — это ваше решение?

— Гарри готов, как я вам уже говорил. Вы недооцениваете его. Он прекрасный, великодушный человек.

— Да, я его знаю. Добрый старина Гарри, всегда готовый отдать другу последнюю рубашку или проиграть ему в покер. Гарри — мастер проигрывать, не за это ли все так его любят? Он проигрывает так мягко и изящно, но проигрывает. Он всегда опаздывает на пароход. Почему?

— Может, он не хочет никуда плыть.

— А я хочу. И поплыву. Что бы меня ни ждало, это будет лучше, чем оставаться с Гарри в этом доме, в этом городе.

В ее голосе звучала решимость, и, словно в подтверждение своих слов, Телма взялась за иглу. Стала обшивать петли для пуговиц, пальцы ее двигались точно, быстро и не дрожали. То ли маятник остановился, то ли она от него отцепилась.

Тьюри встал и с трудом заковылял по комнате. У него затекли ноги, в ступни впились тысячи игл гораздо острей, чем та, которую Телма держала в пальцах. Она подняла голову и встретила его вопросительный взгляд.

— Перестаньте беспокоиться за меня, — резко сказала она. — Со мной будет все в порядке, пока я занята, пока что-то делаю. Завтра начну шить приданое ребенку. Все сошью сама… Не собрались ли вы уходить Ральф?

— Уже довольно поздно.

— Я-то надеялась, что вы побудете, пока Гарри не заедет за своими вещами. Он, наверное, прочел газеты и, может быть, очень потрясен. Гарри страшно волнуется за всех на свете: за друзей, дом, за пропавшую собаку.

— А вы — нет?

— Я? У меня нет друзей, никогда не было ни дома, ни матери, ни даже собаки. Вы удовлетворены моим ответом?

— Не совсем.

— Как вы любите анализировать людей, Ральф; только, пожалуйста, не пытайтесь анализировать меня.

Тьюри вспомнил, как то же самое, почти слово в слово, говорил ему Гарри под утро в воскресенье, когда они возвращались из Уайертона в охотничий домик: «Не пытайся подвергать анализу Телму. Я люблю ее такую, какая она есть. Пусть себе видит сны наяву».

Да, она их действительно видела, — сухо подумал Тьюри. — Надо же Гарри быть таким слепцом и дураком. Он держался с ней не как муж, а как всепрощающий папаша, всегда готовый простить своему дитяте любые прегрешения, жаждущий принять любые утешительные для себя объяснения.

— Я приготовлю вам чай, Ральф. Может, съедите какой-нибудь бутерброд?

— Нет, спасибо, ни того, ни другого. А Гарри я подожду.

— Вы очень добры. — Она собрала с дивана белье и встала, несколько неловко, видимо, еще не привыкла к новому распределению веса своего тела. — Надеюсь, вы извините меня, я пойду упакую вещи Гарри.

— Где он собирается поселиться?

— Он сказал, что снимет комнату в гостинице. Не знаю, в которой. Не спрашивала.

— Он будет продолжать работать на прежнем месте?

— Об этом я тоже не спросила. — Она помедлила в дверях. — Я говорю вам, говорю, а вы все как будто меня не понимаете. У нас с Гарри все кончено. Для меня он — часть моего прошлого. Мы оба должны уже сейчас забывать друг друга. Я твердо решила: было бы несправедливо по отношению к Гарри, если бы я продолжала общаться с ним и тем самым подавала бы хоть какую-то надежду, что мы можем снова сойтись. Я знать не хочу, где он живет и чем занимается. Желаю ему удачи — только и всего. И счастья, конечно.

— Как вы великодушны. — Телма не уловила иронии.

— Я не держу зла на Гарри. Да и с чего бы? Он делал все, что мог.

Когда она вышла, Тьюри взял в руки журнал, но читать был не в состоянии. Сидел и слушал шаги Телмы на лестнице и в прихожей, тяжелые и неуверенные, будто она тащила за собой какой-то груз. Он слышал, как она ходила по спальне прямо у него над головой, выдвигала и задвигала ящики, время от времени ворчала что-то, но звуки ее голоса глохли в перекрытии и не доходили до него в виде слов.

«Телма по-глупому испугалась, — подумал он. — Если бы Гарри смог заставить себя держаться с ней потверже, она, может, и уступила бы, согласилась бы опереться на него. Неоднократные протесты Телмы, ее притязания на независимость, возможно, лишь прикрывали тайное желание опереться на кого-то. Быть может, она не сделала этого только из страха, что Гарри не выдержит ее тяжести. И теперь надо, чтобы Гарри показал свою силу».

В соседней комнате зазвонил телефон, и Телма спустилась снять трубку, шла медленно, как будто заранее знала, что ничего важного не слышит, для нее все важное уже свершилось.

— Алло?.. Да, это я… Он пострадал?.. О, понимаю… Нет, я приехать не могу, это невозможно. Я подумаю, нельзя ли кого-нибудь послать… Спасибо за сообщение. Всего хорошего.

Тьюри встретил ее у гостиной.

— Гарри ранен?

— Легко. Врезался в задний бампер трамвая на Колледж-авеню, у него в нескольких местах рассечена кожа на голове. Он в палате неотложной помощи Главной городской больницы. Они намерены оставить его до утра.

— Почему, если ничего серьезного?

— Почему? — Горькая усмешка тронула уголки ее губ. — Потому что он слишком пьян, чтобы его отпустили.

Глава 15

Тьюри едва втиснулся между занавеской, отделявшей бокс от остальной части палаты, и койкой. Гарри лежал на спине, глаза его были закрыты, а голова забинтована так туго, что на лбу собрались мелкие недовольные складки.

— Гарри…

— Он в забытьи, — сказала медицинская сестра. Этот тип женщин был хорошо знаком Тьюри: средних лет, дородная, знающая свое дело, олицетворение напускной материнской заботы, которую ребенок сразу бы раскусил, но многие взрослые принимали за чистую монету. Она добавила:

— Он несет всякий вздор, потом забывается, но через минуту снова начинает говорить.

— Я думал, он легко ранен. Но все эти бинты…

— Бинты ни о чем не говорят. Раны на голове сильно кровоточат, поэтому врач прибегает к тугой повязке, чтобы больной не потерял много крови. Собственно говоря, наложили всего одиннадцать швов. Он больше будет страдать от похмелья. И всего прочего.

— А именно?

— Как только его выпишут отсюда, полиция его заберет, чтобы составить протокол о том, что он управлял машиной в пьяном виде. Крупно оштрафуют. Плохи дела у бедняги: работу он потерял, жена беременна. Может, из-за этого он так и поступил.

— Как?

— Хлебнул лишнего. Некоторые мужчины очень переживают за первого ребенка. У них возникает повышенное чувство ответственности. Вы хотите побыть с ним немного?

— Да.

— Хорошо. Меня ждут другие дела. Если он начнет буйствовать, нажмите вот эту кнопку, и я приду.

— Хорошо.

— Я — мисс Хатчинс, к вашим услугам.

Тьюри стоял в ногах кровати, думая о том, как человек меняется, впадая в беспамятство. Приветливость Гарри представлялась теперь как слабость характера, его желание угодить каждому — как неуверенность в себе. «А Телма все это видит, — подумал Тьюри, — видит Гарри незащищенным. Поэтому и приняла такое решение. Не может она опереться на соломинку».

— Гарри.

Гарри потряс головой, словно отгоняя звук собственного имени, который возвращал его в тот мир, о котором он хоте, забыть.

— Это я, Ральф. Тебе не нужно ничего говорить. Я просто хочу, чтобы ты знал: я здесь.

— Телма?

— С ней все в порядке. Она дома. О ней заботится соседка, миссис Мел… и так далее.

— Голова белит. Хочу сесть.

— Я не уверен, что тебе…

— Хочу сесть!

— Ладно. — Тьюри приподнял изголовье больничной койки да половины и поставил на стопор. — Так лучше?

— Ничего не лучше. Ничто не может быть лучше на этом свете. — Невнятная речь и остекленелый рассеянный взгляд говорили о том, что Гарри либо еще не протрезвел, либо одурманен снотворным. — Ничто. Понял?

— Конечно, понял.

— У тебя светлая голова, Ральф. Другой такой ни у кого нет, понял?

— Да, да, понял. Ты только не волнуйся.

Гарри закрыл глаза и на какое-то время погрузился в забытье. Слова его можно было разобрать через одно, но сердитый тон гортанного голоса и воинственное выражение лица явно указывали на то, что он кого-то гонит.

Тьюри шагнул к изголовью койки и осторожно, но крепко взял Гарри за плечо.

— Гарри, ты слышишь меня?

— Нет, не слышу. Уходи.

— Что тебя беспокоит?

— Я врезался в трамвай. Эта чертова колымага не хотела ехать. А я спешил.

— Куда ты ехал?

— Никуда. Мне некуда ехать.

— А что случилось, Гарри, до того как ты столкнулся с трамваем?

— Я немного выпил.

— Это я знаю.

— Совсем немного. Так я сказал полицейскому. Так говорю и тебе.

— Я-то думал, ты на работе. Обычно ты не пьешь по дороге из одного учреждения в другое.

— Никаких учреждений. Больше я в них — ни ногой.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Забирайте ваши проклятые таблетки, сказал я. Я ухожу, а вся ваша вшивая банда может поехать на берег и сигануть в озеро. В озеро! — Последнее слово он повторил, вздрагивая, будто оно иглой впивалось в его сознание. — В озеро. Я зашел в бар. Слышал, как они говорили про озеро. Рон. Вот что он сделал. Сиганул в озеро. Ну, разве это не забавно? Не забавно? — По лицу Гарри покатились слезы, и он начал икать. — Я тоже захотел сигануть в озеро. Но не мог его отыскать. Не мог отыскать. Не мог отыскать это паршивое озеро.

— Отыщешь в другой раз, — холодно сказал Тьюри. — А теперь успокойся.

— У меня на пути трамвай. И не едет. Н-но, пошел! — сказал я и дал газу. Я хотел не ударить его, а только подтолкнуть, чтобы он поехал вперед. Я торопился. Я ехал… куда это я ехал? Не могу вспомнить.

— Это не важно.

Гарри вытер лицо уголком простыни, потом прижал его ко рту, пытаясь остановить икоту.

— Голова болит. У меня что-то сломано. Что я сломал?

— Ничего. — Он хочет, чтобы повреждения оказались серьезными. Предпочел бы терпеть физические страдания. Но Гарри сломался в таких местах, куда не доберется никакой врач, чтобы наложить лубок или шину. — А голова у тебя болит с похмелья. — И Тьюри спросил напрямик: — Сколько ты выпил?

— Совсем немного…

— Да брось ты. Я не полицейский. Сколько?

— Не надо, не надо, я же не помню.

— Ладно.

— Мне надо было выпить. Я ушел с работы.

— Но почему? Тебе же всегда нравилась твоя работа.

— Жены нет, дома нет, так пускай не будет и работы, чтобы начать все сначала.

— Детская логика. И как ты собираешься жить?

— Не знаю. Мне все равно.

— Как ты думаешь, примет Компания тебя обратно? Ты столько лет у них работал.

— Я туда не вернусь.

— Ты мог бы попросить перевести тебя в другой город.

— Жены нет, дома нет, работы нет.

— И друзей нет, если ты намерен играть в эту игру.

— Друзья! — Гарри выплюнул это слово, будто у него был гнилой привкус. Потом повернулся на живот, уткнулся в подушку и начал ругаться. И занимался этим довольно долго.

— Ты начинаешь повторяться, — сказал Тьюри наконец.

— Закрой свое поганое…

— Ладно, ладно, ладно.

— А как, черт побери, ты оказался здесь? Кто тебя просил?

— Телма. Я был у нее, когда позвонили из больницы.

— И что ты с ней делал? Или это нескромный вопрос? — Тьюри, побелев от злости, объяснил в самых исконных выражениях, чего он не делал с Телмой.

— Теперь тебе ясно или картинку нарисовать?

— Заткнись, черт тебя задери! Заткнись!

И тут, словно по сценарию, снова появилась мисс Хатчинс. На ее лице сияла профессиональная улыбка, которую она, уходя оставила у двери, а теперь снова надела, точно хирургический халат.

— Да что тут такое происходит? Вы хотите разбудить всю больницу? Как ваша голова?

Не ожидая ответа, она выдвинула из койки кронштейн для подноса с едой.

— Вот вам. Чудесная манная кашка. И чашечка шоколада с алтейкой — наша новая диетсестра помешана на алтейке, кладет ее во все на свете. И две таблеточки, чтобы у вас руки не дрожали.

Гарри бросил беглый взгляд на таблетки:

— Хлорпромазин.

— Откуда вы знаете?

— Неважно. Я не буду их принимать. Дайте мне мою одежду.

— Для чего?

— Мне надо уйти отсюда. Где моя одежда?

— Там, куда я ее поместила. Не поднимайте бучу, мистер Брим. В больнице, когда доктор говорит, что надо остаться, вы останетесь. Можете считать себя гостем и вести соответственно.

— Мне надо встретиться с женой. Это срочно.

— Послушайте, мистер Брим, если бы даже вам удалось выбраться отсюда, домой вы не попадете. Вы управляли машиной в пьяном виде и были виновником аварии. Вас увезут в тюрьму и там составят протокол. У конторки в приемной вас дожидается полицейский, чтобы снять с вас допрос. Здесь не отель «Ройял Йорк», но у нас все лучше, чем в камере местной тюряги.

— Залог. Я мог бы выйти под залог. Ральф, сколько у тебя с собой денег?

— С собой? Примерно доллар с четвертью, — ответил Тьюри. — В банке немного больше.

— Ладно, есть еще Билл Уинслоу или Джо Хепберн. Или же Эстер. Нет, Эстер трогать нельзя. Но Билл…

— Билл не сможет, — решительно прервала его мисс Хатчинс. — Во всяком случае, сегодня вечером. Теперь, если вы будете вести себя прилично, можете остаться здесь. Вам тепло и уютно, за вами ухаживают. Но если начнете откалывать номера, вас переведут в отделение для душевнобольных. А там есть койки, окруженные клеткой. Хотите провести ночь в клетке, как обезьяна в зоопарке, или будете пай-мальчиком, съедите манную кашку, примете таблетки и перестанете пререкаться?

Гарри обиженно посмотрел на мисс Хатчинс из-под бинтов:

— Как вы грубы.

— Неужели? — Улыбка сестры милосердия впервые стала искренней, Гарри рассмешил ее. — Что ж, я тут тридцать лет вожусь с пьяными. Наверно, это не идеальное общество, где можно научиться хорошим манерам. Думаю, вы сами поедите?

— Конечно, сам.

— Попробуйте.

Гарри попробовал. Взял ложку и запустил ее в кашу, но рука его так дрожала, что поднести ложку ко рту он не осмелился. Откинувшись на подушку, закрыл глаза.

— Я не голоден.

— Никто из вас не бывает голоден, — сухо сказала мисс Хатчинс. — Но протеин помогает унять дрожь. И таблетки должны помочь. Будете вы их принимать?

— Я… пожалуй, да.

Мисс Хатчинс подала ему таблетки в крошечном бумажном стаканчике, и Гарри проглотил их, не запивая, точно дегустатор.

— Ну вот, — сказала мисс Хатчинс. — Я пока унесу поднос, а попозже, когда вы немного отдохнете, попробуем, все же поесть.

— Хлорпромазин на меня не действует. Десятки раз пробовал.

— В самом деле?

Она взяла поднос и отпустила изголовье койки. Через несколько минут Гарри снова заснул, из раскрытого рта раздался мощный храп.

Тьюри вышел вслед за мисс Хатчинс в коридор.

— Нужно ли мне побыть с ним еще?

— О, в этом нет никакой надобности. Теперь с ним будет все в порядке. Сейчас около восьми, он может проспать всю ночь напролет.

— Надеюсь, так оно и будет, — сказал Тьюри, втайне желая, чтобы и он мог сделать то же самое: проспать всю ночь до завтрашнего полудня. К полудню многое уляжется. Гарри выйдет на свободу, а Эстер завершит первые сутки своего вдовства. Возможно, станут известны результаты вскрытия, и рассеется всякая неопределенность относительно смерти Рона. Тьюри подумал — сам этому удивившись — о том, составил ли Рон завещание, а если да, то упомянуты ли в нем он и остальные друзья. «А что я могу поделать? У меня в кармане доллар с четвертью».

— …странно получается с мистером Бримом, — продолжала говорить мисс Хатчинс. — Перед тем как нести ему еду, я посмотрела его анализ крови на содержание алкоголя. Оказалось — всего одна десятая процента. У нормального человека это даже не начало интоксикации, но ведь мистера Брима привезли сюда мертвецки пьяным. Я думаю, он из тех, кто слаб на спиртное.

— Пожалуй, да.

— Или же он был в состоянии сильного эмоционального потрясения, которое усугубляется действием алкоголя. Странно, что жена не пожелала навестить его. — Мисс Хатчинс говорила вроде бы небрежно, не сделала особого ударения на слове «жена». Но глаза ее были красноречивее слов. Взгляд ее был острым, как у гадалки, которая замечает малейшую реакцию клиента на свои слова и по ней определяет, на верном ли она пути к его тайнам. — Когда я говорила с ней по телефону, она показалась мне хладнокровной и собранной, как раз такой особой, которая может оказать помощь в экстренном случае.

«Завтра. Завтра к полудню, — твердил себе Тьюри, точно мальчик, ожидающий Рождества, — кое-что уладится, мисс Хатчинс канет в прошлое — и слава Богу».

Тогда у него не было оснований предполагать, что пройдет достаточного много времени, и мисс Хатчинс снова всплывет в его сознании со всеми ее своеобразными чертами, с ее резким голосом и могучими формами, какой он видел ее сейчас, пока она, качая бедрами, шла на пост медицинских сестер.

Тьюри пошел в противоположном направлении, к выходу. За регистрационным столом действительно сидел полицейский и беседовал с молодым человеком, подстриженным «ежиком» и одетым в полупальто.

Когда Тьюри приблизился, молодой человек обернулся, и лицо его просияло:

— О, профессор, добрый вечер!

— Добрый вечер.

— Вижу, вы не узнаете меня. Я Род Блейк. Года два назад вы читали нам курс политических наук.

— Блейк? Да, помню. — Он вспомнил нахального юнца, чье мнение о себе было гораздо выше получаемых им оценок. — Чем вы теперь занимаетесь, Блейк?

— Всем понемногу. Поставил себе целью получить работу. Причем хорошую. Я всегда считал, что не стоит начинать с азов.

— Что ж, желаю удачи.

Тьюри не терпелось уйти, но молодой человек сделал шаг влево и загородил ему дорогу. Это было ненавязчивое, хорошо отработанное движение, как если бы Блейк привык к тому, что от него постоянно хотят отделаться, и выработал свою особую тактику.

— Надеюсь, ваши домашние в добром здравии? — осведомился Блейк.

— Все здоровы, благодарю вас.

— Слава Богу. А то я подумал, раз вы пришли сюда…

— Я навещал друга, пострадавшего в аварии.

— Ничего серьезного?

Тьюри посмотрел на полицейского, у того был такой вид, будто ему все надоело: этот разговор, его служба и Блейк.

— Нет, ничего серьезного. Доброй ночи, Блейк.

— Мне было очень приятно случайно встретить вас, профессор. Они крепко пожали друг другу руки, как добрые друзья или тайные враги, и Тьюри вышел в темноту весенней ночи.

Прохладный ветерок осушил пот на его лбу, и по всему телу пробежала дрожь. «Я провалил его на экзамене. Он готов съесть меня со всеми потрохами. Интересно, зачем он ко мне пристал».

Глава 16

Когда Блейк очень хотел чего-нибудь, он стремился к намеченной цели так решительно и напролом, что тем самым уменьшал свои шансы на успех — это было характерно для него. Сейчас он хотел заполучить место в газете «Глоуб энд Мейл».

Он избрал полем своей деятельности журналистику, ибо в ней видел особый шик, романтику и возможность выдвинуться. «Вот стану я редактором…» — говорил он одной из своих девушек. А газету «Глоуб» он выбрал потому, что это было старое, солидное и платежеспособное издание, да еще редактором отдела новостей там был некто Ян Ричардс, которого Блейк уважал, насколько вообще мог уважать кого бы то ни было.

В последний месяц он заходил в кабинет Ричардса если не каждый день, то через день, предлагал идеи насчет организации газетного материала, создания спортивной колонки, изменения структуры первой страницы и так далее, пытаясь доказать, что у газеты «Глоуб» застоялась кровь и нужна свежая струя, которую может влить именно он, Блейк. Но он, как всегда, перестарался. Первоначальный интерес Ричардса перешел в неприязнь, насмешливость — в язвительность. Однако как бы явно Ричардс ни выказывал эти изменения, Блейк упорно их не замечал.

Во вторник под вечер Блейк появился в кабинете Ричардса в приподнятом настроении. Ричардс на его настроение не обратил особого внимания. Таким он видывал Блейка и раньше, обычно это означало лишь, что тот в очередной раз переоценил свои способности.

— Я бы предложил вам сесть, — сказал Ричардс, — но я занят.

— Я могу говорить и стоя, — осклабился Блейк.

— Можете говорить хоть стоя на голове, но я все равно занят.

— Вы потом пожалеете, что не выслушаете. У меня кое-что есть для вас.

— Опять?

— На этот раз дело стоящее. Вы следите за делом Гэлловея?

— Разумеется, я читаю свою газету. Ну и что? Самоубийство — не ахти какая редкость.

— А то, что ему предшествовало?

— Я уверен, что история занятная, но мы такие вещи не печатаем.

— Эту вы захотите напечатать. Не вы, так какая-нибудь другая газета. Я вам первому даю шанс. Любезно с моей стороны, не так ли?

— Благородно. — Губы Ричардса сморщились, будто он взял в рот что-то кислое. — Просто благородно.

— Так вот, все получилось совершенно случайно. Вчера вечером заглянул я в травматологическое отделение Главной больницы. Там можно узнать много интересного, всегда дежурят полицейские, чтобы опросить пострадавших в аварии и тому подобное. И я торчал там, интересуясь чужими делами, как вдруг увидел профессора Университета Ральфа Тьюри, я когда-то у него учился. Он, правда, зарезал меня на экзамене, но я решил, что не стоит ворошить прошлое. К тому же у меня возникло предчувствие — это отделение больницы такое место, где я меньше всего ожидал бы встретить мужика вроде Тьюри. Я хочу сказать, что он не имеет никакого отношения к авариям, катастрофам и тому подобному. Он хладнокровен, осторожен, наверняка ни разу в жизни не заплатил штраф даже за парковку в неположенном месте, в этом он похож на вас, а, Ричардс?

— Значит, у вас возникло предчувствие. Продолжайте.

— Оказалось, Тьюри навещал друга, который попал в аварию. Вот и все, что я узнал от него, а остальное мне рассказала дежурная сестра. Мне это ничего не стоило. Медицинские сестры всегда идут мне навстречу. Я сумел подойти к ней, и она раскрылась, как цветок. Тьюри навещал друга по имени Гарри Брим, который в пьяном виде врезался в трамвай. Брим нес в бреду всякую околесицу и назвал кое-какие имена. В том числе упомянул Рона Гэлловея. Как только я это услышал, для меня зазвонили колокола.

— Те самые, что и раньше, или другие?

Блейк отмахнулся от ядовитого замечания, как от мухи.

— И я начал проверять. Сначала покопался в архиве Ратуши, потом — в вашей картотеке на первом этаже. Когда девять лет тому назад Гэлловей женился на своей нынешней жене, Гарри Брим был лучшим его другом. И учтите, он был лучшим другом Гэлловея и тогда, когда тот женился в первый раз — на богатой наследнице Дороти Рейнольд. Напрашивается вывод: Брим и Гэлловей — давнишние друзья.

— И что же?

— Ну, Брим теперь и сам женат около трех лет, детей нет, живут в Вестоне. Его жену зовут Телма. Это о чем-нибудь говорит вам?

— Ни о чем.

— Вам надо бы походить по разным местам, Ричардс. Как это делаю я. Письмо, которое Гэлловей послал жене перед тем как покончить с собой… В общем, скажем так: у меня есть приятель в Управлении полиции.

— И он показал вам это письмо?

— Нет, но рассказал, что там написано. Ричардс бросил на собеседника суровый взгляд:

— За сколько?

— Бесплатно. За красивые глаза.

— Кажется, вы также неотразимы для полицейских, как и для медицинских сестер?

— Что ж, — улыбнулся Блейк, — можно сказать и так.

— Нахальный вы парень, Блейк. У вас полно идей, некоторые из них неплохие; полно историй, некоторые из них истинные. Но, в первую очередь, в вас полно сами знаете чего. Я не взял бы вас на работу, даже если бы мог. Хлопот не оберешься.

— Так или иначе, у меня очень ценные сведения.

— Мой совет — отнесите их в «Ньюс».

— «Ньюс» — не тот класс. К тому же я слышал, они скоро свернут дела, им придется это сделать. А я не хочу начинать путешествие на тонущем корабле. Я не умею плавать.

— Надо бы научиться.

— О'кей, черт с вами, Ричардс. Из глупого личного предубеждения вы упускаете сенсационную новость.

— Наша газета не на них держится.

— Пусть так, но вы не отказались бы от такой новости?

Ричардс поколебался, постучал карандашом по письменному столу.

— Послушайте, Блейк, если у вас стоящая история, я, возможно, куплю ее. Но не куплю вас.

— За сколько?

— Смотря какая история. Если она подлинная, конечно. И если ее можно напечатать.

— Будь я редактором отдела новостей, я бы ее напечатал.

— Мы с вами не всегда думаем одинаково. Ну, послушаем, что за история.

— Пока что еще рано. Мне надо кое-что проверить, прежде чем я смогу ее рассказать. Но она окажется подлинной, можете не беспокоиться. Мои методы, возможно, не укладываются в устав бойскаутов, но они срабатывают. — Он прислонился к краю письменного стола и сложил руки, точно заранее поздравлял себя. — Понимаете, беда вашей газеты в том, что ей не хватает провода высокого напряжения.

— Вы пережгли бы пробки.

— Подумайте. У меня есть характер, энергия, молодость, нюх на свежие новости…

— Что заставляет вас так ненавидеть самого себя?

— Приходится самому себя подхваливать. Кто еще это сделает?

— Разве у вас не было матери?

— Да бросьте вы, Ричардс. Ну как вы подбираете себе репортеров? По скромным улыбочкам и медоточивым речам? Это каждый может. А вы большой человек, сэр. Я, конечно, не стою того, чтобы работать в такой выдающейся газете, мистер Ричардс, но я готов делать что угодно: мыть полы, чистить плевательницы.

— Оставьте это, Блейк. Я же сказал, я занят.

— О'кей, но я еще вернусь. Если только не получу более заманчивое предложение в другом месте.

— Если получите, сразу соглашайтесь.

Ричардс взял со стола напечатанный на машинке листок и принялся читать его.

Блейк вытянул шею, чтобы подсмотреть.

— Заключение патологоанатома по вскрытию Гэлловея, да? Готов поклясться, я знаю, что вы из него сделаете. Возьмете красный карандаш и сократите настолько, что оно станет сухим и скучным, как биржевой бюллетень.

— Это уж мое дело.

Когда Блейк ушел, Ричардс снял очки и потер глаза. В них что-то набилось, будто он шел навстречу сильному ветру, несущему тучи пыли. Обещания Блейка вызывали у него больше раздражение, чем интерес. Если в Управлении полиции столько щелей, что даже такой парень, как Блейк, сумел выведать содержание якобы хранимого в тайне письма самоубийцы, то это само по себе, в конечном счете, история поважней той, которую раскапывает Блейк.

Снова нацепив очки, Ричардс стал читать заключение патологоанатома. По мнению Ричардса, оно было скучней биржевого бюллетеня: смерть наступила в результате утопления, в желудке и легких вода, в трахее — пенистая слизь, содержание хлоридов в крови в левой части сердца на тридцать процентов меньше, чем в правой, явный признак утопления в пресной воде.

Неожиданностью для Ричардса оказалось то, что Гэлловей предпринял попытку самоубийства ранним вечером того же дня. В желудке и других органах было обнаружено значительное количество барбитуратов. Доктор Роберт Уайтвуд, производивший вскрытие, пояснил, что следы прежних попыток самоубийств, которые он назвал «знаками колебания», довольно часто находят при вскрытии самоубийц, покончивших с собой с помощью бритвы, ножа или другого острого инструмента.

В первой части отчета ничто не привлекло внимания Ричардса: вода в легких, содержание хлоридов в сердце, пена в трахее — все это означало лишь, что Гэлловей мертв. Но выражение «знаки колебания» характеризовало его при жизни.

«Знаки колебания», — вслух прочел Ричардс и задумался: Гэлловей, как и он сам, двигался по жизни, пока однажды двигаться больше не захотел. Попытался убить себя — не получилось. Попробовал еще раз. Между двумя попытками было время колебания. В какую минуту он написал письмо жене?

И кто такая Телма? — подумал Ричардс.

Глава 17

Телма редко читала газеты. Ее фактически не интересовали другие люди, а природное женское любопытство двигалось по замкнутому кругу, точно игрушечный поезд, задерживаясь только в тех пунктах, которые имели то или иное отношение к ее непосредственным интересам.

У входной двери валялась нераскрытая утренняя газета, уже пожелтевшая на весеннем солнце. Тьюри несколько раз пытался дозвониться до Телмы, чтобы предупредить о небольшой, но помещенной на видном месте заметке в газете «Ньюс», озаглавленной «Таинственная женщина, упоминаемая в связи со смертью Гэлловея». Телма слышала, как телефон звонил, но трубку не снимала.

Собственно говоря, она была уверена, что звонил Тьюри, намереваясь повторить то, что твердил ей уже два дня — хотя бы ради соблюдения приличий, не говоря о прочем, ей не нужно появляться на похоронах Гэлловея. Телма упрямо не принимала этот совет. И лишь потому, что совет Тьюри представлял собой нечто конкретное, против чего она могла восстать, сама не зная зачем, видимо, бунт облегчал ее тоску. Вмешательство Тьюри служило антираздражителем, и все то время, которое она потратила на возражения и контрдоводы, она, не будь этого спора, занималась бы тем, что жалела и винила себя.

Похороны были назначены на три часа дня, и, хотя шел всего первый час, Телма была уже одета в приличествующий случаю старый черный шерстяной костюм, который уже стал ей немного тесноват. Она промыла глаза теплой водой, чтобы не выглядели такими распухшими, припудрила веки, а то они казались слишком уж прозрачными. Ничего не подкрашивала, свои мягкие волосы стянула на затылке в тугой узел. И выглядела самой настоящей безутешной вдовой, какой Эстер не показалась бы, даже если бы месяц тренировалась перед зеркалом. Это обстоятельство вызывало у Телмы мрачное торжество.

Но при мысли о Роне слезы снова навернулись на ее глаза, и она чуть было не разрыдалась, но тут опять зазвонил телефон и почти одновременно — звонок от входной двери.

— Черт бы вас побрал, — прошептала она. — Оставьте меня в покое!

Затем она нарочно отвернулась от телефона, продолжавшего трезвонить, вытерла глаза рукавом, точно маленькая девочка, и пошла открывать дверь.

На пороге стоял молодой человек довольно приятной наружности, подстриженный «ежиком», с пачкой брошюрок, рекламировавших аппарат для смягчения воды; он заговорил так быстро, взахлеб, что Телма половину не поняла.

— …ежедневные затраты — жалкие гроши, мэм, и из вашего крана будет течь дождевая вода.

— Не тратьте зря время. Сейчас у меня просто нет денег.

— Смягчитель позволит вам сэкономить в два раза больше на мыле и отбеливателе, на счетах за воду, на износе и повреждении одежды и более того — он сохранит вам ваш подогреватель. Если я смог бы заглянуть к вам на минутку, я показал бы вам все данные…

— Ну, я не знаю…

Молодой человек быстро воспользовался ее колебанием. Он нарочно выронил одну из брошюрок и наклонившись, чтобы поднять ее, ловко переменил позу, так что поднялся уже в портике. Маневр был таким искусным, что Телма невольно восхитилась им. В свое время она торговала косметикой, вот так же ходила по домам и знала кое-какие приемы, но этот был ей не известен.

Телма закрыла дверь за ним, ее немного позабавила мысль поиграть в молчанку и подать молодому человеку надежду, будто он что-то продаст. Ей и в голову не приходило, что он действительно своего добьется, что какой-нибудь час назад он знал об аппаратах для смягчения воды не больше, чем грудной младенец, а эти брошюрки Гидроэлектрическая компания раздавала бесплатно.

— Меня зовут Блейк, мэм. Род Блейк.

— Миссис Брим. Присядьте, если угодно.

— Спасибо. Так вот насчет аппарата — конечно, поначалу покажется, что он дороговат, но со временем он себя оправдает, поверьте мне. Возьмите хотя бы эту модель. Прошу прощенья, мэм, но нельзя ли дать чуточку побольше света?..

Телма подняла шторы, не подозревая, что Блейку свет понадобился, чтобы получше ее разглядеть. Он заметил округлившийся живот, распиравший поношенный костюм, бледность лица, опухшие от слез глаза, но жалости не почувствовал, лишь обрадовался, что предчувствие его не обмануло. Это та самая женщина. Блейк еще больше уверился в этом, когда увидел на пианино цветную фотографию. Судя по всему, свадебная фотография, а застенчивый, натянуто улыбающийся жених — тот самый человек, которого он видел в травматологическом отделении Главной больницы в понедельник вечером. Невеста — Телма, выглядевшая на десять лет моложе, чем сейчас, хотя Блейк знал, что они поженились всего три года назад. — Мой дом такой маленький, — сказала Телма. — Аппарат некуда будет поставить.

— Ах, все так говорят. Но обычно всегда находится какой-то уголок, о котором никто не подумал. Вы не возражаете, если я взгляну сам?

Телма не ответила и не отвернулась от окна. Она смотрела на улицу, ее маленькие пухлые руки стиснули одна другую, точно отчаянные любовники.

— Мэм, я спросил, не возражаете ли вы…

— Тихо!

Удивленный Блейк проследил за ее взглядом. Ничего особенного не увидел, вообще ничего достойного внимания: двое детишек гоняются друг за другом на трехколесных велосипедах, медленно ковыляет пожилая женщина, опираясь на две трости; молодая мать катит детскую коляску, мужчина красит портик, три маленьких девочки хихикают, вышагивая в материнских туфлях на высоких каблуках.

— Миссис Брим…

— Это не ваша машина припаркована в середине квартала на той стороне улицы?

— У меня нет машины. Я только начинаю работать.

— Я плохо вижу в последнее время. Эта машина — «бьюик»?

— По-моему, да.

— Модели примерно пятилетней давности?

— Наверное, около того. Но я не пони…

— В машине сидит мужчина? Ох, глаза мои никуда не годятся, если не перестану плакать, я ослепну. — Мужчина?

— Да.

«О, Бог ты мой, он наблюдает за мной. Может, сидит здесь не первый час, а все утро. Господи, что мне делать? Почему он не может оставить меня в покое?»

Блейк беспокойно переступил. То, что для него началось как забава, рассыпалось на его глазах, как набитая опилками кукла, у которой лопнули швы.

— Я думаю, пожалуй, мне лучше уйти. Раз у вас такая маленькая кухня и все прочее…

— Сейчас вам нельзя уйти.

— Но я…

— Он выходит из машины, идет сюда. Вы не можете оставить меня наедине с ним.

— Я тут ни при чем.

— Бог знает, что он подумал, когда увидел, как вы вошли в дом. Мог заподозрить, что вы и я… ну, не знаю. Но сейчас вам уходить нельзя, не объяснив ему, что вы — торговый агент. У вас, должно быть, есть какой-нибудь документ от компании, подтверждающий, что вы — ее служащий.

Блейк начал потеть.

— Я новичок в этом деле. Сегодня — мой первый день. Компания взяла меня на испытание.

— Вот это ему и скажите.

— Нет, нет. Я хочу сказать, что не работаю на какую-то определенную ком…

— Но брошюры-то у вас — компании «Хайдроэлектрик».

— Да, но…

— Ладно, скажете, что работаете на «Хайдроэлектрик». Да вы не бойтесь, — презрительно добавила она. — Гарри может быть неприятным, но он никогда никого не тронул.

— Зачем впутывать меня в ваши дела, Бог ты мой?

— Вы сами впутались. Никто вас сюда не приглашал. Гарри постучал во входную дверь, а когда Телма не откликнулась, тотчас открыл дверь своим ключом и вошел в дом.

Они встретились в прихожей.

— Привет, Гарри, — сказала Телма. — Как поживаешь?

Он уставился на нее, словно сквозь туман, моргая, как человек, привыкший носить очки, которому без них мир кажется странно переменившимся.

— Как странно ты одета.

— Разве?

— Я не помню этого костюма.

— Он был у меня, до того как мы поженились.

— Черный… Ты собираешься на похороны?

— Да. А ты?

Гарри помотал головой.

— Тьюри сказал, что при сложившихся обстоятельствах бестактно было бы появляться там тебе или мне.

— Тьюри сказал то, Тьюри сказал другое… Ладно, пусть этот Тьюри живет твою жизнь за тебя, а свою я проживу сама. Я поеду на похороны. Имею на это право. Гарри печально улыбнулся.

— У всех нас есть права, которыми мы пользуемся или не можем воспользоваться. Теоретически, я имею право войти в свой собственный дом, поцеловать свою жену и, если захочу, лечь с ней в постель…

— Это тоже Тьюри придумал?

— Нет. Я сам.

— Перестань говорить со мной в таком тоне, хватит. Если вы с Тьюри отстаиваете подобную манеру обращения, что же вы не пользуетесь ею в жизни? — Она оглянулась. — К тому же, у меня… у нас посетитель.

— Я это знаю.

— Он посторонний, никто. Торгует аппаратами для смягчения воды. Уверяет, что они дают экономию. Я что-то сомневаюсь.

— Я тоже. — Гарри по-прежнему улыбался, но улыбка его как-то странно изменилась. Она стала робкой, усталой, неестественной — кошачья улыбка на морде кокер-спаниеля. — Ты имеешь полное право принимать посетителей и покупать кухонные аппараты. Но тогда, как я только что сказал, у меня тоже есть права. А если наши права не поладят между собой, не миновать нам беды.

— Я не боюсь твоих угроз.

— Ты дрожишь.

— Да, ты заставляешь меня нервничать, но это все равно что проходить мимо мальчишки, приготовившего кучу снежков — я боюсь, что в меня попадут снежком, оттого и нервничаю. Но даже если это случится — ничего страшного. Это ведь только снег. Так что давай. Швыряй свой снежок.

— Весна на дворе. Снега нет. Мальчишкам впору переходить на булыжники.

— Да прекрати ты эти речи. Делай то, зачем пришел, и покончим с этим!

— И сделаю. Но я подумал, что сначала лучше объясниться. Я взывал к тебе и так и этак, чтобы спасти нас обоих. Умолял тебя о милости, о сострадании. Но какие бы слова при этом ни произносились, все равно я просил. А теперь я тебе велю.

Телма молча и хмуро посмотрела на него.

— Вещи мои в машине, Телма. Я их с понедельника так и не распаковывал.

— Почему?

— Потому что я возвращаюсь, — спокойно сказал Гарри. — Возвращаюсь в свой дом, к своей жене.

— Перестань разыгрывать из себя дурака.

— Нет, я не дурак. И не мальчик. И у меня в кармане есть кое-что получше снежка или булыжника.

— Что же?

— Пистолет.

— Ты, видно, с ума… Гарри! Гарри, послушай меня…

Телма протянула руку, чтобы задержать мужа, но он прошмыгнул мимо нее и вошел в гостиную. В левом наружном кармане его пиджака она увидела отчетливые контуры пистолета.

Блейк стоял в дальнем углу гостиной, сжав в руках брошюрки, словно они служили ему пропуском в окружающий мир. По его вискам и за ушами катились крупные капли пота, оставляя за собой влажные следы, как это делают улитки.

— Здравствуйте, — весело сказал Гарри. — Кажется, меня и мою жену заинтересовало ваше предложение. Скажите, а мягкая вода помогает при бритье?

— Я не знаю.

— Ну, вы же достаточно взрослый, чтобы бриться, не так ли? Сколько вам лет?

— Двадцать один.

— Совсем мальчик. Вы бросаетесь снежками?

— Я…

— Неважно. Вы должны простить меня и мою жену за то, что мы вовлекаем вас в наш спор по поводу некоторых маленьких разногласий. Моя жена в последнее время неважно себя чувствует. Через несколько месяцев мы ждем ребенка, «первенца. Скажите, ведь у нас здорово прибавится стирки, не правда ли? И я думаю, аппарат для смягчения воды будет полезным приобретением. Как, Телма?

— Гарри, не надо. Перестань, — глухо сказала она.

— Иди, прими таблетку, Телма. Ты нездорова. — Гарри снова повернулся к молодому человеку, который исподтишка сделал шаг к двери. — Ваше лицо как будто мне знакомо. Мы встречались?

— Нет, — сказал Блейк и подумал: «А это правда. Не мог он меня видеть, так как лежал с закрытыми глазами, когда я говорил с сестрой. Та сказала, что он вырубился, как свет…»

— Ваше имя?

— Род Блейк.

— Странно. Готов поклясться, что мы где-то виделись. В больнице — вы были недавно в больнице?

— Нет.

— Ладно, неважно. Расскажите побольше о вашем аппарате.

— У нас несколько моделей.

— Продолжайте, расскажите о них. Вам слово.

— Ну… ну, я только что сказал вашей жене, что я первый день на этой работе.

— Так что же?

— И пока что очень мало знаю. — Пот катился с него градом, но он начал дрожать, словно дом насквозь продувало холодным ветром. — Мне… мне пришла в голову хорошая мысль.

— Выкладывайте.

— Я мог бы оставить вам эти брошюрки, вы бы сами внимательно изучили все данные и так далее. А когда вы решите…

— Я уже решил. Мы возьмем аппарат.

— Какой модели?

— Любой.

— Но…

— Любой модели, — снисходительно бросил Гарри. — Нам нужно много мягкой воды для пеленок нашего малыша. Возможно, мне придется стирать и самому, так что я забочусь и о себе. Вы женаты?

— Н-нет, сэр.

— Ну что ж, на это у вас хватит времени. Мне было порядочно за тридцать, когда я женился, так долго искал подходящую девушку. И нашел-таки, нашел. И не намерен ее терять.

— Я, пожалуй, пойду.

— Вы спешите?

— Я… дело в том, что я должен связаться со специалистом, он придет и измерит… измерит все, что надо.

— Ну, я вижу, вы основательны, как бобр. Кстати, видели когда-нибудь бобровую запруду?

— Нет сэр.

— Это весьма интересно. Вам надо как-нибудь выбраться и посмотреть на такое сооружение.

— Да, сэр, обязательно.

— Изобретательный народ эти бобры.

— Безусловно. — Блейк начал продвигаться к двери, тяжело дыша, будто только что в одиночку, без всяких бобров, построил запруду. — Я передам ваш заказ тотчас же и позабочусь об установке аппарата.

— О, нам не к спеху. — Гарри ласково улыбнулся жене. — Во всяком случае мы не можем торопить мать-природу.

— Гарри. Послушай меня.

— Дорогая, не надо понапрасну беспокоиться и тревожиться по поводу совершенно естественного процесса.

— Постойте. — Увидев идущего к двери Блейка, Телма стала на пороге так, что он не мог пройти, не оттолкнув ее. — Нам не нужен ваш аппарат. Мой муж просто потешается над вами и надо мной. Возможно, он пил сегодня.

— Не пил, — возразил Гарри. — Я думал.

— Пил, — тихо продолжала Телма, обращаясь к Блейку, словно делилась с ним каким-то секретом. — И у него в кармане пистолет.

— Я это знаю, знаю, но какого черта вы хотите от меня? Я хочу выйти отсюда.

— Вы не можете оставить меня с ним наедине.

— Вы раньше говорили, что не боитесь:

— Я тогда не знала про пистолет.

— Господи Иисусе! — пролепетал Блейк и почувствовал, что колени у него подгибаются, точно у больного теленка. «Дай мне, Господи, выбраться отсюда целым и невредимым и я буду целый год ходить в церковь каждое воскресенье».

— Я думал, — продолжал Гарри, как будто не слышал их разговора или посчитал его пустяшным и не заслуживающим внимания. — Да, дорогая, вот, что я делал, думал, много думал, руководствуясь самым обыкновенным здравым смыслом. И пришел к выводу, что ты не в состоянии принимать решения за семью, тем более теперь, когда нас вот-вот станет трое. Ты слишком эмоциональна, чтобы тебе можно было предоставить свободу выбора. Вести семью твердой рукой — моя обязанность, и я ее выполню. Пора тебе понять, что глава семьи — я. И я буду определять наше будущее. Слышишь, Телма?

— Да, слышу, — ответила та.

— Рад, что ты образумилась. Не хочу тебя обижать, но ты всегда была немного неуравновешенной.

— Неужели? — хмуро спросила Телма.

— Вот и настала для меня пора взять все на себя, принимать все решения. И первое мое решение касается аппарата для смягчения воды. Я хочу иметь этот аппарат и куплю его. Ясно?

— Да.

— Видишь, какая легкая жизнь будет у тебя теперь? Соглашайся — и все дела.

— Да.

— В самом деле, ты избавишься от забот, тебе станет легче, если я возьму всю ответственность на себя. Слишком тяжкое бремя для женщины — возглавлять семью, принимать все решения. Это кому угодно нелегко. — Он провел тыльной стороной ладони по лбу. — Тяжкое бремя. Я… я по-настоящему устал. Спал мало. Весь день работал, всю ночь напролет думал, думал…

— Приляг здесь, Гарри, и отдохни. — Телма прошла через комнату и начала поправлять подушки на одном из диванов. — Ложись, Гарри.

Повторять не понадобилось. Гарри в изнеможении опустился в подушки.

— Ложись и ты со мной.

— Сейчас не могу. Мне надо в город.

— На похороны? Тебе же не…

— Нет, конечно. Раз ты не хочешь, на похороны не пойду. Здесь приказываешь ты, Гарри.

— Тогда куда же ты?

— По магазинам. Ты вернулся домой, и я должна запастись продуктами. Что ты хочешь на обед?

— Не знаю, — сказал он, закрывая глаза, — я так устал.

— Поджарить цыпленка?

— Не знаю. Поцелуй меня, Телма.

Она бегло коснулась губами его лба. Губы ее были горячие и сухие, как что-то завяленное на солнце или на слабом огне в духовке.

— Отдохни, Гарри. Это так тяжело все время думать и всем распоряжаться, что у тебя поднялась температура.

Гарри с трудом открыл глаза, словно уколотый осколком иронии, прозвучавшей в ее голосе.

— Тебе на это наплевать. Тебе наплевать на все на свете.

— Нет, я о тебе беспокоюсь.

— Нисколько… Послушай, Телма. Я глава семьи. И хочу на обед жареного цыпленка. Слышишь?

— Да.

— Отныне и впредь все решения принимаю я. Понятно?

— Конечно.

Безутешно вздохнув, Гарри отвернулся и зарылся лицом в подушки.

Телма стояла, сжав губы, и смотрела на него холодным взглядом.

— Мне нужны ключи от машины, чтобы поехать по магазинам. Они у тебя в кармане?

Гарри не ответил. Несколько минут она стояла истуканом, пока он не захрапел. Тогда она склонилась над ним и точными осторожными движениями вынула из одного кармана ключи, из другого — пистолет и положила то и другое в свою сумочку. Блейк наблюдал за ней с таким страхом, точно она обезвреживала неразорвавшуюся бомбу.

Когда Телма обернулась и увидела Блейка, это вызвало у нее удивление и раздражение.

— Я думала, вы ушли.

— Нет.

— Теперь вы можете свободно уйти. — Телма вышла в прихожую, закрыла за собой дверь и начала надевать шляпку, опустив на лицо черную вуаль и подправляя выбившиеся прядки волос. В стойке вешалки было встроенное зеркало, но она в него даже не глянула.

— Вы можете свободно уйти, — повторила она. — Вам так хотелось уйти несколько минут назад.

— Разумеется. А чего вы от меня ждали? Что я буду возиться с сумасшедшим?

— Он не сумасшедший, у него душевная депрессия.

— По-моему, не велика разница. Вам надо было самой с ним управиться, миссис Брим. — Блейку вроде бы не хотелось уходить, как будто он осуждал свое поведение и хотел повиниться, но не знал, как.

— Что вы собираетесь делать с пистолетом?

— Не имею представления. А что надо с ним делать?

— Прежде всего, разрядить. Разрешите взглянуть.

Телма открыла сумочку. В пистолетах она ничего не понимала, но ей показалось, что он должен быть потяжелей, поосновательней.

— Он не настоящий, — сказал Блейк высоким звенящим голосом.

— Простите?

— Эта игрушка, пистонный пугач. — Лицо его покраснело от стыда и злости. — Детская игрушка. А я поддался на эту удочку. Я был… — «Я показал себя трусом. Испугался пугача и маленького человечка намного старше меня. Трусишка зайка серенький».

— Ну, слава Богу, — сказала Телма. Конечно, я могла бы и догадаться. Гарри не такой человек, который может причинить другому вред, даже если захочет. Никто не может уйти от себя самого, как бы ни старался.

— Неужели?

— Бедный Гарри. Детский пугач. Что ж, я думаю, когда-нибудь мы с ним вспомним об этом и посмеемся. Я хочу сказать, что перепугалась насмерть, а вы — я думала, вы упадете в обморок, вы прямо-таки остолбенели.

— Нисколько я не испугался, — заявил Блейк и, бросив на Телму полный ненависти взгляд, повернулся, открыл дверь и сбежал по ступенькам, он удирал от самого себя, преследуемый собственной тенью.

Телма крикнула ему вслед, чтобы он не беспокоился насчет кухонного аппарата, и тут снова зазвонил телефон. На этот раз она быстро сняла трубку, так как не хотела, чтобы Гарри проснулся.

— Алло?

— Телма, это Ральф. Я не один час пробовал дозвониться до вас.

— Я выходила. — «Даже не надо лгать, — подумала она, — я действительно вышла. Вышла из терпения». — Что-нибудь случилось?

— Возможно. Утром ко мне на работу зашел Гарри. В таком ужасном виде, будто неделю кутил напропалую. Хотя я-то знаю, что это не так, он каждый день ездил на работу. Гарри меня беспокоит.

— Почему?

— Он говорил… ну, как-то не по-серьезному. О вас, о том, что вернется домой и будет держать вожжи твердой рукой и дальше в том же духе.

— И что же?

— Я подумал, надо вас предупредить. Он чертовски славный парень, Телма, и наш долг — уберечь его от неприятностей.

— Не наш, — сухо поправила Телма, — а ваш.

— Что вы хотите этим сказать?

— Он здесь. Спит. После того как закатил шикарную сцену при совершенно постороннем человеке. Для меня это последняя соломинка. Если его надо оберегать от неприятностей, то придется это делать вам, Биллу Уинслоу или Джо Хепберну. Вы его друзья. А я — нет.

— Что же вы собираетесь делать?

— Сейчас я еду на похороны Рона, и не стоит вам заводить песню о том, что я в плохой форме и тому подобное, это не поможет. Все равно поеду. А когда вернусь, хочу, чтобы Гарри в этом доме не было. Если я его застану, позвоню в полицию, и его арестуют за то, что он угрожал мне пистолетом.

— Пистолетом?!

— О, всего-навсего детским пугачом, как потом выяснилось.

Но угрожал по-настоящему, у меня есть свидетель. Гарри могут арестовать.

— Не станете же вы…

— Не стану? Послушайте, я сыта по горло. Сыта, больна и страшно устала. Подобные сцены просто убивают меня. А мне надо думать о своем здоровье и о здоровье ребенка. Мне надо расслабиться, мне нужны мир и покой. А разве может быть покой, когда Гарри бродит вокруг меня, точно маньяк? Я сделаю все, чтобы отделаться от него. Так я и поступлю, если вы ничего не предпримете.

— Я постараюсь.

— Его не будет здесь, когда я вернусь?

— Не будет.

— Обещаете?

— Да.

— Наверно, я должна заранее поблагодарить вас, только… скажем так: все, что вы делаете, вы делаете для Гарри, а не для меня. Я никого не прошу об одолжении.

— Я это понимаю. Все та же Телма-я-управлюсь-одна.

— Я не совсем одна.

И она повесила трубку.

В гостиной Гарри спал, зарывшись в подушки, ему снились победы и поражения, его негромкий храп время от времени прерывался вздохом.

«Какие у него длинные ресницы», — подумала Телма. Потом тихонько сказала:

— Прощай Гарри.

Глава 18

Гарри проспал похороны, отчасти из нежелания присутствовать на них, отчасти из-за того, что страшно устал. Когда приехали Тьюри и Билл Уинслоу, он уже проснулся и сидел на диване, хотя еще зевал.

— Как вы сюда попали, ребята?

— Телма оставила дверь незапертой, — ответил Тьюри.

— Нет, я хотел спросить, что вас привело…

— Сейчас надо действовать, поговорим потом. Поехали, Гарри.

— Куда?

— Ко мне.

— Не хочу я к тебе. Я остаюсь здесь. Жду Телму.

— Телма не вернется, пока ты здесь.

— Но она должна вернуться. Обещала приготовить на обед жареного цыпленка. Я ей велел.

— Великолепно, великолепно, — сказал Уинслоу. После похорон он успел пропустить три мартини, которые пробудили в нем печаль, но в душе его сохранился и кусочек злости, словно застрявшая в горле оливковая косточка. — Ты ей велел. Прекрасно. С помощью пугача. Еще лучше. Но что заставляет тебя откалывать такие номера?

— Я только пытался доказать…

— От того, что ты пытался доказать, до того, что ты доказал на самом деле — расстояние в несколько световых лет. Ты угрожаешь женщине, и она пугается. Но когда испуг проходит, что остается? Месть.

— Телма не такая.

— Именно такая. Когда же до тебя дойдет, несмотря на твою толстую кожу, что она желает тебе провалиться сквозь землю или еще куда-нибудь? После всех твоих шутовских выходок я не осуждаю ее. Вставай и быстренько поехали. Мне надо выпить.

— Вот это здорово, — жалобно сказал Гарри. — И что это каждый так за меня переживает?

— Кто переживает?

— Ты.

— Я? Черта с два.

— Тихо, замолчите оба, — сказал Тьюри. — Пошли, Гарри. Билл с машиной, он отвезет нас ко мне домой.

— А где моя машина?

— Телма сказала, что оставит ее возле нашего дома. Нэнси ждет нас, поехали.

— Не хочу я никуда ехать. Я не ребенок. Нечего мной распоряжаться.

— Еще какой ребенок, и мы будем тобой распоряжаться.

— Я-то думал, вы мои друзья.

— Если бы мы не были твоими друзьями, то сидели бы сейчас дома и преспокойно обедали. Ну, вставай.

— Ладно, поехали.

Гарри встал и пошел к двери, бормоча что-то себе под нос. Перед тем как спуститься по ступеням с веранды, остановился и оглянулся на дверь, словно вопреки рассудку надеялся, что на пороге появится Телма и попросит его не уезжать.

Миссис Мэлверсон поливала нарциссы на клумбе перед домом. Увидев Гарри, весело помахала ему шлангом.

— Здравствуйте, мистер Брим.

— Здравствуйте, миссис Мэлверсон.

— Прекрасная погода для нарциссов, не правда ли?

— Да, конечно. — Гарри немного отстал от друзей, которые направились к припаркованной у тротуара машине. — Миссис Мэлверсон, я… в общем, какое-то время меня не будет. Дела, знаете ли. Может, вы будете так добры навещать иногда Телму и подбадривать ее? Последнее время она не очень хорошо себя чувствует.

— Знаю. Я сама ей это сказала в прошлое воскресенье. Девочка, — сказала я ей, — похоже, вы не спали всю ночь, да еще плакали. Да, точно, это было в воскресенье. Я, помнится, пригласила ее в церковь послушать, как пастор будет читать по цветам. Она так нервничала, что уронила бутылку молока. И всю неделю меня избегала. Это меня-то, а ведь я ей друг. Правда, чего еще ожидать от женщины в определенный период.

— В определенный период?

— Да будет вам, мистер Брим. Конечно, вы догадались, что в вашу жизнь войдет кто-то третий?

— Третий? Да, это самое верное слово.

Гарри повернулся так резко, что чуть не потерял равновесие, и пошел к ожидавшей его машине.

Миссис Мэлверсон уставилась ему в спину, открыв рот от удивления. «Что бы это значило? Может, не стоило мне выкладывать суть дела без обиняков? Но, Боже мой, нынче ведь иные времена. Люди не стесняются говорить о будущем ребенке, наоборот: кричат об этом во всеуслышание чуть ли не с крыш домов, как только удостоверятся, что так оно и есть. Если только не…»

— Ну, это уж просто смешно, — вслух сказала она, яростно дернув шланг. — Я в жизни не видела более верной жены, чем Телма Брим. Дом держит в идеальном порядке, матрац проветривает два раза в месяц по четвергам. И ни разу они не сказали друг другу худого слова. Она без конца поминает своего Гарри: Гарри то да Гарри это, будто он божок какой, а не обыкновенный маленький человечек, который продает таблетки, и те не Бог весть что. А каждое утро, когда он уезжает на работу, она топает к машине и целует его на прощание. Если есть в ком-нибудь из нас женственность, так это в ней.

«Если только не…»

— Нет, это уж совсем смешно, — повторила миссис Мэлверсон слабым голосом. — Мне должно быть стыдно за такие мысли.

Когда они подъехали к четырехэтажному дому Тьюри в предместье Вудлон, Нэнси вышла на порог встретить их. Выглядела она усталой и заплаканной, но бодро сказала:

— Привет, Гарри! Ральф, а где Билли? Разве он не зайдет выпить рюмку?

— Сегодня нет, — ответил Тьюри. — Жена его простужена, он хочет поехать домой и тоже схватить простуду, чтобы у него был повод поплакаться.

— Нашел время шутки шутить.

— А я серьезно.

— Как отговорка — недурно. Гарри, где ваш чемодан?

— В машине. Где бы она ни была.

— Телма оставила ее на подъездной дорожке. Вот ключи. Идите за чемоданом.

— Я не могу остаться у вас. Итак уже достаточно…

— Ерунда, вы прекрасно устроитесь на веранде с солнечной стороны. Сейчас как раз такое время года, когда ею можно пользоваться. Не замерзнете и не задохнетесь. Ну, как вам нравится мое предложение?

— Что ж…

— Конечно, вы останетесь. Как в добрые старые времена, когда вы еще не были женаты…

Бестактность Нэнси иногда бывала такой же ошеломляющей, как и ее гостеприимство, и Гарри молча стоял в смущении от одного и другого, глядя на ковер, затоптанный детьми и местами прохудившийся до набивки.

Нэнси мягко коснулась его рукава.

— Я нет-нет да и скажу что-нибудь не то, — сказала она извиняющимся тоном. — Проходите. Обед для вас готов. А за чемоданом Ральф сходит попозже.

Детей она уже накормила и отослала наверх поиграть во что хотят, и двое мужчин остались одни за старомодным круглым дубовым столом в кухне. Оба были озабочены и сильно проголодались, так что во время еды слышались только звуки, доносившиеся сверху: громкие или приглушенные голоса, быстрый топот ног, визг, хихиканье, сдавленные крики, а то и вопли.

В забавах детей было что-то лихорадочное, будто они узнали, что случилось нечто странное, таинственное и пугающее, и пытались заглушить эту новость истерическим весельем. «Дядя Рон умер, — спокойно сказала им Нэнси. — Если у вас есть вопросы, я отвечу на них, как могу». Это было все равно, что спросить учеников начальной школы, есть ли у них вопросы об устройстве водородной бомбы. Вслух не было задано никаких вопросов.

Смерть. Священное и в то же время зловещее слово, начало и конец, небо и ад, золотые кущи и огонь преисподней, ангелы и демоны, райское блаженство и кипящая сера. «Если у вас есть вопросы…»

Шум на третьем этаже становился все громче и беспорядочней. Его пронзил острый, как скальпель, голос Нэнси:

— Да что это вы тут затеяли? Эвис! Сандра! Вы слышите меня?

Внезапная полная тишина, будто всех четырех одновременно усыпили.

— Я жду ответа. Что вы тут делаете?

Звонкий девчоночий голос вызывающе произнес:

— Ничего.

— По шуму не похоже, что ничего.

— Все равно ничего.

— Хорошо, тогда, пожалуйста, делайте это потише.

Шепот. Прерывистое дыхание. Робкое хихиканье. И наконец девочки негромко запели:

Дядю Рона похоронили,

В воскресном костюме лежит он в могиле.

Дядю Рона похоронили…

Слова песни донеслись до кухни, Гарри вздрогнул и побледнел.

— А я проспал.

— Что ты проспал?

— Похороны Рона.

— Неважно. Кстати, варварский обычай.

— Телма была?

— Да.

— Не произошло никакой неприятной сцены? Я хочу сказать — у нее с Эстер.

— Настоящие леди, — немного насмешливо сказал Тьюри, — не устраивают сцен на похоронах.

— Я просто поинтересовался.

— Слишком многим ты интересуешься.

— Это верно.

— Пора бы покончить с этим.

— Я знаю.

— Подумай о чем-нибудь хорошем. Ты молод, здоров, знаешь свое дело, у тебя есть будущее.

— Я его не вижу.

— А как ты его увидишь, если закрываешь глаза, а перед тобой маячит Телма? Погляди вокруг. Небо не обрушилось. Город остался на месте. Кровь по-прежнему бежит в твоих жилах. На, выпей портвейна. Один из моих дядюшек прислал мне дюжину бутылок. Ему пришлось выбирать между винным погребом и собственной язвой.

Гарри подозрительно глянул на бокал портвейна и с серьезным видом покачал головой.

— Нет, спасибо. Я не пил всю неделю.

— Почему?

— Боялся, что выпивка помешает мне думать.

— Что-то должно было тебе помешать. — Тьюри пригубил свой бокал и состроил кислую мину. — Ничего удивительного, что старик нажил язву. Забористое зелье. Попробуй.

Гарри попробовал.

— Не такое уж плохое вино.

В кухню зашла Нэнси и попросила мужа подняться наверх, чтобы утихомирить дочерей.

Тьюри продолжал невозмутимо сидеть — как видно эту просьбу он слышал не раз.

— И что, по-твоему, я должен сделать?

— Ну, не знаю. Хоть что-нибудь.

— Говори ясней.

— Не могу. Я знаю только, что если я одна буду сторожить девочек они начнут считать меня великаном-людоедом. И у них разовьются комплексы.

— Ты хотела сказать — великаншей-людоедкой. А комплексы у них возникнут так или иначе.

— Главная заводила — Сандра. Мне хочется так ее отшлепать, чтобы она света Божьего невзвидела.

— Так поди и отшлепай.

— Ты совсем мне не помогаешь!

Тьюри встал, поцеловал жену в левую щеку и нежно подтолкнул к двери.

Вино, кухонное тепло и эта маленькая семейная сцена способствовали тому, чтобы щеки Гарри порозовели. Он крутил в пальцах пустой бокал, держа его за ножку, в глазах у него появился влажный блеск.

— Я не могу остаться здесь, Ральф. Хотел бы. Но как увижу тебя с Нэнси… и девочек… кажется, мне этого не вынести. Ты меня понимаешь.

— Решай сам, — серьезно сказал Тьюри. — Я хотел только помочь тебе.

— Никто не может мне помочь. Я должен пройти через это один.

То же самое намерение высказывала и Телма, и теперь Тьюри думал, насколько глубоко каждый из них убежден в своей правоте и как далеко они уйдут поодиночке. Вместе, как дружная супружеская пара, поддерживая друг друга, они выстояли бы, как стебли пшеницы на ветру посреди поля.

— В понедельник ты говорил о том, — продолжал Гарри, — что мне надо попросить перевод и уехать из этого города, и вот теперь твои слова начинают обретать для меня смысл.

— Очень хорошо.

— Уверен, мне дадут перевод. Я хороший торговый агент, и упрекнуть им меня не в чем, кроме, разве что, моей выходки в понедельник. Может, если я уеду, со временем Телма почувствует, что ей меня не хватает, а?

— Может быть.

— Возможно, она и переменит свое решение. Я смогу высылать ей деньги, на нее и на ребенка, разве не так? Что этому помешает?

— Ничто.

— Она и сама всегда хотела уехать отсюда.

«Но не с тобой», — подумал Тьюри, наполняя бокал Гарри.

— Понимаю.

— Знаешь что, Ральф? Впервые за эти дни я начинаю думать, что все снова обретает свой смысл. Ты согласен со мной, Ральф? Дела могут выправиться?

— Разумеется.

— Пожалуй, я на какое-то время потерял рассудок, пока не спал по ночам, а все думал, думал, пытался вообразить, что теперь будет, почти не ел и ни с кем не виделся. А вот сегодня я чувствую себя совсем другим. Я почти обрел надежду, понимаешь? — Он замолчал, выпил вина и утер губы тыльной стороной ладони. — Впрочем, почему я сказал «почти»? Я не то хотел сказать. Я имел в виду — «действительно». На самом деле обрел надежду. Ты был прав, Ральф. У меня есть будущее. И это не фантазия.

— Ну, конечно. — Тьюри увидел сияющую улыбку Гарри, уверенный взгляд его ясных глаз, и беспокойство когтистыми лапами вцепилось в его душу. Гарри снова взбирается до небес, рыская по сторонам, точно обезумевшая птица или ракета, уклоняющаяся от метеоритов. — Послушай, Гарри. Не залетай слишком высоко.

— Странно слышать это от тебя. Каких-нибудь две-три минуты назад ты старался подбодрить меня, а теперь, едва я чуть приободрился, что ты делаешь? Пытаешься проколоть мне шину? Нет, старина, не выйдет, я прекрасно себя чувствую…

— Гарри, я думаю, что, прежде чем ты уедешь из города, тебе нужно нанять адвоката.

От удивления у Гарри отвисла челюсть.

— Адвоката? Для чего?

— Не для себя, для Телмы.

— Значит, она может подать на развод? Ты это хотел сказать?

— Нет, нет, — нетерпеливо сказал Тьюри. — Ей понадобится, чтобы кто-то защищал ее интересы, только и всего.

— Зачем? Я сам позабочусь о ее интересах. Буду высылать ей все, что сэкономлю, до последнего цента.

— Я это знаю. Но вдруг что-нибудь случится с тобой — скажем, заболеешь или пострадаешь в аварии и не сможешь работать — что тогда? Тогда Телма останется одна с ребенком без всякой поддержки.

— Не понимаю, чем ей поможет адвокат.

— У тебя мозги направлены не в ту сторону, Гарри. Отец ребенка — Рон, он сам это признал, стало быть, он всем своим состоянием отвечает за воспитание ребенка.

— Телма никогда не возьмет ни цента у Эстер. Для этого она слишком горда.

— К чертям гордость! В сложившемся положении личности ни при чем. Телма может быть гордой, Эстер — неуступчивой, ты можешь пузыриться, как взбитые сливки, но факт остается фактом: ребенок имеет законное право на поддержку. Вот тут-то и нужен адвокат. Он будет действовать в интересах ребенка. И в своих тоже. Как я понимаю, в подобных случаях, когда речь идет о значительных суммах денег, они трудятся за проценты.

— А ты не мог бы уточнить, что такое, по твоему, «значительная сумма»?

— Точных цифр я не знаю. Я хотел сказать только, что Телме понадобится адвокат.

— Но тогда будет судебный процесс? И все попадет в газеты?

— Процесс будет, если адвокаты Эстер посоветуют ей отрицать права ребенка, но не думаю, что они так поступят. А если и дадут такой совет, Эстер, как я думаю, ему не последует. Сейчас Эстер чертовски зла на Телму, но по натуре она не мстительная женщина. К тому времени, как родится ребенок, Эстер поостынет.

— Так или иначе, дело дойдет до того, чтобы просить у Эстер денег. Нет, я на это не пойду. К чертям собачьим. Я в состоянии поддержать Телму и ребенка, и попрошайничать ей ни к чему.

— Да образумься ты, Гарри. Зачем лишать ребенка его законных прав? Я знаю, ты всей душой готов им помочь, но ребенок будет расти, ему понадобится то и другое — жилье, одежда, образование. Спроси у меня. Я это испытал. За четырнадцать лет я разорился и, вне всякого сомнения, пробуду в этом состоянии еще лет четырнадцать. Дети дорого обходятся. Не вечно они лежат в колыбельке, питаются молоком и носят ползунки. Им нужны куклы, обувь, новые костюмчики, велосипеды, бейсбольные перчатки, уроки музыки, приходится оплачивать счета от врача, от дантиста…

— Ладно, — равнодушно согласился Гарри. — Не продолжай. По-твоему, я не могу все это обеспечить?

— Я говорю не об этом, а о том, что тебе не надо будет обеспечивать Телму и ребенка. Они имеют право на то, чтобы жить с удобствами, и этому ничто не препятствует, не считая гордости Телмы и твоей собственной, если это можно назвать гордостью.

— Мне не нужна милостыня.

— Тебе лучше держаться в стороне, Гарри. Потому что ты и так в стороне. Пойми это хорошенько. — Тьюри помедлил и прижал кончики пальцев к вискам, словно помогая своим мыслям воплотиться в нужных словах. — Фактически твое дело, сторона, — повторил он. — Последнюю неделю, Гарри, ты сам видел сны наяву, вот что я тебе скажу. Ты, наверно, наполовину убедил себя в том, что между Роном и Телмой ничего не было, и что ребенок твой собственный. Не продолжай в том же духе, это опасно.

— Но предположим…

— Тут нечего предполагать. Отец ребенка — Рон. Примирись с этим фактом и отсюда танцуй. Если ты хочешь продираться сквозь груды разочарований, то никуда не придешь. Почему бы тебе не встретить правду лицом к лицу?

— Да, пожалуй, придется. — Рысканье по сторонам для Гарри закончилось. Обезумевшая птица выбилась из сил, ракета врезалась в метеорит и теперь падала в черную глубину космоса. — Я не мог дать ей ребенка, которого она так хотела. Я старался. Видит Бог, как я старался. Целый год ходил к врачу, ничего ей не говоря. Прикрывался тем, будто не хочу ребенка, так как боюсь за ее здоровье — рожать первый раз в ее возрасте!

— Почему ты не сказал ей правду, Гарри?

— Сначала я не был в этом уверен. А потом, когда сомнений не осталось, боялся сказать об этом. Пока принимал процедуры и таблетки, все еще надеялся, что дела изменятся к лучшему. Они действительно изменились, — мрачно добавил он. — Но таким способом, который никогда не мог и в голову мне прийти. Мой лучший друг — и моя жена.

— Такое не раз случалось и в былые времена.

— Да, но почему они вовремя не остановились, не подумали об Эстер и обо мне?

— Бывают такие минуты, — сказал Тьюри, — когда люди не останавливаются, чтобы подумать о чем бы то ни было.

Глава 19

Что касается газет, то после публикации некролога случай с Гэлловеем был предан забвению, но над городом, точно бесхвостые бумажные змеи, вились всевозможные слухи. Один из них запутался в телефонных проводах и отозвался звонком в доме Эстер: неизвестный обвинил ее в убийстве и потребовал за молчание пять тысяч долларов.

После этого эпизода Эстер не подходила к телефону и не принимала никого, кроме адвокатов, которые занимались официальным утверждением завещания Рона. Это было необыкновенно простенькое завещание для такого богатого человека. Никаких ценных бумаг не было завещано детям в целях обеспечения их будущего, за исключением мелких посмертных даров все было оставлено Эстер, как будто Рон больше доверял ее рассудительности и здравому смыслу, нежели своим аналогичным качествам. Адвокаты приносили бумаги, Эстер их подписывала, они уходили, потом снова приходили с новыми бумагами. Какое-то время эти посещения оставались единственной связью Эстер с внешним миром.

Она сидела взаперти, бродила по комнатам огромного дома, искала, чем бы заняться, поправляла и без того висевшие прямо картины, протирала пепельницы, которыми никто не пользовался, передвигала стулья, даже если они были переставлены всего несколько часов назад, читала вслух мальчикам каким-то новым тихим и отрешенным голосом, который почему-то успокаивающе действовал на них. Приступы невыразимой печали и гнева, характерные для Эстер в начале ее вдовства, со временем начали стихать, оставив после себя своего рода примирение с судьбой и мысли о будущем. Эстер стала понимать, что она не единственная жертва катастрофы, что Телма, в конечном счете, страдает больше, чем кто-либо другой. В ней росло желание позвонить Телме, отчасти из жалости, отчасти из любопытства, но она побаивалась сделать это сразу, ибо не знала, как Телма поймет такой ее поступок.

В качестве промежуточного шага Эстер попробовала связаться с Гарри через его контору. Ей сообщили, что неделю назад Гарри покинул Канаду, и его местопребывание пока что неизвестно, так как главная контора фирмы, ведающая переводами в Соединенные Штаты, находится в Детройте.

На следующий день после обеда она получила скверно напечатанное на машинке письмо от Гарри с почтовым штемпелем Канзас-Сити, штат Миссури.

«Дорогая Эстер! Я собирался попрощаться с вами, но мне сказали, что вы больны. Надеюсь, теперь вам лучше, и вы стойко держитесь под тяжестью свалившегося на вас несчастья. Как вы, очевидно, уже знаете, мы с Телмой решили разъехаться, я подал просьбу о переводе, и вот очутился здесь. В этом городе все, как у нас, даже климат, хотя здесь вроде бы потеплее, потому что нет озера.

Я чувствую себя так же, как в детстве, когда впервые был оторван от дома и помещен в пансионат, внутри у меня какая-то студенистая масса, которая постоянно дрожит от тоски по дому. Хуже всего ночью. Весь день я занят. Приходится трудиться. Город большой, а я должен знать его не хуже, чем Торонто, если хочу быть полезным Компании. Они дали мне служебную машину; кстати, все ко мне хорошо относятся, и в смысле работы жаловаться не на что. Если бы мне еще избавиться от болезненного ощущения пустоты внутри!

Я перечел первую страницу этого письма и понял, что для человека, которому не на что жаловаться, я слишком много хнычу! Простите меня, Эстер. Вам хватает своих горестей, а я, как паршивый пес, лезу с моими.

Телме я послал три заказных письма, но она не ответила. Я знаю, ни одна из вас не свернет с пути, чтобы навестить другую, но, если вы услышите что-нибудь о ней от Ральфа, Билли Уинслоу или Джо Хепберна, пожалуйста, дайте мне знать.

Мне надо бы сказать вам о многом, но я почему-то не могу этого сделать. Впрочем, мне хочется, чтобы вы знали одно: я беру на себя полную ответственность за то, что случилось. Виноват один я. Мне следовало быть более осмотрительным, подозрительным и Бог знает каким там еще. Не могу вдаваться в подробности, они носят слишком личный характер, но повторяю: виноват был я один. Если бы не моя слабость и мое тщеславие, Рон сегодня был бы жив. Прошлой ночью мне приснилось, что я убийца, должно быть, в душе я и чувствую себя таковым.

В следующий раз постараюсь написать что-нибудь повеселей. Берегите себя, Эстер.

Любящий вас Гарри».

Вот уже второй раз за неделю Эстер наткнулась на слово «убийство».

Она перечитала вторую страницу письма и подумала: как простодушен Гарри, если думает, что виновником трагедии мог быть один человек! В ней участвовало много действующих лиц, не только главные персонажи, но и статисты, и машинист сцены, и рабочие сцены, дожидавшиеся за кулисами.

С той же почтой пришло письмо с печатным заголовком на листе почтовой бумаги, содержавшем шесть имен и адрес адвокатской фирмы, однако послание оказалось совершенно неофициальным:

«Дорогая Эстер! Я хотел бы заглянуть к Вам рано утром в пятницу. Никаких бумаг подписывать не надо, но необходимо кое-что обсудить.

Искренне Ваш Чарльз»

* * *

Чарльз Бирмингем, высокий, сурового вида мужчина, которому не так давно перевалило за шестьдесят, говорил с сильным британским акцентом, приобретенным в Оксфорде и сохранившимся в неприкосновенности в течение сорока лет. Одевался он настолько строго, что всегда казалось, будто он идет на свадьбу или на похороны, а его холодные рыбьи глаза говорили о том, что ему безразлично, которая из этих церемоний ему предстоит.

Эстер не любила его, а он считал ее глупой, так что о духовном общении не могло быть и речи.

Он изложил цель посещения без околичностей:

— Миссис Брим наняла адвоката.

— Понятно. Я как раз вчера получила письмо от Гарри, в котором он сообщал, что они разъехались.

— Боюсь, вы не улавливаете сути, — сказал адвокат таким тоном, точно хотел добавить: «как и все женщины». — Речь идет не об их разводе. Оно касается будущего ребенка миссис Брим. Если бы Рон не был таким идиотом и не написал это письмо, а вы не поспешили бы отдать его в руки полиции, у нас был бы прекрасный шанс выиграть дело.

— Выиграть дело? Вы намерены затеять тяжбу?

— Я сделаю все возможное. Как ваш поверенный я обязан защищать ваши денежные интересы.

— А мое слово что-нибудь значит?

— Естественно, но обычно клиенты следуют совету своего адвоката.

— Да? — Эстер улыбнулась ледяной улыбкой. — Но я не всегда придерживаюсь обычаев.

— Я в этом не сомневаюсь. Однако надеюсь, что в этом деле ваше отрицательное отношение ко мне лично не помешает вам принять разумное решение.

— Мне не улыбается перспектива предстать перед судом, вовсе нет.

— Если против вас возбудят дело, придется явиться.

— Что ж, сделайте так, чтобы мне не пришлось этого делать. Почему не прийти к полюбовному соглашению, как цивилизованным людям?

Поднятые брови Бирмингема ясно выразили его невысокое мнение о таком предложении.

— Но, дорогая Эстер…

— Я не хочу ни скандалов, ни шумихи.

— Скандал уже состоялся.

— Я знаю. — Эстер вспомнила странный тихий голос в телефонной трубке, свой панический ужас, из-за которого не могла ни ответить, ни повесить трубку. — С этим надо покончить. Я боюсь выходить из дома, боюсь посылать мальчиков в школу. У меня такое чувство, что за нами следят.

— Кто?

— Не знаю.

— Так что же вы предлагаете?

— Дать Телме денег, с тем чтобы она уехала из города. Когда ее здесь не будет, слухи утихнут, люди забудут о скандале, и я снова начну жить.

— Сколько?

— Пятьдесят тысяч долларов. Для меня ее исчезновение стоит того.

— А если она откажется?

— Не вижу для этого причин. Здесь ее не ждет ничего, кроме стыда, унижения и насмешек.

— Может, она этого и хочет — самоистязания и самоуничижения.

— Для этого Телма недостаточно чувствительна.

— Дорогая Эстер, в моей профессии одной из первых познаешь истину, что по внешности нельзя судить о том, кто чувствительный, а кто нет, и довольно долгое время не можешь наверняка определить, какое решение наиболее разумно. Насколько мне известно, миссис Брим — не заурядная femme fatale, за которой тянется шлейф любовных связей с женатыми мужчинами. Это добропорядочная женщина, впавшая в грех, которому обычно не поддаются добропорядочные женщины. А уж если такое случается, они страдают. Миссис Брим страдает, страдает вдвойне из-за трагических последствий своей измены. И мне кажется, что, пребывая в таком расположении духа, она едва ли согласится на ваше предложение купить ее отсутствие.

— Почему?

— Она может посчитать это вознаграждение за поступок, который сама осуждает.

— Вы увлекаетесь психологией.

Бирмингем позволил себе слегка улыбнуться, улыбка получилась натянутой.

— Вовсе нет. Я пользуюсь ею в своей практике.

— Все же насчет Телмы вы, по моему, заблуждаетесь.

— Вполне возможно. Я лишь один раз говорил с ней, вчера в присутствии ее адвоката. Она говорила очень мало, казалась равнодушной, отстраненной. В конце концов она пожаловалась на недомогание, — желудочные колики, тошнота и так далее. Это было, разумеется, чисто психосоматическое явление.

— Вы когда-нибудь переносили беременность, мистер Бирмингем? — холодно спросила Эстер.

— Нет, к счастью. Когда я уходил, миссис Брим пыталась дозвониться до врача, а ее адвокат прыгал вокруг нее, как беспокойный аист. Я не одобряю подобный ажиотаж. Кстати, ее адвокат деликатно намекнул на небольшую ежемесячную стипендию на тот период, пока не родится ребенок. Разумеется, это невозможно.

— Почему?

— Любая выплата — в том числе та, о которой мы говорим, — молчаливое признание того, что отцом ребенка был ваш муж. В этом случае, когда ребенок родится, у нас не будет оснований оспаривать иск. Миссис Брим, вернее, ее адвокат, который, вероятно, получит двадцать пять процентов от суммы выплаты, предъявит весьма жесткие требования. — Тут Бирмингем бодро добавил: — Конечно, остается еще вероятность того, что миссис Брим не доносит плод или же ребенок родится мертвым, тогда всякая ответственность с нас снимается.

— Какое бесчеловечное соображение! — Эстер побелела от злости, и, когда она закуривала сигарету, руки ее дрожали.

— Я не это имел в виду. У вас прискорбное стремление к повышенной эмоциональности в любом вопросе. Разумеется, это чисто женское свойство, но оно затрудняет претворение в жизнь моей концепции.

— А в чем ваша концепция? Искажать факты?

— Дорогая Эстер…

— Вы знаете правду, я тоже. Так давайте смотреть ей в глаза.

— Это ваше желание смотреть правде в глаза, — напрямик сказал Бирмингем, — будет стоить вам кучу денег.

— Хорошо. У меня ведь есть эта самая куча денег, не так ли?

— Да, у вас значительное состояние. Но если у вас две руки, это не основание для того, чтобы лишиться одной из них.

— Неудачная аналогия. Послушайте, мистер Бирмингем, я скажу прямо. У меня нет претензий к Телме. Я не люблю ее, никогда не любила, но я признаю определенные обязательства по отношению к ней, потому что я… — Она остановилась и чуточку покраснела. — …потому что я понимаю, в каком она положении. Такое могло случиться… и случалось… с другими… с другими женщинами. Я не собираюсь оспаривать ее имущественные претензии. Совесть не позволяет.

Бирмингем не был адвокатом Гэлловея, когда тот разводился с первой женой, но помнил этот процесс и роль, которую играла в нем Эстер, и он начал понимать, что с ней бесполезно спорить. Оправдывала Эстер поступок Телмы Брим или нет, она себя с ней отождествила: «Со мной было то же самое. Только мне больше повезло».

— Очень хорошо, — сказал Бирмингем. — Мы пока что не будем ничего предпринимать.

«Отвечал бы за себя», — подумала Эстер. А вслух сказала самым сердечным тоном:

— Да, конечно. Позвольте, я провожу вас.

— В этом нет никакой необходимости.

— Доставьте мне такое удовольствие.

Она остановилась в дверях и посмотрела ему вслед. Адвокат чопорно сошел по широким каменным ступеням веранды и прошагал по дорожке к своей машине, ступая грузно, с достоинством, точно пингвин в антарктической пустыне, никогда не тоскующий по теплым краям просто потому, что не знает об их существовании.

Эстер не любила Бирмингема все эти годы, но никогда открыто не перечила ему. Однако теперь она, словно ребенок, вдруг додумавшийся до декларации о независимости, почувствовала прилив жизненных сил, как будто в ней забила ключом скрытая до того времени энергия. Она велела старому Рудольфу подготовить машину и подать ее к входу. Затем поднялась наверх, чтобы одеться для выезда в город. Впервые за месяц прошла мимо запертой двери комнаты Рона, не испытав страха и чувства вины, сердце ее не забилось сильней.

— Вы давно не управляли машиной, — сказал Рудольф. — Давайте лучше я сяду за руль, миссис Гэлловей.

— Нет, спасибо. Останьтесь здесь и помогите Энни управляться с мальчиками. И скажите им, — добавила она, — что завтра они снова пойдут в школу.

Обычно на пути в центр города Эстер избегала улиц с интенсивным движением. Но сегодня она нарочно влилась в сплошной поток машин, где ощущала себя затерянной и безымянной. Женщина в машине среди сотен других женщин в машинах. В ней не было ничего такого, что привлекало бы к себе внимание. Никому не придет в голову следить за ней. Никто, кроме позвонившего по телефону чудака, не подумает, что она убила мужа.

В Коммерческом банке на углу Кинг и Йондж Эстер сняла со счета двести долларов в двадцатидолларовых купюрах, запечатала их в конверт и отправила по почте Телме. Сделала она это не по доброте и не из жалости, а по обязанности, то есть побудившие ее к этому чувства были глубже и сильней, чем доброта и жалость.

Каковы бы ни были причины этого поступка, для Эстер он явился первым шагом к возвращению в поток жизни. Пока весна переходила в лето, за ним последовали и другие шаги. Она встречалась с подругами за ленчем в кафе «Кинг Эдвард», «Ройал Йорк» или «Плаза». Вдвоем с Нэнси они на целый день увезли объединенный выводок из шестерых отпрысков в Саннисайд. Она писала Гарри бодрые письма, не упоминая никаких имен, и Гарри отвечал ей в том же духе. Побывала на обеде в доме Уинслоу и на концертах в саду с Джо Хепберном, которому слон на ухо наступил, но который любил свежий воздух и толпу. В первую неделю июля Эстер повезла сыновей и Энни в охотничий домик близ Уайертона и обещала привезти их сюда еще раз, до того как в сентябре начнутся занятия в школе.

С Телмой она не общалась, лишь ежемесячно посылала деньги, ко от Тьюри слышала, что та тяжело переносит беременность. Телма оставила свой дом в Вестоне и сняла небольшую квартирку в Торонто, чтобы быть поближе к врачу в случае каких-нибудь осложнений. Эстер записала новый адрес Телмы в записную книжку и на следующее утро жаркого августовского дня медленно поехала мимо многоквартирного дома в предместье Спадина, надеясь, что наберется храбрости, остановит машину и позвонит у двери Телмы. Но машина катилась дальше, как будто по собственной воле, а Эстер думала: «Все равно здесь нет места для парковки. К тому же чертовски жарко. И рано — она, может, еще не встала. А кроме того, мне особенно нечего сказать в утешение, я не могу предложить ей что-то конкретное или дать какие-то гарантии».

Все лето Эстер приводила себе подобные доводы, но они как бы смазывали маслом лишь поверхность ее души, не проникая вглубь и не оседая на песке и гравии. Ее преследовали сны, в них она отождествляла себя с Телмой, которая попала в беду и пытается защититься, оправдаться, но целиком зависит от милости некоего чужака с холодными глазами или некоего мнимого друга. Обвинители в снах менялись — Бирмингем, Тьюри, незнакомый полицейский, похожий на ее отца, школьный учитель, которого она когда-то ненавидела, — но обвиняемой оставалась она, Телма-Эстер, двойной образ из наложенных одна на другую индивидуальностей.

В конце августа снова съездила с детьми в охотничий домик, а по возвращении начала готовить мальчиков к началу учебного года.

Встреча, которую она долго ждала и которой боялась, произошла на улице Итон-Колледж. Эстер ступила на эскалатор, чтобы подняться в отдел готового детского платья и увидел, как наверху какая-то женщина споткнулась, сходя с эскалатора. К тому времени, как Эстер поднялась наверх, вокруг женщины поднялась суета: дежурный по эскалатору посадил ее на стул, администратор обмахивал носовым платком в надежде хоть немножко добавить кислорода, а продавец побежал за водой.

Видно было, что женщина на сносях и очень смущена суетой, и, когда продавец принес воды в бумажном стакане, она отказалась ее выпить. Неуклюже, но с достоинством поднялась, отошла к ближайшему прилавку и постояла, чтобы успокоиться.

Эстер подошла к прилавку, позвала: «Телма!» — и женщина обернулась и посмотрела на нее, прищурившись, точно из какого-то темного мира ее вывели на яркое солнце.

— С вами все в порядке, Телма?

— Да. Я прекрасно себя чувствую.

Лицо ее было рыхлым, как поднимающееся на дрожжах тесто, ноги опухли. Просторное платье с запачканным воротничком пропиталось потом и липло к телу между лопаток и подмышками. Пот и жир просачивались сквозь помаду и пудру и капельками выступали на лбу.

— Рада вас видеть, — сказала Эстер. — Я часто думала о вас.

— Да? — сухо улыбнулась Телма. — Спасибо.

— Я… Послушайте, не пойти ли нам куда-нибудь выпить по чашке чая? Тут говорить невозможно.

— Мне нечего сказать вам. Кроме того, прием жидкости для меня строго ограничен. Но все равно спасибо.

— Признаюсь, я была зла на вас, но теперь это прошло. Я хочу, чтобы мы были друзьями.

— В самом деле? — Телма обернулась спиной к прилавку, на котором были разложены детские игрушки, погремушки, кольца для прорезающихся зубок, резиновые куклы и набитые опилками животные. — Большую часть пути я прошла одна, думаю, так доберусь и до конца.

— А сколько еще вам осталось ждать?

— С чего вдруг такой интерес?

— Не вдруг. Знаете что, пойдемте в «Медвяную росу» и поедим жареных ячменных лепешек или в «Детское», там чудесные пончики.

— Я на диете.

— Ладно. Тогда листик салата-латука и крошечку прессованного творога.

— Почему вы так настаиваете?

— Я хочу поговорить с вами, — честно сказала Эстер. — Собственно говоря, все лето хотела, да смелости не хватало.

— Смелости?

— Ну, называйте это как хотите. Я была… наверное, растеряна.

— Я теперь начинаю хорошо понимать это слово.

— Ваши дела… вам было очень трудно?

У Телмы слезы навернулись на глаза. Она упрямо смахнула их ресницами.

— Почему вас это интересует?

— Не могу точно сказать почему, но интересует.

— Это был сущий ад.

— Как жаль.

— Только, пожалуйста, не жалейте меня. Я этого не переношу. О, ради Бога, идемте отсюда на нас смотрят. Я, кажется, сейчас расплачусь.

Однако Телма не заплакала. К тому времени, как они пришли в кафе «Детское», ока как будто вполне овладела собой.

Любители утреннего кофе уже разошлись, а для ленча час был слишком ранний, поэтому в зале почти никого не было. Они выбрали угловой столик подальше от окон, Эстер заказала пончики и чай без молока, а Телме — салат из курятины, на который она смотрела жадными глазами, но почти не притронулась к нему, будто знала, какое наказание ждет ее за подобную дерзость.

— У меня высокое кровяное давление, — пояснила она. — Врач опасается эклампсии. Мне приходится считать каждую каплю жидкости и каждую крупицу соли.

— Гарри знает?

— О чем?

— Что вы нездоровы.

— Я здорова, — упрямо сказала Телма. — Мне надо остерегаться, только и всего. Гарри, — повторила она имя мужа и нахмурилась, словно вспоминала, кто это такой. — Нет, Гарри не знает. Я не писала ему с июня.

— Но он-то вам пишет?

— О, да. Он посылает мне деньги два раза в месяц, фактически больше, чем может себе позволить: перевод из Канзас-Сити и двести долларов по местной почте, наверное, через здешнюю контору своей компании. Мне почему-то кажется странным такой двойной способ присылки денег, но я за них ему благодарна. Должно быть, ему повысили жалованье.

Эстер и глазом не моргнула.

— Вполне вероятно. Там заработки выше, чем здесь.

— Недавно тон его писем изменился. О, ничего определенного, к чему можно было бы придраться, ему по-прежнему меня не хватает и все такое прочее, но у меня возникло такое чувство — ну, это я так считаю, — что ему совсем неплохо и одному. А может, и не одному.

— Что вы хотите этим сказать?

— Возможно, он нашел другую, — тихо сказала Телма. — О, я не осуждаю его. Я хотела, чтобы случилось именно так.

— Вы уверены, что это случилось?

— Нет. Чутьем догадываюсь. Я знаю Гарри. Если какая-нибудь женщина начнет строить ему глазки на пикнике с сотрудниками конторы, он не сбежит, останется и будет наслаждаться каждой минутой, пока ему строят глазки.

— Я согласна с вами, что чутьем можно угадать некоторые вещи, но не настолько, чтобы вообразить конторский пикник и строящую глазки женщину…

— У них там действительно был такой пикник. Он упоминал об этом в последнем письме. Дескать хорошо провел время. Не то чтобы меня это тревожило, я желаю ему хорошо проводить время и быть счастливым. Он этого заслуживает. Только…

— Что только?

— Я не хочу, чтобы он писал мне об этом. Я так несчастна, так несчастна! — Телма приложила к глазам гигиеническую салфетку. — Конторский пикник, черт бы его побрал!

— Ну, не плачьте.

— Ничего не могу с собой поделать.

— Подумайте о вашем будущем, о ребенке. Сколько вам осталось ждать?

— Недели три.

— Еще долго.

— Для меня это целая вечность.

— Не могу ли я чем-нибудь помочь вам?

— Нет, спасибо. — Телма съела еще ложку салата с курятиной, затем отодвинула тарелку. — Следующее письмо от него я не собираюсь читать. Даже не вскрою конверт.

— Вам не кажется, что вы непоследовательны?

— Я иногда бываю непоследовательной. И знаю это. Как собака на сене. Я не хочу, чтобы Гарри вернулся ко мне, я никогда не смогу жить с ним, как прежде. И все же, как подумаю, что он кутит там с другими женщинами, ходит на домашние вечера…

— Это же был конторский пикник.

— Он упомянул только о нем. А о дюжине подобных случаев ничего не написал. — Телма снова промокнула глаза. — Я вовсе не завидую. Хочу, чтобы он был счастлив. Дам ему развод, и он сможет жениться на ней.

— На ней? Вы имеете в виду женщину, которая строила ему глазки на пикнике и неотступно преследовала на диких оргиях?

— Не надо смеяться, — мрачно сказала Телма. — Я умею читать между строк.

— Некоторые люди так поднаторели в искусстве читать между строк, что самих строк уже не видят. Вы даете волю своему буйному воображению. Взяли конторский пикник и раздули его до бесшабашных оргий.

— Нет. Гарри не любит оргий. Он не такой. Он из тех мужчин, которым надо жениться.

— Он уже женат.

— Нет, уже не женат.

— Возможно, когда-нибудь вы с ним снова встретитесь…

— Нет, никогда.

— Почему вы в этом так уверены?

— Потому что я никогда не любила его. Когда мы встретились мне уже было за тридцать… До этого никто мне по-настоящему предложения не делал, и я знала, что это мой последний шанс… шанс жить полной жизнью, родить ребенка… Бог мой, как я хотела ребенка! — Телма опустила взгляд на свой раздутый живот, упирающийся в край стола и слабо улыбнулась. — Я и подумать не могла, что это будет так трудно.

Глава 20

Ребенок Телмы появился на свет холодным дождливым утром в конце сентября в клинике Гинекологического колледжа. Телма приехала в клинику на такси одна среди ночи, не поставив в известность ни друзей, ни соседей.

Не считая больничного персонала, Ральф Тьюри узнал эту новость первым. Врач Телмы позвонил ему, когда он собирался идти на девятичасовой урок, и сообщил, что Телма родила чудесного, здорового восьмифунтового мальчика. После двух переливаний крови состояние Телмы было лишь «удовлетворительным», посетителей к ней пока что не допускали, но на ребёнка можно было посмотреть сквозь стеклянную стену палаты для новорожденных.

Полагая, что это событие надо бы как-то отпраздновать, Тьюри пригласил Билла Уинслоу и Джо Хепберна на ленч в кафе «Плаза». После мартини и запеченных в тесте бифштексов Тьюри поднял вопрос о том, что надо сообщить новость Гарри.

— Я думаю, мы должны послать ему телеграмму.

— Зачем? — спросил Джо Хепберн. — Поздравить?

— Нет, конечно. Но ему нужно знать, что с Телмой и ребенком все в порядке.

— Не знаю, мне представляется, что при сложившихся обстоятельствах посылать такую телеграмму бестактно.

— Гарри не стал бы делать различия между своим и чужим ребенком, а если бы и стал, ему на это наплевать. Его интересует только Телма. Бедняга, наверное, сидит сиднем и грызет ногти.

В разговор впервые вступил Билл Уинслоу. Скверная погода, мартини и утренняя размолвка с женой настроили его на сердитый лад.

— Черта с два он сидит и грызет ногти. Ничего себе бедняга!

— Что ты хочешь сказать?

— А, неважно.

— Для меня важно, — резко сказал Тьюри. — Продолжай, что там еще за тайна? Что тебе известно?

— Много.

— А именно?

— А именно: Гарри не сидит сиднем и не грызет ногти, переживая за Телму. Давно уже не переживает.

— Что-то уж больно уверенно ты говоришь об этом.

— А почему бы и нет? Я вчера получил от него письмо. Вообще мы с ним не часто пишем друг другу. Не понимаю, почему он разоткровенничался со мной, а не с кем-нибудь из вас.

— Ну, и что же он пишет?

— Прочтите сами. Я таскаю письмо с собой. Для меня оно было своего рода ударом.

Уинслоу передал друзьям письмо через стол, и они оба стали читать его. Содержание письма было довольно простое: Гарри встретил удивительную, чудесную женщину по имени Энн Фармер. Она разведенная, разрыв с мужем произошел не по ее вине, муж был грубой скотиной, настоящим хамом и так далее, но несмотря на это, она оставалась нежной, доброй, надежным другом и тому подобное. Гарри намерен получить развод и взять в жены этот образец добродетели как можно скорей, и надеется, что парни пожелают ему счастья. Не то чтобы в этом была какая-то необходимость, потому что Энн такая понятливая, такая изумительная и прочая и прочая. С наилучшими пожеланиями — Гарри.

— Господи Иисусе! — воскликнул Тьюри и бросил письмо на стол.

Уинслоу подобрал его и засунул обратно в карман.

— Удобный момент выбрал, а?

— Я просто не могу поверить.

— Покрути мозгой получше.

— Ни в одном из своих писем ко мне он не упоминал о другой женщине. Я-то думал, он с утра до ночи работает.

— По твоему, это похоже на Гарри? Я так не думаю.

— Его подцепили на крючок, — мрачно сказал Хепберн. — Снова подцепили, а нас там не было, чтобы защитить его. Муж этой женщины, видите ли, был грубой скотиной. Естественно. Все бывшие мужья — грубые скоты. А все будущие — ангелы. Потом в какой-то момент совершается переход.

— Помолчи, — сказал Тьюри. — Я думаю.

— Время для раздумий миновало.

— Послушайте. Лучше все-таки послать телеграмму Гарри. Представьте себе, вдруг он решит написать Телме письмо вроде этого. Потрясение может убить ее. Врач сказал, что ее состояние «лишь удовлетворительное». На больничном жаргоне это означает, что всякое может случиться. Мы должны предупредить Гарри.

Текст телеграммы составили втроем, и Тьюри отправил ее по телефону из своего рабочего кабинета:

«Телма родила здорового мальчика. Состояние ее очень серьезное. Ты ни в коем случае не должен ничем тревожить ее. Жди письма. Ральф».

Под вечер того же дня Нэнси явилась в больницу с букетом роз для Телмы и подошла к стеклянной стене взглянуть на новорожденного. Сестра в марлевой маске подкатила плетеную колыбель с верхом и отвела покрывало, открыв личико младенца. Тот лежал спокойно, хотя и не спал, — прелестный мальчик, черноволосый и с ясными голубыми глазками.

Нэнси постучала пальцем по стеклу, улыбнулась и поворковала. Она не знала, что и на нее смотрят, пока рядом вдруг не раздался голос:

— Привет, Нэнси.

Нэнси обернулась, слегка вздрогнув от неожиданности.

— Бог ты мой — Эстер!

— Я тоже зашла. Хотела увидеть собственными глазами. — С ее водонепроницаемого плаща и шляпки стекали дождевые капли. — Боюсь, после меня на полу останется лужа.

— Вы тут ни при чем, погода виновата.

— Славный малыш, правда?

— Да, очень.

— Похож на отца. Вы не находите? Вылитый Рон. Нэнси молча кивнула.

— Да, я должна была увидеть его собственными глазами, — повторила Эстер и, бросив на ребенка прощальный взгляд сквозь стеклянную стену, повернулась и быстро пошла по коридору, полы плаща шелестели, как опавшие листья.

* * *

Лишь через две недели Телму выписали из больницы. Она уехала так же, как приехала, на такси, но на этот раз была не одна. Держала на руках младенца с гордостью и радостью, каких раньше не изведала, — даже не подозревая, что можно испытывать такие чувства.

Она переехала обратно в свой дом в Вестоне. К тому времени все соседи знали или догадывались об истинном положении дел, но это были все добрые люди, особенно ближайшая соседка миссис Мэлверсон, которая тотчас взяла на себя роль бабушки. Она помогала Телме делать покупки, стирать и прибираться, квохтала и ворковала над ребенком, подолгу катала его в коляске на свежем воздухе, измеряла его рост и вес с фармацевтической точностью.

Миссис Мэлверсон считала себя ближайшим другом и наперсницей Телмы. Поэтому она страшно удивилась, когда в конце октября увидела на дверях дома Телмы табличку: «Продается».

Телму она застала наверху, та сортировала содержимое старого сундука, а ребенок спал рядом в своей колыбельке.

— Я видела табличку, — напрямик сказала миссис Мэлверсон.

— Да? Уже вывесили? Очень хорошо. Я просила агента поторопиться.

— Вы плакали?

— Немного. Когда я смотрю на старые вещи, это всегда вызывает у меня грусть, сама не знаю почему. Ведь сейчас я такая счастливая, какой не была никогда в жизни.

— Значит, вы уезжаете?

— Да.

— Когда?

— Как только смогу.

— Куда?

— В Неваду.

— Но это же в Штатах.

— Да. Мне назначен прием в американском консульстве утром в пятницу. Я подала заявление на получение постоянной визы.

— Хорошо. Оч-чень хорошо. — Миссис Мэлверсон плюхнулась на стул рядом с кроватью. — Никак дух не перевести. Это для меня так неожиданно.

— Для меня — нет.

— Ронни слишком мал для такой дальней дороги.

— Нет, доктор сказал, что для ребенка это лучшее время, особенно если мы полетим самолетом.

— Но как же? Предстоит суд и все прочее…

— Суда не будет. Эстер пошла на полюбовное соглашение. Я не хотела никакой компенсации — она была так добра ко мне, после того как мы повстречались на Итон-Колледж, — но мой адвокат сказал, что я буду дурой, если откажусь. Это куча денег.

— Да, должно быть, немало.

Миссис Мэлверсон собиралась спросить — сколько, но постеснялась, рассчитывая, что Телма сама удовлетворит ее любопытство. Но та и не подумала этого сделать.

— Как бы там ни было, дело улажено. Я подписала все бумаги.

— Невада. Скажите, а почему Невада? Я слышала, это нехорошее место. Говорят, там даже по воскресеньям играют в карты.

— Но там легко получить развод, — мрачно сказала Телма. — Полтора месяца — и готово.

— Развод?

— Да. Мой муж. — На этом слове она запнулась, и щеки ее порозовели. — Мистер Брим позвонил мне по международному телефону вчера вечером. Он просит развод. Полюбил другую женщину.

— Хорошо. Оч-чень хорошо.

— Не поражайтесь. Я не поразилась. Собственно говоря, я с некоторых пор ждала именно этого. И испытала вроде бы облегчение, оттого что мои предположения подтвердились.

— Бедное дитя. О, несчастная вы…

— Нет. Мне до него теперь нет дела. Я еще думала, что Гарри мне небезразличен, когда услышала его, но по телефону и голос звучал неузнаваемо, будто я говорила с совершенно посторонним человеком. Ее зовут Энн.

— Кого — ее?

— Ту женщину. — Телма захлопнула крышку сундука, но немного поздно, как Пандора. Слишком много чего вылетело наружу. И она сказала довольно грубо: — Все это старое барахло Гарри я выброшу вон.

* * *

Телма покинула город на первой неделе ноября. Тьюри предложил отвезти ее в аэропорт «Мэлтон», но она отказалась. Со всеми попрощалась по телефону, словно не хотела будить чувства, которые могли бы заставить ее переменить свое решение.

Послала авиапочтой письма миссис Мэлверсон, супругам Тьюри и Эстер о том, что благополучно прибыла в Лас-Вегас. Перелет прошел гладко, Ронни вел себя бесподобно, но город Лас-Вегас Телме не понравился. Вокруг него была пустошь, а в самом городе полно подозрительных личностей. Дождавшись развода, она намеревалась переменить место жительства, уехать куда-нибудь еще, например, в Южную Калифорнию. Никакого упоминания о ностальгии, одиночестве или сожалении. Или о Гарри.

К Рождеству она послала всем своим друзьям корзинки с фруктами, дочерям Тьюри — пояса с серебряной чеканкой, мальчикам Эстер — кожаные кобуры ручной работы. На обратной стороне поздравительной открытки Джо Хепберну, которая пришла только к Новому Году, она приписала, что получила документы о разводе и что теперь она с Ронни временно остановилась в мотеле в местечке Пасифик Палисейдс, пока не решит вопроса о постоянном местожительстве. Не сообщила ни название мотеля, ни сведений о том, где же находится Пасифик Палисейдс, о котором Хепберн в жизни не слыхал и отыскать его на карте не смог.

Создавалось впечатление, что Гарри и Телма Брим, когда-то неразлучные теперь старались отдалиться друг от друга на как можно большее расстояние. В феврале, в очередном письме Тьюри Гарри сообщал, что ему удалось получить перевод во Флориду. Климат Канзас-Сити оказался слишком суровым для Энн, здоровье которой оставляет желать лучшего. К письму в виде послесловия было приложено официальное объявление о свадьбе. Мистер и миссис Пол Девис Дьюган объявляли о бракосочетании своей дочери Энн с мистером Гарри Элсуортом Бримом.

— Вот оно как, — сказал Тьюри и через стол передал письмо и объявление своей жене.

— Да. Да, я понимаю.

— Ты как будто не очень рада этому. Я-то думал, тебе нравится, когда люди женятся и потом счастливо живут и тому подобное. Что тебя гложет?

— Когда видишь такие вещи напечатанными в газете, они представляются чем-то окончательным и бесповоротным.

— Будем надеяться, что это конец истории.

— Я ничего не могу с собой поделать… ну, мне всегда казалось, что Телма и Гарри созданы друг для друга. И я в душе надеялась, что у них все наладится.

— Ты мечтательница.

Нэнси перечитала письмо, издавая неодобрительные звуки, похожие на ворчанье.

— Здоровье оставляет желать лучшего. Гм, она родилась и выросла в Канзас-Сити, а теперь оказалось, что тамошний климат для нее слишком суровый. О, держу пари, Гарри и на этот раз заполучил фальшивую монету.

— Нэнси, дорогая…

— Кроме того, я слыхала, что в этой самой Флориде чертовская жара, и люди постоянно гибнут в болотах.

Новая миссис Брим не завязла в болоте. Но она довольно быстро разочаровалась во Флориде, и Гарри был вынужден еще раз сменить место работы, устроился по протекции родичей Энн в нефтяную компанию в Боливии. Поскольку он не имел ни малейшего представления ни о нефти, ни о Боливии, то писал, что будет очень занят и не сможет слать письма так часто, как прежде. К следующему Рождеству он перестал писать вообще.

Глава 21

К рождественскому поздравлению Телмы в этом году была приложена фотография ее сына; мальчик стоял в неглубокой луже и смотрел в объектив серьезными, широко открытыми глазами. Красивый, черноволосый, как отец, плотного сложения, как мать; ему шел уже второй год. Письмо супругам Тьюри не было похоже на прежние письма Телмы. Даже почерк ее изменился, стал крупнее и размашистее, строчки капризно загибались кверху.

«Дорогие Нэн и Ральф! Вы смогли бы узнать Ронни? Спорю, что нет. Он уже такой большой, что я с трудом беру его на руки (23 фунта!), но, к счастью, мне редко приходится его поднимать. Он и без меня легко добирается туда, куда ему надо, иногда слишком легко!

Я так давно вам не писала, что не знаю, с чего начать. Впрочем, начну с главного, так будет вернее всего. На этой неделе я выхожу замуж, и я так счастлива, что еще чуточку счастья — и грудь моя разорвалась бы! Его зовут Чарли, он вдовец, дети у него взрослые, лучше его нет в мире человека. Мы повстречались летом на пляже Малибу. Он прогуливался с собакой, и собака укусила меня за ногу. Не очень-то романтично! Жить мы будем в Санта-Монике, у Чарли там дом (собственно говоря, я пишу оттуда — Чарли во дворе мастерит качели для Ронни). Надеюсь, у вас найдется время сообщить добрые вести обо мне Эстер, супругам Уинслоу и миссис Мэлверсон и передать им мои наилучшие пожелания. Теперь я долго не буду писать, равно как и получать писем от вас. Постараюсь объяснить почему и надеюсь, вы на меня не обидитесь. Чарли ничего не знает о моей прошлой жизни. Он думает, я вдова, потому что так я ему сказала при нашей первой встрече, а теперь должна придерживаться этой версии. Прошу вас, постарайтесь войти в мое положение и понять причины, по которым я не называю фамилию Чарли и мой новый адрес. Он удивительный человек, и я думаю, если бы он узнал обо мне всю правду, то простил бы, но я не могу идти на такой риск. Я слишком нежно его люблю.

Ощущаю себя на пороге совершенно новой жизни для себя и для Ронни (теперь ему нужен отец, посмотрели бы вы, как он тянется к Чарли!). И я не могу подвергать опасности его счастье, даже если для этого придется прервать общение с самыми дорогими моими друзьями.

Прошу вас понять и благословить меня — с любовью, Телма».

Нэнси безмерно обрадовалась такой вести.

— По-моему, это ужасно романтично.

— Поистине, — сказал Ральф. — А откуда ты знаешь, что он женится на ней не из-за денег?

— Каких там денег? У нее только то, что она получила на содержание ребенка из наследства Рона.

— А ты случайно не знаешь, что это за сумма?

— Нет, да и ты не знаешь, мой милый, Эстер об этом помалкивает.

— Зато другие не так щепетильны. Некий доцент кафедры французской филологии через жену связан с Мартиндейлом, адвокатом, которого наняла Телма. Так вот, после того, как Телма покинула город, Мартиндейл купил себе новый дом и машину на проценты с полученной Телмой суммы. Значит, сумма кругленькая.

— Даже если это так, у тебя нет оснований полагать, что Чарли женится на Телме из-за денег. Она пишет, что у него свой дом, стало быть, не такой уж он бедняк. Просто ты неисправимый циник, только и всего.

— Да, конечно.

— А я все равно считаю, что это очень романтическая история.

— Незачем так кричать, — сказал Ральф. — Да, я подумал еще об одном пункте. На месте Чарли я счел бы подозрительным, что моя жена начисто порвала со своим прошлым.

Той весной Тьюри получил приглашение прочесть курс лекций, в летнем городке Калифорнийского университета в Санта-Барбаре. Оплата предлагалась превосходная, и отказаться от приглашения Тьюри не мог. Но, с другой стороны, он не мог позволить себе везти жену и детей через весь континент и снять для них приличное жилье. А они все горели желанием поехать с ним, и страсти бушевали, пока Эстер вдруг не предложила компромиссное решение проблемы. Она уезжала с мальчиками на июль-август в Европу и предложила Нэнси с девочками воспользоваться охотничьим домиком.

Нэнси с благодарностью приняла это предложение, и страсти в семействе Тьюри улеглись. Исчезла горячность, высохли слезы, Нэнси и девочки перестали дуться и занялись приготовлениями к лету.

* * *

Тьюри отправился в путь в начале июня, автобусом доехал до Детройта, затем авиалайнер доставил его на западное побережье. Он собирался прожить как можно экономнее, чтобы привезти домой не только воспоминания и полезный опыт, но и кое-какую наличность. Поэтому он снял небольшую меблированную квартирку недалеко от университетского городка, окна которой выходили в лимонную рощу.

Сначала время летело незаметно. Надо было и работать, и ознакомиться с местными достопримечательностями, и изучить этот маленький испанский городок, ютившийся между горами и морем. Преподаватели факультета и их жены проявляли дружеское гостеприимство. Приглашали Тьюри на обеды, на концерты, на загородные вылазки; однако оставались еще долгие вечера, которые он проводил в одиночестве, особенно в субботу и в воскресенье, когда его коллеги занимались семейными делами. В одну из пятниц ему пришла в голову мысль поехать в Санта-Монику с утра в субботу и попытаться отыскать Телму.

Тьюри знал, что эта мысль таилась в его мозгу еще до его отъезда из Торонто, ибо положил в чемодан последнее письмо Телмы с фотографией Рони. Он сделал это потихоньку, ничего не сказав Нэнси, и вот теперь достал письмо, перечитал его и понял, что намерение отыскать Телму возникло у него сразу же, как зашла речь о поездке в Калифорнию. Тьюри не отдавал себе отчета, почему собирался это сделать: то ли из любопытства, то ли во имя старой дружбы, то ли просто хотел убедиться, что у нее все в порядке.

Перечитал письмо дважды, отыскивая, за что бы зацепиться. Потом взял туристические справочники Американской автомобильной ассоциации, карту Южной Калифорнии и блокнот многократного использования для заметок.

Чарли. Фамилия неизвестна. Род занятий — не установлено. Ловец женщин, насколько я понимаю, — мрачно подумал Тьюри. Возраст — вдовец со взрослыми детьми, стало быть, лет сорок пять-пятьдесят. Может, и больше, но это маловероятно, если судить по влюбленности Телмы. Другие сведения: владелец дома в Санта-Монике и кусачей собаки, иногда бывает на пляже Малибу.

Тьюри сверился по карте и по справочникам. Пляж Малибу тянется на много миль, а расположенный к югу от него город Санта-Моника имеет население свыше семидесяти одной тысячи человек. Шанс отыскать мужчину средних лет по имени Чарли, владельца дома и кусачей собаки был ничтожно мал.

Значит, от письма мало проку в поисках. Оставалась фотография мальчика, Ронни. Она была ясной и четкой, серьезное лицо ребенка вполне позволяло опознать его. Видно, снимал кто-то более искушенный в вопросах фотографии, чем Телма. Возможно, Чарли. Может, Чарли увлекается фотографией. Едва ли это помогало сузить круг поисков — любителей фотографии в Калифорнии не меньше, чем крашеных блондинок.

Однако, разглядывая фотографию, Тьюри почувствовал, как в нем нарастает возбуждение, потому что в голову ему пришла мысль, которая пробилась сквозь все наслоения и обрела отчетливость.

«Смышленый мальчуган, — подумал он. — Выглядит крепким и здоровым. Телма, видимо, следит за ним ястребиным оком и водит к врачу по крайней мере раз в месяц. И не к какому-нибудь старенькому местному врачу, а к специалисту. К педиатру. Да, конечно, педиатры. Все так просто, почему это сразу не пришло мне в голову? К черту Чарли, кому он нужен?»

Тьюри снова заглянул в туристический справочник — Санта-Барбара, население около пятидесяти тысяч жителей, — затем взял местную телефонную книгу. На пожелтевших страницах в разделе «Терапевты и хирурги» он нашел восемь педиатров. Если в Санта-Монике такое же соотношение, то там какая-нибудь дюжина педиатров.

Дюжина педиатров и фотография маленького мальчика. Если повезет, этого может оказаться достаточно.

Тьюри узнал по телефону расписание идущих на юг автобусов, написал бодрое письмо Нэнси, сообщив план действий, поставил будильник на пять утра и лег спать.

В ту ночь он увидел во сне Телму, она шла по широкому безлюдному пляжу, ее длинные светлые волосы развевались на ветру. Внезапно из-за валуна вышел мужчина с маленькой собачкой. Он указал рукой на море, Телма повернулась и медленно, но неуклонно пошла в воду и шла, пока волны не накрыли ее с головой. Мужчина засмеялся, маленькая собачка залаяла, а воздух зазвенел от пронзительных криков чаек и свиста крыльев бакланов.

Тьюри проснулся от звона будильника и звона в глубине его сознания.

Было темно, в комнату врывался холодный сырой воздух, напоенный запахом цветущих лимонных деревьев. Тьюри встал и закрыл окно. Сладкий запах дурманил. Как запах цветов на похоронах. Он подумал о Телме, тонущей в море, о ее последнем письме, написанном в непривычном стиле и изменившимся почерком, что Нэнси объяснила, заявив, будто почерк меняется в зависимости от настроения, а Телма, дескать, писала письмо, будучи на седьмом небе от счастья.

Возможно, даже не она написала это письмо. Может, ее нет в живых, а этот самый Чарли сам написал и отправил это письмо, чтобы успокоить друзей Телмы и в то же время удержать их от попыток найти ее.

А как же мальчик, Ронни? Может, и он?..

— Нет — вслух сказал Тьюри. — Нет. Это все лимонный дурман. Я от него задыхаюсь. С ребенком все в порядке.

Это все лимонный дурман. — С ребенком все в полном порядке, — повторил он, будто кто-то ему возражал.

* * *

В Санта-Монику Тьюри приехал в десятом часу, на автобусной станции купил план города и, воспользовавшись телефонной книгой, составил список местных педиатров. Позвонив двоим из них, узнал, что они принимают только до полудня, поскольку день субботний.

Значит, в его распоряжении два с половиной часа. Надо что-то придумать. И Тьюри придумал, мысленно попросив прощения у Нэнси; совершил свой первый экстравагантный поступок за это лето — взял напрокат машину.

Ни жена, ни друзья не считали Тьюри способным на методические эффективные действия. Но при нехватке времени он обнаружил именно эти способности. Не стал перебирать врачей в алфавитном порядке, а сгруппировал их по адресам. Пятерых он проверил и сбросил со счетов сразу же — все они работали в Детской клинике. Никто из них не вспомнил мальчика на фотографии.

Шестой проводил отпуск в Монтане. Седьмой уехал в Лос-Анджелес навестить своего больного в Детской больнице.

К половине одиннадцатого Тьюри добрался до восьмого имени в списке. Это был доктор Гамильтон, имевший свой кабинет в Диагностическом центре. В справочном бюро сказали, что доктор Гамильтон уехал в больницу Святого Иоанна, но вот-вот должен вернуться. Не сможет ли его секретарша чем-нибудь помочь? По коридору в конце вестибюля третья дверь слева.

Секретарша доктора Гамильтона оказалась утомленной блондинкой в очках и безупречно белом халате.

— Мисс Гиллспай, к вашим услугам. Вы к доктору?

— Да.

— Ждем его с минуты на минуту. На десять сорок пять у него назначен прием одному из пациентов. Садитесь, пожалуйста.

— Благодарю вас.

Однако Тьюри не сел. Посмотрел на часы, взял было журнал, но тотчас положил его обратно на столик, прошелся взад-вперед по приемной, и наконец мисс Гиллспай сказала:

— Может, я могу чем-нибудь быть вам полезна?

— Да, возможно. Вы давно работаете у этого врача?

— Более трех лет.

— Я — Ральф Тьюри. Приехал из Торонто в надежде отыскать некую даму, моего старого друга. Я знаю, что она живет — или жила — в Санта-Монике, но адрес потерял. Здесь она снова вышла замуж, а фамилии ее нового мужа я не знаю.

— Вы уверены, что пришли куда надо? Доктор Гамильтон — педиатр.

— Вот именно поэтому я и пришел сюда. У этой дамы есть маленький мальчик. Только по нему я и могу надеяться отыскать ее. На Рождество она прислала его последнюю фотографию. Ему уже почти два года. Зовут его Ронни.

— У нас десятки Ронни, — сказала мисс Гиллспай с недовольной гримасой, будто каждый из этих Ронни сидел у нее в печенках. — А можно взглянуть на фотографию? Собственно говоря, я знаю пациентов доктора лучше, чем он сам. Я их развлекаю и успокаиваю, пока не подойдет их очередь. Если вы думаете, что это легко, заходите как-нибудь после четырех, когда мы выбиваемся из расписания, а экстренные случаи сыплются, как из рога изобилия, причем дети орут, телефон не умолкает — я думаю, вы можете себе представить.

— Очень даже ясно. У меня своих четверо.

Тьюри протянул секретарше фотографию Ронни, и та внимательно на нее посмотрела.

— Да, это один из наших пациентов, я в этом уверена. Его приводят довольно часто. У него аллергия на шоколад, яйца, молоко и так далее.

— Кто его приводит?

— Мать. Она из тех сумасшедших матерей, которым ничего не стоит поднять доктора с постели в час ночи из-за малейшего признака болезни у ее сына. Сверхзаботливая мать.

Похоже на Телму. Значит, она жива. Действительно, это был лимонный дурман. И Тьюри спросил:

— А как она выглядит?

— О, ничего особенного. Я хочу сказать, что трудно описать женщину, которая выглядит обыкновенно. Разве что волосы — они у нее роскошные. — Мисс Гиллспай еще раз глянула на фотографию, удивленно подняла брови и вернула ее Тьюри. — Вы сказали, мальчика зовут Ронни?

— Да.

— Уверена, что вы ошиблись. Или я. В общем, кто-то из нас.

— Почему?

— Этот мальчик — Гарри Брим.

Глава 22

Дом располагался среди холмов за городом. Почтовый ящик в начале идущей по дуге бетонной дорожки был выполнен в виде старинного дилижанса. Имени владельца на нем не оказалось, только номер дома — 2479. Дверцы дилижанса были открыты. Там лежала незабранная почта — один журнал «Лайф» и больше ничего.

Долину продувал ветер. Он тряс ветви стоявших вдоль дороги эвкалиптов, слетавшие с них сухие стручки стучали по крыше машины и с шуршаньем разлетались по сторонам, точно испуганные мыши.

Дом из слегка подкрашенной красноватой древесины выглядел просто и элегантно, перед ним был просторный дворик, который, как видно, недавно полили из шланга. От плитки поднимался пар, словно под ним тлел скрытый огонь. Кроме поднимающегося пара, не было никаких признаков того, что дом обитаем. Тьюри нажал кнопку звонка у калитки, подождал, нажал еще несколько раз подряд — никакого отклика.

Тогда он прошел через двор и спустился по крутой тропинке между пышных гераней за дом. Там был второй дворик, поуютнее, с крышей из плексигласа, украшенный камелиями, которые росли в кадках из красноватого дерева.

Сначала он увидел мальчика, тихо сидевшего в песочнице и» самозабвенно работавшего с игрушечным самосвалом. Потом увидел и женщину. Возможно, она была в доме и видела, как подъехала машина, или слышала, как заскрипела калитка и на тропинке раздались чьи-то незнакомые шаги. Во всяком случае, она приготовилась к появлению гостя, ждала его. Сидела напряженно выпрямив торс, в плетеном парусиновом шезлонге, предназначенном для отдыха полулежа. Руки ее были крепко прижаты к коленям, будто примерзли к ним.

— Привет, Телма.

В ответ она лишь заморгала глазами.

— Давненько не виделись.

— Не так уж давно. Можно сказать, совсем не так давно. — Она устало смотрела, как он подходит к ней. — Как вы меня нашли?

— По фотографии мальчика.

— Да, это была моя ошибка, правда? Что ж, теперь дела не поправишь. — Она откинулась на спинку шезлонга и посмотрела на небо, словно возносила к нему молчаливую мольбу. — Я боялась, что в один прекрасный день я буду вот так же сидеть здесь и вдруг появитесь вы. Теперь это произошло на самом деле, но мне кажется нереальным.

— Это вполне реально.

— Да.

— Как поживает Чарли? — Молчание.

— А Энн?

На этот раз вместо ответа Телма устало пожала плечами.

— Никакого Чарли не было, — сказал Тьюри. — И никакой Энн. Никогда не было… много чего.

— Звучит не очень правильно грамматически, но это, конечно, правда. Никогда не было ни Чарли, ни Энн.

— А только вы и Гарри?

— Только Гарри и я.

— А Рон?

— Рон. — Она произнесла это имя как будто давно его не слышала и не думала о нем. — Да. Вы наверняка хотите поговорить о Роне?

— А вы не хотите?

Телма криво улыбнулась.

— Не совсем так. Я… садитесь, Ральф. Мне надо уложить малыша, ему пора соснуть часок. — Неловко выбравшись из шезлонга, она подошла к песочнице, где играл мальчик, и протянула к нему руки. — Пойдем, малыш. Оставь пока свой самосвал. Пора немного поспать.

Мальчик испустил довольно вялый протестующий вопль.

— Ну, Гарри, веди себя прилично. У нас гость. Иди, поздоровайся с дядей.

Гарри выполз из песочницы на четвереньках, робко улыбнулся Тьюри и побежал впереди матери в дом, хлопнув решетчатой дверью с сеткой от москитов.

— Я скоро, — сказала Телма. — Он хорошо засыпает днем. Он… Я хотела бы…

Она схватилась рукой за горло, словно пытаясь унять боль от невысказанных слов. Потом повернулась и быстро вошла в дом.

Тьюри гадал, что она хотела сказать: «Он чудесный мальчик… Я хотела бы, чтобы вы ушли и оставили нас в покое… Я хотела бы, чтобы вы не приезжали сюда…»

Из кухни слышались разные звуки: открывалась и закрывалась дверца холодильника, брякали стаканы, жужжал миксер.

— Вот тебе апельсиновый сок, Гарри.

— Я хочу молока.

— Тебе нельзя молоко, дорогой, ты же знаешь, что сказал доктор.

— Я хочу молока.

— А знаешь что, Гарри, когда я была маленькой девочкой, мы не видели столько апельсинов, сколько их видишь ты. Впервые я увидела апельсин на Рождество, и он был такой красивый, что я не стала его есть, как будто он из чистого золота. И я держала его у себя в комнате, мечтая о том дне, когда его съем. Но я так и не съела его, потому что он засох, сморщился и есть его было уже нельзя.

Казалось, сна говорит эти слова не ребенку, а Ральфу, старается что-то объяснить, оправдаться — апельсин из чистого золота, который она сорвала, засох и сморщился.

— Ну, вот, ты и выпил все до дна, молодец. Теперь пойдем в кроватку.

Образы всплывали в сознании Тьюри точно сталкивавшиеся друг с другом пузыри, все они лопались, пока не остался один, четкий и ясный. Фигура в белом. Дежурная сестра отделения травматологии, куда привезли Гарри после аварии, и женщина с заученной улыбкой, в накрахмаленном халате.

Мисс Хатчинс. Он видел ее лишь однажды два года назад. Не думал, не гадал, что снова увидит ее хотя бы в мыслях, не думал, что она, преодолев годы и тысячи миль, вновь предстанет перед ним в дворике за домом Телмы и повторит свои слова о Гарри: он был мертвецки пьян, когда его привезли… анализ крови на содержание алкоголя показал всего одну десятую процента… от такой дозы нормальный человек даже не запьянеет… он, видно, их тех, кто слаб на спиртное».

Но Гарри никогда не был слаб на спиртное, в их компании он держался лучше всех. Еще долго после того, как Уинслоу сползал под стол, Гэлловей блевал, склонившись через перила черного хода чьего-нибудь дома и сам Тьюри впадал в черную меланхолию, Гарри оставался душой компании.

Значит, не был он мертвецки пьян. Притворялся, разыгрывал одну из заранее спланированных и тщательно рассчитанных по времени сцен, в которых играл роль трагической жертвы, чтобы отвлечь внимание от настоящей жертвы — Гэлловея. Все его поступки представляли собой умелую инсценировку, от звонка Телме из Уайертона до его последнего письма о назначении на работу в Боливийскую нефтяную компанию. А доверчивые зрители реагировали на его игру, как ему требовалось. Действие первое: ах, бедный Гарри, какой жестокий удар для такого славного парня! Действие второе: Гарри смело начинает искать новый путь и находит его. Действие третье: Гарри исчезает на нефтепромыслах Боливии.

Да, Боливии. Господи, какими дураками были мы все! Мы ни на минуту не подвергали сомнению ни один из его фарсов. Отречение Телмы от Гарри, его неудачная попытка вернуть ее, настойчивое желание Телмы пробиваться в жизни в одиночку, ее отказ отвечать на его письма, реакция на его «женитьбу» — все это был обман. Мы полагали, что Гарри и Телма все больше удаляются друг от друга, на самом деле они становились все ближе друг к другу, ибо теперь их связывали не только узы любви, но и более сильные узы совместной вины.

Телма вышла из дома. Она надела свитер и сейчас застегивала пуговицы у ворота, как будто вдруг похолодало.

— Я позвонила Гарри. Он едет домой.

— Он на работе?

— Нет. У врача. Он не совсем… здоров. — Перед последним словом она запнулась, потом заспешила, чтобы прикрыть свое секундное замешательство. — Вы прекрасно выглядите Ральф. Как поживает Нэнси? А девочки? Они все приехали с вами?

— Нет. Они проводят лето в охотничьем домике.

— Ах, охотничий домик, как далеко до него и как давно все это было. — Она села в зеленое парусиновое кресло-качалку и начала раскачиваться, как ребенок, словно в этом качании находила особое удовольствие. — Вы проделали такой путь, чтобы найти Гарри и меня?

— Только вас.

— Вы не надеялись найти и Гарри?

— Нет, — сказал Тьюри, слегка краснея. — Я думал… мы все думали, он в Боливии.

— Естественно. — Голос ее звучал серьезно, но в глазах на мгновенье засветилась насмешка. — Опять же эта мысль принадлежала Гарри. Он ведь очень… у него богатое воображение.

Снова она запнулась перед последними словами, как будто у нее на уме были и другие фразы, более вредные и менее точные, которые, однако, ее внутренний цензор не пропустил. Она, должно быть, поняла, что ее запинка подстегнула любопытство Тьюри, так как добавила в виде объяснения:

— Очень трудно описывать того, кого любишь всей душой. Попробуйте сами.

— Не время и не место.

— Может, вы и правы.

— Кто придумал Чарли?

— Гарри.

— Он послал бумеранг. Если бы не Чарли, я бы здесь не появился. Мне этот Чарли показался подозрительным. И я захотел удостовериться, что с вами и с мальчиком все в порядке.

— Вы приехали сюда из-за Чарли? Забавно. Страшно забавно.

Однако она не засмеялась. Продолжала раскачиваться взад-вперед на качалке, глядя в лицо Ральфу. — Что вы теперь будете делать?

— Не знаю. Положение сложное.

— Не казните Гарри. Пожалуйста, не казните его.

— А что я могу поделать?

— Казните меня. Я одна во всем виновата. Это я все придумала. — Тьюри не поверил ей, но оставил сомнения при себе.

— Зачем?

— Зачем? На то была не одна причина. Их были десятки, они копились годами. Я всегда недолюбливала Рона за то, что ему все преподносилось на блюде, за то, как он помыкал Гарри. Я видеть не могла, как Гарри стелется перед ним. — Она помолчала. — Бедный Гарри, ему вечно не везло.

Пожалуй, больше всего Гарри не повезло, когда он встретил Телму, но эта мысль явно не приходила ей в голову.

— Ну вот хотя бы то, что вы приехали и нашли нас, — сказала Телма. — Чистое невезение.

— В конце концов кто-нибудь да нашел бы вас.

— Нет. Вы один были заинтересованы в том, чтобы нас найти. И никогда не нашли бы меня, если бы я не послала фотографию маленького Гарри. Мне хотелось похвастаться им, и с этим я ничего не могла поделать. Вот в чем моя ошибка. Гордость. Тщеславие.

— Не гордость и не тщеславие. Ваша ошибка — алчность.

— Я ничего не хотела для себя, только для мужа и ребенка.

— Но ведь отец ребенка…

— Гарри, — отрезала она. — Гарри — отец ребенка. Рона я не подпускала к себе, пока не узнала наверняка, что беременна. Потом, разумеется, подстроила наше с ним сближение. Была вынуждена это сделать. Близость с Роном была частью нашего плана, самой трудной для меня, но жизненно важной. Рон должен был увериться в том, что отец ребенка — он. Иначе Гарри никогда не удалось бы уговорить его написать письмо Эстер, которое было нужно для создания версии самоубийства.

— Уговорить?

— Применять силы не было необходимости. Рон выпил, до того как приехал, и еще выпил шотландского виски с Гарри и со мной. А пьяного его всегда легко было уговорить. К тому же, когда он узнал, что я жду ребенка, он так был подавлен стыдом и сознанием вины, что ему захотелось признаться жене, хоть как-то пострадать за то зло, которое он причинил Гарри и Эстер.

— И Гарри сказал ему, что именно написать?

— Гарри подсказал. Рон был слишком ошарашен, чтобы думать самому. Вы же знаете, он очень любил Гарри. Все его любили. — На лице ее выступила краска. — Какая глупая ошибка — сказать в прошедшем времени, будто он умер или что-нибудь еще.

— Или стал другим.

— Он не стал другим, вовсе нет.

Но ее возражение было слишком поспешным и решительным, и Тьюри подумал, столько лет притворства и обмана, угрызений совести и гнетущего чувства вины подействовали на Гарри.

— А телефонный звонок Дороти в тот вечер, когда Рон умер?

— Звонил не Рон. Гарри. Как и письмо, этот разговор входил составной частью в версию о самоубийстве. Эту версию необходимо было внушить всем заранее, чтобы ни у кого не возникло и мысли об убийстве. Если бы кто-нибудь подумал об убийстве и начал настоящее расследование, Гарри и я были бы весьма уязвимы. Ни один из нас не смог бы объяснить, что делал в тот субботний вечер. Гарри вовсе не уезжал по срочному вызову в Мимико, он был со мной, мы ждали Рона, чтобы осуществить свой замысел. И машина у Гарри не испортилась, чем он объяснил вам свое опоздание. Он даже не сидел за ее рулем. Нашу машину вела я. А Гарри вел машину Рона, и я ехала за ними, чтобы в нужный момент Гарри мог пересесть в нашу машину и ехать в охотничий домик. Время было рассчитано по минутам. Но мы все предусмотрели. Гарри довез меня до Мифорда, где я села на автобус, отправлявшийся на Вестон в десять тридцать. И приехала домой за десять минут до того, как Гарри позвонил мне из Уайертона.

— И этот звонок был запланирован?

— Каждое слово нашего разговора.

Тьюри не мог опомниться от изумления и растерянности:

— Я не могу… я просто не могу этому поверить.

— Иногда я сама себе не верю.

Вдруг она повернула голову, заслышав звуки шагов, которые ждала и которые были ей хорошо знакомы. Через полминуты из-за дома показался Гарри.

Он немного отпустил брюшко, немного облысел, но шаг его оставался таким же упругим, а улыбка — мальчишеской. И улыбка выглядела вполне естественной, словно Гарри был искренне рад встретить старого друга.

Он пошел через дворик, протягивая руку:

— Ральф, старина. Бог ты мой, прямо-таки глазам больно, когда смотришь на тебя. Не постарел ни на день. Правда, Телма? Ну, садись, садись. Как насчет рюмочки, дружище? Что бы ты?..

— Брось эту игру, Гарри, — резко вмешалась Телма. — Прошу тебя.

— Ну вот еще, должны же мы проявить гостеприимство, разве не так, любовь моя? Почему бы не выпить по рюмке за добрые старые времена?

— Я не уверена, что Ральф примет угощение от тебя или от меня.

— Ерунда. Он наш друг.

Никто ничего не сказал, но слова «каким был и Гэлловей» повисли в воздухе, точно пыль в снопе солнечных лучей. Наконец Тьюри сказал:

— А Гэлловей?

— Что Гэлловей? — У Гарри между бровей появилась капризная морщинка. — Не понимаю, о чем ты говоришь.

— В тот вечер, когда Гэлловей умер, он принял от тебя рюмочку.

— Даже две.

— И обе с барбитуратами?

— Ничего подобного, с чистым шотландским виски.

— Тогда как же тебе удалось напичкать его снотворным?

— Снотворным? Чепуха. Он зашел, сказал, что неважно себя чувствует и не прочь промыть желудок. И я налил ему. Может быть, слишком много. Совершенно случайно.

— Гарри…

— Зачем ворошить все это? Что было, то было, все давным-давно кончено. К тому же у меня болит голова. Всякий раз, как иду к врачу, она начинает болеть. Терпеть его не могу. Он шарлатан и дурак.

— Так зачем ты ходишь к нему?

— Телма посылает. А со мной все в порядке. Глупости. Я прекрасно себя чувствую. Хожу к нему, чтобы угодить Телме. Разве не так, дорогая?

Та молчала.

— Ну, скажи ему, Телма. Скажи, что со мной все в порядке. И к доктору я хожу только ради тебя. Телма!

Женщина оставалась безмолвной, на мужа не глядела, а устремила взор в небеса, будто осталась одна на необитаемом острове и искала в заоблачных высях знаки близкого спасения.

— Скажи ему правду, Телма. Давай. Правду.

— Помогай нам Бог, — сказала Телма, повернулась и пошла к дому.

— Телма, вернись!

— Нет. Ну, пожалуйста.

— Я тебе велел вернуться. И ты должна подчиняться мне. Я — хозяин в семье. Мы об этом договорились два года назад, помнишь? Хозяин я или нет?

Телма мгновение колебалась, прикусив краешек губы. Потом спокойно сказала:

— Да, Гарри. Конечно, ты хозяин.

— И ты не имеешь права вот так поворачиваться и уходить от меня. Неуважение. Мне это не нравится, и я этого не потерплю. Слышишь?

— Да, Гарри.

Он протянул к ней руки ладонями кверху, и на запястье каждой руки Тьюри увидел багровый шрам в виде креста.

— Ты знаешь, что мне придется сделать, если ты не будешь обращаться со мной как подобает, если не будешь послушной женой.

— Нет, Гарри. Не надо. Не заставляй меня еще больше страдать.

— Ты страдаешь? Ах, Телма, Телма! Тут ты ошибаешься. Это я должен страдать. Я должен смывать твои грехи своей собственной кровью. Так сядь и веди себя прилично. Ральф приехал в такую даль, чтобы повидаться с нами. Мы обязаны проявить гостеприимство. Он наш старый друг. Верно, Ральф? Сколько лет мы дружим, а?

— Лет двенадцать, — ответил Ральф.

— Всего-навсего? С Роном мы дружили в два раза дольше. Рон умер, — добавил Гарри, словно сообщил новость. — Теперь моя очередь.

— Почему ты так думаешь?

— Тот же вопрос задают мне Телма и доктор. Но я не думаю. Я знаю. Некоторым людям это дано. Они просто знают, без всяких доводов и рассуждений. Придет и мой день, особый день. И я сразу об этом узнаю. Будут знаки в небе, в воздухе, на деревьях, и я буду знать: вот он, мой день.

— А как же твоя жена и твой мальчик?

— Мой мальчик? Значит, ты ей поверил. Я тебя не осуждаю, она рассказывает очень убедительную историю. Только это неправда. Ребенок не мой, а Гэлловея. Телма солгала тебе чтобы уберечь мое самолюбие. Она талантливая лгунья. Когда-то и я поверил, что она забеременела до того, как сблизилась с Роном. Поверил, потому что очень хотел поверить. Даже убедил себя, что все анализы, сделанные в Торонто, были ошибочными, что я вовсе не бесплоден, а такой же мужчина, как и все. Но вот однажды, купая ребенка, я заметил, что его левое ухо немного больше оттопырено, чем правое, точь в точь, как у Рона. Форма рук и ног — тоже. И я понял, что Телма солгала мне. О, разумеется, из благородных побуждений, но солгала, обманула меня, одурачила. Это был ее грех. Мне надо было что-то сделать, чтобы спасти ее душу. Попробовал смыть ее грехи своей кровью. — Он показал шрамы на запястьях. — Она меня не поняла. Вызвала этого дурака-доктора и они отправили меня в больницу. Но долго продержать меня там не удалось. Для этого я слишком хитер. Я был вежлив, прилично вел себя, отвечал на все вопросы. Фокус в том, чтобы рассказывать им достаточно, но не слишком много. Надо было заставить их подумать, что я вполне коммуникабелен, а свои тайны оставить при себе. Мели все, что хочешь, о своем детстве, но не о своем ребенке. Тем более, если он на самом деле не твой. Телма!

Она подняла на него глаза. Они были светлыми и чистыми, словно тысячу раз омытыми слезами.

— Не оставляй меня одну, Гарри. Я люблю тебя.

— Я знаю, — устало сказал Гарри. — И я тебя люблю. Но пришло время, когда я должен знать правду. Ты столько лгала мне, что теперь я не могу разобрать, где правда, а где ложь. Вот, например, Чарли. Твой муж. Я знаю, что он — выдумка, мы с тобой вместе его выдумали. Но по временам я вижу его совершенно отчетливо, как он сидит в моем кресле, ведет мою машину, входит в твою спальню и закрывает за собой дверь. И если я прислушаюсь хорошенько, то слышу, как вы шепчетесь, слышу, как стонут пружины матраса, и знаю, что вы с Чарли занимаетесь любовью, и тогда мне хочется убить его по той же причине, по которой я убил Рона — за то, что он осмелился прикоснуться к тебе.

— Не продолжай, Гарри, не думай об этом.

— А разве ты этого не знала, Телма? Мне не нужны были деньги Рона. Мне нужна была его жизнь. Я убил его из ненависти и бешеной ревности. Когда он сидел без сознания на заднем сиденье, а я правил его машиной, надев его кепку и взяв его бумажник, я чувствовал себя мужчиной. Забавно, правда? Рон был не ахти какой мужчина, но у него было что-то, чего не было у меня и чего мне хотелось. Потом, когда я стянул его ремнем безопасности, остановив машину над обрывом, а Телма ждала на дороге в нашей машине, я думал только об одном: ты никогда больше не притронешься к ней, Гэлловей, не притронешься и к другой женщине, не наставишь рога еще какому-нибудь другу, не зачнешь еще одного ублюдка…

— Хватит. Остановись, прошу тебя.

— Не сию минуту. Настало время правды. Ты такая природная лгунья, Телма. Ты лжешь, как другие люди дышат, не задумываясь об этом.

— Нет!

— Но сейчас ты должна сказать мне правду. Времени в обрез. Мальчик — мой мальчик, он на самом деле не мой, так, Телма?

— Я солгала для твоего же счастья. Хотела видеть тебя счастливым. Я…

— Отец ребенка — Рон?

— Да, — ответила Телма хриплым шепотом. — Не надо меня ненавидеть за это. Прошу тебя, не надо.

— Телма, Телма, ты же моя любовь, как я могу возненавидеть тебя? Сейчас ты сказала мне правду. Это первый шаг.

— Шаг?

— Да, шаг к искуплению, к покою. — Гарри посмотрел на небо, сосредоточенно улыбаясь. — Видишь вон то одинокое облачко, Телма? Это один из знаков, которых я дожидаюсь.

— Самое обыкновенное облачко, Гарри. Не воображай себе…

— Обыкновенное, говоришь? О, нет. Мой день настал.

— Перестань.

— Разве ты не чувствуешь, Телма, что этот день непохож на другие? И ты, Ральф, этого не чувствуешь?

— День как день, — сказал Тьюри. — А как насчет рюмочки, которую ты мне предлагал несколько минут назад?

— Не сейчас. Ты сам себе нальешь, после того как я уйду.

— Ты же только что пришел, не говори, что ты уходишь.

— Я должен уйти. Погляди, Ральф. Видишь? Птица пролетела сквозь облако. Если бы у меня еще оставались какие-то сомнения, теперь они развеялись бы.

Тьюри попытался прочесть в глазах Телмы намек, как ему поступить в такой обстановке. Но та сидела с закрытыми глазами. Казалось, она заснула беспокойным сном. Ломала руки, на глазах блестели слезы.

— Ты не можешь оставить Телму одну.

— Нет, — сказал Гарри. — Я не оставлю Телму. Она пойдет со мной. Она так хочет. — Он наклонился и легонько коснулся ее плеч. — Ты хочешь пойти со мной, Телма? Мы вместе прошли столько печальных дорог. Эта последняя будет ничуть не трудней.

— Брось эти глупости, — сказал Тьюри, и дай мне возможность помочь тебе.

— Мне помогать уже слишком поздно. Если сможешь, помоги мальчику. Он славный мальчуган. И заслуживает того, чтобы его воспитал добрый человек. Не бойся, таким, как я, он не вырастет.

— Я не позволю тебе вот так уйти.

— Ты не в силах остановить нас. К тому же, я думаю, ты по-настоящему этого и не хочешь. В Канаде виселица не отменена. — Гарри наклонился и поцеловал Телму в лоб. — Пойдем, дорогая.

Телма медленно поднялась, цепляясь за руку мужа.

— Ради Бога, не ходите с ним, Телма! — Крикнул Тьюри. — Остановитесь и подумайте.

— Я уже подумала, — спокойно сказала она.

И они рука об руку прошли через дворик и поднялись по крутой тропинке, идущей вдоль стены дома.

Тьюри смотрел им вслед. В Канаде виселица не отменена. Да, так, пожалуй, будет лучше. Лучше для мальчика. У него вся жизнь впереди, мой долг — позаботиться о том, чтобы он прожил ее как следует… Бог ты мой, представляю себе, что скажет Нэнси!..

Примечания

1

Домашняя хозяйка (нем.)

2

Роковая женщина (фр.)

3

У. Шекспир. «Гамлет, принц Датский», акт III, сцена I, пер. М. Лозинского.

4

Бинго — игра типа лото.

5

Эксминстер — город в Англии (графство Девоншир), когда-то славившийся коврами.

6

Меннониты — одна из христианских религиозных сект, отличающаяся аскетизмом.

7

Керлинг — шотландская игра, в которой бросают на лед гладко отшлифованные камни, снабженные ручками.

8

«Понял вас» или «хорошо» в условном коде для радиообмена.

Content

Маргарет Миллар
В тихом омуте

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Примечания