Пьесы

СОВЕСТЬ

Пьеса в трех действиях, семи картинах

Действующие лица

Кустас Локк — директор Линнупетеской МТС, 40 лет.

Мари-Эльтс Корнель — продавщица сельмага, 25 лет.

Роланд Крийск — заведующий магазином, 35 лет.

Май — сестра Локка, диспетчер МТС, 30 лет.

Арно Пихлак — начальник политотдела МТС, 33 лет.

Матс Паю — редактор газеты политотдела.

Юксмяги — главный инженер МТС.

Кельдер — бригадир мелиораторов.

Пээтер

Тыльдсепп

Курн

Лаагер — трактористы.

Хаммас — прицепщик.

Рийне Метс — участковый агроном.

Линда Пяхкель — председатель колхоза «Авангард».

Кильк — председатель колхоза «Победа социализма».

Каск — новый главный инженер МТС, 25 лет.

Пожилая женщина

Молодая женщина — колхозницы.

Действие происходит в середине 50-х годов в одном из районов Эстонской ССР, в зоне машинно-тракторной станции.

Действие первое

Картина первая

Июль 1952 года. Районный сельмаг. На прилавке справа — дешевые ткани. Позади — полки. На них — промтовары, консервы, в центре — спиртные напитки различной крепости, слева — хлеб. Над прилавком висят хомуты, ведра, косы. Вокруг — всевозможная деревянная тара, которой пользуются как сиденьями.

За прилавком, в отделе спиртных напитков, стоит  Р о л а н д  К р и й с к  и расставляет бутылки. У него приятная внешность, он производит впечатление очень корректного человека.

Звякнув, открывается дверь, и входит  М а р и - Э л ь т с  К о р н е л ь. Смуглая, очень привлекательная. Не в духе.

К р и й с к (радостно). О-о! Товарищ Корнель! С добрым утром! Наконец-то из отпуска… Чудесно!

М а р и - Э л ь т с, не отвечая, проходит в заднюю комнату, возвращается в рабочем халате и начинает перекладывать ткани на прилавке.

(Подходит к ней, мрачно.) Разыгрываешь оскорбленную невинность?..

М а р и - Э л ь т с. Оставь меня…

К р и й с к. Экая добродетель… Подозрительно. Уж не изменила ли ты мне?

М а р и - Э л ь т с. Я тебе не жена.

К р и й с к. Приятная новость! Странно, уважаемая, что вы вообще вернулись ко мне, ничтожному завмагу… Госпожой директоршей так и не удалось стать?

М а р и - Э л ь т с. Я вернулась на работу.

К р и й с к. Предупреждаю, Мари-Эльтс! Слышал и видел… Что-то уж слишком ты льнешь к этому Локку.

М а р и - Э л ь т с. А что мне остается? Ты жениться не хочешь. Скоро пальцем начнут тыкать: Роланд Крийск соблазнил и бросил… всем на посмешище. Девушка с ребенком… Благодарю. Ты от меня отказался — теперь хоть за старого черта пойду. Не твое это дело!

Входят трактористы  К у р н, маленький, подвижной, и  Л а а г е р, пожилой, с упрямым лицом, а также прицепщик  Х а м м а с, большой, медлительный, и главный инженер  Ю к с м я г и, грубый «практик».

Л а а г е р (к Юксмяги). Ты кретин, а не главный инженер!

Ю к с м я г и. Заткнись! Начальство не критикуют, запомни!

К у р н. Привет труженикам прилавка! Два пива… нет, три. Поживей!.. В самом деле, Юксмяги, ну какой ты главный инженер? Образования у тебя нет. Дела не знаешь. Трактор Лаагера так и не смог исправить… Только и делаешь, что орешь. А орет кто? Дурак… И я дурак — с утра под парами. И ты, Лаагер, и ты, Хаммас, вы тоже дураки. Живете — день да ночь, сутки прочь, а как жизнь сделать лучше, не думаете…

Х а м м а c. Сбегу из колхоза.

К у р н. Дураки-то и бегут… Пей! Заливай глотку, Лаагер… (Берет несколько кружек пива, пьет вместе с Лаагером.) Чертова история!

Ю к с м я г и. Вот как?.. Ну ничего, ничего… Крийск, и мне жбанчик пива!

Х а м м а c. Да, дурацкая история с этим трактором…

К у р н. Понял наконец?.. (К Мари-Эльтс.) Такая красивая — и такая грустная… Жизнь захлестнула?..

М а р и - Э л ь т с. Прошу вас, Курн, оставьте меня в покое.

К у р н. Да… Человек как нутро тракторной свечи — никогда не знаешь, когда сгорит…

М а р и - Э л ь т с. Уходите, Курн, — вы опять пьяны.

К у р н. Пьян. А почему пьян? Потому, что жизнь такая. Денег мало… Много думаю — вот и пью. Я хочу, чтобы люди чаще смеялись, чтобы всего было вдоволь. Никогда не любил пьяниц, а теперь сам пью… Без вина злоба на сердце и пустота — как у вас сейчас. Выпейте-ка водки — помогает.

Появляется  К и л ь к, средних лет, худощавый.

К и л ь к. Лодыри… Зря ты, Крийск, пускаешь сюда трактористов… Дай-ка мне пеклеванный.

К р и й с к. Кончился.

К у р н. Еще одно пиво, Крийск! (Протягивает Кильку кружку.) Не кипятись, Кильк. Пей…

К и л ь к. Сам пей. Больно мне нужно твое пиво! (Колеблется, затем пьет.) Пить вы мастера, а до колхоза никому и дела нет!

К у р н. А ты, видать, пришел выпить, чтобы колхозу помочь?

К и л ь к. Ведь вот ты какой… Я пришел поругать вас. Ну… и за хлебом.

К у р н. За хлебом? Колхозник, колхозник… Эх! Крийск! Пару бутылочек картофельной… И чего-нибудь на закуску. И еще четыре… Ты, Юксмяги, примкнешь к компании? С начальством-то надежнее… Тогда — пять пива.

К р и й с к (подает кружку). Только здесь не пристраивайтесь. Идите за дом, в кусты. В тени в самый раз выпить!

К у р н. Ладно. (Передает пиво и закуску Кильку, Юксмяги и Лаагеру, сам берет бутылки с водкой.) Ну, председатель и инженер, несите закуску. Все какая-то польза от вас колхозу и МТС. Хаммас? Не грусти, выпьем, веселее станет…

В с е  п я т е р о  уходят.

К р и й с к. Забулдыги!.. Мари-Эльтс, я не отказывался от тебя. Не выдумывай. Пойми — сейчас не время.

М а р и - Э л ь т с. Не время? Товарищ Крийск собирается в партию вступать? Надеется получить тепленькое местечко в райпотребсоюзе? Карьера! А я… я не гожусь…

К р и й с к. Подожди…

М а р и - Э л ь т с. Ждать?.. Чего? Я знаю, боишься — испорчу твою образцовую анкету.

К р и й с к. Отчасти ты права… Ведь твой отец…

М а р и - Э л ь т с. Ты всегда знал, кто был мой отец. Но ведь он умер! Что же, по-твоему, я потом чище стану?

К р и й с к. Плохо соображаешь, моя куколка. Жениться на тебе — значит надолго застрять здесь, за прилавком. Хлеб развешивать. А я, пожалуй, способен на большее. Подожди год-другой. Получу новое место, прочное… Понимаешь — положение! Тогда и такие дела проще будет устроить… Скоро подойдет моя очередь на «Победу». У тебя будет жизнь, которой ты достойна. Мари-Эльтс! Я вставлю тебя в роскошную оправу. Ты засверкаешь! Но только — терпение!

М а р и - Э л ь т с. Пустые слова! Жду, жду, как дура. И ничего, кроме позора…

Входят  П э э т е р, высокий, молодой, пышет здоровьем. Застенчив, плохо одет.

Как дела, Пээтер? Устроился в МТС?

П э э т е р. Кильк из колхоза не отпускает… И Локк вечно где-то в бегах…

Входит  Х а м м а с.

Х а м м а c (шарит в кармане, ищет деньги). А ну, еще парочку… (Берет бутылки.)

Входит  К у с т а с  Л о к к, крепкий мужчина. Его правую щеку от виска перерезает глубокий шрам. Выглядит суровее и грубее, чем есть на самом деле. Слегка прихрамывает и опирается на палку.

Л о к к. Доброе утро, девушка! Здорово, Хаммас! Раненько вы в кабак забрались!

Х а м м а с. Здравствуй, директор… Да вот… с досады… Думали…

Л о к к. «С досады»! Летучка[1] на поле, у трактора, — а они пьют. Где Юксмяги? Лаагер? Курн?

Х а м м а с. А… разве не там? Я ушел, а они остались.

Л о к к. Где же они остались?

Х а м м а с. То есть… Нет… Видишь ли, товарищ директор…

В дверях появляется  К и л ь к.

К и л ь к. Хаммас! Юксмяги велел захватить несколько пачек «Примы». А-а… Здравствуй, товарищ Локк… (Проходит.) Здравствуй…

Л о к к. Тебя бригадир твой искал, ругался. Курн тоже там?

К и л ь к. Курн? Да… (Показывает большим пальцем на двор.) Решили малость посидеть… В тени…

Л о к к. Вот как! Молодцы! (Крийску.) Хаммас за водку заплатил? Нет? Тогда ставьте на место. Выпьют в другой раз. Пошли, поглядим на наших работяг трактористов и на добросовестного главного инженера. И ты, Кильк! (Идет вместе с Хаммасом и Кильком, позади всех — Пээтер. Остановившись в дверях, обращается к Мари-Эльтс.) Случилось что-нибудь? Я скоро вернусь. (Уходит.)

К р и й с к. Что этот Локк? Женится на тебе?

М а р и - Э л ь т с. Разумеется.

К р и й с к. Ах ты святая простота! Локк же коммунист. А ты… Он знает?..

М а р и - Э л ь т с (немного колеблется, затем говорит сквозь зубы). Знает.

К р и й с к. Так… Выходит, кукушка принесет ему в гнездышко яичко. А он — спасибо? (Пауза.) Попробуем при всех поздравить его. Посмотрим, как он это воспримет.

М а р и - Э л ь т с. Ты не смеешь, не смеешь! Я выцарапаю тебе глаза!

К р и й с к. Кошка, дикая кошка… Впрочем, тебе к лицу выпускать коготки. Значит, Локк не знает! Ты солгала мне… Солгала?!

М а р и - Э л ь т с. Да, солгала… Хотела вчера все рассказать ему, но не решилась… Не смейся. Я не хочу лгать, я сегодня же скажу ему все. Пауза.

К р и й с к. И все-таки… Невероятно… А ты не хитришь, девочка? Он — и женится на тебе?.. Чепуха!

Входят  Л о к к, Ю к с м я г и, Л а а г е р, К и л ь к  и  П э э т е р.

К и л ь к. Не поверишь, товарищ Локк, — я ведь пришел гнать их на работу. Не сиделось дома, на сердце скребло…

Л о к к. Знаю, где у тебя скребло. (К Юксмяги.) Что же делать? Навез всякого хламу вместо запасных частей. Набил склад, а того, что надо, нет.

Ю к с м я г и. Возил, что получал. Да и денег…

Л о к к. Иди к черту!

Л а а г е р. Оба хороши… Зимой наперегонки за славой гонялись? Скоростной ремонт. Пополоскали детали — и ладно. А расплачиваться кому? Трактористам да колхозникам?

Ю к с м я г и. Заткнись.

Л о к к (тихо, сердито). Лаагер прав, Юксмяги. Я плохой директор, а ты не главный инженер, а карикатура на него. Пойдите посмотрите, что можно сделать с трактором Курна.

Ю к с м я г и. Товарищ директор, разреши, я объясню.

Л о к к. Не разрешу. Идите!

Ю к с м я г и  и  Л а а г е р  уходят.

Локк обеспокоенно смотрит на взволнованную Мари-Эльтс.

М а р и - Э л ь т с (Пээтеру, вполголоса). Поговори с ним сейчас. Ну!.. Чего ты боишься?

Л о к к. В чем дело?

М а р и - Э л ь т с. Пээтер Лаанепю — мой школьный товарищ… Он хочет стать трактористом.

К и л ь к. Нет! В который раз повторяю — нет! Ни одного человека не отпущу. У меня и так людей мало. Завтра же сядет на косилку!

Л о к к (к Мари-Эльтс). Слышишь, что говорит председатель? Против него и я бессилен.

М а р и - Э л ь т с. Я не верю, товарищ Локк! Стоит вам захотеть…

Л о к к. Думаете? Ну… парень, зайди как-нибудь ко мне… Потолкуем…

Входит  Л и н д а  П я х к е л ь, энергичная полная женщина средних лет.

П я х к е л ь. Ну и жара… Здравствуй, Локк! (Крийску.) Здравствуй, купец! Мне, пожалуйста, пива.

Л о к к. Здравствуй, Пяхкель. Почему не косишь? Сводку мне портишь.

П я х к е л ь. Вожу сено под крышу.

Л о к к. А я приказал…

П я х к е л ь. За колхоз отвечаю я. Ты кормов мне зимой не дашь! Где боковые грабли?

Л о к к. Получишь. В «Партизане» шумят, зачем у них отнял.

П я х к е л ь. Ну, тогда хорошо. (Кильку.) Здравствуй, рачительный хозяин «Победы».

К и л ь к. Здравствуй, Пяхкель. Слушай-ка, поменяемся колхозами. Уж больно ты разжирела у себя там.

П я х к е л ь. Говорят, что и ты платишь за трудодень звонкой монетой.

Л о к к. Это он — звонкой монетой?

П я х к е л ь. Ну да… медяками!

Все, кроме Килька и Локка, смеются.

Л о к к. Был вчера в райкоме, говорил с Вилья. Не сегодня-завтра надо ждать нового начальника политотдела… Один не справлюсь…

П я х к е л ь. Что ж, это верно! А Максимов не вернется? Почему он, собственно, ушел?

Л о к к. Эстонского языка не знает. Решил, что в его годы уже не одолеть. Все ворчал: какая работа через переводчика, один вред — сам злишься и людей злишь…

П я х к е л ь. А жаль! Хороший он человек.

Л о к к. Да… Что поделаешь. Придет новый начальник — первым делом прикроем эту забегаловку.

К р и й с к. Здесь не какой-нибудь притон, товарищ Локк. И водкой я не тайком торгую. Тоже был на войне, как и вы. Несколько раз ранен. Сейчас тоже стараюсь хорошо работать. У вас план, и у меня план, его выполнять надо.

Л о к к. Водкой только и выполняете. Трактористов моих споили.

К р и й с к. А вы воспитывайте их, чтоб не пили. (Уходит в заднее помещение.)

С улицы доносится тарахтение трактора. Шум постепенно нарастает. По звуку мотора можно определить, что это «С-80». Трактор останавливается где-то поблизости, продолжает работать на малых оборотах.

Входит  Т ы л ь д с е п п, высокий, самоуверенный.

Т ы л ь д с е п п. Привет начальству, малому и большому! Крийск, дай-ка мне, пожалуйста, десять пачек «Примы». (Пожимает руку Локку.) Здравствуй, товарищ директор.

К и л ь к. Здравствуй, покоритель камней!

Т ы л ь д с е п п (подает руку Линде Пяхкель). Здравствуй, миллионерша… (Кильку.) Здравствуй и ты, нищий. Чего это Кильк в лавке прохлаждается?.. Сенокос в разгаре.

К и л ь к (обиженно). Не я один прохлаждаюсь.

П я х к е л ь. Он прав, нечего тут зря торчать. (Платит. Локку.) Получила солидную порцию семян люцерны и хорошую свиноматку. Платила и вздыхала, когда брала. Ну да ладно. (В дверях.) Так не забудь про грабли, Локк!

Л о к к. Не забуду. А ты коси!

Входит  К е л ь д е р, на вид честный малый.

П я х к е л ь (остановилась). Здравствуй, маг и кудесник!

К е л ь д е р. Это почему?

П я х к е л ь. Из ничего делаешь хорошие денежки! (Смеется.) Дала бы тебе руку, да боюсь — вдруг отхватишь… Счастливо оставаться! (Уходит.)

К и л ь к (с завистью). Живут же некоторые бабы. Гордячка, черт…

Т ы л ь д с е п п. Живи и ты так. Никто не запрещает. А ты в своем колхозе как пятое колесо в телеге.

К и л ь к. Так-так… Эх, годы не те, показал бы я тебе колесо!

К е л ь д е р. Здравствуй, товарищ директор. Так я поехал в «Партизан».

К и л ь к. Значит, едешь… Комбинации с камнями. Мелиоратор…

К е л ь д е р. Это кто же смеет говорить так?

К и л ь к. Даже вороны про это каркают…

Л о к к. Что ты на это скажешь, Кельдер?

К е л ь д е р. Все бы на тебя так честно работали, как я. Мне главное, чтобы для МТС была прибыль. Разве не так? А этот болтун Кильк все настроение портит.

Т ы л ь д с е п п (смеется). Не обращай внимания… А если не замолчит — кулаком!

Л о к к. Сменщик твой где? Силой его ставить, что ли?

Т ы л ь д с е п п. Дашь хорошего прицепщика — со всеми работами справлюсь.

Л о к к. Прицепщика? Постой-ка… (Пээтеру.) Ну, по рукам!

Т ы л ь д с е п п (смотрит на Пээтера оценивающим взглядом). Его?

Л о к к. Парень бредит трактором. А с Кильком поладим.

Т ы л ь д с е п п. Ну как? Пойдешь ко мне прицепщиком?

П э э т е р. А не засижусь на этой работе?

Т ы л ь д с е п п. Через год трактористом станешь. Сделаю из тебя человека что надо.

К и л ь к. Пьяницу он из тебя сделает… Эх… Черт! И пожаловаться некому… Сманивают молодых… Нет! Хоть убей, не отдам!

Т ы л ь д с е п п. В субботу магарыч поставлю, Кильк. Спрыснем.

К и л ь к. Не уговаривай — не купишь! Насильно уводят… Грабители! (Пээтеру.) Смотри! Не опозорь колхоз. Что делается… Обирают меня кому не лень…

Л о к к. Ничего, придет время — вернется… (Пээтеру.) Повезло тебе, парень. У Тыльдсеппа есть чему поучиться! Первый в районе!

Т ы л ь д с е п п. А то как же… (Пээтеру.) Ну, пошли, что ли? Ты идешь, Кельдер? До свидания, директор! Спасибо тебе, Кильк!

Л о к к. До свидания. (Переглядывается с Мари-Эльтс.)

П э э т е р, схватив с прилавка шапку, выходит вместе с  Т ы л ь д с е п п о м  и  К е л ь д е р о м; собирается пожать Кильку руку, но вместо этого мрачно машет рукой. В дверях взмахом руки прощается с Мари-Эльтс.

Слышно, как тарахтит трактор. Постепенно шум затихает.

И нам пора, Кильк… До свидания. (Выпроваживает Килька за дверь и быстро подходит к Мари-Эльтс.) Что случилось? Говори же…

М а р и - Э л ь т с (вполголоса). Кустас… я должна сказать тебе… нечто очень плохое. Кустас… ты меня любишь?

Л о к к. Ты же знаешь.

М а р и - Э л ь т с. Нет, я хочу, чтобы ты сказал.

Л о к к. Ну, как я… Я не умею… честное слово! Ну… Вчера вечером ты обещала стать моей женой и… Я узнал, что у тебя… у нас… Поверь, Мари-Эльтс… я не ждал такого счастья.

М а р и - Э л ь т с. Счастья…

Л о к к. Ну да. Что тебя тревожит? Скажи, не бойся.

М а р и - Э л ь т с. Это так ужасно… Мое прошлое… Я боюсь — ты мне этого никогда не простишь!

Л о к к. Ты напрасно боишься, девочка. Я все знаю. Все.

М а р и - Э л ь т с. Знаешь?

Л о к к. Знаю, кем был твой отец. Но ведь это прошлое! Все, что было раньше, не должно тревожить тебя. Понимаешь?

Пауза.

М а р и - Э л ь т с. Ты — важный директор, а я — простая девушка, и скверная.

Л о к к. Я — важный? Я был каменотесом, как и мой отец. Никакой работы не боюсь. Это, пожалуй, для мужчины самое главное. Смотри, как я зазнался. Даже сестра заметила. Сегодня утром сказала.

М а р и - Э л ь т с. Она меня не любит… я это чувствую.

Л о к к. Полюбит. Она любит и слушает меня — увидишь, полюбит и тебя! Теперь я покажу, на что способен Кустас Локк… Образование у меня не бог весть какое, но станцию я подниму так высоко, что… А из тебя сделаю знатного механизатора. Твои фотографии будут в газетах: Мари-Эльтс Локк, выдающийся новатор Линнупетеской МТС… Неплохо? А все, что было, выбрось из головы.

М а р и - Э л ь т с. Не знаю… Это ведь не то! Я очень плохая, Кустас… очень плохая! Я…

Л о к к (смеется). Плохой человек себя плохим никогда не назовет…

Входит  А р н о П и х л а к, статный, веселый.

П и х л а к. Здравствуйте. Не дадите ли попить, девушка?

Мари-Эльтс подает бутылку лимонада.

Спасибо! Скажите, эта дорога… туда, вниз (показывает), в Линнупетескую МТС?

Л о к к. Пихлак, ты?

П и х л а к. Локк! Будь ты проклят! Здорово!

Л о к к. Откуда, дружище, вынырнул? Здравствуй!

П и х л а к. Опять в твою батарею назначили. (Щелкает каблуками.) Докладываю: майор в отставке Арно Юханович Пихлак, тридцать восемь лет, все еще холост, направлен в политотдел Линнупетеской МТС. (Смеется.) Не гожусь — откомандируй!

Л о к к. Майор в отставке?

П и х л а к. Так точно. Всего неделю назад снял погоны.

Л о к к. Майором, черт тебя побери, стал? А я лейтенантом вернулся… Впрочем, ведь почти десять лет… Великие Луки… Да, время летит! Дай пожму тебе руку. Если б не ты…

П и х л а к. Брось, друг.

Л о к к. Кто бы мог подумать, что встретимся!

П и х л а к. Да, разошлись в тот раз наши дороги.

Л о к к. Даже вслед вам посмотреть не смог. Думал, так и останусь слепым.

П и х л а к. Покажи… (Смотрит на его лицо.) Сильный удар! Что ж, вылечили неплохо.

Л о к к. Сестра лечила. Эта рана, будь она неладна, не один год мучила меня. Голову ломило… думал, не вынесу. Да и нога. Видишь — с палкой хожу. Странное что-то с коленом творится. Хромаю — как будто все в порядке. Перестану — ноет, дергает… Ну да это все пустяки…

Входит  М а й, она привлекает своеобразной, суровой красотой.

Май! Для тебя сюрприз… Знакомься — наш новый начальник политотдела. Между прочим, хороший малый. Правда, упрям… Или излечился?

П и х л а к. Безнадежен.

Л о к к. Ничего, излечим. Верно, Май? Да знакомьтесь же. Арно Пихлак. Сестра директора Линнупетеской МТС Май Локк.

М а й. Наконец-то дождались. Очень рада… Небольшая поправка: не сестра директора Линнупетеской МТС Май Локк, а диспетчер Линнупетеской МТС Май Локк.

Смеются.

Л о к к. О, она у меня поразительно разбирается в технике…

М а й. А он поразительно преувеличивает!

Л о к к. Май! Почему ты его не целуешь?

М а й. Кого?.. Ты с ума сошел, Кустас!

Л о к к. Арно Пихлака, моего боевого друга и спасителя. Целуй его, старая дева, целуй! Ты ведь тысячу раз грозилась броситься ему на шею и поцеловать прямо в губы… Чего же ты ждешь?..

П и х л а к (протягивает руки). Сколько хотите!

М а й. Какие вы все, мужчины… (Трясет руку Пихлаку.) Большое спасибо вам за брата! Большое, большое спасибо!

П и х л а к. Это стоило мне всего нескольких минут страха…

Л о к к. Дома наговоритесь… Беру тебя, Арно, к себе в жильцы… Хотя бы уже из-за сестры.

М а й. Кустас!

П и х л а к. Отлично!

М а й. Какой ты, Кустас… При посторонних…

Л о к к (осматривается). Я не вижу здесь посторонних.

М а й. Как?.. (К Мари-Эльтс.) Пожалуйста, три пачки макарон.

М а р и - Э л ь т с. Сейчас… (Смотрит на полку.) Я открою новый ящик. Одну минуту. (Уходит.)

М а й (полушутя). Кустас, Кустас, я с грустью замечаю, что и ты попался в сети веселой линнупетеской красавицы. Смотри, братец!

Л о к к. Знаешь, Май… и ты, дружище… Я не привык обманывать или скрывать… Эта девушка… Взгляните на нее поприветливее. Я женюсь на ней.

П и х л а к. Вот как?.. Ну, поздравляю!

Л о к к. Спасибо, друг.

М а й. Женишься?! Кустас, не сердись, но… она тебе не пара.

Л о к к. Только старые бабы слушают сплетни. Ты, сестренка, всегда была умницей… Может, тебя пугает, что она дочь кулака? Ты же не знаешь всего… Женюсь на ней, сделаю из нее настоящего советского человека. Воспитаю своего ребенка. Разве это плохо?

Пауза.

М а й. Ты хочешь сказать, что у нее… от тебя?..

Л о к к. Да, я всегда мечтал о семье, о ребенке… И дождался. Пусть хоть все ополчатся, я… Понимаешь?.. У меня будет ребенок, жена, которую я очень люблю. Нет, я поступаю правильно, я чувствую это.

Входит  М а р и - Э л ь т с, за ней идет  К р и й с к  с ящиком макарон.

М а р и - Э л ь т с. Три пачки? Пожалуйста.

М а й (враждебно). Спасибо. Вот деньги.

Л о к к. Май…

Май платит, кладет макароны в сумку.

Май!..

Крийск опирается о хлебный нож на прилавке и внимательно слушает.

М а й. До свидания, Кустас. До свидания, товарищ Пихлак.

Л о к к. Май!..

М а й (останавливается в дверях). Чего тебе?

Л о к к. Немножко вежливости, Май. Хоть попрощайся с Мари-Эльтс, она твоя будущая невестка.

М а й. Слушаюсь, товарищ директор. До свидания, будущая невестка. (Уходит.)

Картина вторая

Осень 1953 года. Комната в квартире Кустаса Локка. Старинная простая мебель; чувствуется уют. На стене — ковер. К нему булавками прикреплен генеральный план Линнупетеской МТС.

К у с т а с  Л о к к  сидит за столом. Обедает без аппетита и время от времени поглядывает на план. М а р и - Э л ь т с  с интересом просматривает газеты.

М а р и - Э л ь т с. Наша станция по-прежнему на вполне приличном месте. А осень нынче ужасная… Зарядили дожди.

Л о к к. Заливает. Комбайн вязнет, зерно преет.

М а р и - Э л ь т с. Да…

Л о к к (встает, садится в старое, дедовское кресло с высокой спинкой). Придется все же в «Партизан» наведаться. Обещал.

М а р и - Э л ь т с. Не надо, Кустас. Я сказала в конторе, что ты плохо себя чувствуешь сегодня, старая рана в колене болит, еле ходишь.

Л о к к. Ну зачем? Колено болит не больше, чем в другие дни.

М а р и - Э л ь т с. Ты же знаешь, что я не хочу оставаться дома одна… Да! Ты же знаешь, что у меня голова начинает болеть, честное слово, от одной мысли остаться одной.

Л о к к. Глупышка… Между прочим, говорят, осенью ликвидируют политотделы, пятьдесят четвертый год принесет большие перемены…

М а р и - Э л ь т с. Да ну? Тогда ведь Пихлаку и Паю нечего будет здесь делать. Из-за чего ты повздорил сегодня с Паю?

Л о к к. Из-за Кельдера. Внизу, в Лаулумаа, у Пяхкель, хорошие поля. Вот только несколько больших камней убрать надо. А Кельдер требует, пусть она каждый кубометр камня за пять считает, иначе, говорит, нет смысла убирать. Понимаешь? Жадина, черт! Пяхкель и Рийне Метс — ох и язва, скажу я тебе, — заставили Паю состряпать статью, где и меня продернули. Мол, держу мошенника, который гонит для директора гектары мягкой пахоты. Я возражал, но посуди сама — очень-то не повозражаешь: опять скажут — глушу критику.

М а р и - Э л ь т с. Мошенника?.. Но неужели Кельдер…

Л о к к. Каждый малость комбинирует. Невзлюбил его Пихлак, и все.

М а р и - Э л ь т с. Вообще Пихлак… Начальник отдела должен слушаться директора. А он вечно в твои дела нос сует…

Л о к к. Верно. Но, как ни говори, — политотдел…

М а р и - Э л ь т с. Он только начальник отдела МТС, а ты — ее директор. (Забирается к нему на колени.) Мой суровый, мой неумолимый, мой собственный директор… я тебя не боюсь! Ты любишь свою Мари-Эльтс?

Л о к к. Очень… (Целует ее.)

М а р и - Э л ь т с. Нет, нет. Кустас, вдруг кто-нибудь войдет… Скажи, ты можешь жить без меня?

Л о к к. Без тебя? Не могу! Ты для меня все… Теперь довольна?

М а р и - Э л ь т с. Да. Видишь, как хорошо дома… а ты хмурился, почему я тебя не пускаю в такую ужасную погоду! Я бы умерла тут с тоски. Неужели ты хотел этого? Знаешь что? Спроси меня о чем хочешь — я разрешаю.

Л о к к. И спрошу! Не начнешь ли ты… мало-помалу учиться дальше?

М а р и - Э л ь т с. О господи… и как тебе не надоело? Ну, не сердись… Решим, Кустас, вот как: зимой возьмусь за книжки. От стола не отойду. А сейчас такие дожди, и у тебя уйма забот — я лучше помогу тебе… Еще спроси! О другом… Ну, о чем-нибудь только нашем, серьезном — о любви или еще о чем… чтоб я поломала голову! Понимаешь?

Л о к к. Хорошо… (Помолчав.) Скажи, Мари-Эльтс, почему ты вышла за меня замуж? Только из-за ребенка, чтоб у него был отец?

М а р и - Э л ь т с (после короткой паузы, глухо). Это… это очень странный вопрос.

Л о к к. Скажи, ты ведь меня не любила?

М а р и - Э л ь т с. Откуда такие мысли?..

Л о к к. Ты красива, а я? Хромой, с изуродованным лицом… Что ты нашла во мне? Если б я походил… ну хоть на Роланда Крийска… Что с тобой, Мари-Эльтс?!

М а р и - Э л ь т с (испуганно, вскакивая с его колен). Я… Я тебя не понимаю…

Входит  М а й.

Как ты меня… испугала… Май.

М а й. Прошу прощения.

М а р и - Э л ь т с. Кустас, ты сошел с ума!.. Знаешь, Май… Что я хотела сказать… Ах да! Ты и Пихлак вечно опаздываете. Не обедать ли вам вдвоем? Тебе это, наверное, придется по душе.

М а й. Что за глупости?

М а р и - Э л ь т с (раздраженно). Так уж и глупости? Я не слепая.

М а й. Кустас, запрети своей жене болтать вздор. Ты уже вернулся? Так рано?

Л о к к. Я и не ходил. Да-да, обленился. Захотел посидеть с женой. (Встает, подходит к генеральному плану.)

М а р и - Э л ь т с. В конце концов, ты директор МТС. Ты не обязан каждый день шлепать по грязи! Глупо…

М а й. Глупо? Не знаю… (Поет вполголоса, расхаживая по комнате.)

«Глупцы, откройте очи,

Больше терпеть нет мочи.

И днем и ночью женщины обманывают вас,

Обманывают вас, да, вечно обманывают вас…».

М а р и - Э л ь т с. Опять поешь эту чепуху!

М а й. Ты просто-напросто невежда, дорогая Эльтс. Это — Моцарт, «Свадьба Фигаро»… Удивительно, что тебе не нравится эта чудесная песенка! И тебе разонравилась, Кустас? Когда-то ты сам напевал ее.

Л о к к. О чем ты?

М а р и - Э л ь т с. Ну куда это годится, Кустас? Булавки портят мне ковер… (Подходит к Локку.)

Л о к к. Пожалуйста, оставь. Ведь это же генеральный план нашей МТС, Мари-Эльтс. Моя мечта! Смотри, дорогая… (Водит карандашом.) Это жилые дома.

М а р и - Э л ь т с  выходит в другую комнату.

(Не замечая этого.) Такие мы строим сейчас на краю парка. Они родились в моей голове!.. Многое мы за эти годы перевидели! Ремонтировали… на коленях… ползали… в хлевах… (Замечает, что его слушает только Май. Удивленно и обиженно замолкает.)

М а й. Ты, наверное, никогда не захочешь уйти отсюда, Кустас?

Л о к к. Я? Отсюда? Куда? Нет, конечно.

Стучат. Входит  П и х л а к. Принимается молча расхаживать по комнате. М а й, почувствовав себя лишней, уходит.

П и х л а к. Отвратительная погода… Комбайн в «Партизане» убирает?

Л о к к. Я не смог туда поехать. Занят был. Садись. Что ты уставился? Довольно того, что и ты весь мокрый, в грязи!

Пауза.

П и х л а к. Вторая осень такая — льет и льет… Видишь теперь плоды своих лозунгов? Косить, косить… Как можно больше гектаров мягкой пахоты!.. А на поверку? Сомнительные честь и слава. Красивые цифры, дорогой друг, и больше ничего. А сено гниет, хоть бы силоса побольше заготовили…

Л о к к (с отчаянием и злобой). Что ты грызешь меня? Сам знаешь: гектары мягкой пахоты нам нужны как воздух! (Длинная пауза.) Статью о Кельдере еще не напечатали, а уже гром и молния… (Вынимает из кармана бумагу.) Читай.

П и х л а к (читает вполголоса). «Прошу тотчас же уволить меня с должности бригадира мелиоративной бригады, так как Паю и Пихлак относятся ко мне по-свински, поливают грязью. Артур Кельдер». Даты нет… Не важно. Чертовски приятная бумага! Ты, разумеется, уволишь?

Л о к к. Не шути, Пихлак. Кельдер — неплохой мужик.

П и х л а к. Нашу МТС тоже считают неплохой, а на деле? Плохо работаем! Ну, да об этом в другой раз. Мелиораторам нужен другой бригадир, честный. Великолепное заявление… На твоем месте я наложил бы резолюцию: «Немедленно уволить». А после тщательной проверки, быть может, прибавил бы: «С отдачей под суд».

Л о к к (забирает бумагу). Людей надо воспитывать.

Входит  Ю к с м я г и, за ним — пьяный  К у р н.

К у р н. Пришел выразить сочувствие директору по поводу болезни…

Входят  М а й  и  М а р и - Э л ь т с.

Привет, красотки.

Л о к к. Опять ты напился…

Ю к с м я г и. Плохая новость, директор. Совхоз «Калемаа» не дает сцепления.

Л о к к. Почему? Они же обещали!

Ю к с м я г и. У них у самих авария с трактором.

К у р н. А я, по-вашему, неисправимый пьяница…

Л о к к (глядит в окно). Куда это бензозаправщик пошел?

М а й. В совхоз «Калемаа». Ты же им вчера вечером обещал.

Л о к к. Ах да… Что за чертовщина с этим сцеплением!..

М а р и - Э л ь т с. Вот видишь, ты им помогаешь, а они тебе — нет.

М а й. Кустас сам знает, как поступать.

Л о к к (раздумывает над словами Мари-Эльтс). Мари-Эльтс, беги! Пошли мою машину — пусть вернут бензозаправщик. Живо!

М а р и - Э л ь т с  убегает.

Так… Юксмяги, совхоз возвратил нам шкив?

Ю к с м я г и. Нет… Да нам он и не нужен.

Л о к к. Май, звони в «Калемаа». Скажи, пусть сегодня же пришлют шкив. Если зайдет разговор о бензозаправщике, извинись: дать, к сожалению, не можем — себе возить будем. Звони!

М а й. Послушай, Кустас… Нельзя ведь так. У них электростанция работает на нашем шкиве. Мастерская, все остановится… Люди останутся без света.

Входит  М а р и - Э л ь т с.

М а р и - Э л ь т с (в дверях). Товарищ директор, Лаагер поехал за бензозаправщиком.

Ю к с м я г и. Здорово придумано, директор! Пригрозил, прижал, — и они сами сцепление притащат!

Л о к к (к Май). Звони! (Встречает взгляд Пихлака и смущенно машет рукой.) Этика, мораль… В них я разбираюсь не больше, чем старый осел.

П и х л а к. Нет, разбираешься… как волк.

М а р и - Э л ь т с. Волк?.. Как вы иной раз странно выражаетесь, товарищ Пихлак!

Л о к к. Волк?.. Дорогой друг, подумай, что говоришь!

П и х л а к. А ты, друг, думай о своих поступках.

Л о к к. Мои поступки — в интересах МТС, в интересах государственного плана. Осенняя пахота, понимаешь? Все мои тракторы должны работать. Да, если хочешь, я волк, когда план под угрозой.

Ю к с м я г и  тихонько выходит.

К у р н. Ну и негодяи… Подаю заявление, и пропади пропадом вся эта компания!

Входит  Р и й н е  М е т с, молодая миловидная блондинка. Следом за ней — М а т с  П а ю, молодой, долговязый, худой, исподтишка посматривает на Рийне.

Р и й н е. Извините, меня направили сюда, сказали — директор болен. Здравствуйте, товарищ Локк!

Л о к к. А-а… товарищ Метс?.. Здравствуйте! Знакомьтесь — наш начальник политотдела Пихлак. Видишь, Арно, — к нам новый агроном прибыл.

П и х л а к. От души приветствую.

П а ю (подает руку Рийне). Давайте и мы познакомимся. Матс Паю, несчастный редактор эмтээсовской газеты. Я, честное слово, очень рад, что вы будете работать у нас, и нашему знакомству — тоже.

Р и й н е. Почему — несчастный?

П а ю. Сейчас объясню. Газета называется «Голос тракториста», а голоса-то и не слышно, одно жалкое сипение. Поживете здесь — сами увидите: критика у нас не в почете.

Л о к к. Глупая критика.

П а ю. Глупая?.. Нет, острая. У нас уж так принято: все шипы — прочь.

Л о к к. Вы еще очень молоды, Паю, мало знаете жизнь.

К у р н. Да здравствует тупость! Долой разум!.. В бой — против ума!

П а ю (Локку). Каждый день слышу одно и то же… Товарищ Пихлак, когда вы начнете поддерживать острую, принципиальную критику?

П и х л а к. Умную — хоть сейчас. Глупую — никогда!

П а ю (показывает на бумаги, торчащие из кармана пиджака Пихлака). Взгляните, товарищ Метс, — в кармане начальника политотдела нашей МТС лежит моя острая, сочная и, бесспорно, умная статья. О глупостях в работе наших мелиораторов. Но пойдет ли статья дальше его кармана — это еще вопрос. Ведь они с директором — друзья!

П и х л а к. Тон плохой. Мелиорация входит в программу партии, дорогой мой.

П а ю. Я выступаю главным образом против милейшего Кельдера, который мешает внедрению этой программы в жизнь.

П и х л а к. У вас подход неправильный. Еще Маркс говорил…

П а ю (перебивает). Маркс… В последнее время вы меня точно молотком по голове стукаете… (К Рийне.) Моя мечта — поступить в Институт журналистики, но, очевидно, ей не суждено сбыться.

П и х л а к (весело). Чуть-чуть переделайте, немного почеловечнее, и с теми небольшими сокращениями, которые я сделал, пожалуйста — печатайте.

П а ю. Небольшие сокращения… Одним словом, из жеребца — мерин! Простите, милые дамы, человека, доведенного до отчаяния…

Входит возбужденный  К и л ь к.

К и л ь к. Здрасте. Досадно, что ты именно сейчас… Очень болит?

Л о к к. Оставь… Кильк! Получай агронома…

К и л ь к. Я и со старыми-то умниками не знаю, что делать… Картофель сажать квадратно-гнездовым — это еще понятно. А рожь… Говорил я тебе, Локк, и не раз: больше семи центнеров с гектара нам не собрать. А твой главный агроном запланировал двенадцать! А где возьмешь их?

Л о к к. Думаешь, весело мне все это слышать? А что я могу поделать?.. Надо мной вон какой пресс — все требуют высоких показателей…

К и л ь к. Все жмут, и никто не помогает… А колхозник отдувайся.

П и х л а к. Высокие урожаи на бумаге! Жизнь лакируем… отвратительно… и чуть ли не по приказу министерства…

Р и й н е. Так боритесь же! Боритесь против этих диких глупостей! На войне были, а перед начальством пасуете. Робкие, беспомощные, просто глядеть противно… Идемте, товарищ Кильк, к агроному. Желаю вам быстрого выздоровления, товарищ Локк. До свидания, товарищ Пихлак. До свидания, госпожа директорша. (Уходит.)

Л о к к. Еще одна роза с шипами…

М а р и - Э л ь т с. Ужасно злая и на язык остра.

П и х л а к. Правда глаза колет.

М а р и - Э л ь т с. Благодарю.

Л о к к. Лакируем жизнь.

П и х л а к. А ты, Кустас Локк, больше своим умом живи. Ты директор МТС — ты и ответишь собственной шкурой за грехи товарищей из министерства. Поверь мне.

К у р н. Хочешь уцелеть, директор, — выполняй все приказы… Дам я тебе (икает) совет: будет у нас собрание — ну и рассаживай всех квадратно-гнездовым! Только дураки спорят.

Л о к к (занят своими мыслями; устало). Ступай-ка проспись.

Входит  Л а а г е р.

Л а а г е р. Бензозаправщик прибыл… Куда ему теперь?

Л о к к (мрачно, не глядя на Лаагера). В «Калемаа».

Л а а г е р. Да я только что вернул его…

Л о к к. Черт… Я сказал — в «Калемаа».

Л а а г е р уходит.

П а ю. Здорово получилось, Пихлак.

П и х л а к. Локк, я предлагаю сейчас же уволить Курна.

К у р н. Что?.. Меня?! Смеюсь я…

Л о к к. Курн нализался до бесчувствия. Послать его сейчас на работу — преступление!

П и х л а к. Я предлагаю этого пьяницу уволить, а не посылать на работу.

К у р н (чуть не плача). Смеюсь… смеюсь…

Л о к к. Он будет работать. Я — директор МТС. Курна — к колодцу, окатить водой, и через час чтоб был на тракторе.

К у р н. Подаю заявление… Только меня и видели. Плевать я хотел на эту МТС!

Л о к к. Ну-ну, брось… Спьяну ты всегда строптив. Завтра по-другому заговоришь! Пойдем на реку, окуну тебя — как стеклышко станешь.

К у р н. Не хвались, Локк. Жену свою окунай, а не меня. Я мужчина!.. Кончено! Я тебе больше не работник…

П и х л а к (подходит к Курну). Нянчились мы с вами немало, Курн. Сколько раз вы прощения просили, сколько раз мы прощали? А вам все нипочем. В ссору лезете… Шумите… Уйти угрожаете.

К у р н. Не угрожаю, а знаешь… уйду.

П и х л а к. Довольно! Не уйдете, а сегодня же вылетите с треском. И в трудовую книжку запишем. А сейчас вон отсюда! Здесь директорская квартира, а не кабак. Вон!

К у р н. Значит… (Икает.) Хорошо… (Уходит.)

Пауза.

Л о к к. Такой волк, как я, конечно, не будет защищать пьяниц, но… я напомню тебе, начальник политотдела, что легче всего вышвырнуть человека, — а план-то надо выполнять…

П и х л а к. С пьяницами план не выполнишь.

М а р и - Э л ь т с (желая прекратить ссору, подходит к плакату, где в разрезе изображен мотор трактора). Кустас… ты ведь говорил, что сделаешь из меня механизатора! Я уже знаю кое-что. Вот это клапаны…

Л о к к. Ошибаешься, дорогая. Поршни.

М а р и - Э л ь т с. Господи… А вот это цилиндры? А здесь рубашка. Правильно?

Л о к к. Да, это цилиндры, а это рубашка. (Усмехается.) А для чего они?

М а р и - Э л ь т с. Ну, рубашка как рубашка… Нет! (Звонко смеется.) Охлаждает, охлаждает эта глупая рубашка!

Л о к к. Ну и механизатор ты у меня! Скажи-ка лучше, что делает моя дочурка?

П и х л а к. Смотрите и завидуйте, Паю… Замечательная штука быть отцом, а? Не подумать ли и нам с вами об этом?..

П а ю. Сейчас газета — моя жена, статьи — мои дети. Мою отцовскую гордость оскорбляет ваше неуместное предложение помощи в момент, когда я пишу свою статью! Разрешите идти? (Уходит.)

М а р и - Э л ь т с (ему вслед). Паю, вы просто бесстыдник!

П и х л а к. Его статья полна священной злобы против Кельдера и против тебя, дорогой Кустас Локк. И он прав. (Пауза.) О дорогие хозяйки, я смертельно голоден.

М а р и - Э л ь т с (в плохом настроении). Так вам и надо! Май тоже опоздала. В наказание будете обедать вдвоем.

П и х л а к. С Май? Восхитительное наказание… Вот только вымою руки — и сразу склонюсь перед решением суда! (Выходит.)

М а р и - Э л ь т с. Мне кажется, что статья появится…

М а й. Скажи, Кустас, ты не считаешь, что виноват?

Л о к к. Может, и виноват. Но делать из меня и Кельдера посмешище для всего района?.. За несколько дней положение в зоне не выправишь. Да и директорский нрав колотушками не изменишь.

М а р и - Э л ь т с. Пора вмешаться женщинам! Май! Я ведь вижу, как смотрит на тебя Пихлак… Точь-в-точь как Кустас на меня! Если б ты только захотела помочь брату…

М а й. Помочь? Как?

М а р и - Э л ь т с. Притворись, будто ты немного влюблена в Арно Пихлака, и дай ему понять, что эта статья тебе неприятна…

Локк тянет ее за руку.

Да не мешай же, Кустас!

М а й (враждебно). Я расскажу Пихлаку про твой совет!

М а р и - Э л ь т с (зло смеется). Милая Май, на это даже ты не способна.

Л о к к (снимает генеральный план). Нелегко, если напечатают, но и не легче, если не напечатают…

М а р и - Э л ь т с. Глупости! Какие у тебя на сегодня планы?

Л о к к. В «Аренге» — правление. Надо непременно быть.

М а р и - Э л ь т с (накрывает на стол). Итак, Май… Задание нелегкое. Пихлак ну невероятно порядочный… Сухарь. Он может отказать даже тебе… Но если ты по-настоящему любишь брата!.. Не спорь, Кустас. Пойдем, не будем ей мешать. Ну пойдем же! (Уходит вместе с мужем.)

Входит  П и х л а к.

М а й (наливает суп Пихлаку и себе). Прошу вас!

П и х л а к. Спасибо. Поразительная новость — Кельдер уходит. Слышали? (Садится, начинает есть.)

М а й. Скатертью дорога.

П и х л а к. Вот-вот. А Кустас не стал спорить сегодня из-за статьи. Удивительно… Даже Мари-Эльтс словом не обмолвилась.

М а й. Это поручено мне.

П и х л а к. Вам?.. Не понимаю.

М а й. Очень просто. Она думает, что вы… что я…

П и х л а к. Честное слово, не понимаю!

М а й. Что… что я вас… что вы…

П и х л а к. А-а… Что я в вас по уши влюблен? Одно ваше слово — и… все в порядке. Так?

М а й. Вы подслушивали!.. Вы в самом деле подслушивали?

П и х л а к (смеется). Нет. Но это так похоже на Мари-Эльтс… Я просто предположил… Хотите испытать?

М а й. Что?

П и х л а к. Свою власть надо мной.

М а й. Вы с ума сошли! Нет-нет!

П и х л а к. Ну попробуйте! Почему вы не хотите?

М а й. Во-первых, я терпеть не могу Кельдера.

П и х л а к. А во-вторых, вы совсем не уверены, настолько ли я влюблен в вас, чтобы изъять статью из газеты. Верно?

Май не отвечает.

Еще один вопрос: это поручение дала вам Мари-Эльтс? А Кустас Локк — тоже?

М а й. Нет-нет, только Мари-Эльтс.

П и х л а к. Так? Гм… Что смешнее всего — статью-то мы решили пока не печатать. Рано.

Входит  П а ю.

П а ю. Приятного аппетита! Пихлак, из Таллина гости приехали.

П и х л а к. Уже? Сейчас иду. Извините… (Встает, уходит.)

В дверях появляется  М а р и - Э л ь т с, за ней идет  Л о к к.

М а р и - Э л ь т с (начинает убирать со стола). Ну как, поговорила?

М а й. Ничего не понимаю. Пихлак сказал… статью не напечатают.

М а р и - Э л ь т с. Я же говорила. Он в тебя по уши влюблен. Видишь, Кустас, каков этот Пихлак… Поблагодари же сестру.

М а й. Оставь, я тут ни при чем.

Л о к к. Мне неприятно, Май… Понимаешь — ужасно неприятно! Ты тоже идешь?

М а й. Нет… Какое нелепое совпадение! (Выходит вместе с Локком.)

М а р и - Э л ь т с (садится с книгой в кресло, медленно, вполголоса читает). «Рабочий процесс в двухтактном четырехцилиндровом моторе происходит…». Господи, до чего умно и до чего нудно!

Стук в дверь.

Да!

Входит  К р и й с к, он в хорошем костюме, с большой коробкой конфет.

(Продолжает читать.) Товарищ Пихлак?..

К р и й с к. Нет, Мари-Эльтс. К сожалению, не товарищ Пихлак.

М а р и - Э л ь т с (на ее лице испуг и удивление; некоторое время она сидит неподвижно, затем встает). Ты? Вы… Что тебе надо?

К р и й с к. К чему так горячиться? Твой муж дома?

М а р и - Э л ь т с. Нет. Уходи!

К р и й с к. Спокойствие, дорогая… Прежде всего — спокойствие. (Прохаживается по комнате.) Значит, здесь теперь живет Мари-Эльтс, моя куколка… Ты счастлива?

М а р и - Э л ь т с. Я сказала — уходи! Ах, почему я не заперла дверь, не велела сказать, что меня нет дома…

К р и й с к. Конечно, тебе ведь нравится ложь… Извини, я пошутил. На тот случай (вынимает из кармана конверт), если б я не застал тебя дома… (Читает.) «Мари-Эльтс Локк». (Достает из конверта фотографию.) Читай…

М а р и - Э л ь т с. Я не хочу.

К р и й с к. Тогда прочитаю я. (Читает.) «Твоему и моему ребенку — залогу нашей любви. Роланд». Видишь, я даже письменно подтверждаю, что люблю тебя!

М а р и - Э л ь т с (поворачиваясь спиной). Я не хочу ни видеть, ни слышать тебя… Уходи!

К р и й с к. О, ты ничуть не изменилась. Думаешь одно — говоришь другое… Прелестный порок. (Словно по рассеянности засовывает карточку под шелковую ленту, которой перевязана коробка, и кладет коробку на стол. Берет книгу.) Директор работает, мадам читает роман… Что это? (Весело смеется.) «Ремонт тракторов»! Мари-Эльтс, ты? (Бросает книгу, берет с маленького столика зеркало.) Посмотри на себя… посмотри! Ну разве можно представить себе это прелестное личико в копоти и масляных пятнах?.. Ты — в кабине трактора? Нет! В шикарном автомобиле?.. Да! Ты чертовски похорошела, Мари-Эльтс.

М а р и - Э л ь т с. А ты похудел… Видно, плохую жизнь ведешь.

К р и й с к. Плохую жизнь… Я работал как проклятый, многого достиг… Я похудел от тоски по тебе, а ты говоришь: плохая жизнь… Почему ты никогда не здороваешься со мной?

М а р и - Э л ь т с. Потому что не хочу знать тебя!

К р и й с к. Неправда! Я знаю. Ты все еще любишь меня и боишься признаться… Да! Ты любишь меня, а я люблю тебя… Ты это знаешь. Люблю… Все время любил… (Хочет обнять Мари-Эльтс.) Ты… Опять коготки показываешь? Такой ты мне нравишься!.. Да, кстати, у меня есть для тебя новость. Я получил квартиру. Маленькую, но шикарную!

М а р и - Э л ь т с. Ты с ума сошел!

К р и й с к. Из-за тебя… Хлопот с ней еще много. Только бы тебе понравилась.

М а р и - Э л ь т с. Нет, ты в самом деле сошел с ума.

К р и й с к. Я не забыл, о какой мебели ты мечтала, — помнишь, тогда… Мы еще работали в линнупетеском магазине.

М а р и - Э л ь т с. Помню… Когда ты бросил меня в беде.

К р и й с к. Нет, посоветовал подождать. Время пришло. Мари-Эльтс, поедем со мной, оставь эту серую жизнь.

М а р и - Э л ь т с. Не смей меня трогать. Никуда я не поеду. Уходи!

К р и й с к (садится в кресло). Здесь, значит, ты читаешь эту интересную книгу… бедняжка! Он заставляет?

М а р и - Э л ь т с. Умоляю, уйди!

К р и й с к. Принеси ребенка, Мари-Эльтс.

М а р и - Э л ь т с. Никогда!

К р и й с к. Похожа на меня? Принеси, мне интересно.

М а р и - Э л ь т с. Ты бессовестный, бессердечный человек!

К р и й с к. Слыхал — девочка. Будет так же кружить головы мужчинам?..

М а р и - Э л ь т с. Ты… Ох, я не знаю…

К р и й с к. Как ты назвала ребенка?

М а р и - Э л ь т с. Пойми, я не хочу…

Входит  К у с т а с  Л о к к.

Л о к к. Чья это синяя «Победа» внизу? Кто приехал? Не ко мне?..

К р и й с к (мгновение сидит неподвижно, лицо у него измученное, злое; затем с холодным, вежливым видом подымается). Здравствуйте, товарищ директор. Это моя машина. Я приехал навестить вашу жену, мою старую знакомую. Так сказать, долг вежливости. Слышал — и поздравляю с прибавлением семейства… Никак не мог подсчитать, сколько месяцев малютке, на всякий случай захватил немножко сладенького. Но ваша уважаемая супруга, кажется, не очень обрадована моим приходом — даже ребенка не хочет показать… Как зовут, и то не сказала.

Л о к к. Почему же не показать? Марике очень красивая девочка…

К р и й с к. Красивая? Интересно, в кого она — в отца или в мать?

Мари-Эльтс делает легкое движение.

Л о к к (весело). Слава богу, не в отца… Марике — вылитая мать. Пойдемте, я покажу вам…

М а р и - Э л ь т с. Кустас, я прошу тебя, не ходи! Марике спит.

Л о к к. Ничего не поделаешь, с отцом здесь не считаются.

К р и й с к. Да, действительно. Отцу на сей раз приходится отступить… Кто знает, может, это и к лучшему! Извините, что побеспокоил. (Протягивает Мари-Эльтс руку, но она только кивает; пожимает руку Локку.) Еще раз — прошу прощения. До скорого свидания.

Л о к к. До свидания!

К р и й с к  уходит.

(Ищет что-то на своем письменном столе.) Я-то думал: что за начальство приехало? А это торговец Крийск…

Мари-Эльтс смотрит в окно.

Где же мой блокнот?.. (Берет коробку конфет, замечает фотографию, читает надпись. Тихо, словно еще не понимая, спрашивает.) Мари-Эльтс… что это? (Кладет карточку в записную книжку.)

Мари-Эльтс по-прежнему смотрит в окно, провожая глазами отъезжающую машину.

(В голосе его боль, стыд, гнев.) Мари-Эльтс?..

М а р и - Э л ь т с (испуганно). Да?.. Что? Что с тобой?

Л о к к (в упор смотрит на нее). Ты… Нет, ничего… опять эта рана на голове… заныла… Ты не видела моего блокнота?

М а р и - Э л ь т с. Господи, как ты напугал меня!.. Легче стало? Блокнот?.. Он в спальне. Только тихо… не разбуди Марике.

Л о к к. Марике?.. Да, разумеется… (Медленно выходит в другую комнату.)

З а н а в е с.

Действие второе

Картина третья

Перед началом сенокоса. Диспетчерская.

Две трети помещения отделены деревянным барьером высотой чуть больше метра. В барьере — проход. На заднике почти во всю стену — схема районов, на ней — три красных кружка, остальные белые. Коммутатор.

Новый главный инженер, К а с к, деловой, озабоченный, говорит по телефону, записывая что-то в диспетчерский журнал. М а й  перебирает в шкафу папки с делами, Л о к к  с отсутствующим видом глядит в окно. Появляется  П и х л а к, проходит за барьер и, сев к столу, начинает работать.

М а й. Что еще? (Трогает Локка за рукав.) Опять ты не слушаешь, Кустас…

Л о к к. Да-да!.. Достань папку «Калевипоэга», заодно вынь и дела «Партизана». Проверяли?

М а й. Да.

Л о к к. Ну как, сходится?

М а й. Полностью. В «Партизане» мы даже меньше записали, чем сделали.

К а с к (в трубку). Повторите последнюю фразу… Не тянет?.. Сдал задний мост?.. Что же делать?.. (Вопросительно смотрит на Локка.)

Л о к к. Эх, черт… Задний мост? (Тихо.) Пусть снимают кабину и бак.

К а с к (в трубку). Снимите кабину и бак.

Л о к к (тихо). Скоро вышлем «летучку».

К а с к. Вышлем «летучку»… Пожалуйста! (Кладет трубку, встает, заменяет один из белых кружков красным, некоторое время с озабоченным видом стоит у схемы.) Дурацкое положение! Считаюсь главным инженером, две недели работаю, а без вас шагу ступить не могу.

Л о к к. Ничего, товарищ Каск. Институт дал вам знания, а за опытом дело не станет. Скоро сами ответите на любой вопрос. Не за горами это время. (Уходит.)

К а с к (к Май). Ваш брат — молодчина! Дело знает! С таким директором любо-дорого работать.

Пихлак вздыхает, начинает выписывать из папок данные. Входит  Л а а г е р. Он мрачен.

Л а а г е р. Новых людей на МТС — пруд пруди, а порядки все те же. Шум… треск… Так решений сентябрьского Пленума не выполнить! Юксмяги прогнали, и ты, парень, скоро следом полетишь. Не уйду, пока не расшевелю вас.

К а с к. В чем дело, товарищ Лаагер? Ах да… Вы относительно плуга?.. Все еще не сварен?

Л а а г е р. Говорят, бесполезно, все равно держать не будет.

К а с к. Неверно. Я принес электроды для чугунного литья. Подождите минутку, я схожу посмотрю… Присядьте, пожалуйста.

Л а а г е р. Сказал — постою. Впрочем… (Садится.)

К а с к  выходит.

До чего вежливый. Противно даже… Такого и не обругаешь! Когда-то еще из него главный инженер выйдет? Лет пять пройдет…

П и х л а к. Два года… если раньше не убежит. Голова у него хорошая, опыта только маловато. А вообще — нравится?

Л а а г е р. Кто его разберет, уж больно вежлив. Юксмяги — тот орал: «Лаагер, черт!» А этот: «Товарищ Лаагер, прошу…» Ох и прилипчивы такие штуки! Пришел я вчера домой и говорю своей старухе: «Будь добра, Алийде, дорогая, дай мне чистую рубашку». Так она, дуреха, чуть не в рев! Носом шмыгает. «Повтори, говорит, Карла, еще разок». Я, конечно, послал ее куда следует! А все-таки призадумался. Двадцать семь лет живем вместе, а чего только она от меня не наслышалась. Да и не только… (Машет рукой, замолкает.)

М а й. И все-таки послали ее «куда следует»?

Л а а г е р. Послал… Вроде и стыдно иначе… Всю жизнь покрикивал на нее, да и она в долгу не оставалась. А теперь… (Задумывается.)

Входит  Т ы л ь д с е п п — лицо исцарапано, в синяках, на лбу пластырь. Облокачивается на барьер.

Ого!.. Ты, никак, под машину попал?!

Т ы л ь д с е п п (к Май). Товарищ Вилья меня не вызывал?

Май отрицательно качает головой.

Л а а г е р. Ой-ой-ой!.. Без среднего ремонта тут не обойтись. Тыльдсепп! МТС — это не детский сад… Кто это тебя так разукрасил?

Т ы л ь д с е п п (мрачно). Бабушка! И больше не спрашивай. Уши заложило.

Входит  П э э т е р — над глазом синяк, лоб исцарапан, несколько пальцев перевязано. Тоже облокачивается на барьер.

П э э т е р (к Май). Меня никто не спрашивал?.. Нет? Ну и хорошо.

Л а а г е р. Вместе деньги лопатой гребли… и вдруг на тебе! Наложили друг другу по всем правилам.

Входит  К е л ь д е р.

К е л ь д е р. Товарищ Пихлак, вас просит секретарь райкома товарищ Вилья. И ты, Пээтер, заходи…

П э э т е р  выходит.

И ты, Тыльдсепп. Держись, кулачный герой… (Уходит вместе с Тыльдсеппом и Пихлаком.)

Л а а г е р. Где это они силой мерялись?

М а й. Да здесь, у Килька.

Л а а г е р. Из-за чего?

М а й. Тыльдсепп с Пээтером поехали на Канамяэскую залежь, ну, куда камни свозят, и давай их тросом переворачивать. Так Пээтер рассказывал…

Л а а г е р. Понятно. На жульничество пустился. Раз камень перевернут и свежая земля на нем — значит, только что привезли.

М а й. Ну да! Пээтер говорил, будто поначалу не понял этой махинации. А когда разобрался, дело ему не понравилось. Он и пригрозил Тыльдсеппу: «Не перестанешь — скажу Пихлаку». Тут Тыльдсепп и навернул ему…

Л а а г е р. Он так и сказал. Сейчас Вилья расследует эту историю.

Входит  Л о к к, в задумчивости останавливается у барьера.

Пауза. Входит  К а с к.

К а с к. Товарищ Лаагер, вас ждут в кузнице. Прошу.

Л а а г е р. Вот это да!.. Благодарю…

К а с к  и  Л а а г е р  уходят.

Л о к к (угрюмо). Значит, Кильк отказывается платить по нашим счетам?

М а й. Отказывается. Дополнительные счета за камни — просто наглость с нашей стороны!

Л о к к. Что ж, пусть подает в суд!.. Наглость, говоришь?

Входит  П и х л а к, проходит за барьер, ищет что-то на столе.

Успокоился теперь? Взял наконец Кельдера за жабры? И меня выжить хочешь?!

П и х л а к. Пожалуй, угадал. Каким должен быть директор машинно-тракторной станции? Сильным, честным. Колхозам помогать должен. А чем ты помог колхозам? Боролся за хорошие показатели! А за хорошие урожаи? Я тебя не очень-то виню. Что ж, не по плечу оказалось. Хороший директор каменоломни не всегда хороший директор МТС.

Л о к к. И это говоришь мне ты?

П и х л а к. Я. Разумнее, дорогой друг, самому попросить другое место, по силам…

Л о к к. Это какое же? В председатели колхоза, может, гожусь?

П и х л а к. Подумать надо…

Телефонный звонок.

М а й (берет трубку). Так… Приятная новость… Курн снова запил. Трактор стоит перед магазином!

Пихлак заменяет белый кружок черным.

Л о к к (едва сдерживаясь). Экий принципиальный товарищ… С каким наслаждением он навешивает сегодня черные кружочки! Не пойму, Пихлак, какого черта ты спасал мне жизнь?

П и х л а к. Ты многого не понимаешь.

Л о к к. Зато ты умен!

П и х л а к. Что ж, спасибо!

Л о к к. Рано благодаришь! Я еще не сдался. Мы еще на бюро поговорим.

П и х л а к. Конечно, Кустас. Где же еще… (Уходит.)

Л о к к (ударяет кулаком по барьеру). Май!.. Братский совет: чем меньше будешь иметь с ним дела, тем лучше.

М а й. Как бы нам не поссориться, брат… Я выхожу за него замуж.

Л о к к. Ах… вот как? (Пауза.) Ну, смотри. Я докажу предвзятость, беспочвенность его обвинений. Я выбью у него почву из-под ног!

М а й. Что поделаешь… Тогда я помогу ему снова подняться…

Л о к к. Ты слышишь и видишь, сестра: он — мой враг…

М а й. Которого я люблю.

Л о к к. Любовь! (Подходит к схеме.) Видишь, заменил белый кружок черным. (Меняет на белый.)

М а й. Кустас, нехорошо!

Л о к к. Временно, Май, понимаешь — временно. Пока Вилья здесь… Вдруг заглянет. Стыдно! И не столько мне, сколько твоему дорогому Пихлаку. Воспитание людей — его дело…

В дверь заглядывает  К е л ь д е р.

Заходи, Кельдер… Слыхал? Комиссия акты на камни собирается проверять. Жалобы есть — обману много.

К е л ь д е р (входя). Вранье! (Мрачно смотрит на Май.) Я бы хотел, директор, потолковать с тобой с глазу на глаз…

Л о к к. Говори при ней! Говори прямо — чего мне ждать от комиссии? Мошенничал? Я ведь доверял тебе…

Входит  П и х л а к.

П и х л а к. Локк! Ты заменил кружок?

Л о к к. А что?

П и х л а к. Не позорь себя. Вилья уехал к Кильку. Хочет пройти с ним на поле… (Снова заменяет белый кружок черным.)

Входит  К р и й с к.

К р и й с к (к Май). Извините. Скажите, товарищ Локк… (Замечает Локка.) Нет-нет, я не к вам. Мне нужна ваша супруга.

Л о к к. Моя жена?

К р и й с к. Да. (Показывает на книгу, которую держит в руках.) Я звонил, она просила. Где я могу ее видеть?

М а й. Ее нет дома.

Л о к к (глубоко дыша, с усилием). Ты ошибаешься, Май! Четверть часа назад Мари-Эльтс была в саду.

К р и й с к. А… благодарю, товарищ директор. Я поищу. (Уходит.)

М а й, осуждающе взглянув на Локка, уходит из комнаты.

П и х л а к. Перестанешь ли ты поклоняться своему идолу?

Л о к к (вздрагивая). Какому идолу?

П и х л а к. МТС! Ты должен беспокоиться о всей зоне. Скоро сенокос, пора подумать о нем.

Л о к к. Еще раз повторяю, Кельдер: если что не в порядке, говори прямо. Глупо будет попасть впросак перед комиссией.

К е л ь д е р. Все в порядке! Каждый камень перемерян!

П и х л а к. Ну и наглец! Я сам перемерил каменные кучи в Окасте. Оказалось вдвое меньше, чем в акте.

Входит  Т ы л ь д с е п п.

Тыльдсепп… Будьте мужчиной, обойдитесь хоть раз без плутовства… Не будьте трусом, Тыльдсепп!

Т ы л ь д с е п п. Я — трус? Никогда не был трусом. Что ж, скажу.

П и х л а к. Сознательно обсчитывали? Колхозы обманывали?

Пауза.

Т ы л ь д с е п п. Что ты скажешь, Кельдер?

К е л ь д е р. Вздор! Ничего подобного! Клевета!

Т ы л ь д с е п п. Что ты сказал? Клевета?.. Уж если начистоту, так еще не известно, кому надо крепче намылить шею — тебе или мне… (Пихлаку.) Акты липовые. Обман! А чем докажешь? Поэтому и наказать нас нельзя. Парень, черт бы его побрал, так дал по уху… Думал — оглохну… Кто знает, может, и впрямь оглохну. К чертям! (Уходит.)

П и х л а к. Ну, Локк? Ты все еще намерен защищать этого негодяя? (Уходит.)

Входит  М а р и - Э л ь т с.

М а р и - Э л ь т с. Кустас… я съезжу с товарищем Крийском на машине в линнупетеский магазин. Он привезет меня обратно… Как ты думаешь?

Л о к к. В магазин?.. С ним? Ну что ж, поезжай…

М а р и - Э л ь т с. Что-нибудь случилось, Кустас?

К е л ь д е р (с издевкой). Испугался, Локк?.. У Пихлака тонкий нюх. Мы еще хлебнем горя. Камней, конечно, убрали меньше, чем указано в актах, но будь спокоен, директор, никто не подкопается! Так-то! Прошлой весной Тыльдсепп столкнул кучу камней с поля «Аренга» на берег реки. Случайно — понимаешь? — скатились в воду. Я сам проверял! Старые груды повырастали… Все теперь перемешалось, сам черт ногу сломит. Дорожный мастер приезжал за камнями. Какие-то трестовские машины. Понимаешь? (Смеется.) Увезли ровно столько, сколько не хватает! Волноваться нечего. А деньги с колхозов станция получит хоть через суд! Акты есть акты.

Л о к к. Вот как?..

К е л ь д е р. Да!

Л о к к. Обманщик… Ты думаешь, я с тобой заодно?! Нет, не бывать… этому! (Бросается к телефону.) Центральная?.. «Победу»… Товарищ Вилья там?.. Идут?.. Я подожду.

К е л ь д е р. Учти, Локк: тонуть буду — потащу за собой. Я-то выплыву! Слышишь, Локк? Пожалеешь!

М а р и - Э л ь т с. Но… Если ты поговоришь с Вилья, Кустас… я не знаю… Что они могут сделать, Кельдер, скажите?

К е л ь д е р. Черт его знает… Кто-нибудь под суд пойдет!

М а р и - Э л ь т с. Под суд?.. Кустас, а вдруг ты?!

Л о к к. Если виноват — отвечу.

М а р и - Э л ь т с. Что же будет с Марике?..

Л о к к (пристально смотрит на Мари-Эльтс, кладет трубку, пауза). Что теперь делать?..

К е л ь д е р. Спокойствие, директор! Выйдем сухими из воды, увидишь! Пихлак хитер, а мы хитрее. Завтра перед самым носом у комиссии трестовские машины повезут камень. На членов комиссии это подействует как нельзя лучше… Главное — будь хладнокровен. Прощай! (Уходит.)

Л о к к. Мари-Эльтс… что делать? Будь моей совестью — скажи!

М а р и - Э л ь т с (хватает Локка за руку). Я не знаю, Кустас… Надо подумать… Я боюсь… Что будет со мной и Марике?!

Л о к к. Марике… Да, Мари-Эльтс… Трудно, очень трудно…

Входит  К р и й с к.

К р и й с к. Прошу прощения. Едем, уважаемая?

Мари-Эльтс, держа Локка за руку, испуганно смотрит на Крийска.

Картина четвертая

Неделю спустя. Та же диспетчерская.

На схеме нет черных кружков. Поздний вечер. Горит настольная лампа. М а р и - Э л ь т с  сидит у стола слева с книгой в руках, нервничает. Входит  Л о к к. Не сразу замечает Мари-Эльтс. С мрачным видом останавливается перед генеральным планом.

М а р и - Э л ь т с. Вернулся? (Кладет книгу на барьер, подходит к Локку.) Ну как? Было бюро?

Л о к к (утвердительно кивает). Ты волновалась?

М а р и - Э л ь т с. Не очень. Кельдер был здесь. Сказал — причин нервничать нет. Прошло гладко?

Л о к к. Вначале — да…

М а р и - Э л ь т с. Ничего не установили? Ну и хитер этот Кельдер…

Л о к к. Мари-Эльтс, ты не оставишь меня? Что бы ни случилось?

М а р и - Э л ь т с. Странный вопрос… Ну что может случиться?

Л о к к. Ответь.

М а р и - Э л ь т с. Нет, конечно же. Каков Кельдер, — не будь его, ох как они всыпали бы тебе! Правда!

Л о к к. Я сделал это сам.

М а р и - Э л ь т с. Что ты сделал?!

Л о к к. Я сам рассказал все. Как мы гнались за показателями, как комбинировали за счет колхозов… Я ничего не скрыл. Так и сказал: жалобы колхозов обоснованны.

М а р и - Э л ь т с. Господи! И о Кельдере сказал?

Л о к к. Обо всем, и о том, что сам целую неделю метался между правдой и ложью.

М а р и - Э л ь т с. Ты сумасшедший, Кустас!..

Л о к к. Я был им. И только в последнюю минуту опомнился. Страшно запятнать себя ложью…

М а р и - Э л ь т с. Что ты за человек?.. Молчал бы уж, чтоб не порочить свое доброе имя…

Л о к к. А совесть, Мари-Эльтс?.. Я — коммунист. Тебе, наверное, трудно понять, что заставило меня сказать правду. Но знай: что бы ни случилось, перед партией я не солгу! Понимаешь? Я, может, очень виноват, но я не подлец!

М а р и - Э л ь т с. Кустас… Они же могут снять тебя…

Л о к к. Они и сняли меня, Мари-Эльтс.

М а р и - Э л ь т с. Ты больше не директор?

Л о к к. Нет. Я много ошибался.

М а р и - Э л ь т с. Тебя сняли… Поздравляю! Значит, конец… (Истерически смеясь и плача, показывает на генеральный план.) Теперь, когда у тебя почти все готово — ремонтная мастерская, жилые дома… квартиры с ваннами… подумать только, с ваннами!.. теперь, когда у тебя столько новых тракторов… и жизнь стала налаживаться… весь твой труд, весь генеральный план — все пойдет прахом. Ох, Кустас…

Л о к к. Найдутся люди. Доведут дело до конца.

М а р и - Э л ь т с. Ты вложил столько труда, а тебя гонят, выбрасывают… Разве ты виноват? Люди в колхозах не хотели либо не умели работать, а на тебя все шишки…

Л о к к. Корни растений всегда внизу, а корни ошибок — частенько наверху. Жизнь показала, что многие беды в нашей зоне произошли из-за моих ошибок… (Встает, останавливается перед генеральным планом.)

М а р и - Э л ь т с. Корни ошибок… наверху? Я не понимаю… Тебя сняли! Что теперь будет с нами?

Л о к к. Работать будем, Мари-Эльтс. Партия меня строго наказала. Только хорошей работой можно загладить вину.

М а р и - Э л ь т с. Но что же мы будем делать?

Л о к к. Меня направляют в колхоз. Я просил…

М а р и - Э л ь т с. В колхоз? Председателем?

Л о к к. Да. Если собрание утвердит.

М а р и - Э л ь т с. В колхоз… Интересно, в какой?

Л о к к. На место Килька.

М а р и - Э л ь т с. На место Килька?.. В «Победу»?! Ты действительно сошел с ума… Это же худший колхоз в зоне!

Л о к к. Лучшего никто не даст, а первым всегда можно стать.

М а р и - Э л ь т с. Кустас… Мы теперь на самом дне! Стерты… Уничтожены!

Л о к к. Глупышка! Не все потеряно! Да и в колхозе мне будет в двенадцать раз легче, чем здесь… Да-да! В зоне — дюжина колхозов. Я не справился с ними, но с одним? Мари-Эльтс! Через несколько лет ты еще будешь гордиться Кустасом Локком.

М а р и - Э л ь т с. Ты улыбаешься?.. Как ты можешь?.. Я никогда, наверное, не смогу… Что будет с нами?.. Что будет?.. (Переходит на другую сторону барьера, останавливается у стола, на котором лежит книга.)

Л о к к (приближаясь). Мари-Эльтс, я понимаю… тебе тяжело. Такой привольной жизни, как сейчас, у тебя долго не будет. В колхозе придется обоим работать.

Пауза. Мари-Эльтс стоит спиной к Локку, с застывшим лицом.

(Рассеянно перелистывает книгу.) Ты читаешь ее?

М а р и - Э л ь т с. Да.

Л о к к. Интересно?

М а р и - Э л ь т с. Да.

Л о к к. Чья это книга?

М а р и - Э л ь т с. Один знакомый принес, я попросила… (Берет у Локка книгу.) Трудно мне будет привыкнуть, Кустас…

Л о к к. В жизни часто случается такое, к чему трудно привыкнуть…

Входит  М а й  с папкой в руках.

М а й. Сидела у тебя в кабинете, ждала, да не дождалась… Арно тоже еще не возвращался. Отчет для Вилья готов. Чем все кончилось?

М а р и - Э л ь т с. Сняли!

Май вздыхает.

Можете радоваться — свалили его.

М а й. Да, не он нас.

М а р и - Э л ь т с. Ах, я не знаю…

Л о к к. Да, Май… глупо я жил. МТС не каменоломня…

М а й. Кто на тебя больше всех нападал? Арно?

Л о к к. Нет… Он даже защищал меня…

М а р и - Э л ь т с. Ты понимаешь что-нибудь, Май?.. Все знают, Кустас — умный человек. А как он вел себя на бюро?.. Ведь ничто не угрожало ему… Никаких фактов у комиссии не было. Тогда встал директор Кустас Локк и во всем признался, сунул голову в петлю… Сам снял себя с работы. Умник! Ты считаешь, он поступил правильно?.. Но почему я этого не понимаю? Не понимаю. И не хочу понимать. (Уходит.)

Пауза.

М а й. Она в последнее время стала такой раздражительной… Кустас, знаешь — Роланд Крийск опять был здесь.

Л о к к (взглянув на нее). Ну и что же? У каждого свои знакомые.

М а й. Слишком часто он бывает здесь. И всегда — когда тебя нет дома!

Л о к к. Тебе всегда что-то мерещится. Ты просто не любишь Мари-Эльтс…

М а й. Не люблю? Ты прав, Кустас, не люблю. Она тебе не жена…

Л о к к (резко). Будь добра, позови Кельдера.

М а й. Ну вот, ты сердишься…

Л о к к. Я просил позвать Кельдера.

М а й  уходит.

(Достает из записной книжки карточку Крийска.) «Твоему и моему ребенку… залогу нашей… любви…». (Рвет карточку на клочки; стоит некоторое время перед генеральным планом, затем переводит взгляд на схему зоны. Дотрагивается пальцами до красных кружков.)

Входит  К е л ь д е р, останавливается за барьером.

К е л ь д е р. Добрый вечер, товарищ директор. Все в порядке?

Л о к к. Да, меня сняли с работы. И записали: «Для Локка целью стали камни, а не освобожденная от камней земля».

К е л ь д е р. Сняли?.. (Протяжно свистнул.) Я же все устроил!

Л о к к. Мы много лет все устраивали. Дурак был, слепец! Сколько камня ты с Керисеских пастбищ вывез? С гектара сколько кубометров?

К е л ь д е р (с издевкой). Да, пожалуй, за тысячу…

Л о к к. А ведь знал: больше двухсот пятидесяти нельзя. Колхозу невыгодно.

К е л ь д е р. Ты бы проверил вовремя… Спал! Потому и полетел.

Л о к к. Ты тоже виноват, но самая большая вина — на мне!

К е л ь д е р. Вот как! Ясно! Жена — дочь кулака… Сам ты последнее время занесся. Вот тебе крылышки и подрезали!

Л о к к. Ты-то, пожалуй, выпутаешься.

К е л ь д е р. Выпутаюсь. Все подписи и печати в порядке. Если кто и попадется, так это бывший председатель или бригадир.

Л о к к. Так ты, Кельдер, думаешь остаться здесь?

К е л ь д е р. Непременно. Ко мне не придерешься. Даже Пихлак не придерется. Придет новый директор — буду поосторожнее, глядишь, и его переживу. Так-то, Локк! Хоть сердись, хоть нет, а дуракам всегда достается. Смешно… Пойду посплю…

Л о к к. Поспи, поспи, Кельдер. Может, увидишь во сне, где работать придется?

К е л ь д е р (смеется). Ведь сказал — останусь в МТС.

Л о к к. Не останешься. Я сам тебя выгоню. (Достает из ящика стола бумагу.) Помнишь, ты как-то подал мне заявление об уходе…

К е л ь д е р. Около года назад?.. Оно не действительно!

Л о к к. Видишь ли, даты ты не поставил… а я — гляди… (Берет карандаш.) Тотчас же наложу резолюцию. Запомни — директор пока я. Я еще не передал станцию, мое слово — закон. Все счета, по которым ты ждешь денег, мы тщательно проверим.

К е л ь д е р. Брось, Локк… Шуток не понимаешь…

Л о к к. Я хорошо понимаю шутки. Я пишу, видишь… Как тут сказано: «Прошу немедленно освободить…». (Пишет.) «Немедленно уволить… и отдать под суд. Кустас Локк… июнь тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года». Так! Завтра ищи себе новое место, через неделю освободишь квартиру. А теперь можешь идти спать. Спокойной ночи.

К е л ь д е р. Товарищ директор… как же так? У меня семья! Квартиру… только получил…

Л о к к. А когда ты колхозы обманывал, то не думал, что и там живут люди?.. Уходи…

К е л ь д е р. Товарищ директор…

Л о к к (встает из-за стола). Вон!

К е л ь д е р  пятится к дверям, уходит.

Так… так… (Берет трубку.) Шестьдесят один. Вилья?.. Это Локк, добрый вечер. Передаю вечернюю сводку… Настроение? Среднее. Только что уволил Кельдера… Вместо него? Есть тут у меня один парень из той же бригады — Пээтер Лаанепю… Да-да, тот самый, что дрался с Тыльдсеппом. Два года работает, хорошо показал себя… Записываешь? В «Койте» скосили семнадцать гектаров, неплохо для первого дня. (Пристально смотрит на генеральный план.) Да, слышу… Да-да… паров поднято пять гектаров. Следующий «Аренг». Скошено двенадцать гектаров… (Садится.)

Входит  М а р и - Э л ь т с.

М а р и - Э л ь т с (спешит к Локку). Кустас!

Л о к к. Одну минуту, товарищ Вилья. (Встает. К Мари-Эльтс.) Что случилось?

М а р и - Э л ь т с. Тебе тяжело сейчас… А я… Кустас… такая плохая… Прости меня, Кустас…

Л о к к. Мари-Эльтс… Мари-Эльтс… Я давно тебе все простил. Все…

Картина пятая

Поздняя осень 1954 года. Просторная комната с плитой в старом деревянном доме. За окном дождь. М а р и - Э л ь т с, в домашнем платье, убирает комнату. Звонит телефон.

М а р и - Э л ь т с. Да?.. Квартира председателя колхоза «Победа социализма»… Да, я. Добрый вечер… Нет, Роланд… Нет, я так устала, настроение прескверное, не надо, не приезжай… Не знаю. Неспокойно на сердце. Ведь для него это… Нет-нет, пожалуйста, не приезжай сегодня. Надо обдумать, нельзя так… Алло? Алло? (Кладет трубку, возбужденно и вместе с тем растерянно ходит по комнате.)

С топором в руках входит  Л о к к, с улицы доносятся голоса и смех.

Л о к к. Видишь, дотемна задержались! Далеко идти…

М а р и - Э л ь т с. Вода высоко?

Л о к к. Все время прибывает… Завтра было бы поздно… Ну и дождь! Слякоть!

М а р и - Э л ь т с. Как ты наследил! Только что вымыла пол…

Л о к к. Что — пол! (Ставит топор у стены.) Люди промокли и продрогли… (Кричит с порога.) Где вы застряли?..

Входят  Р и й н е, П э э т е р, К и л ь к, П а ю, Х а м м а с, м о л о д а я  и  п о ж и л а я  ж е н щ и н ы.

К и л ь к. Добрый вечер. Эх, хозяюшка, надо бы согреться, угости-ка водочкой!

Р и й н е. Милая Мари-Эльтс, не сердись, мы малость промокли…

П а ю. Не малость, а еще как! Рийне, садитесь поближе к плите.

П э э т е р. Мари-Эльтс, не найдется ли у тебя что-нибудь накинуть Рийне на плечи?

Р и й н е. Не надо, Пээтер! Не беспокой людей.

К и л ь к. Выпить бы, не то все простудимся!

Х а м м а c. Верно, поищи-ка, директор…

К и л ь к. Да запомнишь ли ты когда-нибудь, что Локк давно уже не директор, а честный председатель колхоза? Сейчас он поставит на стол бутылочку.

Л о к к (смеется). Поставлю, поставлю… Припасена у меня одна бутылочка… (Выходит.)

Р и й н е. Сено-то все-таки спасли. Не затопило.

П о ж и л а я  ж е н щ и н а. Кто знает, заплатят ли за эту работу дополнительно?

Р и й н е. Конечно.

П о ж и л а я  ж е н щ и н а. Интересно, сколько? Там было пять больших стогов…

К и л ь к. По меньшей мере четыре — твои!

П о ж и л а я  ж е н щ и н а. Помолчи, Кильк. Тебя не спрашивают. В твое время шиш мы видели…

К и л ь к. Пора бы, дорогая, перестать валить на Килька.

П а ю (к Мари-Эльтс). У Линды Пяхкель на лугу за рекой два больших стога досюда… (показывает рукой на живот) в воде! Предупреждал, что вода быстро прибывает, а она…

Р и й н е. Да, здорово мы сегодня поработали!

М а р и - Э л ь т с (стоит с застывшим лицом). Зачем ты мне все это говоришь? По-твоему, я бездельничала? Я тоже целый день работала. (Достает большую шаль.)

Пээтер и Паю, ревниво наблюдающие друг за другом, накидывают шаль на плечи Рийне.

П о ж и л а я  ж е н щ и н а. Небось, хозяюшка, трудно тебе пришлось поначалу? Поди, нашим трудом раньше не занималась?

К и л ь к. Человек ко всему привыкает. Вон когда я был председателем, ты палец о палец ударить не хотела. Все справки да бумажки какие-то доставала… лодырничала. А пришел Локк, посулил премии — и откуда только прыть взялась…

П о ж и л а я  ж е н щ и н а. Ах ты старый хрыч! Чтоб тебе пусто было… Это я-то — лодырь?!

К и л ь к. Правда глаза колет, голубушка… Я, когда был председателем, тоже лодырничал, а теперь, хочешь не хочешь, привыкаю к честной работе!

М о л о д а я  ж е н щ и н а. Удивляюсь, как это Локк решился столько картофеля на премии отдать!

К и л ь к. И правда. Так и под суд угодить можно. Я ни в какую не рискнул бы.

М а р и - Э л ь т с. Это твоя выдумка, Рийне! А если неприятности?

Р и й н е. Вместе и ответим. Завтра воды будет столько, что картофеля и не увидишь. Весь урожай с десяти гектаров пропал бы.

М о л о д а я  ж е н щ и н а. А тут столько людей нагрянуло, и видишь — выкопали!

П о ж и л а я  ж е н щ и н а. Даже Кильк в воде ковырялся…

К и л ь к. Ну, с моих рукавов уже целую неделю капает. Дополнительная оплата — это такая штуковина! Никак дома не усидишь!

Х а м м а c. Да… дополнительная… Вот и я говорю… Давно бы так…

П о ж и л а я  ж е н щ и н а. До Хаммаса только сейчас дошло… Так что ты хотел сказать, Кильк?

Х а м м а c. Погодка-то какая! Все льет и льет!

К и л ь к. Уже который месяц льет, а Хаммас только сегодня заметил…

Мари-Эльтс стоит у плиты с неприязненным выражением на лице, что угнетающе действует на всех.

М о л о д а я  ж е н щ и н а. Ох и свиньи мы… Пол на что стал похож! Хозяйка старалась, мыла, а мы…

Входит  Л о к к  с бутылкой водки и стаканами.

Л о к к. После такой работы не грех и выпить! Мари-Эльтс, нет ли у тебя чего на закуску?

М а р и - Э л ь т с. Нет.

Л о к к. Как же так?.. (Наливает в стаканы.) Хлеб-то, наверное, найдется?

М а р и - Э л ь т с. Хлеба нет. Такой дождь… Я не ходила в лавку…

К и л ь к. Интересно, какова на вкус, проклятая, без закуски?.. Я, пожалуй, и не хочу…

Все пьют.

(Немного колеблется, затем залпом выпивает.) Эх, даже дрожь взяла… Пристрастился, когда председательствовал. Заботы одолевали!

Л о к к. Забот хватает… Не начать ли и мне пить?

К и л ь к. Ты-то не начнешь, у тебя характер покрепче и голова получше. А я? Кто был я? Простой плотник… Видишь, табуретка? Я такую смастерю, что век простоит — не скрипнет. (Наливает, пьет.) А воевал как? Трусом меня никто не считал, в партию приняли. Эх, не думал я, что так все обернется…

Л о к к. Но-но!

К и л ь к. Что «но-но»? Вызвали в райком и говорят: «Ты, Кильк, коммунист. Руководи… Укрепляй «Победу». Пока колхоз был небольшим, еще тянул кое-как, а объединили… сел в лужу! Руководил как умел, а выходило — из кулька да в рогожку. Ругали меня, ночами не спал… Стыдно вспомнить… (Наливает, пьет.) А душа рвалась к рубанку, к тискам.

П а ю. Не пора ли нам? А то еще расплачемся — Кильк заставит.

П э э т е р. Я провожу тебя, Рийне. Грязно. Одной тебе не дойти… И договориться надо, как возить торф на подстилку.

П а ю. И моей инструкторской душе торф не дает покоя. Обязательно обсудить надо. Я тоже провожу, вас, Рийне.

Входит  К у р н.

К у р н. Что вы на меня уставились?.. Думаете, пьян? Нет! Надо потрудиться, иначе на водку не заработаешь… Ну какой ты, Паю, инструктор? Видишь, люди устали после работы, а тебе и в голову не придет: может, им скучно! Возьми газету, почитай неграмотным…

Пауза.

Непонятно, Паю, почему это говорят, будто у некоторых людей куриные мозги? Мало водки пьют, поэтому?

П а ю. Много кудахчут, а мало делают. Вот почему. Как я…

К у р н. Из тебя выйдет неплохой инструктор… Да… Иду это я мимо, заглянул в окно, вижу — на столе бутылка, а никто не пьет…

К и л ь к. Тебя ждали. (Наливает.) Ну, приготовься!

Р и й н е. Курн! Вы что обещали председателю?

К у р н. Не пить в рабочее время. Сказал: чем зажиточнее будет «Победа», тем реже Юри Курн будет прикладываться к рюмочке… От вас зависит — сделать из меня горького пьяницу или трезвенника! А сейчас можно и выпить. Кильк… На здоровье! (Пьет вместе с Кильком, целует дно стакана.) Что ни говорите, а водка жить помогает.

П о ж и л а я  ж е н щ и н а. Слушай, Локк. Поверишь ли? Никогда в жизни не думала, что добровольно начну работать в колхозе. А ты сумел убедить. Я согласна хоть каждый день, хоть круглый год убирать картофель. Кильк — тот только сидел да мечтал о больших деньгах!

К и л ь к. Встал тебе Кильк поперек горла…

М а р и - Э л ь т с. Да, Кустас… тут повестка колхозу… из суда.

Р и й н е. Колхозу? (Берет, читает.) «Иск Линнупетеской машинно-тракторной станции колхозу «Победа». Счет за уборку камней — тридцать две тысячи рублей…».

К у р н. Эх, не хватало еще беды!

Локк стоит опустив голову, Пээтер и Паю обмениваются многозначительными взглядами.

К и л ь к. Видишь, хвост вытащил — клюв увяз… Коль ты только беден, у тебя еще есть надежда на лучшую жизнь. А ежели тебя вдобавок душат долги, тут уж… (Машет рукой.) Прощай, председатель! До свидания, хозяйка! Бесполезно желать вам доброй ночи…

Гости прощаются и расходятся в плохом настроении.

М а р и - Э л ь т с (тихо). Я убираю, а тут придут и грязными сапожищами все затопчут. Каждый день одно и то же. У меня такое чувство, будто по мне ходят.

Л о к к. У нас нет асфальта. Сама видишь, что отвратительная погода — дождь… грязь по самое колено…

М а р и - Э л ь т с. Посмотри на мои руки! Кожа лопается, ногти обломаны…

Л о к к. У тебя сейчас очень красивые и честные руки.

М а р и - Э л ь т с. Ах, не то… Жалкая, убогая жизнь! А дом? Что это — кухня или овин? Темно, мрачно… Вторая комнатенка крошечная… Марике целый день в яслях, скоро совсем забудет меня!

Л о к к. Верно. Квартира неважная, зато в центре. Потерпи. Построим красивые дома, будет дом и для председателя! Дороги проложим…

М а р и - Э л ь т с. Еще один генеральный план?

Л о к к. Вот-вот, генеральный план! До меня еще составили. Есть что строить…

М а р и - Э л ь т с. Ты строишь, а мне скоро не на что будет хлеба купить!

Л о к к. Это плохо… Придется потерпеть, Мари-Эльтс… Скоро аванс. Я здесь… (считает по пальцам) пять месяцев. Ты работаешь в телятнике полтора месяца. В этом году на трудодень причитается по два рубля!

М а р и - Э л ь т с. Только два… Разве ж на них проживешь? Коровы у нас нет…

Л о к к. Корову дадут. Правление уже решило. Два рубля, конечно, маловато… В будущем году непременно будет четыре. И это мало…

М а р и - Э л ь т с. Почему ты не на окладе?

Л о к к. Мари-Эльтс, я не хочу скрывать от тебя. Колхозники не поверили бы мне… А теперь верят. Это очень важно. Хоть и трудно сейчас, но колхоз мы вытянем, увидишь!

В окно врывается сноп света от автомобильных фар, Мари-Эльтс смотрит в окно и вздрагивает.

(Смотрит в окно.) Кто там — так поздно?..

Входит  Р о л а н д  К р и й с к.

К р и й с к. Добрый вечер!

Л о к к. Что это вам ночью не спится?

К р и й с к. Бывают такие дела, когда не спится, товарищ председатель! (К Мари-Эльтс.) Здравствуй, Мари-Эльтс.

М а р и - Э л ь т с. Зачем ты приехал?

К р и й с к. Ну, как…

Л о к к. Что значит «Мари-Эльтс» и «ну»? Что вам нужно здесь?

М а р и - Э л ь т с. Зачем ты приехал сегодня? Я запретила!

Л о к к. Я спрашиваю: что вам нужно?

К р и й с к. Я не хочу больше ждать, Мари-Эльтс. Бери свои вещи, бери Марике — и идем.

Л о к к. Я еще раз спрашиваю: что вам нужно? О чем вы говорите?

М а р и - Э л ь т с. Кустас… я не могу! Роланд, я же запретила тебе…

Л о к к. Что все это значит? Убирайтесь, или я вышвырну вас вон! Что вам нужно от моей жены и ребенка?..

К р и й с к. От вашей жены? Верно. А ребенок… Ребенок мой!

Л о к к. Вы пьяны.

К р и й с к. Это ничего не значит… Проклятая путаница! Дальше так жить нельзя… Я хочу ясности. Мари-Эльтс как хочет, а ребенка я заберу.

Л о к к. Мари-Эльтс! Скажи, что он лжет…

Мари-Эльтс молчит.

М а р и - Э л ь т с. Это правда, Кустас.

Л о к к. Значит, правда, что… Марике?..

К р и й с к. Да. По внешности, к сожалению, этого сказать нельзя, но сама мать говорит… Марике — мой ребенок, и я возьму ее с собой.

М а р и - Э л ь т с. Роланд, перестань!

Л о к к. Ребенок всегда остается с матерью!

К р и й с к. Или мать — с ребенком…

Л о к к. Будьте вы прокляты! Говори, Мари-Эльтс!

Мари-Эльтс молчит, отворачивается от Локка.

К р и й с к. Вам ясно, товарищ председатель?

Пауза. Стучат, входит  Х а м м а c.

Х а м м а c. Не сердись, товарищ директор… Эх, опять я путаю!.. Слушай…

К р и й с к. Вам ясно наконец?

Л о к к. Говори, говори, Хаммас.

Х а м м а с. Машина… та, что с грузом из города, увязла. Пошли кого-нибудь на помощь, хозяин.

Л о к к. Я сам пойду. Где машина?

Х а м м а с. У ольшаника… Идем! (Уходит.)

Локк натягивает плащ, берет топор, останавливается перед Крийском.

К р и й с к. Вам ясно?

Пауза. Л о к к  выходит.

Мари-Эльтс стоит неподвижно, смотрит вслед Локку.

Да. Чувствовал себя словно на острие ножа, вернее, топора… Ты видела, как он ушел? Даже не взглянул на тебя… Подействовало!

М а р и - Э л ь т с (тихо, с отчаянием). Ушел… не взглянул…

К р и й с к. Мосты сожжены… И хорошо. Давно пора! Железные нервы у Кустаса Локка! И я был таким, а как вышла ты за него, пить начал. Пусть и он хлебнет горя! Удел женщин — обманывать и бросать мужчин, а удел мужчин — быть обманутыми и пить… Ну, Мари-Эльтс, поехали? Возьмешь что-нибудь отсюда? Замечательный ковер! Твой?

М а р и - Э л ь т с. Оставь, Роланд! Нет здесь ничего моего…

К р и й с к. И не надо! (Ходит по комнате.) То есть, как — ничего? А коробка конфет? Я подарил ее тебе… а ты даже и не раскрыла. Почему?.. Ведь они могут испортиться! (Снимает шелковую ленточку.) О, с ликером!.. (Берет конфету, откусывает.) Вкусно… (С шоколадной конфетой в руках подходит к Мари-Эльтс.) Ну, открой ротик… (Обнимает Мари-Эльтс.) Ну, прошу, откуси… как следует!

М а р и - Э л ь т с. Я не… хочу… (Берет конфету, ест.)

З а н а в е с.

Действие третье

Картина шестая

Август 1955 года. Квартира Роланда Крийска. Уютно обставленная комната; телевизор. Ниша, где стоит кровать.

Р о л а н д  К р и й с к, в пижаме, заметно располневший, полуразвалившись, сидит в кресле и читает газету. М а р и - Э л ь т с  стоит у окна.

К р и й с к. Нашли кого выдвигать… Подхалима! В «Победе» сорок гектаров кукурузы. В «Победе» заготовили торф на подстилку. «Победа» строит новый свинарник. О себестоимости заговорили!

М а р и - Э л ь т с. Удивительно, до чего ты ненавидишь этот колхоз…

К р и й с к. Колхоз что! Но ведь там хозяином — Кустас Локк! Скоро и к телевизору нельзя будет подойти, и там его физиономия замелькает… Нет у нас последовательности! Глупо! Человека снимут, а пройдет немного времени — смотришь, снова дают пролезть наверх. Противно даже читать… Наша районная газета не объективна! Я давно это говорю.

М а р и - Э л ь т с. Ты сам не объективен. Если б газета его ругала, ты бы сразу назвал ее объективной?

К р и й с к. Ты думаешь? Очень приятно слышать… Никак, сегодня же побежишь к нему обратно?

М а р и - Э л ь т с. Чего ты злишься? Кустас Локк работает, старается, неудивительно, если его колхоз хвалят… Почему тебя никогда не хвалят?

К р и й с к (комкает газету и швыряет в угол). Я не подхалим! Мне этого не надо! И хватит об этом! Скажи лучше, как ты смела звонить Локку? Я запретил тебе разговаривать с ним!

М а р и - Э л ь т с (подчеркнуто холодно). У тебя нет такого права. С кем хочу, с тем и говорю.

К р и й с к. Нет, вы слышите? (Наливает себе коньяку.) Я говорю: не сметь даже здороваться с Кустасом Локком! Итак, ты звонила ему… (Пьет.) Удивительно приятная новость… Что же он сказал? Справлялся о моем здоровье?

М а р и - Э л ь т с. Как тебе не стыдно?

К р и й с к. Прошу прощения. Что же он говорил?

М а р и - Э л ь т с. Ничего особенного. Да и было это две недели назад.

К р и й с к. Однако я узнал только сегодня!

М а р и - Э л ь т с. Ну и что ж? Я не скрывала. И в конце концов, от кого ты узнал? От меня же.

К р и й с к. Почему ты не сказала мне сразу?

М а р и - Э л ь т с. Ты тогда три дня пьянствовал с таллинскими дружками! Видишь, какой у нас календарь… тогда, когда ты три дня пил, тогда, когда ты два дня пил…

К р и й с к. Ну-ну! А в другое время? Разве я мало работаю? Без передышки. К тому же коньяк и вина существуют не для того, чтобы их выливали! Назови мне хоть одного трезвенника и скажи, что выдающегося он сделал.

М а р и - Э л ь т с. Тошно мне.

К р и й с к. Выпей рюмочку коньяку.

М а р и - Э л ь т с. Разве это жизнь? Пьянство, безделье…

К р и й с к (зевает). Ну и жарища… хоть и впрямь кукурузу разводи. Ты спросила, когда он думает дать тебе развод? Пора уж.

М а р и - Э л ь т с. Оставь этот тон. Опротивела мне эта жизнь.

К р и й с к. Какой тон? Графиня… Чем плохая жизнь у тебя?.. Ходишь в шелках, в бархате… Почти всю зарплату отдаю тебе, а это немалые деньги! Ни в чем у тебя нет недостатка…

М а р и - Э л ь т с. Я ничего от тебя не требую.

К р и й с к. Может, тоскуешь по избе с закопченными стенами и потолком? Может, о мрачном калеке мечтаешь?

М а р и - Э л ь т с. Замолчи! Ты в самом деле подлый…

Пауза.

К р и й с к (тихо). Разреши налить тебе рюмочку? Нет? Ну, как знаешь… (Пьет.)

Звонит телефон.

(Берет телефонную трубку.) Крийск слушает… Да… Ждут? Ну и что? Жизнь состоит из ожидания… Напрасно, напрасно ждут. Я занят, готовлю проект решения… Да-да, очень важно!.. Нет, должен ехать в Таллин на совещание… Пусть приедут в другой раз… Что? Комиссионный товар?.. Сколько?.. Гм!.. Сейчас заскочу. Хорошо. (Кладет трубку, смотрит на часы.) Тьфу ты, черт, как поздно! (Тоном приказа.) Мари-Эльтс, быстро одевайся, поедем.

М а р и - Э л ь т с. Я не поеду.

К р и й с к. Через полчаса мы выезжаем. (Насвистывая, уходит.)

Мари-Эльтс расхаживает по комнате, убирает, настроение подавленное. К р и й с к  возвращается в верхней сорочке и брюках, повязывает галстук.

Опаздывать на совещание нельзя. Я исчезну на несколько минут, потом заеду за тобой и покатим! Так?

Мари-Эльтс молчит.

Почему ты молчишь?

М а р и - Э л ь т с. Что же мне говорить?..

К р и й с к. Все равно что! Хоть выругайся… Или скажи, как любящая жена, что-нибудь хорошее, нежное…

М а р и - Э л ь т с. Я тебе не жена.

К р и й с к. Оригинально! (С усмешкой.) Мне ты не жена, Кустасу Локку тоже больше не жена, — кто нее ты?

М а р и - Э л ь т с. Потаскуха!

К р и й с к. Что?

М а р и - Э л ь т с. Потаскуха, жалкая дрянь…

К р и й с к. Что это значит? Ты ведь живешь со мной!

М а р и - Э л ь т с. Вот потому я и дрянь.

К р и й с к. Мари-Эльтс! Я не разрешаю тебе говорить так. Человек, который живет со мной… Чем ты, проклятая женщина, приворожила меня? Кто ты? Бабочка, которая летит на огонек поярче? А… не все ли равно! Я хочу, чтобы и перед законом у нас все было в порядке. Кустас Локк должен дать развод.

М а р и - Э л ь т с. Наших отношений уже не исправишь.

К р и й с к. Перестань капризничать.

М а р и - Э л ь т с. Я не хочу второй раз страдать из-за тебя.

К р и й с к. Решила быть осторожной? Ничего, поженимся и…

М а р и - Э л ь т с. Я никогда не буду твоей женой.

К р и й с к. Третий на примете?

М а р и - Э л ь т с. Знаешь, Роланд, только Марике удерживает меня здесь.

К р и й с к. «Марике», «Марике»…

М а р и - Э л ь т с. Почему ты не любишь Марике?.. Глупец! Не похожа, видите ли, на него…

К р и й с к. Вот именно! Это оскорбительно. Все считают ее ребенком Кустаса Локка! А будь она похожа на меня… (Смотрит в зеркало.) Какое выразительное лицо!

М а р и - Э л ь т с. Распухшее от пьянства. Кто ты? Бюрократ? Да! Торгаш? Да! Тебе бы только продать да купить… Ты скоро станешь совсем бесчувственным. Чудовищем!

К р и й с к. Бесчувственные люди сильные. А чудовища? Они, вероятно, в какой-то степени интересны! Но извини, почему, собственно, ты меня оскорбляешь? Я не вор, не обманщик! Мне, к сожалению, некогда спорить. Одевайся скорее! (Берет пиджак, выходит.)

Слышится шум мотора. Мари-Эльтс нервно ходит по комнате, достает с полки старую книгу, едва слышно говорит что-то про ремонт тракторов и с горькой улыбкой бросает книгу на стол. Хватается руками за голову, берет порошок, но, бросив его, наливает рюмку коньяку, пьет, успокаивается. В открытых дверях появляется  К у с т а с  Л о к к. Он заметно постарел, опирается на палку. Мари-Эльтс наливает новую рюмку.

Л о к к (стучит о косяк). Здравствуй, Мари-Эльтс!

М а р и - Э л ь т с (оборачивается). Кустас?.. Ты! Здравствуй… (Ставит рюмку.) Я уже не ждала больше, перестала верить. (Задергивает занавеску, отделяющую нишу, говорит смущенно.) Ты пришел… Все так ужасно… Я не могла…

Л о к к (мрачно глядя на Мари-Эльтс). Когда ты позвонила… мне показалось, что тебе нужна помощь… Я ошибся?

М а р и - Э л ь т с. Я не знаю… Нет-нет, Кустас, ты не ошибся! Я не смела… Я так давно жду тебя, думала, придешь или позвонишь… А сегодня потеряла надежду.

Л о к к. Я видел его. Он обогнал меня на машине. На углу, где банк. Лицо такое злое! Я подумал, может быть, ты очень несчастна… Может, ты даже в беде…

М а р и - Э л ь т с. Тупик… Моя жизнь в тупике… Как это случилось? Тебя можно поздравить: слышала, что дела в «Победе социализма» идут хорошо.

Л о к к. Да, колхоз неплохой. Но разве тебе это интересно, Мари-Эльтс?

М а р и - Э л ь т с. Ты не поверишь, Кустас, я и сегодня читала о тебе. Я всегда ищу в газете: нет ли чего-нибудь про «Победу»?.. Раньше я читала все о Линнупетеской МТС, а теперь — о колхозе. Я так рада за тебя.

Л о к к. Дела могли бы идти много лучше.

М а р и - Э л ь т с. Говорят, люди довольны…

Л о к к. Да. А я?

М а р и - Э л ь т с. Что — ты?..

Л о к к. Неужели ты не понимаешь, Мари-Эльтс? Я жду тебя… Я старался забыть… Но после твоего звонка я не запираю дверей… Я даже крючок снял на входной двери…

М а р и - Э л ь т с. Зачем?

Л о к к. Чтоб случайно не запереть дверь. Думал: вдруг ты ночью вернешься, а я буду спать, не услышу… И ты еще подумаешь, что я не хочу открыть. (Пауза.) Почему я тебя так люблю? Почему?..

М а р и - Э л ь т с. Прежней жизни не вернуть, Кустас. (Пауза.) Кресло все еще стоит у окна?

Л о к к. Да. Все как при тебе и останется так до тех пор…

М а р и - Э л ь т с. Ты мог бы простить мне все?

Л о к к. Кто из нас не ошибается…

Пауза.

М а р и - Э л ь т с. Почему ты ушел в тот вечер?.. Почему не задержал меня силой? Может, все сейчас было бы иначе, Кустас. Я очень скоро пожалела…

Л о к к. А я, Мари-Эльтс, думал, что до конца жизни буду ненавидеть тебя… Я слишком любил тебя! Если бы ты только захотела вернуться… Забудем все, Мари-Эльтс!

М а р и - Э л ь т с. Не знаю… Отсюда я, конечно, уйду — завтра же уйду. Вернусь ли я домой?.. Боюсь, это повредит тебе. Колхозники, наверное, ненавидят меня… Пээтер ничего не спрашивал? Он-то камень не бросит… А вот Паю, Рийне… Как я была глупа…

Л о к к. Никто слова о тебе не сказал, люди быстро забывают. Куда же ты пойдешь?

М а р и - Э л ь т с. Сначала поживу у тетки в Халлакюла… потом видно будет…

Л о к к. В Халлакюла? Это недалеко от нас… Ты автобусом? Я выйду завтра на перекресток… встретить тебя.

М а р и - Э л ь т с. Приходи, Кустас! Но… ты даже не спросил, как поживает Марике.

Пауза.

Л о к к. Да… ребенок… Ну что с ней может случиться? Помнишь лесок на Канамяэ? Там мы строим сейчас…

М а р и - Э л ь т с (перебивает). Ты уклоняешься от ответа, Кустас. И ты тоже не любишь Марике?

Л о к к. И я «тоже»? А разве он…

М а р и - Э л ь т с. Это не важно. Но ты, Кустас? (После паузы.) Я знаю теперь, какое чувство бывает у преступника… Я зашла в тупик! Нет у меня больше дороги — ни назад, ни вперед.

Л о к к. Назад — есть.

М а р и - Э л ь т с. Я сама себе отвратительна. Скажи, Кустас, ты верил когда-нибудь, что я стану настоящим человеком?

Л о к к. Я верю и сейчас.

Слышно, как подъезжает машина.

М а р и - Э л ь т с. Это он!

Л о к к. Ну что ж… Я разговариваю со своей женой.

Входит  К р и й с к.

К р и й с к. Какая трогательная картина! Убежавший ягненок найден в логове волка целым и невредимым… Так я и думал! Увидел, что товарищ председатель колхоза гуляет перед банком, и решил: вернусь-ка пораньше, наши взаимоотношения все еще несколько запутанны. Моя жена… его жена!

М а р и - Э л ь т с. Ты еще выпил!

К р и й с к. Вы пришли взглянуть на моего ребенка?

Л о к к. Я пришел к своей жене и ее ребенку…

К р и й с к. Вот как?.. Отношения, во всяком случае, надо выяснить. Как вы полагаете, товарищ председатель колхоза, не пора ли упорядочить документацию вашей жены? Я хочу, чтобы она официально вышла за меня замуж!

М а р и - Э л ь т с. Роланд, прекрати этот разговор!

Л о к к. Я пойду, Мари-Эльтс. Значит, договорились?

К р и й с к. О чем?

М а р и - Э л ь т с. Да, да!

К р и й с к. Смею спросить: о чем это вы уславливались? Интересно… весьма интересно! (Идет к буфету, достает бутылку коньяку, наливает две рюмки.) Поговорим, Кустас Локк, по-мужски. Выпьем и обсудим это дело.

Л о к к. Собутыльников я выбираю себе сам.

К р и й с к. А я, как видите, не выбираю… Не пить сейчас не могу. У вас нервы покрепче моих. (Пьет.)

Л о к к. До свидания, Мари-Эльтс.

М а р и - Э л ь т с. До свидания…

Л о к к  уходит.

К р и й с к. Проснись! Бери пальто, и едем!

М а р и - Э л ь т с. Когда ты вернешься?

К р и й с к. Не «ты», а «мы»! Ночью или утром.

М а р и - Э л ь т с. Ты пьян, я не поеду с тобой.

К р и й с к. Ну и что, если пьян. Я езжу, как молодой бог… Чем дольше ты будешь копаться, тем быстрее придется ехать.

М а р и - Э л ь т с. Я не хочу, Роланд!

К р и й с к. Говорю тебе, Мари-Эльтс: если ты сейчас не наденешь пальто, буду еще пить, и все равно ты поедешь со мной.

М а р и - Э л ь т с. Я не хочу…

К р и й с к (наливает полную рюмку). А Локку я еще покажу… С меня хватит! Я сегодня же дам всем понять, кто отец Марике! Сверну Локку шею! Понимаешь?

М а р и - Э л ь т с. Ты не смеешь! Он не сделал тебе ничего плохого!

К р и й с к. Я все-таки сверну ему шею.

М а р и - Э л ь т с. Я предупреждаю тебя, Роланд! Я не позволю!

К р и й с к. Долго он не продержится. Гарантирую — при моих-то связях! Мари-Эльтс, слушай, в последний раз говорю: ты едешь со мной в Таллин. Я не оставлю тебя. Этот тип, будь он проклят, снова придет сюда. Как ни удивительно, но ты его жена. Закон не поддержит меня… Ну, подожди, скоро он у меня попрыгает! Что уставилась, как дикая кошка?.. (Приносит пальто и набрасывает его на Мари-Эльтс.) Идем. Скорее, радость и мука моя!

М а р и - Э л ь т с (с какой-то отчаянной, злой веселостью). Хорошо… (Ставит на стол две рюмки.) Налей и мне… Твое здоровье!

Пьют.

(Поет с отчаянной и злой веселостью.)

«Глупцы, откройте очи,

Больше терпеть нет мочи.

И днем и ночью женщины обманывают вас,

Обманывают вас, да, вечно обманывают вас…».

Налей еще!

К р и й с к (наливает). Вот она, прежняя Мари-Эльтс! Моя куколка… (Наливает и себе.) Твое здоровье!

Пьют.

Поцелуй меня, крошка.

М а р и - Э л ь т с (сухо). Оставь. Я пойду в сад проститься с Марике.

Оба уходят. Звонит телефон.

К р и й с к (вбегает, берет трубку). Да, квартира Крийска… Да… да! Скажите: товарищ Крийск уже полчаса назад выехал в Таллин и поспеет вовремя… (Кладет трубку, спешит к буфету, выпивает рюмку коньяку и быстро выбегает из комнаты.)

Картина седьмая

День спустя. Контора колхоза «Победа социализма». Чувствуется во всем порядок.

У стола сидит за счетами  П э э т е р, тихо напевает без слов. Входит  Р и й н е.

П э э т е р. Здравствуй.

Р и й н е. Отстань…

П э э т е р. Кто наступил тебе на мозоль?

Р и й н е (садится за свой стол, спиной к Пээтеру). Ты. Только ты!

П э э т е р. Почему ты ссоришься со мной? От Локка попало?..

Р и й н е. А разве можно жить с тобой в мире? С тех пор как твои трактористы стали сеять… (Машет рукой.) Эх, да что говорить!

П э э т е р. Ну зачем ты сердишься, дорогая Рийне?

Р и й н е. Не «дорогая Рийне», а «товарищ Метс» — запомни это раз и навсегда! И ссорюсь я с тобой только из-за работы и в рабочее время.

П э э т е р. То-то я замечаю, что у тебя ненормированный рабочий день… Ну, что я опять не сделал?

Р и й н е. Наоборот, сделал, но плохо… Силосные траншеи на Канамяэ.

П э э т е р. Что их, языком вылизывать для тебя, что ли? Лучший тракторист там работал.

Р и й н е. Лучший болтун! Обвалившиеся ямы, а не траншеи. Где я их приказала прорыть? А вы? Не приму эту работу.

П э э т е р. Примешь! Локк ничего не сказал. Он по каждому пустяку не ворчит. Хотел рассказать тебе новость, да ты такая колючая… Сегодня приезжает… угадай кто?

Р и й н е. Не интересуюсь…

П э э т е р. Мари-Эльтс.

Р и й н е (оборачивается). Что ты болтаешь?.. Кто тебе сказал?

П э э т е р. Тебе же неинтересно…

Р и й н е. Сейчас чернильницей запущу! Миленький Пээтер, кто тебе сказал? Пошутили, верно, а ты и поверил…

П э э т е р. Локк сказал.

Р и й н е. Значит, помирились? Подумать только! Это все-таки здорово, не правда ли, Пээтер?

П э э т е р. Я бы ее не принял.

Входит  П а ю.

Р и й н е. У тебя нет сердца!

П а ю. Привет спорщикам!

П э э т е р. Вопрос серьезный. К Локку возвращается жена. Он ей все грехи, как по акту, списывает. Ты, Паю, инструктор райкома. Скажи: правильно это?

Р и й н е. Пээтер!

П а ю. Не знаю. Если очень любишь, многое прощаешь.

Р и й н е. Учись, Пээтер!

П э э т е р. Нет, я бы Мари-Эльтс не простил.

П а ю. Мари-Эльтс — нет, ну а, предположим, у тебя жена, которую ты очень любишь, ну, например… Рийне… и вот она…

П э э т е р. Рийне от меня не сбежала бы.

П а ю. А если бы я позвал?.. Как вы думаете, дорогая Рийне?

Р и й н е. Я бы сбежала от вас обоих!

В дверях появляется  Л о к к.

П а ю. К кому?

Р и й н е. Не скажу… Может быть, к Кустасу Локку — у него чудесное, чуть старомодное сердце. Таких не часто встретишь.

Л о к к. Очень приятно слышать. Здорово, Паю! (Оборачивается.) Не было бы дождя…

П э э т е р. До прихода Паю на погоду нельзя было жаловаться… (Идет к двери.) А сейчас духота. Быть после обеда грозе.

Л о к к (декламирует).

«Пусть от грома небо содрогается,

В блеске молний море черных туч…».

Какой-то поэт написал — не помню кто… А ведь это здорово: когда на небе соберутся тяжелые тучи, засверкают молнии, все загудит, и на сухую землю упадут первые крупные капли… Хорошо! Ох как нужен сейчас дождь! (Деловым тоном.) Я вижу, у тебя уж и акты готовы, Пээтер?

П э э т е р. Да. Прочитай, подпиши и поставь печать.

Л о к к. Прежде пройдем к Канамязскому хлеву. Разве это траншеи? Мое старомодное сердце возмущено! Где были твои глаза, Рийне? Прорыли не там, где надо. Так вот, Пээтер, твоего тракториста надо наказать.

П э э т е р. Не накажешь. Он выполнял мое указание.

Л о к к (сердито смотрит на Пээтера, потом тихо говорит). Помнишь, Пээтер, лето три года тому назад?

П э э т е р. Три года назад? Да… ты взял меня на работу в МТС. Это было в линнупетеском магазине. Верно?

Л о к к. Верно, Пээтер, верно!

П э э т е р. Еще Мари-Эльтс за меня просила. Она… (Смущенно замолкает.)

Л о к к. Ну?.. Что — она? Она не желала тебе зла… Да, жизнь не стоит на месте! Помню того Пээтера — стоял он передо мной, робкий, смущенный, и просил взять его в МТС. А сегодня Пээтер, бригадир трактористов, обрушивается на меня: «Не накажешь. Я приказал!» Защищать своих людей надо, это правильно. Но покрывать лодыря — это уж никуда не годится. Да и не лишне с председателем посоветоваться. Может, я немного поопытнее, во всяком случае, старше. Пойдем — сам взглянешь и, я уверен, заставишь переделать… Пошли?

П э э т е р (тихо). Пошли.

Л о к к. Так-то, Рийне. Если кто меня спросит, скажи — сейчас вернется. (Смотрит на часы.) Я быстро. Мне еще надо встретить двенадцатичасовой автобус. Ты, Паю, надолго к нам? Мне хотелось кое о чем поговорить с тобой.

П а ю. С сегодняшнего дня я в отпуске.

Л о к к  понимающе улыбается, уходит. П э э т е р, мрачно глядя на Паю и Рийне, следует за Локком. Пауза.

Р и й н е. Он сегодня встречает Мари-Эльтс… Он, кажется, счастлив!

П а ю. Если бы исполнились две мои сокровенные мечты… Подумайте, Рийне, — только две!

Р и й н е. Только две?

П а ю. Да. Первая — попасть на факультет журналистики.

Р и й н е. А вторая?

П а ю. Рийне…

Р и й н е. Да?

П а ю. Давно ли мы знакомы с вами?

Р и й н е. Года два.

П а ю. Два года, три месяца и пять дней. На вас был зеленый платок с красными цветами, а…

Р и й н е. Что вы хотите сказать этим?

П а ю. А мы все еще на «вы»… Медленно у меня все получается.

Р и й н е. Медленно… Знаете, дорогой товарищ Паю, я скажу вам честно: у нас с вами никогда ничего не получится.

П а ю. Пээтер?

Р и й н е. Нет.

П а ю. Кто?

Р и й н е. Я не знаю, кто он, где он… Если когда-нибудь встречусь с ним, познакомлю и вас! Знаете, дорогой Паю…

П а ю. Повторите это слово!

Р и й н е. Вы счастливый человек, Паю. Да-да! Вы смотрите на жизнь легко. Я не умею так.

П а ю. Рийне. Ну скажите хоть, что вы еще подумаете, как в старину девушки, когда они вежливо отказывали парням.

Входит  П и х л а к. Вид у него серьезный, насупленный.

П и х л а к. Здравствуйте. А где Локк?

Р и й н е. Он сейчас вернется.

П и х л а к. Как его настроение?

П а ю (удивленно). Хорошее!

Р и й н е. Отличное. Даже стихи какие-то читал… (Тихо.) Сегодня возвращается Мари-Эльтс.

П и х л а к (в недоумении смотрит на Рийне). Мари-Эльтс?.. Разве… (Идет к телефону.) Машинно-тракторную станцию! Да? Кто?.. Говорит Пихлак. Моя жена не звонила? Если позвонит, скажите, что я в конторе «Победы». Буду ждать звонка… Благодарю. (Кладет трубку. К Паю.) Отпуск здесь проведешь?

П а ю. Не думаю. Какой мне смысл здесь оставаться?.. А что? Хотите куда-нибудь послать?

П и х л а к. Нет, сейчас ты нужен здесь.

Р и й н е. Товарищ Пихлак…

П и х л а к. Да?

Р и й н е. У меня как-то тревожно на сердце… Вы какой-то странный сегодня. Случилось что-нибудь?

П и х л а к. Да.

П а ю. С кем?

Звонит телефон.

П и х л а к (берет трубку). Колхоз «Победа»… Да, Май, это я… Значит, правда?.. Откуда ты звонишь?.. От Вилья?.. Что, что она хотела?.. Кустасу? Конечно, Май, возьми ее с собой… Приезжай сейчас же! Нет, я еще не… (Вешает трубку.) Случилось большое несчастье. Вчера жена Локка Мари-Эльтс погибла в автомобильной катастрофе…

П а ю. Как?

П и х л а к. Мне позвонил Вилья. Машина на очень большой скорости врезалась в каменную ограду. Роланд Крийск убит на месте. Мари-Эльтс умерла по пути в больницу…

Р и й н е. Мари-Эльтс умерла?.. Бедный Локк… такое несчастье…

П и х л а к (смотрит в окно). Локк идет. Как сказать ему?..

Р и й н е. Он так страдал, когда Мари-Эльтс ушла, все ждал ее…

П а ю. Любовь…

П и х л а к. Да, любовь… Последние слова Мари-Эльтс были о нем и о Марике.

Входит  Л о к к.

Л о к к. Пихлак? Здравствуй!.. Что с тобой, Рийне? На тебе лица нет.

Р и й н е. Ничего… Ничего. Душно просто.

Л о к к (выглядывает в окно). Душно. Да! Вон как заволакивает. Иду на Канамяэ, на шоссе клубы пыли, в небе стая ворон… И летят они как-то странно, боком, а то и хвостом вперед… Кружатся. Я сперва не понял. Оказывается, вихрь их закружил, не устоять было проклятым перед ветром. Так и летели от Канамяэ и Тээлыпе. Стою в высокой ржи, смотрю на ворон и думаю: вот и мои мрачные мысли, закружились — и нет их. Теперь жизнь войдет в колею… Верно ведь, Рийне?

Р и й н е. Конечно…

Л о к к (смотрит на часы). Сколько на твоих, Пихлак?

П и х л а к (смотрит). Половина двенадцатого.

Л о к к. Угадай, куда я сейчас иду? Ни за что не угадаешь…

П и х л а к (подавлен, но Локк этого не замечает). Я хочу поговорить с тобой, Кустас.

Л о к к. После!

П и х л а к (подходит к Локку, берет его за плечо). Ты сильный.

Л о к к. Слабым никогда не считали.

П и х л а к. Тебе можно сразу сказать…

Л о к к. Что? Скажи, если надо.

П и х л а к. Не жди Мари-Эльтс.

Л о к к. Дала знать, что не приедет?

П и х л а к. Мари-Эльтс погибла вчера. В автомобильной катастрофе.

Л о к к. Что ты сказал?!. Мари-Эльтс… Ты понимаешь, что ты сказал?!.

П и х л а к. Кустас, это так.

Л о к к. Лжешь! (Хочет оттолкнуть Пихлака, смотрит на Рийне и на Паю.) Он же врет? Ведь правда, врет? Скажите, что это ложь.

П и х л а к. Кустас… успокойся.

Л о к к. Этого не может быть!.. Мари-Эльтс умерла?.. Не может быть… Она придет… она обещала! (Хочет идти, Пихлак удерживает его.) Пусти меня!.. Я не останусь здесь… пусти…

П и х л а к. Успокойся, Кустас! Куда ты пойдешь? Ведь у тебя же дочка… Марике! Подумай о ней.

Л о к к. Что?.. У меня дочка?.. У меня?..

П и х л а к. Конечно! Успокойся же. Ты должен воспитать Марике, сделать из нее настоящего человека! Это последняя воля Мари-Эльтс.

Л о к к. Я… Марике…

Входит  П э э т е р.

П э э т е р (весело). Председатель, траншеи выроют там, где положено. Подпиши-ка быстренько акты. Надо сразу же отправить их в МТС. (Кладет акты на стол.)

Л о к к (подходит к столу, берет ручку). Пээтер… у меня дочь. Ее зовут Марике Локк… Ты ее знаешь?

П э э т е р. Знаю, председатель. Я недавно видел ее вместе с Мари-Эльтс… Она очень красивая — вылитая мать! Подпиши, тороплюсь.

Л о к к. Ее зовут Марике Локк, верно?

П и х л а к. Конечно, Кустас… Она скоро будет здесь!

Л о к к. И она останется здесь… моя дочка, моя Марике!

П э э т е р. Подпиши же, председатель. Надо работать, время-то идет.

Л о к к. Да, время идет… Жизнь требует своего… (Подписывает акты.) Надо работать…

З а н а в е с.

1956

БЛУДНЫЙ СЫН

Пьеса в трех действиях

Действующие лица

Мать, Лээна Туйск — пенсионерка, 60 лет.

Март — ее сын, 39 лет.

Анника — его бывшая жена, взрывник, 32 лет.

Ле́мбит Педаяс — начальник участка на шахте, 40 лет.

Иоханнес Райесмик — шахтер, 50 лет.

Действие происходит в одном из поселков Сланцевого бассейна Эстонской ССР в конце 50-х годов.

Действие первое

Просторная, неправильной формы комната в старом доме.

На переднем плане слева — стоячие кабинетные часы, рядом — обитый искусственной кожей потертый диван с высокой спинкой, увенчанной узкой книжной полкой. Дальше — большое угловое окно с решетчатым переплетом и тяжелыми темными портьерами. Над окном — чучело ястреба с распростертыми крыльями.

Справа, около двери в комнату матери, — лестница с резными перилами, ведущая наверх. В нише под лестницей — кушетка. Над ее изголовьем прикреплен к стене толстый разветвленный сук, на нем — чучело крупной рыси, приготовившейся к прыжку. В нише на стене — шахтерская каска. Под ней — черный картон с библейским изречением, начертанным крупными серебряными буквами: «Иегова — пастырь мой, и да не будет мне иного». На стенах — большая фотография членов семьи и пейзажи Сланцевого бассейна. В глубине комнаты — низкий шкаф для посуды с несколькими ящиками. Посреди комнаты — дубовый стол в старом эстонском стиле и четыре массивных стула с резными спинками. У стены стоит скамеечка в виде лесенки с двумя-тремя ступеньками. Слева к комнате примыкает крошечная передняя, в ней — вешалка и длинная деревянная скамья. Двери из передней ведут в кухню, в комнату и на улицу.

Вечер. У раскрытого окна, за которым еще пышно зеленеет позднее лето, стоит  м а т ь. Черты лица, обрамленного седыми волосами, суровы. Одета в темное платье. У нее ревматизм плечевых суставов, поэтому она не может поднять руки выше уровня плеч.

Наверху открывается дверь. С лестницы сбегает  А н н и к а  — красивая женщина с вьющимися волосами, с порывистыми, гибкими движениями. На ней шелковый модный халат, в руках мохнатое полотенце.

А н н и к а (словно испугавшись чего-то, останавливается). Все ждешь?..

Пауза.

М а т ь. Жду. Так жду!.. И боюсь, что вернется!

По лестнице вслед за Анникой медленно спускается  Л е м б и т  П е д а я с. У него приятное лицо, спокойная и мужественная осанка. На нем зеленая клетчатая рубашка с засученными рукавами, песочного цвета галифе и высокие сапоги.

А ты, Анника, верно, уже не ждешь моего сына…

А н н и к а (Педаясу). А вдруг вернется?..

М а т ь. Боишься? (Пауза.) Боишься — Март вернется и убьет тебя? Он не посмотрит, что ты уже шесть лет, как развелась с ним. Нет, не посмотрит… Чего усмехаешься, Педаяс? Греха постыдился бы… Но ты, Анника, не бойся. Я тебя защищу от Марта… А надо будет — и помирю вас!

А н н и к а. Не надо меня ни защищать, ни мирить. Думаешь, он…

М а т ь. Вернется домой? Да. Райесмик получил письмо от своего знакомого. Тот, между прочим, пишет, что освобождается какой-то Туйск из наших краев. Я взяла у Райесмика адрес, сама написала. Прямо так и спросила: вышел ли из заключения Март Туйск? И если нет, то когда выйдет? Но до Сибири далеко. Он вернется раньше, чем дойдет письмо. Я чувствую это…

В переднюю с небольшой охапкой дров входит  И о х а н н е с  Р а й е с м и к, коренастый мужчина. У него располагающая к доверию внешность, но на губах всегда какая-то затаенная усмешка. Одет в спецовку шахтера. Проходит в кухню, с грохотом бросает дрова на пол. Затем выходит.

А н н и к а (прислушивается). Опять Райесмик?.. Странный он какой-то.

М а т ь. Сердце у него доброе. Сегодня даже баню нам истопил! Но кто он все-таки?

П е д а я с. Да как вам сказать… На шахте работает как вол. А раньше коммерцией занимался с не меньшим успехом. Образован. Говорят, будто даже университет окончил… Был в ссылке. Понятно, теперь ожесточен…

М а т ь. Вот оно что! Хлебнул, значит, горя… Да…

А н н и к а. И кто его просил помогать нам? Я и без него справлялась.

М а т ь. Сам пришел. Видит — одни женщины… Не перевелись еще рыцари.

П е д а я с. Мне вы никогда не разрешали помочь вам.

М а т ь. Не разрешала, а что толку? Ты все равно вольничал тут… Не считался, что Анника — жена моего сына. Скоро пожалеешь об этом, попомни мое слово.

П е д а я с. Когда-то Анника была моей невестой, обещала ждать меня с войны. Но ваш сын отбил ее у меня…

А н н и к а. Отбил? Хозяева… Собственники… Для вас женщина — вещь, которую один отнимает у другого!

М а т ь. Не пожелай жены ближнего твоего. Забыл? Вернется Март — опять отнимет у тебя Аннику… Не думай, не поможет, что ты уже три года вокруг нее увиваешься. Ох и времена… Говорят, будто в старину тех, кто нарушал брачный обет, живыми замуровывали…

А н н и к а (больно задетая, она мрачнеет; мягко). Ты собирался домой, Лембит? Останься. Мне надо поговорить с тобой. Прояви пока пленку. Знаешь, мама… ты слишком строга. Теперь, когда ты ждешь Марта домой, ты стала осуждать меня. По какому праву? Я давно не жена твоему сыну. Я свободна!

П е д а я с. А я воздал бы хвалу господу, если б меня замуровали вместе с Анникой.

М а т ь. Греховодник! Все зло на свете — от красивой бабы, а женская красота — от дьявола, говаривал покойный отец Марта… (Пауза.) Собираешься карточки печатать? Те самые, на которых и я?

П е д а я с. Да, те самые.

М а т ь (показывая на стену). Погляди, это Март снимал… тридцать лет назад. Некрасивая я здесь…

А н н и к а. Зато теперь сделаем из тебя красавицу.

М а т ь. Портрет не должен быть лучше человека…

А н н и к а. Иди проявляй, Лембит! И смотри не уходи без меня.

П е д а я с (останавливается на лестнице). Этого мне можно и не приказывать…

М а т ь. Мой сын вернется… Он очень любил Аннику!

П е д а я с (перегибаясь через перила, гладит Аннику по голове). Я люблю Аннику больше, чем он. Верно, Анника? А Март… он не вернется, если у него есть хоть капля стыда… Я запру дверь, Анника, а то еще войдешь — засветишь все негативы. Постучи потом посильнее! (Идет наверх, запирает за собой дверь, щелкнув ключом.)

М а т ь. Марту бы такой характер… Март, бывало, вспыхнет как огонь, а Лембит холоднее льда. И всегда они друг друга ненавидели… Надо же было ему так сильно привязаться к тебе! Просто беда…

А н н и к а. Мне нужен Лембит.

М а т ь. Нужен?.. Со страстями надо бороться, побеждать их. Неужто Лембит и в самом деле нравится тебе больше?

А н н и к а. Ты не понимаешь, мама. Он нужен мне, ну, как слабому стеблю — опора. Он мне помогает жить, защищает меня, от меня самой защищает…

М а т ь. Думаешь, он защитит тебя и от Марта?

А н н и к а. Защитит. Вот именно — защитит. Знаешь, для Марта было бы лучше не возвращаться. Я ненавижу его… Ненавижу!..

М а т ь. Помолчи, дочка! И без того сердце ноет… чует недоброе. (Шепотом, с улыбкой.) А что если Март придет ночью? Подняться к тебе наверх, сказать?

А н н и к а. Зачем? Я не хочу его видеть… Вернется он, как же! За двенадцать лет ни словечка домой не написал…

М а т ь. Стыдно ему… потому и молчал.

А н н и к а. Стыдно… Ну и написал бы, что стыдно. Бессовестному человеку не бывает стыдно.

М а т ь. Ладно, ладно… я ведь так. Что-то плечи ноют. Верно, к дождю… (Пауза.) В баню пойдешь? Сходи, Райесмик сегодня жарко натопил.

А н н и к а (смеясь). Пойду попарю свое грешное тело, иначе не уснуть… Такой прекрасный вечер!

М а т ь. Молода — вот все и кажется прекрасным. А по-моему, сегодня вечер прохладный. (Закрывает окно.) Кровь у тебя беспокойная, горячая… Такую плоть уговорами не умертвишь! Покажи лицо… Вон как глаза блестят!

А н н и к а. Я в себе не вольна.

М а т ь (сварливо). Господи помилуй! Поди, Анника, похлещи себя, крепко похлещи! Тяжки грехи человеческие…

А н н и к а, тихо смеясь, выходит.

Слышно, как за домом кто-то не спеша колет дрова; м а т ь  прибирает комнату, потом уходит к себе.

В передней появляется  М а р т  Т у й с к — высокий, крепкий мужчина. Его лицо с правильными чертами грязно, заросло бородой. Одет он в лохмотья, на ногах опорки. Долго стоит за дверью, прислушивается, потом медленно нажимает на ручку двери и осторожно входит. Снова напряженно прислушивается. Пошатываясь, подходит к окну и задергивает занавеску — в комнате темнеет. Постояв на лестнице, ведущей наверх, затем у двери в комнату матери. Март устало опускается на скамейку.

В дверях появляется  м а т ь. От скрипа двери Март испуганно вскакивает. Пауза.

М а т ь (пододвигает лесенку к выключателю, встает на нее и, с трудом поднимая одной рукой другую, зажигает свет). Вернулся…

М а р т. Здравствуй, мать! Что с твоими руками?..

М а т ь. Болят. (Спускается с лесенки.) Вернулся, значит…

М а р т (снимает шапку). Вот так, мать… двенадцать лет я тебя не видел!

М а т ь. Двенадцать лет…

Пауза.

М а р т. Ты что-то холодно встречаешь меня, мать.

М а т ь. Холодно? Ох, сын, сын… Иди садись.

М а р т. Дай мне чего-нибудь поесть… Хоть черствого хлеба!

М а т ь. Поесть? Силы небесные… Сейчас, сейчас! (Спешит в кухню, приносит миску и хлеб.) Ешь, с обеда осталось…

М а р т. Давай! (Садится, жадно, почти давясь, ест.)

М а т ь (смотрит на него с ужасом). Ты голодал… Не ешь все сразу, а то еще плохо станет… Верно, трудно было?

М а р т. Кому? Где?.. А, в заключении… Да, страшно… Как-никак Сибирь!.. Ах как вкусно… Отец дома? А Анника? Она все еще живет здесь?

Мать кивает, с беспокойством прислушивается, что делается наверху.

Значит, все хорошо… Она, верно, уже спит?

М а т ь. Нет, не спит. Знаешь, мой мальчик, что я тебе скажу…

М а р т. Тише, мама… тише! Пусть это будет для нее неожиданностью… Что это за мясо? Удивительно вкусное.

М а т ь. Обыкновенная отбивная. Конечно, с голоду…

М а р т. Теперь умыться и переодеться. Я не хочу показываться Аннике в таком виде… Да вот я и дома! Это словно чудо… (Осматривается кругом.) Все здесь как было. Фотографии на стене… ведь это я снимал. Вот ты… Помнишь, почему у тебя здесь такое заплаканное и сердитое лицо? В тот день на меня напялили немецкий военный мундир! Отец… он все такой же суровый? А вот Анника… маленькая, испуганная птичка! Но где же моя фотография?

М а т ь. Спрятала.

М а р т. Спрятала? Странно… Почему? Хотя все равно. Главное — я дома. В Эстонии… Со своим народом. (Шепотом, с болью.) Скажи, мама, ты когда-нибудь целовала землю?

М а т ь. Успокойся, сядь сюда… Здесь ты спал, когда был молодым парнем. Вот так… Умоешься — дам тебе чистое белье. Одежда твоя вся цела. Но вот что я тебе скажу… Много лет прошло. Жены у тебя больше нет. (Пауза.) Развелась с тобой. Через пять лет после приговора.

М а р т. Какого приговора? Ах да… разумеется. Значит, Анника развелась? Вышла за другого?

М а т ь. Не успел вернуться — и уже кричишь. Кто ты такой, чтобы кричать?

М а р т. Во всяком случае, твой сын, которого она обманула! Ну, я ей…

М а т ь. Молчи! Только посмей угрожать! Она — обманула? Неправда. Ты обманул — и ее и меня…

М а р т. Мать!

М а т ь. Да! Она думала, ее муж — честный человек, а я… я верила, что у меня честный сын, что он будет мне опорой в старости. Сын, о котором я смогу говорить с гордостью. Которого все будут уважать. А кто ты сейчас? Помилованный бандит, грабитель.

М а р т. Ложь!

М а т ь. Позор… Думаешь, если за двенадцать лет ты не написал ни слова, так мы не знаем, за что тебя судил трибунал?

М а р т. Ну?

М а т ь. Что «ну»? Когда я запросила о тебе, мне показали все бумаги. Прочли все твое дело. Свидетели узнали тебя в лицо. Чего отводишь глаза?.. По заслугам получил двадцать лет! О твоих черных делах я узнала уже после суда. Не то пришла бы и там же отхлестала тебя! С тех пор отец стал хворать… А потом умер. Да, умер… Стыд убил его! Будь он жив, выгнал бы тебя сейчас. (Пауза.) На наши письма ты не отвечал. Сколько в тебе страшного упрямства! Потом мы и писать бросили.

М а р т. И ты веришь, что я действительно…

М а т ь. Уж не думаешь ли отпираться? Хочешь еще раз показать свое упрямство?

М а р т. Перестань, мать…

М а т ь. Не перестану. А как я жила здесь все это время? Об этом ты не спрашиваешь!

М а р т. Прости меня, мать. Я виноват, что ты нуждалась, только я…

М а т ь. О какой нужде ты говоришь? Я, слава богу, ни в чем нужды не знала. Руки (показывает), правда, стали болеть, но деньги, заработанные этими руками, я получаю и сейчас. Меня мучило другое… Себя постыдись! Бандит! Женщины рассказывают иной раз о своих сыновьях… у кого хороший, работящий парень, а у кого и горький пьяница, но все же человек. А я молчу. Отойду, бывало, в сторону… Как же ты дошел до такой низости?

М а р т. Мать…

М а т ь. А покойный отец еще думал сделать тебя пастором…

М а р т. Это было… это было после войны…

М а т ь. Значит, грабь мирных людей? Так, по-твоему?

М а р т. Проклятье! Мы… мы скитались по лесам, мы голодали.

М а т ь. И это не оправдание. Сын, сын… Когда-то тебя считали честным, очень честным человеком. А теперь? Бандит… грабитель!

М а р т. Какое оправдание? Какой бандит? Это же безумие!

М а т ь. Ладно, ладно… Хоть бы теперь начал жить с умом. Что у тебя на шее? Кровь? Покажи.

М а р т. Ерунда, мать… Мужики повздорили на дороге. Ну, вмешался. Один из них нечаянно задел меня финкой… Пустяковая царапина. Дай пластырь или марлю, йод…

М а т ь. Господи боже мой… опять начинается! Был студентом — кололи тебя шпагами. Теперь едва вышел из тюрьмы — пырнули финкой! И где я тебе все это возьму? Сбегаю в аптеку, я быстро. (Накидывает большой платок.)

И о х а н н е с  Р а й е с м и к  с небольшой охапкой дров проходит через переднюю в кухню и с шумом бросает дрова на пол. Часы бьют один раз. Март Туйск вздрагивает.

Чего ты боишься? Упали дрова, и пробили часы! Это свой человек… (Идет в переднюю, сталкивается с Райесмиком.) Вернулся-таки мой блудный сын! (Дружески подталкивает Райесмика в комнату.) Март, вот этот добрый человек и громыхал там… Я скоро приду, побеседуйте пока, а потом попьем чаю… (Выходит.)

Пауза.

Р а й е с м и к (тихо). Соратник Март Туйск?

М а р т (вытягивается по-строевому). Райесмик? (Приближается.) Так это ты?..

Р а й е с м и к (тихо). Погоди. Что ты привез друзьям?

М а р т. Надежду. Слушай, патрон…

Р а й е с м и к, Не будем болтать попусту. Пароль?

М а р т. Честность и единодушие. (Кладет на стол половину фотографии.)

Р а й е с м и к (вынимает вторую половину, сличает). Хвала старому Тааре![2] (Тихо напевает на мотив «Марша пориласцев»[3].)

«Тверже, чем сталь,

Сильны душой и телом!

Жизни не жаль

В борьбе за наше дело…»[4].

Теперь дай руку своему академическому отцу… Servus, servus! Привет!

Обнимаются.

Вот как сошлись наши пути в обездоленной Эстонии! Привет, единомышленник, борец за святое дело… Привет! Почему запоздал? Где остальные? Почему не высадились в условленном месте?

М а р т. Сторожевые корабли мешали… Несколько ночей подряд. В конце концов нам указали другое место. И все-таки не повезло… Нас было трое, — когда высадились, двоих убили в перестрелке.

Р а й е с м и к. Засада?

М а р т. Не думаю. Просто случайность, наткнулись на пограничников. Всего и не помню… Один я спасся, а ведь тоже на волоске был. Видишь, как пулей задело шею… Еще один бы дюйм — и конец… Скверно получилось, очень скверно. Все снаряжение — к чертям. Оружие, аппараты, деньги… все! Даже ампула с ядом.

Р а й е с м и к. Да, дело дрянь.

М а р т. Все нервы поистрепал. Четверо суток пробирался лесами. Довериться никому не решаешься… спросить боишься. Я заметил на дорогах заставы. Может, как раз меня искали? Не шутка ведь…

Р а й е с м и к. Следы остались?

М а р т. Нет. Но как быть дальше? Документы принес?

Р а й е с м и к (выкладывает на стол пачку бумаг). Вот справка об освобождении на основании амнистии… и все остальное. Дневник Линда… Читай его до тех пор, пока не запомнишь самое главное. Тюремная фотография Линда… До чего ж вы похожи, даже противно! Ты финский знаешь?.. Ну-ну… Я не знаю. Линд в дневнике кое-где пишет по-фински… (Долго разглядывает Марта.) Почему, друг, ты так по-дурацки одет? Лохмотья какие-то…

М а р т. Поползай-ка четверо суток по чащобам и канавам… Но сейчас, пожалуй, у меня вид вполне подходящий. Ведь я возвращаюсь не из корпорантского клуба[5], а с каторги!

Р а й е с м и к. С каторги? Да, верно. Некоторый эффект перед матерью и женой обеспечен, это бесспорно. Не снимай этого рванья, пока не ляжешь спать. Пускай прослезятся…

М а р т. Что ж, это можно. А где паспорт? Я не вижу паспорта.

Р а й е с м и к. По этим документам тебе, Марту Туйску, дадут в милиции настоящий паспорт.

М а р т. В милиции?.. Не слишком ли это рискованно?

Р а й е с м и к. Фальшивый паспорт еще рискованнее. Да… Наш разведывательный центр оказался изобретательным. Это был блестящий трюк — за службу в гитлеровской армии отправить Линда под твоим именем в тюрьму.

М а р т. В центре надеялись, что он просидит не больше пяти лет. Но он, дьявол, оказался бандитом и получил все двадцать! Теперь я запятнан!.. Он уже уехал на Запад?

Р а й е с м и к. Кто? Линд? Он… убит…

М а р т. Убит? Кто его убил?

Р а й е с м и к. Советская власть. Из заключения Линд вышел — кожа да кости. На моих глазах умер… Жаль, боевой был парень, очень жаль!

М а р т. Такое не прощается.

Р а й е с м и к. Дельно сказано!

М а р т. Какая гримаса судьбы… Умереть как раз в такой момент, когда за границей тебя ждет беззаботная жизнь, большие деньги! Как глупо… Черт побери, как глупо и бессмысленно! (Длинная пауза.) А дадут ли мне работу? Ведь я отбывал наказание.

Р а й е с м и к. Не беспокойся. Здесь это не имеет большого значения. Но вначале придется взяться за лопату и крепко поработать.

М а р т. Чтобы завоевать доверие?

Р а й е с м и к. Вот именно. Ты должен разыгрывать из себя переродившегося человека. И терпеливо ждать. Придет время — тебе начнут предлагать разные должности по твоей специальности. Это-то мне и нужно. Выберешь место, наиболее выгодное для нас. Ясно?

М а р т. Ясно.

Р а й е с м и к. Лембита Педаяса знаешь?

М а р т. Еще бы. А что?

Р а й е с м и к. Педаяс — частый гость в этом доме. Он и сегодня был здесь. Его посещения прекрати. Но никакой ссоры, понимаешь? Этот дом очень удобен, он на отшибе. Лишние гости тут не нужны. Таково твое первое задание.

М а р т. Педаяс — здесь? А… так это, значит, он?.. Ну, я…

Р а й е с м и к. Сядь! Когда речь идет о великих идеях, все остальное — ерунда. Коммунисты говорят: личное должно всегда отступать перед общественным. Будем и мы руководствоваться этим. Жена раньше слушалась тебя?

М а р т. Девчонкой была — в глаза смотрела… старалась угадать каждое желание… Мягкий характер. Говорят, развелась со мной!

Р а й е с м и к. Но живет здесь. Значит, все еще держится за тебя. Жене всыпешь разок — и простишь ей все. Это твое второе задание. Ясно? (Пауза.) Отвечай — ясно?

М а р т. Ну, ясно… (Пауза.) У меня ни копейки денег и нет оружия…

Р а й е с м и к. Частным лицам здесь не полагается носить оружие. Нужно будет — все устрою. Все… Немного денег принесу завтра. И ампулу с ядом принесу. Как знать, когда она тебе понадобится…

Входит  м а т ь.

М а т ь. Только вернулся, а уже носись тут из-за тебя, окаянного. Никак не отдышусь… Вот тебе бинты, не на один раз хватит. Со страхом жду, что́ ты еще выкинешь…

М а р т. Я?.. Впрочем, может быть, ты и права, что боишься… Товарищ Райесмик, где вы работаете? Под землей? Как там заработки?

М а т ь. Сам увидишь… Хорошие шахтеры только теперь и зарабатывают!

Пауза.

Р а й е с м и к (нехотя соглашаясь). Да… даже я получаю три тысячи в месяц.

М а р т. Здесь это, наверно, большие деньги?

М а т ь (удивленно). А ты что, деньгам цены не знаешь?

М а р т. Не забывай, мать, откуда я пришел…

М а т ь. Неужто людей там держат, как в мешке?

Р а й е с м и к. Гм… Смотря как считать. Поживете — увидите…

М а т ь. Ну и голова у меня, старухи, сегодня! Первым делом залатаю тебя, сын, а потом соберу вам поужинать… (Уходит направо.)

М а р т. Недовольные среди населения есть?

Р а й е с м и к. Мда… Ворчат…

М а р т (зло). Ворчат? Говорили ведь о большом недовольстве. О том, что вот-вот вспыхнут восстания. (Помолчав.) Очереди за продуктами большие?

Р а й е с м и к. Большие?.. Да нет… небольшие. Недостатка в продовольствии нет. (Длинная пауза.) Ах да… Если вдруг тебя не окажется дома, а мне нужно будет оставить весточку, найдется здесь такое место?

М а р т. Найдется. (Подходит к спинке старого дивана и шарит за полкой.) Вот тут я когда-то прятал от отца книжки… (Вынимает корпорантскую фуражку.)

Р а й е с м и к (подходит и тоже шарит). Немного неудобно доставать… Впрочем, и другим неудобно… Что у тебя там?

М а р т. Почему я ее туда запрятал?.. (Надевает фуражку.) Виронец[6] Март Туйск!

Р а й е с м и к. Да… Ведь это я тебе ее подарил…

Входит  м а т ь.

М а т ь. Подставляй шею, мальчик… Это спирт. Жжет… И каким ножом тебя так здорово оцарапало?.. (Накладывает пластырь.) Ну вот… Скоро отправлю тебя в баню. (Вспоминает об Аннике.) А что, если сейчас?.. Послушай, мальчик, я дам тебе белье и…

М а р т. Не знаю… Нет. Уйдет гость, тогда…

Пауза.

М а т ь. Для чего ты напялил эту шапку, сын?

М а р т. Она согревает меня, мать. Я много лет думал о том, как приду домой и в первый же вечер надену свою старую фуражку. Вспомню минувшие дни… Почерпну сил! Тебе не понять, мама, сколько может рассказать эта видавшая виды фуражка.

М а т ь. Понимаю, понимаю. Все кроны и сенты, что мы накопили, — все она съела… и всю жизнь отца, и мои руки, которые теперь так болят… Все наши надежды…

Пауза.

(Райесмику.) Говорят, и вы человек, много переживший?

Р а й е с м и к. Когда-то, хозяйка, я был человеком… (Заметив на лице матери недоумение, говорит нехотя.) Как бы вам объяснить?.. Получил наследство, преумножил его… Потом все отняли. Сослали в Сибирь. За что? Я спрашиваю — за что? Разве я мог знать, что так, как я жил, жить нельзя?.. (Берет с диванной полки коробку с игральными картами.) Человек и в наше время должен многое знать и очень многое предвидеть… Вы умеете гадать, хозяйка?

М а т ь. Мой старик любил иной раз сыграть в марьяж. А гадания не терпел. Всегда говорил: гадать — что чертову библию читать. И не разрешал. Вот я и не умею.

Р а й е с м и к. Жаль! (Вытягивает несколько карт.) А мне нравится слушать, что карты говорят… Иной раз все верно расскажут. (Снова кладет карты на полку.) Да, я человек с пережитками… С тяжелыми пережитками! Вы смотрите на меня большими глазами, хозяйка? Но я нигде ничего не скрывал. Все знают, за что меня выслали. Кое-кто даже открыто называет классовым врагом.

М а т ь. Ну какой вы теперь враг — капитала-то у вас нет. Хорошее место, зарабатываете… Наверно, и семья есть?

Р а й е с м и к (мрачно). Волк в лесу — вот мой самый близкий родственник… (Помолчав.) А у вас, хозяйка, вероятно, вполне приличная пенсия? (Садится за стол.)

М а т ь. Жаловаться не приходится. Жить можно.

М а р т. По-твоему, выходит — красные не такие уж плохие?

М а т ь. Недостатки, конечно, есть, иной раз просто зло берет. Но старый рабочий, право, теперь забот не знает…

Р а й е с м и к. Да-да… У кого нет забот, у кого есть… (Услышав наверху шум, встревоженно поднимает голову.) Кто там?

М а т ь. Господи, совсем забыла! Там… там… ходит…

М а р т. Не беспокойтесь, Райесмик, это свои. Моя жена Анника… Может, собирается спуститься? Мама, ты, кажется, хотела дать нам поужинать?

М а т ь. И что за дурная голова у меня сегодня! (Выходит, останавливается в передней. Озабоченно взглянув наверх, уходит в кухню.)

М а р т (усмехаясь, смотрит на потолок). Жена еще не видела меня…

Р а й е с м и к. А что, если она слышала наш разговор?!

М а р т. Едва ли. (Поднимается по лестнице, пытается открыть дверь, снова спускается вниз.) Заперто. И замок, насколько я помню, тугой. Откроешь — слышно.

Р а й е с м и к. Видишь, как за эти годы испортились люди! Даже твоя мать…

Пауза.

М а р т (обходя вокруг стол, на мгновение останавливается за спиной Райесмика). Да, как будто…

Райесмик испуганно вскакивает.

Что с тобой?..

Р а й е с м и к. Ничего… (Опять садится.) Ладно, скажу. Я не переношу, когда кто-нибудь стоит за моей спиной. Словно смерть подстерегает… Отвратительное чувство!

М а р т. Ты и меня боишься?

Р а й е с м и к. Да… Не знаю, то ли у меня нервы сдают, то ли я что-то предчувствую. Но свой тыл я никогда открытым не оставляю.

Пауза.

На чем мы остановились? Ах да, мы говорили о твоей матери… Теоретически она должна быть непримирима к власти, которая упрятала ее сына в тюрьму. Но ты видел, как она относится! Красные умны…

М а р т. Ты, как видно, во многом стал сомневаться?

Р а й е с м и к. Я на все смотрю трезво. (Помолчав.) Тебе не следует спешить… Привыкай, обживайся. Через два месяца дашь первый отчет и список людей, заслуживающих доверия.

М а р т. Через два месяца? Подожди-ка, через два месяца… Это же день моего рождения!

Р а й е с м и к. Запомни: в нашей сети ты как силовой заряд. Ты все эти годы учился. Ты — аккумулятор!

М а р т. Аккумулятор? Да, это верно. Но скажи: что здесь уже сделано? Ощущается ли наша рука — рука борцов за свободу?

Р а й е с м и к. Да. Но тут нет никакой романтики. Эта рука действует не рапирой, а финкой и топором! Простым приемом мы создаем сложные ситуации. Разрубаем электрокабель в лаве — брани и суматохи хватает надолго. Перерезаем приводной ремень — на шахте затор. Понимаешь? В дни, когда выдают зарплату, поддерживаем хулиганские выходки, провоцируем драки. Шуму бывает много. Иной раз ночью какой-нибудь женщине всадят нож в сердце — снова паника. Это все наши люди, хотя иные и сами не знают об этом…

М а р т. А с народом есть связь? Или с нами только хулиганы да поножовщики? (После паузы.) Плохо дело! Это же просто…

Р а й е с м и к. Что?

Пауза.

М а р т. Черт знает что!

Р а й е с м и к. Прими к сведению: здесь даже не всякому пастору можно доверять.

М а р т. Почему?

Р а й е с м и к. Почему? Идиотский вопрос! Почему…

М а р т. Все же — почему?

Р а й е с м и к. Потому что уже не знаешь, кто — кто… Радуйся: на нашей стороне главным образом бывшие дельцы, домовладельцы и прочая шваль, алчная, продажная, непригодная для больших дел! А ты брюзжишь: «Черт знает что…» «Почему» да «почему»… Поживешь — сам увидишь. Любому средству вызвать недовольство будешь рад.

Пауза. Входит  м а т ь, накрывает на стол.

М а т ь. Прошу, садитесь, отведайте. И ты, Март, попробуй домашней снеди.

Р а й е с м и к. Спасибо, хозяйка. Спасибо! Проголодался я…

Наверху щелкает ключ в замке, в дверях появляется  Л е м б и т  П е д а я с. Райесмик перестает есть.

М а т ь (испуганно бормочет). Господи, помоги…

П е д а я с. Мать, на одном снимке вы очень хорошо вышли, прямо как на картине! (Рассматривая пленку, спускается с лестницы, но на полдороге останавливается. Длинная пауза. Смотрит на Марта, потом — снова на пленку.) Да! Впрочем, тут еще одна картина — достаточно интересная и острая.

М а р т. И станет еще острее! Что, поджилки затряслись, роталец[7] Лембит Педаяс? Что тебе надо в этом доме? Ты что, глухонемой?

П е д а я с. Смотрю, слушаю и думаю — кто этот учтивый корпорант? Неужели действительно виронец Март Туйск? Конечно же, он. Как всегда, элегантен… осанист… (Сходит вниз.) Выпустили тебя все-таки? Снова среди честных людей?

М а р т. Тебе это, разумеется, не нравится. (Встает, лицо у него дергается. Встретив предостерегающий взгляд Райесмика, криво улыбается.)

Р а й е с м и к. Добрый вечер, товарищ начальник участка. Итак, старые друзья встретились?

М а р т. Друзья? Что за мрачный юмор, не так ли, Педаяс?

П е д а я с. В самом деле, неуместная шутка. На, пожми мужскую руку, последний гладиатор!

М а р т. Последний? Ну что ж! В таком случае ты — предпоследний…

П е д а я с. Дух твой по-прежнему бодр.

М а р т. И плоть не дряхла.

П е д а я с. Покажись, как ты выглядишь. Брр!.. Сколько жестокости в глазах… Тебя, пожалуй, надо опасаться, а? Постарел. Оброс… Кто поверит, что ты на год моложе меня! Видно, хлебнул ты порядком… Что за обмундирование тебе дали? Ну и ну! Неужели лучшего не нашлось? Это же свинство — выпустить человека в таких лохмотьях. И корпорантская фуражка!.. Ну, рассказывай, что ты собираешься теперь предпринять?

М а р т. Может, еще приду к тебе за протекцией…

Пауза.

Р а й е с м и к. Нет, в самом деле! Туйск говорит, что хочет пойти в лаву навалоотбойщиком…

П е д а я с. Насколько помнится, ты химик по сланцам?

М а р т. Оставь. Обожженной птице крыльев не поднять!

Слева входит  А н н и к а, разомлевшая, с пылающим после бани лицом.

А н н и к а (открывает дверь в комнату, прислоняется к косяку). Ну и жарко! Все тело горит… Лембит, дорогой, пойдем посидим немного на улице… Ночь будет теплая, тихая… Ох, как хорошо было в бане… Мама, почему ты так смотришь?.. (Входит в комнату.) С кем вы здесь?.. (Замечает Марта.) Ты?..

Длинная пауза.

М а р т. Я. (Приближается к Аннике, нежно обнимает за плечи.) Может быть, поздороваешься со мной, жена?

А н н и к а (невольно прислоняясь к нему). Вот ты и вернулся… (Шепчет.) Зачем ты вернулся?

М а р т. Надеялась, что исчезну навсегда?

Пауза.

Р а й е с м и к. Таких молодцов ничто не берет. Ладно, час поздний. Каждый зверь знай свою берлогу. Мне не близко. Пока дойду…

М а т ь. Большое вам спасибо. Помогли мне, старому человеку. Не забывайте дорогу к нам… Большое спасибо!

Р а й е с м и к. Не за что, хозяйка. Не за что! Райесмик ничего и никого не забывает. Спасибо за приглашение. Я и так заглянул бы! Ну, еще раз — желаю вам всего доброго. До свидания, прелестная молодая хозяйка! Что вам теперь грустить, муж дома… Спокойной ночи, начальник участка! (Уходит.)

Пауза.

П е д а я с. Да, час поздний. И мне пора…

М а р т. Верно. И тебе пора!

А н н и к а. Может быть, выпьешь с нами чаю?

М а т ь. Утро вечера мудренее…

П е д а я с. Правильно. Я поднимусь наверх, возьму свой пиджак и…

М а р т. Стой! По этой лестнице ты никогда больше не поднимешься. Запомни это!

П е д а я с. Уж не ты ли запретишь мне?

А н н и к а. Перестаньте!

М а р т. Я сам сброшу твой пиджак вниз. Штаны, кажется, на тебе?..

А н н и к а. Что ты себе позволяешь? Ты тоже не войдешь туда. Мама…

М а т ь. Да, я принесу… (Идет наверх, приносит пиджак.)

П е д а я с. Спасибо. Анника, пленка проявлена. Видишь, висит на перилах. Еще сырая… Спокойной ночи, мать. Спокойной ночи, Анника… (Касается губами ее щеки.) Спокойной ночи!

А н н и к а. Спокойной ночи, Лембит…

П е д а я с. Завтра приходить, как условились?

А н н и к а. Нет, не приходи, Лембит. (Замечает на лице Марта насмешливую улыбку.) Нет, приходи все-таки… Хотя подожди, я сама забегу к тебе на минутку.

П е д а я с. Еще лучше. Спокойной ночи. (Уходит.)

М а т ь. Скатертью дорога… Слава богу, наконец-то мы одни!

М а р т. Мама… (Показывает на себя.)

М а т ь. Да, иди. В моей комнате на кровати найдешь… Там и умоешься.

М а р т  уходит направо. Пауза.

Не знаю, что и посоветовать тебе, дочка! Голова кругом идет… Я думаю — помирись ты с ним, голубушка… Лед холоден, а от тепла быстро тает! Так и у молодой жены — с вечера досада, печаль, а к утру и следа не останется… (Пауза.) Если нет любви, будь хотя бы терпелива с ним. Подумай, откуда он пришел… Прошу тебя, доченька, помоги мне поставить его на ноги! Разве не бывает, что так и остаются преступниками… (Пауза.) Сегодня он, быть может, и пошумит. Пусть отведет душу… Не обращай внимания. Прошу тебя…

Входит  М а р т, на нем домашний костюм.

М а р т. За бороду пока извините. После бани — вот тогда из-под оболочки каторжника появится прежний Март Туйск! Итак, мои дамы…

М а т ь (разливает чай, придвигает чашки). Садитесь, дети, кушайте. Сытый человек добрее… Скоро пойдем отдыхать.

Садятся за стол. Пауза.

М а т ь. Вам тут о многом поговорить надо… Пойду-ка я к себе.

А н н и к а. Не уходи, мама! Побудь здесь.

М а т ь. Неприятный разговор — что больной зуб. Чем больше медлишь, тем дольше мучаешься… (Уходит направо.)

Пауза. Часы бьют десять.

М а р т. Ну, рассказывай, дорогая супруга, как ты жила эти годы?

А н н и к а. Жила. Работала на шахте.

М а р т. Так, так, значит, работала на шахте… Кем?

А н н и к а. Я взрывник.

М а р т. Несколько рискованно…

А н н и к а. Да. Но мне нравится. Я женщина, физической силы во мне немного — и все же я сильна. По-моему, взрывник — это замечательно. Властитель гор… Понимаешь?

М а р т. И не боишься несчастья?

А н н и к а. Эта работа научила меня и бесстрашию. Запалю шнуры вдоль лавы — за мной вдогонку взрывы, грохот… Между прочим, меня считают лучшим взрывником на шахте. (Пауза.) Я не разрешаю тебе так смотреть на меня… Это некрасиво!

М а р т. А твое поведение красиво?.. Так, значит, ты взрывник?

А н н и к а. Да. Твоя мать обучила меня.

М а р т. Вот как? А чему еще она тебя научила? Ждать мужа не научила?.. Кто у тебя начальник участка?

А н н и к а. Лембит… то есть…

М а р т. Интересно, почему ты пустила к себе под одеяло именно Педаяса? Ты же знала, что я ненавижу его…

А н н и к а. А кто-нибудь из твоих друзей устроил бы тебя больше? (Пауза.) Я знаю, за что ты ненавидел и ненавидишь Педаяса. За то, что еще мальчишкой он дрался не хуже тебя. За то, что в сороковом году он пошел другим путем. За то, что он лучше тебя! Потому и ненавидишь. И еще потому, что он порядочный человек, многого достиг в жизни.

М а р т. Забавное объяснение… Кончила? Почему ты не съехала с квартиры шесть лет назад, когда развелась со мной?

А н н и к а. Твоя мать не хотела оставаться одна. А не так давно у нее стали очень болеть руки. Разве она иначе ушла бы на пенсию?

М а р т. Почему ты не вышла замуж за Педаяса? Или ты хочешь сказать, что между вами ничего нет?.. (Кричит.) Отвечай!

М а т ь (показывается в дверях). Кто дал тебе право кричать на Аннику? Анника, если он еще будет кричать, приходи ко мне. (Уходит.)

Пауза.

М а р т. Педаяс подарил тебе этот гаремный халат? Отвечай!

А н н и к а. Сама купила.

М а р т. Спецодежда?.. На ночь…

А н н и к а (встает). Неужели ты и раньше был таким?

М а р т. Куда… куда ты идешь?

А н н и к а. Наверх. Спать.

М а р т. Тебе больше нечего сказать мне? Ведь когда-то ты любила меня… Почему ты пожимаешь плечами?

А н н и к а. Когда-то, наверное, любила. Я была очень молода. Я не понимала… Твоя любовь обжигала меня…

М а р т. А теперь? Ты остыла? Подожди, Анника… А если я все забуду, все прощу тебе?..

А н н и к а. Ты? Тебе нечего прощать мне.

М а р т. Педаяса.

А н н и к а. Это тебя не касается.

М а р т. Не касается? Ты живешь с ним, и это меня не касается? Живешь ведь? Да? Говори.

А н н и к а. А если да?

М а р т. Значит, ты, змея, не могла дождаться мужа? Не могла обойтись? Сатана! Убью!..

В дверях появляется  м а т ь.

А н н и к а. Ты мне угрожаешь? Ты?.. Ты исковеркал мне жизнь. Убить тебя надо! Может быть, я так и сделаю… Бежал в лес, стал бандитом. Меня, девчонку со школьной скамьи, оставил беременной… Бесстыжий! Ты виноват, что мой ребенок умер, ты убил его! Тревоги, волнения — все превратилось в яд, и этот яд погубил его. А теперь ты еще кричишь на меня! Подлый… Зачем ты вернулся? Зачем ты вернулся?..

Длинная пауза.

М а р т. Я вернулся потому, что должен был вернуться. Анника, у меня сейчас нервы не в порядке… Прости мне мои слова.

М а т ь  возвращается в свою комнату.

Прошу тебя, Анника! Все эти долгие годы я тосковал по тебе. Только ты — других женщин у меня нет и не может быть.

А н н и к а. Не подходи… или я позову мать. Уйди!

М а р т. Вспомни, как мы были счастливы когда-то… Я увезу тебя отсюда… Анника, наступит время — и ты узнаешь, кто я на самом деле!

А н н и к а. Я достаточно ясно вижу это и сейчас.

М а р т. Нет, ты не знаешь, ты ошибаешься… Проклятье! Я ведь вернулся из-за тебя тоже.

А н н и к а. Ты вернулся потому, что получил амнистию. Если бы не амнистия, ты и сейчас метался бы, как волк, за колючей проволокой. Еще восемь лет! И ты хотел бы, чтоб я тоже состарилась одна, без мужа, без детей, прожила бесплодную жизнь…

М а р т. Что ж ты не вышла замуж? Ты имела бы все: мужа, детей… Значит, в любовницы ему годилась, а в жены — нет!

А н н и к а. Как ты смеешь говорить так? Я не хотела. Не хотела. Он честный человек, а я жена бандита…

Пауза. Анника медленно поднимается по лестнице. Март идет следом за ней, встал на первую ступеньку.

(Дойдя до середины лестницы, оборачивается.) Куда ты идешь?

М а р т. Неужели нельзя ничего исправить, Анника? Чтобы все стало по-прежнему? Неужели никогда?.. Молчишь… (Поднимается на несколько ступенек.)

А н н и к а. Уйди. Я завтра же подыщу себе другое жилье.

М а р т. Анника! Не делай этого… пожалей мать! До сих пор вы жили вместе, а пришел я — и… Проклятый Педаяс!.. Анника, выслушай меня! Я ничем не побеспокою тебя, живи у нас… до дня моего рождения. Если ты и тогда решишь уйти…

А н н и к а. А до тех пор оставишь меня в покое? И Педаяса не заденешь ни одним словом?

М а р т. Педаяса? Ну… ты слишком многого требуешь… Но если ты хочешь, так и быть, не задену. Анника, честное слово!

А н н и к а. Сомневаюсь, чтобы оно у тебя было… Хорошо, утром я дам ответ.

М а р т. Благодарю, Анника! Но я тебе не совсем безразличен? Скажи хоть это… Скажи!

А н н и к а. Я больше ничего не скажу. Иди! Мы еще слишком чужие, чтобы так долго разговаривать. (Идет наверх.)

Март, помрачнев, спускается вниз. Анника останавливается еще раз, на ее лице сожаление. Март смотрит на нее. Анника сразу принимает холодный и равнодушный вид. Март быстро взбегает по ступенькам. Анника входит в свою комнату и запирает перед Мартом дверь. Входит  м а т ь.

Март Туйск медленно спускается вниз, подходит к столу и кулаками опирается на него. Долгая пауза. Март начинает перелистывать дневник.

М а т ь (вздыхает). Я так и думала… Постелю тебе где-нибудь здесь. Может, ляжешь в моей комнате? (Быстро убирает со стола.)

М а р т. Я буду спать тут, под лестницей.

М а т ь. Будешь, как пес, сторожить ее дверь? Сторожи-сторожи… Раньше и я спала здесь — каждую ночь.

М а р т. Каждую ночь?

М а т ь. Да. Под этой крышей Педаяс не ночевал ни разу. (Пауза.) Теперь обязанности дворового пса возьмешь на себя ты…

Март невесело улыбается, ходит по комнате, рассматривает отдельные предметы, фотографии; снимает со стены в нише шахтерскую каску.

Это отцовская…

М а р т (вешает каску на прежнее место, останавливается перед чучелом рыси, затем переводит взгляд на стену над кушеткой). Тут всегда висела моя двустволка.

М а т ь. Да. А кто тебе велел ломать ружье о голову этой рыси! Красивое было ружье… Тоже одна из твоих глупостей.

М а р т. Глупость? Раненый зверь набросился на моих собак, а у меня кончились патроны… Откуда ты знаешь этого Райесмика?

М а т ь. Это славный человек. У него доброе сердце.

М а р т. Доброе?.. А ты не ошибаешься?

М а т ь. Нет. Ничего не значит, что он был выслан… Помню, недели три тому назад остановился он у нашего забора. Спросил, я ли Лээна Туйск. Сама не знаю почему, но я вдруг почувствовала, что за словами Райесмика стоишь ты, сын. Так и вышло. С тех пор я и стала ждать тебя домой. Райесмик заходил каждый день, иногда и по два раза… Помогал как мог. Такой отзывчивый. Хотел даже воду носить, да Анника, доброе дитя, сама с такими делами отлично справлялась. Хорошую жену потерял… (Достает простыни, стелет на кушетке.)

М а р т. Скажи, мать, как относится народ к Советской власти?

М а т ь. Как я могу…

М а р т. Ну, ненавидит или равнодушен? Возможно, примирился? Или считает своей?

М а т ь. Всякие есть…

М а р т. А ты, мать?

М а т ь. Я? Я рабочий человек, я, конечно, считаю своей. А ты?.. Накипело на душе? Ничего, начнешь работать — пройдет… Да ты ровно и не слышишь меня?

Март садится, охватывает голову руками, на его лице злое, отчаянное выражение, взгляд блуждающий. Наверху слышны шаги Анники.

(Прислушивается, подняв голову, проводит рукой по волосам Марта.) Ничего, все обойдется. У женщин сердце отходчивое… Только живи честно. Тогда… кто знает? Главное — в работе себя покажи, чтоб в тебе не обманулись. Почему ты так смотришь?.. Ох, сынок, видно, исковеркали тебя эти годы немало… Станешь ли ты настоящим человеком? Жаль, не видишь сейчас своего лица…

З а н а в е с.

Действие второе

Там же. Только картон с библейским изречением висит теперь над шкафом. Прошло два месяца. За окном осень, видна желтеющая листва деревьев.

Справа, около двери, на скамеечке стоит  м а т ь. Она с усилием прикрепляет к косякам гирлянду из листьев брусники. Стол накрыт по-праздничному. На нем крендель с четырьмя свечами.

Слева появляется  А н н и к а. Она снимает в передней пальто и галоши и проходит в комнату.

А н н и к а. Здравствуй, мама. Почему ты не подождала меня, я бы помогла.

М а т ь (слезая со скамеечки). Здравствуй, дочка. Да ведь вы с Мартом оба устали, наработались. Нескладно у шахтеров получается: отработаешь в ночную с субботы на воскресенье и весь выходной отсыпаешься. День и пропал. Я думала, ты тоже еще спишь. Гуляла? Ночью холодно было, вот и деревья уже почти голые…

А н н и к а. Что?.. Что ты сказала? Деревья? Да, правда.

М а т ь. Осень. Листья так и сыплются. Все старое уходит, чтобы весной новое народилось… Утром уложила Марта в своей комнате. Сказала, что хочу здесь прибраться. Он был такой сонный, что, кажется, и не сообразил, какой сегодня день… И я ни слова не сказала! Гляди, и стол уже накрыла. Красиво?

А н н и к а. Да.

М а т ь. Анника, споем вместе… Правда, странно будить песней в такое позднее время, но что поделаешь… Голос у меня дребезжит, стара стала, а с тобой… Споем?

А н н и к а. Не надо, мама. Я ухожу от вас. Да-да, ухожу…

М а т ь. Март эти два месяца так хорошо вел себя! Неужели твое сердце нисколько не оттаяло? Как он без тебя…

А н н и к а. Ты разве не заметила, мама? Я порой даже боюсь его…

М а т ь. Господи помилуй!.. Что такое?

А н н и к а. Ведь он пьет… тайком… С каждым днем все больше!

Пауза.

М а т ь. Ну и что с того, если пьет? Живут и с пьяницами… Ладно, ладно! Ты хоть сегодня не говори Марту, что уходишь.

А н н и к а. Я вчера уже сказала.

М а т ь. А почему он пьет — ты думала об этом? Обвинять проще всего… Значит, все-таки уходишь к Педаясу? (Стоит некоторое время, ожидая ответа, затем зажигает свечи на кренделе и начинает срывающимся голосом петь перед дверью, которая ведет направо.)

«Веселая березка

Росла в саду моем.

И в детстве, словно друга,

Я полюбил ее…»[8].

А н н и к а  идет в переднюю, стоит там, прислушиваясь, затем уходит из дома. Из комнаты матери появляется Март, взгляд у него усталый, блуждающий.

М а р т. Ты одна?

М а т ь. Одна, мой мальчик. (Пауза. Берет с кушетки большой пакет.) Гляди-ка, все-таки не совсем одна… Поздравляю тебя, желаю много, много счастья!

М а р т. Спасибо, мама…

Часы бьют один раз.

Еще только час?

М а т ь. Нет, пробило половину… половину четвертого.

М а р т (берет пакет). Послушай… (Рвет бумагу.) Двустволка? Ох, мать, какая ты у меня чудесная… Спасибо, огромное тебе спасибо!

М а т ь. Помнишь, сынок, я каждый год будила тебя песней. А потом…

М а р т. Потом двенадцать лет я не слышал твоей песни… (Вешает ружье над кушеткой.) Зачем же ты потратила столько денег? Это замечательный подарок, мама!

М а т ь. Послушай… Дохни на меня. Ты опять пил?

М а р т. Не ворчи, мать… И без того сердце ноет! (Подходит к столу и тушит свечи.)

Входит  А н н и к а  с жалкой белой астрой в руке. Протягивает ее Марту.

А н н и к а. Обыскала весь сад, но холод не пощадил цветов. Вот только и нашла — и та увядшая.

М а р т. Анника… это же букет роз! Жаль только, что этот цветок белый… Был бы красный… был бы он красный, Анника!

А н н и к а. Он грязно-белый… не чистый…

М а т ь  внимательно смотрит на них и тихо уходит в кухню.

М а р т. Прекрасный цветок! Лучшего подарка я и не ждал. Ты все-таки думала обо мне, Анника…

А н н и к а. Оставь. Скажи, Март, почему ты пьешь?

М а р т. У меня есть причины… много, много причин!

А н н и к а. Только безвольный человек пьет из-за женщины.

М а р т. Думаешь, я пью из-за тебя?

А н н и к а. Значит… из-за другой?

М а р т. Нет, я пью не из-за женщины. Так что напрасно ты уходишь от нас…

А н н и к а. Но почему же тогда? Тебе тяжело жить?

М а р т. Очень тяжело. Невероятно тяжело…

А н н и к а. Зарабатываешь ты хорошо. Конечно, не только в деньгах счастье. Но тебя уже считают в лаве передовым рабочим… а это большая честь!

М а р т. Большая честь?.. (Пауза.) Все летит к черту, Анника! (Шепотом.) Аккумулятор разряжен, лопнул… Аккумулятор оказался непригодным!

А н н и к а. Аккумулятор?.. Что тебя угнетает? Может, совесть мучает?

М а р т. Совесть? Смешно… Совесть?.. А может, и впрямь совесть…

А н н и к а. Значит, не за все расплатился? За тобой еще какое-то преступление?

Пауза. Март идет к столу, наливает рюмку коньяку, пьет.

Я чувствовала это… чувствовала! У тебя совесть нечиста?

М а р т (садится на кушетку). Да…

А н н и к а (приближается к нему). Март, что ты скрываешь?.. Говори!

М а р т. Тебе ведь нет до меня никакого дела… Или, может быть…

А н н и к а. Да! Никакого дела! Я просто боюсь за тебя…

М а р т (обнимает Аннику за талию). Боишься за меня? Анника! Сегодня мой день рождения… Сделай мне подарок! Будем вместе… Анника! Ты как огонь…

А н н и к а. Пусти меня, Март… Оставь, я прошу!

М а р т. Оставить тебя? Для кого? Когда все летит к черту? (Хватает Аннику.) Ты красива, ты…

А н н и к а. Март! Ты пьян… послушай…

М а р т. Мне нечего слушать! Я не признаю никакого развода… Ты моя жена и останешься ею, я снова сделаю тебя своей женой! (Увлекает Аннику на кушетку, целует.)

А н н и к а. Как ты… Я позову мать…

В переднюю из кухни входит  м а т ь, стоит, прислушивается.

Пусти меня! Ты не смеешь!.. Мама!

М а т ь  возвращается в кухню.

Мама! (Высвобождается из объятий Марта и соскальзывает на пол.) Как ты посмел?!

Появляется  И о х а н н е с  Р а й е с м и к, стоит в дверях, затем входит в комнату.

Р а й е с м и к. Здравствуйте… Я, кажется, немного помешал? Извините. На двери не написано…

А н н и к а (встает, приводит себя в порядок). С ума сошел! Дикарь!

В дверях появляется  м а т ь.

М а т ь. Ах, это вы? На дворе холодно и грязно…

Р а й е с м и к. Здравствуйте, хозяйка! Да, грязи хватает.

А н н и к а. Наглец!

М а р т. Замолчи. Оцарапала… Ты и его так?.. Еще смеешь смотреть мне в лицо?

А н н и к а. А ты?..

Р а й е с м и к. Зря упрекаете друг друга…

М а р т. Чего тебе?

Р а й е с м и к. Еще раз прошу прощения, что так некстати нарушил вашу семейную идиллию. Но кто мог знать!

А н н и к а. У бандита и замашки бандитские…

Р а й е с м и к. Простите, у кого?

А н н и к а. Я не о вас.

М а р т. Я не позволю называть меня бандитом!

А н н и к а. А за что ты сидел в тюрьме? Может быть, вот этими самыми руками ты убивал невинных людей!

М а р т. Я не убивал. Честное слово, я никого не убивал! Я докажу, тебе, что я…

А н н и к а. Докажешь свою подлость?.. (Бежит наверх по лестнице, запирает за собой дверь.)

М а т ь (сквозь зубы). Господи помилуй… Посидите с нами, иначе мой новорожденный не уснет.

Р а й е с м и к. Благодарю. (Снимает пальто.) Какой новорожденный? (Замечает на дверях гирлянду.) Ах да, у товарища Туйска сегодня день рождения! Поздравляю. От души поздравляю!

М а р т. Спасибо. Садись… Мать, дай нам чего-нибудь…

М а т ь (сердито). Все на столе. Садитесь и веселитесь. (Уходит в кухню.)

Р а й е с м и к (вынимает из кармана пакет, обернутый в синюю бумагу и перевязанный шнурком). Спрячь…

М а р т (прячет пакет в тайничок в спинке дивана). Надолго?

Р а й е с м и к. Сегодня же отнесешь. Может быть, я ошибаюсь, но мне что-то слишком часто стали попадаться одни и те же лица.

М а р т. Следят?

Р а й е с м и к. Не думаю. Наверное, пустые страхи. Но осторожность, говорят, мать мудрости. К восьми часам отнесешь в «квадрат». Ясно? Будь осторожен, в пакете очень важные сведения.

М а р т. Ясно.

Р а й е с м и к. Ну, тогда посидим немного… (Садится, пододвигает водку, наливает.) Слишком уж возишься со своей бывшей женой! Не советую, за насилие тебя тут надолго упекут.

М а р т. Не твое дело! (Садится к столу.)

Р а й е с м и к (дружески). Все, что ты натворишь по глупости, коснется и меня. Ясно? Я спрашиваю — ясно?

М а р т (со злобным равнодушием). Ясно. Но одно мне не ясно.

Р а й е с м и к. Да? Спрашивай, спрашивай… (Поднимает стопку.) Твое здоровье!

М а р т. Что случилось с Линдом? Он сидел за дело, за свои преступления, хоть и под моим именем. Но от чего он умер? Ты сказал, что он умер от истощения? Я не верю этому. Будь здоров!

Р а й е с м и к (ставит полную стопку на стол). Дальше?..

М а р т. В тяжелое время он работал на хлебозаводе. Я прочел это в его дневнике.

Р а й е с м и к. И раньше случалось: на муке сидели, а голод терпели… Переработался.

М а р т. Из дневника я узнал: Линд за последние годы заработал на шахте около десяти тысяч рублей. Истощенному это не под силу. В дневнике есть записи, сделанные в поезде, по дороге сюда. У него было хорошее настроение. Он был здоров. Что с ним случилось?

Р а й е с м и к. Горячая ты голова… Что же ты предполагаешь?

М а р т. Ему пообещали золотые горы, как и мне, а…

Р а й е с м и к. А вместо этого Райесмик пустил ему пулю в затылок. Так?

М а р т. Я не говорю, что именно ты…

Р а й е с м и к. Именно я. Вернее, ты!

М а р т. Я?!

Р а й е с м и к. Спокойно. Слушай: я должен был обеспечить тебе полную безопасность. А Линд не хотел отдавать документы. Он требовал невозможного: чтоб я сразу же выплатил ему деньги и переправил через границу. Вот и пришлось его… Другого выхода не было. А солгал я, чтобы не тревожить тебя.

М а р т. Но разве нужно было…

Р а й е с м и к. Отнесись к этому трезво, Март Туйск. У меня седина в волосах не от личных забот… Мы с тобой должны доверять друг другу. Я сделал это только ради тебя! Ты веришь мне?

М а р т. Я обязан верить.

Р а й е с м и к. Верно, обязан. Поставь себя на мое место. Линд нажимает со своими идиотскими требованиями, сопротивляется. Угрожает уйти от нас… Как бы ты поступил?

Март молчит.

Твое здоровье! (Пьет.) Тебе предлагают место на газовом заводе. Почему не соглашаешься?

Март не отвечает.

Ты слышишь?

М а р т. Не знаю… На шахте я зарабатываю больше.

Р а й е с м и к (смеется). Остроумно!.. Завтра же заполнишь анкеты. Мы должны создать сеть. И когда придет время, эта артерия, здесь… (Рубит воздух ладонью.) Сотни предприятий в Эстонии и в Ленинграде остановятся — и конец этой красной бестолковщине!

М а р т (мрачно). Райесмик, поговорим откровенно! Здесь все так изменилось… Какие заводы! Гиганты! Растет большой, красивый город… А раньше тут был пустырь, эстонская каторга. Только и было что барские дома на Сийдисукка! «Шелковый чулок» — так называли эту улицу.

Р а й е с м и к. Что ты хочешь этим сказать?

М а р т. То, что простой человек живет сейчас во много раз лучше. Взгляни на шахты… Безработицы нет. Заработки хорошие, условия труда — тоже.

Р а й е с м и к. Думаешь, кроме тебя, никто этого не понимает?

М а р т. Верни сюда прежние порядки — и сразу же начнутся забастовки, волнения.

Пауза.

Р а й е с м и к. Да, плохо дело, очень плохо. Канителишься с женой? Спиваешься потихоньку? Размышляешь? (Ударяет кулаком по столу.) Кончать с этим! Слепо повиноваться. Перестать думать!

М а р т. Нет. Думать не запретишь.

Пауза.

Р а й е с м и к. Если бы я не знал, что ты мужествен, честен, предан мне, нашему делу, я… поставил бы на тебе крест.

М а р т. Как на Линде?

Р а й е с м и к. Да. Но мне нравится даже твоя смелость… Я мечтал о таком сыне. Лучшую часть своей жизни ты прожил опираясь на меня. Подумал ли ты об этом? Без меня ты, сын шахтера, едва ли попал бы в нашу корпорацию, самую влиятельную в республике. Почему я покровительствовал тебе? За твою отвагу, лихость? Такие были и среди нас.

М а р т. Так почему же?

Р а й е с м и к. Я видел в тебе искру… необыкновенную искру… Искру и дух воина времен Ле́мбиту[9], старейшины эстов. Я видел в тебе прямо-таки болезненную любовь к родной земле, к народу… Думал — наступит день, и ты станешь одним из смелых и неутомимых каменщиков, строящих здание независимой Эстонии!

М а р т. «Лембиту»… «Лембиту»… И опять будет прежняя буржуазная республика? (Встает, ходит из угла в угол.)

Р а й е с м и к. Будет новая. Да хотя бы самоуправление рабочих!

М а р т. На жалованье у фабрикантов…

Р а й е с м и к. Ты неплохо разбираешься! (Пауза.) Да, если б все было так… Будет. Должно быть! (Наливает водки, пьет.) Ты, Туйск, в предчувствия веришь? Я — да. У меня уже несколько дней такое чувство: что-то страшное грозит мне.

М а р т. Предчувствия? Чепуха…

Р а й е с м и к. Однажды я вот так же ясно почуял беду. Перед тем, как меня выслали.

М а р т. Значит, у тебя неплохое чутье… Только иной раз подводит.

Р а й е с м и к. Неужели кто-нибудь из наших замышляет что-то? Кто? Уж не ты ли, спорщик? Побледнел… Не сердись, я пошутил. Но кто? Кто?! Или у меня разгулялись нервы?.. (Пауза.) Когда пойдешь в «квадрат», гляди в оба. Наша работа опасная! Мой принцип таков: видишь, что проваливаешься, грозит смерть, — борись как черт! Нам терять нечего… На худой конец — ампула с ядом. Живьем в руки не давайся — это страшнее смерти! Помни об этом даже во сне… Ясно?

М а р т. Ясно. На худой конец — ампула с ядом… (Наливает водки в стакан.)

Р а й е с м и к (отбирает стакан). На задание надо идти с ясной головой. Себе больше не наливай. Да-да, не наливай! Мне приказано удерживать тебя и от пьянства. Ты же тайком начал…

Входит  м а т ь, садится за стол.

Кто знает, как ты переносишь спиртное? Еще начнешь спьяну вытворять глупости. Больше тебе пить не разрешаю! Правильно, мамаша? Вы позволите, дорогая хозяйка, называть вас мамашей?

М а т ь (растроганно). Называйте, называйте… Вы в самом деле друг Марту. Я ему, буяну, тоже не давала бы водки!

Р а й е с м и к. Вот видишь, парень! Кончено с питьем. (Осматривается.) Как приятно! Я давно думал: под этой крышей — настоящий эстонский дом… В этом сосуде — настоящая эстонская закваска.

М а т ь. Да, мой старик любил вырезать по дереву. И не терпел ничего, что на господское похоже. Как выдастся свободная минута, сядет себе и вырезает что-нибудь из доски… вот и эти старинные эстонские корабли… Подтрунивала над ним иной раз: человек работает под землей, а тоскует по морю, как настоящий моряк.

Р а й е с м и к. «Наполнен бурей парус викингов отважных»… Легко здесь дышится! Разрешите, мамаша, выпить за ваше здоровье! (Пьет.)

М а т ь. Да и вам лучше бы не пить больше.

Р а й е с м и к. Я могу, я выдержу все: и водку, и му́ки.

М а т ь. Никак не успокоитесь? Имущества жаль?

Р а й е с м и к. Жаль… Каждый, у кого что-то отнято, мечтает получить свое обратно. Кто это отрицает, тот врет! Я был в правлении двух акционерных банков. Понимаете, дорогая хозяйка, видно, у меня такие руки — умели делать деньги… Мои лавки процветали… В двух торговых пароходах имел пай… Господин на воде и на суше! Моя… Ах черт, черт! Я ведь не грабил на дороге. Я торговал на перекрестках! А красные, видно, думали, что это одно и то же. Крупный торговец и грабитель… Спекуляция в те времена была честным занятием, а теперь…

М а т ь. И все же иной раз вы здорово прижимали нас, рабочих…

Р а й е с м и к. Дорогая хозяйка, мудрые законы пятсовской республики[10] допускали любую спекуляцию! А законы нашего великого соседа — нет… Вот я и думаю: если теперь выполняешь советские законы — правильно ли это? У западного соседа ведь другие законы. За то, что живешь по советским законам, он тебя не похвалит, а накажет. Сурово накажет!

Слышно, как наверху щелкает замок. Вниз спускается  А н н и к а, проходит в кухню. М а т ь  идет за ней.

Понятно, что находятся и другие вздыхатели. Чертовски красивая баба была у тебя… облизнешься…

М а р т. В корпорантском клубе ты не посмел бы так говорить о моей жене.

Пауза.

Р а й е с м и к. Прошу прощения. Я кажется, слегка пьян… Ну а ты не посмел бы сделать мне такое замечание. Мы квиты, дружок…

М а р т. Ты мог бы раньше сообщить мне в центр, что моя жена и этот Педаяс… Я бы не приехал!

Р а й е с м и к (с аппетитом жует). Если чувствуешь, что пьянеешь, закуси поплотнее… поплотнее! Говоришь, не приехал бы? Я нарочно не сообщал. Счастливый любовник никогда не будет так беспощаден, как тот, кто ненавидит и мстит. Ясно? (Встает.) Так ты сходи в «квадрат». Иди кругом и будь осторожен! Не мешкай, иначе радиопередача запоздает. Ровно в половине десятого вечера я зайду. Точно, как всегда! Прощай… (Останавливается.) Знаешь ли… Какое-то шестое чувство мне подсказывает — пора исчезать. Сегодня ночью я решу еще одно важное дело — и больше ты меня не увидишь. Тебя никто не заподозрит. Но вместо меня появится другой. Не думай, что я пьян. Я знаю, что говорю. Ну, до вечера. Прощай! (Уходит.)

Часы бьют четыре. Март некоторое время сидит с мрачным видом, затем наливает полный стакан водки и пьет. Опорожняет графин и выпивает еще полстакана. Входит мать.

М а т ь. Ушел? (Смотрит на графин.) Один всю водку выпил? Да, крепкий человек, ему нипочем… Что ж ты ничего не ешь, сын?

Входит  А н н и к а, хочет пройти наверх.

Иди посиди с нами, девочка… Я налью тебе кофе, ты ведь не пила еще… Попроси ее хорошенько, Март!

А н н и к а (стоя на лестнице). Не надо, мама, спасибо.

М а р т (встает). Анника…

А н н и к а. И ты еще смеешь говорить со мной?

М а р т. Я прошу тебя… очень прошу!

А н н и к а. Бессовестный человек! Если бы ты, мама, знала, что он сегодня себе позволил! Какой стыд!..

М а т ь. Ах, девочка… В жизни всякое бывает. Порой и у любви страшное лицо.

А н н и к а. Мне такой не надо…

М а р т. Я больше никогда… Только прости. И не уходи!

А н н и к а. Ты опять бросишься на меня… (Пауза.) Обещай, что никогда больше не прикоснешься ко мне. Дай слово!

М а р т. Я не хочу лгать тебе… Я никому тебя не отдам!

А н н и к а. Сумасшедший! Я не останусь с тобой под одной крышей.

М а т ь. Он из породы Туйсков. Отчаянный, как и его покойный отец… Тот крепко любил меня… Я ведь не всегда была такая. Ой, куда там! Даже ямочки были на щеках… И мой старик страх как ревновал. Много раз чуть до беды не доходило. Но я была верна… так верна! Сумасбродный мужик! А сам, негодник, еще и набожный. Видно, недаром говорят, что эти святоши — самые что ни на есть безумцы… Девочка, посмотри ему в глаза! Я бы на твоем месте подошла и села…

А н н и к а. Нет.

М а р т. Она не подойдет, пока я не уйду! (Уходит в комнату матери.)

М а т ь. Ну и упрямые вы оба. Иди, доченька, поешь немного… И прости мне, старухе, тяжкий грех…

А н н и к а (садится за стол). Простить — тебе? Ты шутишь. Что за грех?

М а т ь. Не знаю, как и признаться. Я сегодня такое сделала… нет, вернее, не сделала…

А н н и к а. Что же? Скажи…

М а т ь. Не решаюсь. Стыдно… Сделать осмелилась, а признаться сил нет. Иной человек считает себя честным, а ради своей семьи идет на подлость… (Пауза.) Как ты думаешь, простится матери ее грех, если она совершила его ради сына?

А н н и к а. Конечно. Я бы простила.

М а т ь. Доброе дитя… Может, и господь смилостивится!

М а р т (появляется в дверях). Анника, твой любовник кидает камешки в окно. Трус! Почему он не идет в дом?

А н н и к а. Я запретила ему. Он не трус… (Идет, открывает окно.) Лембит! Входи. (Снова садится за стол.)

Входит  Л е м б и т  П е д а я с, он одет со вкусом, в руках у него маленький пакет.

П е д а я с. Здравствуйте, хозяйка, с праздником вас. Здравствуй, Анника. (Легко целует ее в щеку, хоть Анника и пытается отвернуть лицо.) Не в настроении? Ну как, все в порядке?

А н н и к а. Не совсем. Снимай пальто. Садись, выпей с нами кофе.

М а т ь (сердито). Садись, садись! Сегодня у нас целый день толчется посторонний народ… Ох господи! Садись и ты… Садись. Я сейчас принесу чашку. Нет, нет, Анника, я принесу!

П е д а я с. Спасибо. Только у меня очень мало времени. Но хоть десять минут в приятном обществе — от этого невозможно отказаться… (Снимает пальто.)

Входит  М а р т.

Март? Здравствуй. Я не узнал тебя. Будешь богат. (Садится за стол.)

М а т ь (в дверях). У моего сына сегодня день рождения.

П е д а я с. Верно! Я ведь тоже в юбилейной комиссии… Март Туйск и в самом деле юбиляр. Потому-то он и стоит там в зеленом обрамлении? (Встает.) Существует хороший старый обычай желать новорожденному счастья. (Идет, протягивает руку.)

М а р т (прячет руку в карман). Спасибо за добрые пожелания, великодушный Лембит Педаяс!

П е д а я с. Пожалуйста, Март Туйск, пожалуйста! Твои манеры по-прежнему великолепны… (Садится к столу.)

М а р т. Анника, может быть, ты теперь позволишь и мне сесть вместе с вами?

А н н и к а. Теперь? Теперь — пожалуйста!

М а т ь  идет в кухню и сразу же возвращается. Ее лицо сурово и спокойно, но посуда на подносе дребезжит — так дрожат ее руки.

Лембит, ты принес то, что я просила?

П е д а я с (протягивает пакет). Вот, изволь. Двадцать пять раз желаю тебе промахнуться.

М а т ь. Сразу же плюнь три раза… (Плюет.) Нашел что пожелать! (Развертывает пакет, передает Марту.) Видишь ли, сын… Я сказала Аннике, чтоб она попросила Лембита купить тебе ружье. Мне, старухе, не суметь бы. А патроны он достал только вчера, вот и принес… Почему не берешь?

П е д а я с. Боится, вдруг в самом деле двадцать пять раз промахнется. Нет, патроны хорошие. У меня такие же. Вчера двух уток на лету подбил.

М а т ь. В нашем доме приносят… (показывает на чучела) лишь таких вот уток и таких зайцев. Отец разрешал бить только хищников. И Март поэтому…

М а р т. Кому ты это говоришь, мать?

М а т ь. Человеку.

Пауза.

М а р т (встает, снимает ружье и заряжает; затем опять вешает его на стену). Спасибо тебе, мать, и за патроны. Тебе тоже, Анника… И тебе, Педаяс. Странный ты человек! (Садится за стол, наливает себе водки.) Выпьем, Педаяс… Выпьем, несмотря ни на что! Выпьем сразу же, ведь кто знает…

П е д а я с (смеется, поет).

«Что нам суждено,

Не в силах никто узнать.

Того, что прийти должно,

Нам не миновать».

М а р т. Да, не миновать. Разреши налить тебе, Анника? Коньяку? Вина? И тебе, мать… Так. (Поднимает стакан.) Кто-нибудь хочет со мной чокнуться? Это ни к чему не обязывает. Ни к дружбе, ни к любви.

П е д а я с. Мне по душе сей громкий пафос! (Чокается.)

Мать чокается, Анника едва касается краем своей рюмки стакана Марта.

М а р т. Что ж, доброго здоровья… Особенно тебе, Анника, и тебе, мать. А ему не надо, у него и так чересчур хорошее здоровье. (Залпом выпивает стакан, встает.) Моих нервов, кажется, ненадолго хватит, мать. Всему есть предел… Прости меня, Анника… (Идет в комнату матери, но на секунду останавливается в дверях, остальные этого не замечают.)

М а т ь (задумчиво). Вы не раз видели, как запальный шнур тлеет, сыплются искры, а огонек ползет дальше, дальше… Вот он подбирается к скважине — и тут уж каждую минуту жди взрыва! Я старый минер… Боюсь, молодые люди, что близок тяжелый взрыв… боюсь…

М а р т  медленно прикрывает за собой дверь.

Так оставлять нельзя! (Встает, пытается снять со стены ружье. Педаяс спешит ей на помощь.) Надо разрядить! Разряди!

П е д а я с (вынимает патроны и снова вешает ружье на стену). Так?

М а т ь. Хорошо… (Прячет патроны в ящик.) Теперь у меня спокойней на душе. С его характером…

А н н и к а. Зачем тебе надо было дарить ему именно ружье?

М а т ь. Я думала, пусть побродит по лесу в свободное время. В лесу меньше думал бы о плохом… Значит, уходишь от нас, Анника? Как жаль…

П е д а я с. Уходишь?.. Наконец-то!

Пауза.

М а т ь. Что ж… Сердцу не прикажешь. Лембит — хороший человек… И не появись он — появился бы другой. Молодая, красивая женщина… этого не спрячешь… Может, и Март еще найдет свое счастье! Как странно бывает в жизни… Ни в чем я не нуждаюсь. Сын пропадал много лет, теперь вернулся. Зарабатывает хорошо, здоров. Чего еще желать? А тревог столько, что жить не дают… Ни ему, ни мне! Как-то он там? (Уходит направо.)

А н н и к а. Вот видишь, и сосватала нас…

П е д а я с. Против твоей воли? Анника, давай решим сейчас, сразу же, как бы тяжело это ни было!

А н н и к а. Как бы тяжело ни было?.. Решим.

Пауза.

П е д а я с. Выйдешь ты за меня замуж? (Встает.) Это так чертовски старомодно, но скажи только — да или нет?

Пауза.

Входит  м а т ь.

А н н и к а. Да… Садись, Лембит… У меня к тебе только одна просьба.

Справа появляется  М а р т, останавливается в дверях. Его вначале не замечают. Когда он слышит слова Педаяса, в нем словно что-то надламывается.

П е д а я с (целует Аннике руку). Благодарю. Хоть тысяча просьб — я все постараюсь исполнить! Поздравьте меня, мать, — Анника выходит за меня замуж!

М а т ь. Я знала и боялась этого… (Видит Марта, мрачно стоящего в дверях, пугается.)

А н н и к а. Я не люблю, чтобы меня принуждали. Ты до сих пор только целовал меня в щеку, Лембит. Но за это я и благодарна тебе! Очень благодарна…

П е д а я с. Это не насмешка? Я жду, ты хотела попросить меня о чем-то.

А н н и к а. Да-да… Лембит, нельзя ли нам еще до свадьбы перевестись на другую шахту и поселиться там? Тебе это не будет трудно?

П е д а я с. Разумеется, нет… (Замечает Марта.) Да, вот какие дела…

Часы бьют один раз.

(Смотрит на свои часы.) Я прошу прощения, но мне пора. До свидания, Анника!

А н н и к а. До свидания. (Замечает Марта, встает.) И мне пора наверх… (Поднимается по лестнице.)

П е д а я с. Анника, ты будешь вечером у Каарепов на новоселье? Потанцуем…

А н н и к а. Я приду.

П е д а я с. Отлично! Я зайду за тобой часов в семь, можно?

А н н и к а. Хорошо. (Уходит наверх, запирает дверь.)

П е д а я с. До свидания, хозяйка, До свидания, Март! (Выходит.)

Длинная пауза.

М а т ь. Вот мы и остались с тобой одни… Ты плохо выглядишь… Не налить ли тебе водки, сын? Видишь, я, твоя мать, сейчас поступаю с тобой хуже, чем твой друг Райесмик! (С горькой усмешкой.) Он запрещает пить, а я заставляю… Налить? Полстакана, а? Может, заглушит боль… Ты мужчина в самой поре, видный. На свете много красивых женщин и девушек… Найдешь и ты достойную тебя…

М а р т (сквозь зубы). Я никого не достоин, мать. Я… Ах, мама!

М а т ь. Что с тобой?.. Скажи, сынок… Что тебя гнетет? Скажи, я ведь тебе мать… Посоветуемся… Как когда-то давно. Ребенком ты ничего не скрывал от меня.

М а р т. Да, тебе я рассказывал все… Хорошая моя мама…

М а т ь. Пожалуй, я и впрямь была слишком хорошая… Может, потому ты и сбился с пути… Говори же.

М а р т. Знаешь, мать, я не тот, за кого меня принимают!

М а т ь. Не тот?.. А кто же ты? Говори, все говори! Не скрывай ничего. Добра от этого не будет. Говори!

М а р т. Может, мне и правда лучше открыться тебе…

М а т ь. Что-нибудь плохое?

М а р т. Очень плохое…

М а т ь. Да?.. Этого я и боялась. Ты опять что-то натворил… Мало тебя пороли в детстве! Жаль, руки у меня больные. Говори же!

М а р т. Хорошо. Тебе, мать, я скажу… Ты меня не выдашь.

М а т ь. Кто ты? Откуда пришел?

М а р т. Из-за границы. Да! Я никогда не был в Сибири, мать. В сорок пятом году меня отправили за границу. Я не бандит. Под моей фамилией сидел человек, очень похожий на меня. Понимаешь?

М а т ь (садится). Ничего не понимаю. Но если нет на тебе вины, почему же не сказать об этом в милиции?

М а р т. Слушай, мать! Я не могу говорить об этом… Я на службе у тех, кто хочет… уничтожить Советскую власть. На тайной службе. Понимаешь теперь?

М а т ь. Ты с ума сошел!.. (В ужасе шепчет.) Значит, ты шпион?..

М а р т. Да.

Пауза.

М а т ь. Встань.

М а р т. Что с тобой, мать?

М а т ь. Я сказала — встань! Так… Иди сюда, становись тут, у окна. Иди, иди! Я хочу посмотреть на тебя…

Пауза.

М а р т. Что ты меня разглядываешь?

М а т ь. Теперь посмотри ты на меня. Посмотри на честную женщину, которая тебя родила. Разве я похожа на волчицу?

М а р т. А я… разве я похож на волка?

М а т ь. Да. Я вижу в тебе волка! Страшно!.. Зачем ты вернулся?

Пауза.

М а р т. Меня послали сюда…

М а т ь. Растили мы тебя с отцом, учили. Сколько забот было… Как же это мой сын пошел по такому пути?

М а р т. Послушай, мать…

М а т ь. Молчи! Все эти годы ты не помогал мне. Кто меня, старуху, кормил и одевал? Подумай! И ты пришел, чтобы разрушить мою жизнь?.. Ты не человек! Ты…

М а р т. Мать, подожди…

М а т ь. Молчи! Я слышала, как ты бросился на Аннику… Я взяла большой грех на душу — не пришла ей на помощь. Думала — может, наладится у вас… О господи, да кто ты?! Опомнись, сын… Покончи с этим! Уйди от них! Неужели ни искры честности нет в твоем сердце?

М а р т. Искра?.. И ты говоришь об искре… Поздно, мать, поздно! Я ведь и сам… Нет, я слишком запачкан. Поздно…

М а т ь. Никогда не поздно, пока человек жив. Пойдешь, признаешься и начнешь новую жизнь. Сколько раз писали в газете о шпионах… Они сами признавались, и их миловали…

Пауза.

М а р т. Это, наверно, не так просто, как ты думаешь.

М а т ь. Тогда я завтра же утром сама схожу куда следует и все расскажу.

М а р т. Нет, мать! Нельзя так наобум… Я уже много недель думаю об этом…

М а т ь. Посоветуйся с умным человеком — и сразу же иди с повинной!

М а р т. С кем мне советоваться? У меня здесь нет честных друзей…

М а т ь. Может, Райесмик?

М а р т. Он?.. (Задыхается от злого смеха.) Он!.. Он!..

М а т ь. Ну да, я понимаю… бывший капиталист… Но если у тебя и вправду нет честного друга, посоветуйся с честным врагом. Поговори с ним сегодня же… Он еще зайдет сюда за Анникой. Поговори, сынок, он умный!

М а р т. С Педаясом?.. Что ты говоришь, мать! Нет… Он плюнет мне в лицо! Он не подаст руки, он оттолкнет…

М а т ь. Тебе надо выбраться из этой грязи, даже если оттолкнут…

М а р т. Я не могу! Ты не понимаешь… Ведь я не один. Я даже всех не знаю… Черт, я с ума схожу! Если я их предам, меня убьют.

М а т ь. Уйти от предателей — не предательство!

М а р т. Но простят ли мне здесь? Еще к стенке поставят… Что мне делать? Смерть — и здесь и там!

М а т ь. Надо выбирать ту, что честнее…

З а н а в е с.

Действие третье

Спустя несколько часов. Со стола все убрано, только гирлянда на дверях напоминает о празднике.

На авансцене справа с мрачным видом сидит на скамеечке  Л е м б и т  П е д а я с. Он в темном костюме, на груди у него два ряда орденских ленточек. На середине лестницы в застывшей позе — А н н и к а. На ней изящное платье и модные вечерние туфли. М а т ь — она потрясена до глубины души — стоит слева спиной к двери. М а р т  Т у й с к  ходит по комнате. На его лице стыд и отчаяние.

П е д а я с. Как же ты попал за границу?

М а р т. Я был солдатом гитлеровской армии и выполнял приказы командования. Когда все было кончено, мы подались в леса. Оттуда меня переправили дальше, за границу.

П е д а я с. А там?

М а р т. Много лет работал на химическом заводе. Ждал, когда наступит мой черед. Жил с сердцем, разодранным надвое… (Смотрит на спускающуюся Аннику — она отворачивается от него.) Пойми меня правильно, Педаяс: есть любовь, которая сильнее любви к женщине. Я был оторван от своего народа, и это мучило меня больше всего. Поэтому я вернулся…

Анника садится на скамейку рядом с Педаясом, тот обнимает ее за плечи.

Да, я вернулся не только из-за жены и денег… Удовлетворяет тебя это объяснение, Педаяс?

Пауза.

П е д а я с. При твоем характере — это похоже на правду.

А н н и к а (шепотом). Холодно… Обними меня покрепче, Лембит!

Пауза.

М а р т. Вот как я стал таким…

П е д а я с. Мне непонятно, почему Линду дали именно твою фамилию, твои документы?

М а р т. Мы с ним очень похожи. Это во-первых. Во-вторых, я оказался для них подходящей фигурой. Ведь вся моя жизнь связана со Сланцевым бассейном; здесь я вырос, здесь у меня родители, жена. Потом — специальное образование…

А н н и к а. Как подло… О чем ты думал?

М а р т. О чем? Думал — принесу пользу своему народу. Я не считал себя подлецом ни там, учась в школе разведчиков, ни позже, когда ехал сюда. Мне казалось, что я честный патриот.

П е д а я с. Март Туйск, какие задания своих хозяев ты успел выполнить?

М а р т. Я подобрал несколько человек.

А н н и к а. Несколько предателей… На нашей шахте? (После паузы.) Да вы бы и не только здесь… Значит, в случае войны…

П е д а я с. Неизвестно. Быть может, не только в случае войны.

А н н и к а. Я могла от тебя всего ожидать… Но такой подлости… Нет!

М а р т. Но я еще ничего не сделал! Слышишь?.. Не сделал! Ты не ожидала… Очень скоро еще кое-кто жестоко обманется во мне. Где искра воина Ле́мбиту? Погасла? Но отчего же в груди у меня все горит, пылает?!

М а т ь. Сын, успокойся!

М а р т. Здесь все не так, как я думал. Я не представлял себе вашей жизни. Я сам смотрел и изучал, слышите? Сам! Где террор, голод, где люди в лохмотьях? Где разоренная, корчащаяся в агонии Эстония?.. Где она? В вашей жизни я увидел и недостатки. Но жизненные устои у вас здоровые, крепкие, честные. Я не видел безработицы, тревоги о завтрашнем дне… Убейте меня, но я сам нашел правду!

А н н и к а (резко). Ты…

П е д а я с (прерывает). Оставь его сейчас в покое, Анника. И чего ты теперь хочешь, Март Туйск? Сбросить маску и остаться здесь?

М а т ь. Помогите ему стать честным человеком!

М а р т. Да, человеком… Почему вы так на меня смотрите? Своими руками, вот этими самыми руками я, простой навалоотбойщик, зарабатываю много больше, чем нужно мне одному. Да, одному. Мать, ты же каждый раз говорила, чтобы я все оставлял себе… Я был лишен даже радости отдавать… (Аннике.) И тебя я лишился. Ты живешь и работаешь точно за стеклянной стеной… Я только вижу тебя… Я хочу все загладить… Маски у меня больше нет.

М а т ь. Он ничего не скрывает!

А н н и к а. А скоро ли ты начнешь снова лгать и предавать?

П е д а я с. Оскорблять в такую минуту, по-моему, не самое…

А н н и к а. Ты защищаешь его?

М а т ь. Анника, ведь прощать — это…

А н н и к а. Молчи! Я не могу. Сколько горя принес он нам с тобой! А теперь вернулся, чтобы и всему народу принести несчастье!

П е д а я с. И я не могу. Ты мне мерзок. Ты подло обманул всех нас… Ты мешаешь нам. Мешаешь! Уничтожил бы тебя, и совесть не мучила бы.

М а р т. Получил бы в награду еще один орден… Видишь, мать, я же говорил — он не поддержит меня, нет, скорее, ударит.

М а т ь. Что вы на него набросились? Пусть наказывает закон… если надо. Лембит, ты не принадлежишь к нашей семье. Тебе мой сын не может мешать. Да и ты, Анника… Отступилась от него — так не топчи его сердце…

Длинная пауза.

П е д а я с. Мать права, Анника… Мы нечестны по отношению к Марту. Простите меня, мать. Конечно же, он идет к нам с открытой душой. Он поможет разоблачить и уничтожить всю сеть. Я считаю, что закон простит Марту Туйску его вину.

А н н и к а. Простит? Ты и вправду так думаешь?

П е д а я с. Я твердо уверен.

М а т ь. Слышишь, Анника, слышишь?.. Лембит, я тебе все прощаю за эти слова… Теперь скажи и ты, Анника, скажи что-нибудь хорошее!

А н н и к а (тихо). Я уже все сказала. Твой сын — мне чужой.

М а р т. Лжешь!

А н н и к а. Как ты смеешь?

М а р т. Да, лжешь. Найди мне хоть одну жену или мужа, которые после развода стали совсем чужими друг другу.

А н н и к а. Найду. Я!

М а р т. Ты лжешь. Тебе не забыть меня. Хочешь ты этого или не хочешь.

А н н и к а (садится на скамью). Стоит ли сейчас говорить об этом?

П е д а я с (подходит к Аннике и садится рядом). Это просто нелепо!

Анника встает, идет к лестнице и садится на ступеньку.

М а р т. Нет, это важно! Я не могу тебя выбросить из своего сердца так легко, как ты меня…

П е д а я с (провожая Аннику взглядом). Как она тебя… Да, Март Туйск, ты, наверное, прав. Рассудок не всегда властен над сердцем. (После паузы.) Мы с тобой одинаково ненавидим друг друга, Март Туйск? Верно?

М а р т. Да.

П е д а я с. Но забудем сейчас о вражде. Нам придется даже подать друг другу руки. Или я ошибаюсь?

М а р т. Нет, я согласен с тобой.

М а т ь. Слава богу! Может, бросите наконец свои вечные раздоры.

М а р т. Сегодня вечером, в половине десятого, сюда в последний раз придет Райесмик. Ему кажется, что за ним следят, он боится провала.

П е д а я с. Тогда и ты едва ли уцелел бы!

М а р т. Тебе, конечно, страшно жаль, что этого не случится… Возможно, и тебе, Анника! (Чувствует, что допустил бестактность.) Простите.

П е д а я с. Говоришь, Райесмик будет примерно в половине десятого? Тогда медлить нельзя.

М а р т. Он придет точно в половине десятого. Он ни разу еще не опаздывал.

Часы бьют восемь.

П е д а я с. Очевидно, он и сегодня будет точен. У нас полтора часа… Надо быстро наметить план — и действовать!

М а р т (гладит чучело рыси). Не забывайте, что Райесмик умен, очень силен физически и очень… жесток. Надо, видимо, использовать его единственную слабость.

П е д а я с. А именно?

М а р т. «На спине у меня глаз нет, туда я никого не подпущу. А спереди я никого не боюсь!» Это его слова. Но как зайти ему за спину? Это не так просто… Вы, наверное, не замечали, но даже здесь, разговаривая с матерью, он старается сесть так, чтобы спина его была прикрыта. Живым он в руки не дастся.

П е д а я с. Его надо взять именно живым. Он, несомненно, многое знает.

М а р т. Обязательно живым. (С едва уловимой иронией.) Как и меня, ведь и я знаю многое… (Пауза.) Но я вел подробный дневник.

П е д а я с. Умно сделал. Обо всем этом надо сообщить куда следует. Я схожу домой за велосипедом. Ты останешься здесь, Март Туйск. Придет Райесмик — задержи его любой ценой. Или подождем его вдвоем, попытаемся схватить? Может, удастся?

М а р т. Может быть. А если не удастся? Ошибку потом не исправишь! Он носит при себе оружие… У него нюх как у дикого зверя. Он сейчас крайне подозрителен. Чует опасность и нервничает.

П е д а я с. Ладно. Хватит разговаривать. Я по дороге зайду в аптеку, позвоню. Может быть, по телефону вызову. Если нет, тогда… А, да что там, долго ли мне съездить! (Надевает пальто.)

М а т ь. Час уйдет все-таки…

М а р т (вынимает из тайника за диваном синий пакет). Возьми, Педаяс, отдашь там. Я должен был отнести его сегодня на рацию. Здесь очень важные сведения. Пусть сразу же просмотрят…

П е д а я с (сует пакет во внутренний карман пиджака). Будет сделано. (Проходя, останавливается возле Анники — та смотрит в сторону.)

А н н и к а. Не теряй времени, Лембит!

П е д а я с. Нервничаешь? (Смотрит на Марта, затем — снова на Аннику.) Есть отчего… (Поспешно уходит.)

Пауза. Март в раздумье гладит рысь.

М а т ь. А вдруг он придет раньше?.. Педаяс так скоро не вернется, не близко ведь.

В передней слышен стук падающей половой щетки. Женщины пугаются.

Силы небесные… Идет?

А н н и к а (выглядывает за дверь, поднимает щетку). Щетка упала. А что, если Лембит опоздает?.. Послушай, мама, я схожу позову к нам молодого Каарепа. Он боксер, сильный мужчина. Да и сумеет завести интересный разговор, если Райесмик придет.

М а т ь. Это неплохой совет, как ты думаешь, сын?

А н н и к а. Позовем Каарепа, Март!

М а р т. Каарепа? Если тебе хочется звать гостей, дорогая, пожалуйста, зови…

Пауза.

М а т ь. Так и сделаем. Я дойду с тобой до гастронома, Анника. На дороге темно, вдвоем идти веселее. Не убегай, подожди меня, я возьму платок. (Уходит в свою комнату.)

А н н и к а. Март… если Райесмик придет раньше и не захочет ждать, это очень опасно?

Март, поглаживая чучело, смотрит на Аннику.

Скажи, Март… Мне как-то неспокойно.

М а р т. Пустяки, жена.

А н н и к а. Я тебе не разрешаю называть меня так.

М а р т. Прости. (Пауза.) Ты и потом будешь считать меня преступником? Конечно, все это не так важно… Главное — другое.

А н н и к а. Но все-таки, Март… Ведь Райесмик не рысь, его не осилишь ударом приклада! Да его и нельзя…

М а р т. Что тебе до меня?

А н н и к а. И правда.

Март делает движение, словно хочет подойти к Аннике.

Не подходи, прошу…

Справа входит  м а т ь.

М а т ь. Как время летит… Где твое пальто, Анника?

А н н и к а. Ох, я и забыла… (Бежит в переднюю.)

М а т ь. Сын, сын… До чего довели тебя черные дела! Ведь вот как бывает в жизни… Педаяс тебя видеть не может, а помогает. А Райесмик, старый друг, хочет свернуть тебе шею… Хоть бы скорее миновал сегодняшний вечер…

Входит  А н н и к а.

А н н и к а. Идем, идем, мама.

М а т ь. Сейчас четверть… Но эти часы спешат на пять минут. Я сейчас же вернусь, Март!

М а р т. Не спеши. Райесмик всегда точен. Времени еще достаточно. (Ложится на диван, зевает.) Я посплю немного…

М а т ь. Ну и крепкие у тебя нервы, сын! Как у всех Туйсков. (Еще раз смотрит на часы.) Педаяс уже на полпути к дому… Может, даже встретим его, успеет вернуться! Идем! (Уходит.)

Анника на мгновение останавливается в дверях, долгим взглядом смотрит на Марта, тот ее не замечает. А н н и к а  тихо притворяет за собой дверь, уходит.

Март встает и взволнованно ходит по комнате. Затем садится к столу, перелистывает дневник Линда. С улицы в переднюю входит  И о х а н н е с  Р а й е с м и к. Останавливается, заглядывает в кухню. Осторожно, крадучись, входит в комнату.

М а р т (оборачивается). Ты?.. Так рано? Который же час? Ты же собирался прийти к половине десятого… Что с тобой?

Р а й е с м и к (после паузы). Я уже не надеялся, что увижу тебя здесь… Ты не ходил в «квадрат»? Разумеется, не ходил… Хвала старому Тааре!

М а р т. Не ходил. Мне помешали. Но что случилось?

Р а й е с м и к. Помешали? Это, видимо, спасло нас всех! Я никак не мог предупредить тебя раньше… «Квадрат» спасся совершенно случайно — накануне переменил расположение.

М а р т. Значит, если бы я пошел относить пакет?..

Р а й е с м и к. Конец! Их контрразведка нащупала нас, мы должны отступить. Так близко меня еще ни разу не подстерегал удар! Видишь, мое чутье верно говорило: потолок вот-вот обрушится! А ты смеялся… Мороз по коже подирает, когда подумаю, что пакет мог попасть в их руки!

М а р т. Где теперь «квадрат»?

Р а й е с м и к. Он в надежном месте. В заброшенном штреке. Там искать не будут. Потом переберемся еще дальше. Давай пакет!

М а р т. А не лучше ли оставить его здесь?

Р а й е с м и к. Нет. Я заберу. Поверишь ли, Туйск, такого страшного потрясения я давно не переживал! Если бы ты провалился…

М а р т. Не хочешь ли выпить?

Р а й е с м и к. Нет. Сейчас нужно иметь ясную голову.

М а р т (встает). Посиди хоть несколько минут…

Р а й е с м и к. Сядь! Слышишь?

М а р т. Что?

Р а й е с м и к. Я говорю — сиди на месте. Не обижайся, но я сейчас всех подозреваю. Сядь!

М а р т (садится). В чем же ты меня подозреваешь?

Р а й е с м и к. Ни в чем, просто не хочу, чтобы ты шатался по комнате. Пакет на старом месте?

М а р т. Да. Я достану…

Р а й е с м и к. Сиди! Сам возьму. (Подходит к полке, шарит за ней.) Где же? Не здесь?

М а р т. Должен быть там.

Р а й е с м и к. Нету. Иди взгляни сам! (Отходит в сторону.)

М а р т. Непонятно… (Встает.) Он должен быть здесь!

Р а й е с м и к (держа руку в кармане, говорит спокойно). Обойди с другой стороны стола.

М а р т (обходит стол, ищет за полкой). Да… действительно нет! (Шарит за диваном на полу.) Кто мог его взять?..

Р а й е с м и к. Это я должен спросить у тебя? Твоя мать? Стой там!

М а р т. Что — «стой» да «стой»? Сам знаешь, руки у матери больные, ей не дотянуться! Да и не шпионит она за мной.

Р а й е с м и к. Значит, ты предал. Кому-то отдал пакет. Кому? Я не шучу, Март Туйск! Пулю в живот, если не скажешь!

М а р т. Детская угроза… И все равно останешься без пакета… Кто мог его взять?

Р а й е с м и к. Стой на месте! Кто у тебя сегодня был? Мне навстречу попался Педаяс…

М а р т. Да, Педаяс заходил и пошел домой. Но…

Р а й е с м и к. Так ты ему отдал? Оставь стул в покое!

М а р т. Послушай, мне, видимо, придется сообщить в центр, что у тебя нервное расстройство. Отдать пакет Педаясу? Своему кровному врагу? Ты в самом деле рехнулся.

Пауза. Часы бьют один раз.

Р а й е с м и к. Он был один в комнате?

М а р т. Педаяс? Да… Когда я вошел в комнату, он как раз стоял возле дивана. Но я не думаю, чтоб он разыскал пакет.

Р а й е с м и к. А я думаю. (Вынимает револьвер, проверяет, заряжен ли он.) Я видел — он зашел в аптеку. Я догоню его!

М а р т. Стрелять на улице?.. Да ты что?

Р а й е с м и к. С глушителем… Никто не услышит… Заодно избавлю тебя от соперника! Но у тебя опять начнется кутерьма, сынок. Подозрение все равно падет на тебя… Оставайся дома. Я скоро вернусь, и тогда позаботимся о твоем алиби! (В передней сбрасывает пальто, выбегает на улицу.)

М а р т (шепотом). Избавит от соперника… избавит… (Стискивает кулаками голову.) Нет. (Бежит, распахивает окно.) Райесмик!..

Р а й е с м и к (с улицы). Ну что?

М а р т. Нашел! Мы оба разини… Иди сюда! (Закрывает окно, хватает дневник Линда, перевязывает его тонкой веревкой, которую находит на шкафу, и засовывает в тайник. Затем подходит к кушетке и останавливается, заслоняя собой ружье.)

Р а й е с м и к (осторожно приоткрывает дверь, крайне недоверчиво). Нашел? Действительно нашел?.. Не обижайся, ты же знаешь мое дурацкое чутье… Опять я настороже… Во избежание неприятных сюрпризов сядь, пожалуйста, на кушетку. Вот так. (Внимательно и подозрительно осматривается.) Значит, Педаяс не брал?

М а р т. Нет. Пакет цел.

Р а й е с м и к. Ну, тогда хорошо… А то слишком много шуму получилось бы. Ну и денек сегодня… Устал! Давай пакет. Выкладывай на стол.

М а р т (бросает взгляд на часы). Разве нельзя оставить его у меня?

Р а й е с м и к. Клади на стол! Сейчас же! Давай!

М а р т (приподнимается). Даю, даю…

Р а й е с м и к. Стой! Ни шагу!

М а р т. Как же я отдам? Ты требуешь, чтоб я стоял!

Р а й е с м и к. Я сам возьму. Где он?

М а р т. Да тут, за спинкой дивана. Мы плохо смотрели…

Р а й е с м и к. Врешь?.. На тот свет захотел? Могу отправить. (Шарит левой рукой за спинкой дивана, удивленно.) Вот дьявол! И правда здесь!..

М а р т. А ты сразу меня заподозрил… С таким, как ты, и работать не захочешь! Чуть что — «убью» да «убью»!

Р а й е с м и к (все еще глядя на Марта). Всякое случается. (На мгновение поворачивается к Марту спиной, засовывает обе руки в тайник и вынимает пакет.)

М а р т (в ту же секунду хватает со стены двустволку, взводит оба курка). Руки вверх! Не то без глаз останешься. Дробь крупная…

Р а й е с м и к (стоит подняв руки и зажав в кулаке дневник). Это, разумеется, одна из твоих шуток?..

М а р т. Выше руки! Можешь считать это шуткой, но рук не опускай.

Р а й е с м и к. Ты ли это, мой сын?.. На кого ты поднял руку? Подумай!

М а р т. Я думаю обо всем. О Линде, о себе, о вашей фабрике лжи там, на Западе… О диверсии, которую вы здесь замышляли… обо всей этой сети.. Руки выше!

Р а й е с м и к (переступая, словно от волнения, с ноги на ногу, сантиметр за сантиметром продвигается к столу). Итак, ты, дружок, перешел к красным?

М а р т. Да.

Р а й е с м и к. Когда-то я думал, что в тебе есть искра Лембиту… Как я доверял тебе! Скажи, Март Туйск, за что ты мне так платишь? За мое доверие? Как назвать твой поступок?

М а р т. Правильным.

Р а й е с м и к. Так-так… А какие планы я с тобой связывал!

М а р т. Страшные планы. Ты хотел, чтоб я предал свой народ!

Р а й е с м и к. Любовь ослепляет… Я любил тебя. Смешно вспомнить — о таком сыне я мечтал! Фуражку, что висит за твоей спиной, подарил тебе я. (Тихо напевает.)

«Тверже, чем сталь,

Сильны душой и телом.

Жизни не жаль

В борьбе за наше дело.

Все мы родине верны,

Эстонию не предали ее сыны…».

Этой песнью я простился с жизнью, с тобой…

М а р т. Хочешь — пропой весь этот марш. Пой, пой!

Р а й е с м и к. Любой суд исполняет последнюю просьбу приговоренного к смерти. Исполни и ты!

М а р т. Я не суд.

Р а й е с м и к. Ты палач. Но я прошу, предоставь эту работу мне самому! Я прощу тебе все, даже эту позорную минуту, когда я вынужден стоять перед тобой, подняв руки. Только позволь разгрызть ампулу с ядом. Исполни мою последнюю просьбу. (Прислушивается.) Кто-то идет?.. (Отпрыгивает и прячется за стол.)

Март мгновенно нажимает курки — выстрела нет.

(Встает с револьвером в руках, на лице глумливая усмешка.) Ты забыл, что я тоже борюсь не на жизнь, а на смерть. Ружье у тебя, «товарищ» Туйск, даже не заряжено!

М а р т (переламывает ружье и видит, что оно не заряжено). Кто?.. (Заносит ружье для удара.) Все равно я тебя, дьявола…

Р а й е с м и к. Прицелимся поточнее… (Стреляет.) Еще раз… (Стреляет.)

Март, шатаясь, снова замахивается ружьем.

Живуч ты, однако… (Стреляет.)

Март роняет ружье и падает навзничь на кушетку.

(Осторожно подходит, стволом револьвера поворачивает голову Марта, нагибается, слушает сердце.) Готов… Жаль! Очень жаль… (Осматривается, прислушивается. Шарит в ящиках шкафа, разыскивая пакет.)

Слева появляется  м а т ь  с двумя свертками в руках. Р а й е с м и к  гасит свет, в полумраке крадется к окну и бесшумно вылезает.

М а т ь (приоткрывает дверь и видит Марта; решив, что он спит, относит пакеты в кухню. Возвращаясь, замечает в передней пальто Райесмика, вздрагивает. Поспешно входит в комнату). Что тут за дым?.. (Зажигает свет и видит на полу ружье.) Господи помилуй! Март! (Бросается к Марту, дотрагивается до него.) Март… О боже! (Припадает к краю кушетки.)

Слева вбегает  Л е м б и т  П е д а я с.

П е д а я с (торжествующе). Хорошо, что мы поспели вовремя! Где Март?

Мать встает, пошатываясь, делает несколько шагов вперед, стоит в оцепенении. Педаяс останавливается у двери. Затем быстро подходит к Марту и берет его руку. Осторожно опускает руку на прежнее место. Медленно осматривается. Замечает на полу ружье. Переводит взгляд на мать.

М а т ь (стоит неподвижно, глядя в одну точку). Он убил моего сына… Моего потерянного и вновь обретенного сына! Это я помогла убить его. Я велела вынуть патроны! А тот убежал… Убил — и убежал…

П е д а я с. Убежал? Нет, Райесмика мы схватили тут же, метрах в тридцати от дома.

М а т ь. Схватили? Живым?

П е д а я с. Живым.

М а т ь. Слышишь, сын? Его схватили. Его все-таки схватили.

В прихожую вбегает  А н н и к а.

А н н и к а (врываясь в комнату). Мама, что здесь случилось? (Бросается к кушетке, шепчет.) Март… Март, дорогой!.. Мама!.. Март умер… Мама!

Педаяс тихо стоит позади. Анника его не замечает.

М а т ь. Да, Анника… Умер… Может быть, искупил свои грехи… Нет у меня больше сына. Но… что тебе до этого?..

А н н и к а. Что мне до этого? (В отчаянии кричит.) Мама!..

З а н а в е с.

1958

БРАКОНЬЕРЫ

Пьеса в трех действиях

Действующие лица

Адам.

Мээла.

Яагуп.

Действие происходит в конце 50-х годов в одном из малонаселенных уголков Эстонской ССР.

Действие первое

Полутемная комната. Справа — низенькое, подслеповатое оконце, сквозь которое едва проникает лунный свет. В глубине сцены, за стеной, высятся деревья-великаны; там угадывается вековой лес. Временами в верхушках деревьев шумит ветер. Скользят тени, отбрасываемые набегающими облаками, и тогда в комнате и в лесу становится темно.

Слышно, как кто-то легко взбегает по деревянному крыльцу, вытирает ноги, дергает ручку наружной двери в задней стене. Это  М э э л а. Вот она уже колотит в дверь кулаком, а через мгновение заглядывает в окно, барабанит в стекла.

М э э л а (с улицы, звонким, как у ребенка, голосом). Откройте дверь, мужчины! Откройте!.. Я не вижу вас, дьяволы! (Снова подходит к двери, дергает ручку, громко стучит.) Откройте дверь, вы, короеды! Лешие… Волки! Ну, погодите же… Я проучу вас…

Минутная тишина.

Что это значит?!.

Слышно, как поворачивается ключ в замке, дверь распахивается, в темную комнату входит  М э э л а.

До чего хитры… Положили ключ под крыльцо, будто никого нет дома. А в комнату влезли через окно! Знаю я вас… (Быстро идет к двери, что справа, распахивает ее, прислушивается. Затем бежит к двери, что слева, раскрывает ее и тоже прислушивается.) Черти… (Пауза.) А может, в самом деле никого нет?.. (Спешит налево, к очагу, наклоняется над ним.) Зола холодная… Дрова на месте. Как утром положила, так и лежат.

Мээла берет спички, чиркает; потрескивает береста, дрова, сложенные в очаге, разгораются. Отсвет постепенно увеличивающегося, колеблющегося пламени в очаге падает на Мээлу — она угрюма и печальна. Но вот она поднимается, подходит к наружной двери, захлопывает, затем идет направо, к радиоле, и включает ее. С пачкой пластинок подходит к огню, выбирает одну, снова идет к радиоле и ставит пластинку. Возвращается на прежнее место, присаживается у очага. Из радиолы несутся звуки «Ночной серенады» Фанчулли. Мээла сидит понуро, она словно и не слушает веселой итальянской песенки. Затем вдруг поднимает голову — на деревянном крыльце раздаются чьи-то шаги. Глаза Мээлы вспыхивают радостью и надеждой. Она поворачивается, открывается дверь — в дверном проеме, на фоне льющегося снаружи лунного света, стоит  Я а г у п. Мээла мрачнеет еще больше и остается сидеть, глядя на огонь.

Яагуп переступает высокий порог, включает свет и всовывает ключ в скважину с внутренней стороны двери. Яагупу под шестьдесят. У него тяжелый и жесткий взгляд, седая подстриженная борода; на нем темное, без мехового воротника, полупальто, галифе из домотканой шерсти, сапоги; под мышкой он держит плоский, обернутый бумагой пакет. Сняв с головы форменную фуражку лесника, Яагуп пытливо осматривается вокруг.

Перед нами просторная комната с бревенчатыми стенами, потемневшими от пыли и дыма, копившихся здесь, возможно, столетиями. Многое свидетельствует о том, что в этом доме жило не одно поколение лесников. На стенах висят волчьи и медвежьи шкуры, оленьи рога, несколько чучел птиц и маленькие, с проворным маятником, часы. Поперек медвежьей шкуры — рогатина времен прадедов. В глубине комнаты, слева, — низкие нары, покрытые ярким, с эстонским рисунком, ковром. У самых нар, из стены, торчит небольшой козий рог, на нем висит зимняя меховая шапка, какие в тридцатых годах носили в Эстонии лесники. Посреди комнаты — большой стол с толстой щербатой столешницей, две длинные скамьи из расколотого вдоль бревна, несколько громоздких табуреток. На переднем плане слева — грубой кладки подножие дымовой трубы, рядом — большой низкий очаг, сложенный из валунов. Устье очага расположено таким образом, что зрители в зале не видят пламени, лишь его отсвет отражается на лицах сидящих перед очагом и причудливо играет на стенах комнаты. Перед очагом — низенький, широкий чурбан для рубки хвороста.

С правой стороны на задней стене висит большая карта-схема районов лесничества. Расположенный там гарнитур модной мебели — треугольный стол на тонких ножках, три кресла и торшер с двумя конусообразными абажурами-фонариками — резко контрастирует с окружающей обстановкой. У стены справа — большая книжная полка с множеством книг. Ближе к авансцене низкая дверь с высоким порогом ведет в комнату молодых; такая же дверь слева — в кухню, где спит Яагуп.

Я а г у п (подходит к радиоле, выключает). Ты почему сидишь в темноте, дитя?.. Ты одна?

Мээла не оборачивается, не отвечает. Мээла — стройная, небольшого роста, миловидная молодая женщина с очень наивным выражением лица. На ней светлый плащ, на голове синий платок, концы которого узлом завязаны на затылке; ноги обуты в новые, блестящие, но перемазанные сейчас грязью резиновые сапоги.

(Кладет пакет на стол и говорит с облегчением.) Значит, одна… Это хорошо, это очень хорошо…

М э э л а. Да, это очень, очень, очень хорошо!

Я а г у п. Ну-ну. Дуешься, а?

М э э л а. С чего ты взял? Мне не на что дуться. Ты вечно обманываешь меня, отец… Когда думаю, что идет он, — появляешься ты…

Я а г у п. А когда думаешь, что иду я, появляется он… Так ведь?

М э э л а. В последнее время это случается редко…

Я а г у п. Сегодня и правда нескладно вышло… (Подходит к Мээле, гладит ее по плечу.) Но не нарочно же мы… Парень все гнал меня из лесу: торопись, говорит, старик, домой, пока Мээла не вернулась с работы…

М э э л а. Гнал?

Я а г у п. Да… (Снимает пальто, под ним просторная темно-серая фуфайка с закрытым воротом; у пояса висит средних размеров нож.)

М э э л а. Тебя гнал, а сам?.. А сам остался в лесу? Почему?

Я а г у п. Ты же знаешь, дорогая невестушка…

М э э л а. Но ведь сегодня у меня день рождения. Двадцать лет! Такого дня никогда в жизни больше не будет.

Я а г у п. Это так. Что миновало, то миновало…

М э э л а. Мы только год как женаты… только год!

Я а г у п. Что поделаешь… Лесничий… Такая уж должность… Она ни днем, ни ночью покоя на дает.

М э э л а. А через пять лет? Через десять?.. Уж если он теперь…

Я а г у п. Может, теперь одолеем наконец браконьеров. Самых-то злостных!

М э э л а. Я думала, что самое главное для него здесь, в лесу, — наша любовь…

Я а г у п. Сколько времени парень подстерегал их… похудел даже. А они, негодяи, хитры, я вот…

М э э л а. До свадьбы клялся: никогда в жизни ни одного моего дня рождения не забудет.

Я а г у п. Он и не забыл. С чего это ты! Но ведь служба… обязывает.

М э э л а. А мужчину брак ни к чему не обязывает? Только женщину… Но зачем я говорю об этом тебе! Старый холостяк, что знаешь ты о любви? О браке? Ты бесчувственный и сына своего приемного сделал таким же…

Пауза.

Я а г у п. Поглядеть на тебя — такой милый, простодушный ребенок… И как он только справляется со всеми своими делами на этом злом свете?.. Даже жалость берет…

М э э л а. А в действительности передо мной даже волк поджимает хвост?

Я а г у п. Что говорить, смелости у тебя хватает… (Развязывает пакет, который принес с собой.) Гляди… парень заказал в поселке. Легко ли ему было сделать это! Выбрать фасон… и прочие выкрутасы. Чего он мне только не нарассказал в лесу… сам смеется… Наверно, не дешево стоило!

М э э л а. Что это?!

Я а г у п. Ко дню рождения… подарок. Ну что, не ожидала?

М э э л а. Посмотрим…

Я а г у п. Парень послал меня сегодня в район, к барышням-швеям. Единственный мужчина был среди женского стада. Взмок даже!

М э э л а (встряхивает платье). Да, красивое… Но здесь, в лесной глуши… (Кидает платье на стул.) Здесь к месту только… (показывает на свои сапоги) грязные сапоги, волчьи следы и скука!

Я а г у п. Коли волчьи следы — какая же скука? (Очень осторожно берет платье со стула.) Они там разглядывали, показывали — вот так… (Прикладывает платье к себе.) Красиво, не правда ли?

М э э л а. Ах, я не хочу! Не хочу… не хочу! К чему мне новые платья? Никто здесь не бывает, все одни и те же лица, разговоры, похожие один на другой дни, месяцы… Даже твой знаменитый друг Адам не приехал! Ну конечно, ни один разумный человек не станет добровольно забираться в эту глушь…

Я а г у п. Адама разумным не назовешь.

М э э л а. Но и он не приехал!.. Хоть и неразумный… И почему это вдруг — неразумный? Потому, что обманул тебя?.. (Берет с маленькой полки письмо.) «…Приеду, вероятно, на всю зиму к тебе, ветхозаветному пророку, в гости. Ведь мы много лет не виделись…». Слышишь, что пишет! Пообещал — и обманул. Не приехал в эту трущобу. Значит, Адам все же разумный человек!.. «Ветхозаветный пророк»… Почему он называет тебя так?

Я а г у п. Насмехается. Он пьяница и распутник, а я не терпел такой жизни и сейчас не терплю.

Пауза.

М э э л а. Скажи — ты шел через мост Альткоольме? Верно, дорогу к нам совсем затопило?

Я а г у п (добродушно). Начисто. Благодарение богу, скоро новый мост построят… А старый, эту рухлядь, завтра ломать начнут…

М э э л а. Значит, машина уже не придет?

Я а г у п. Если днем не пришла, так теперь и подавно…

М э э л а. Смеешься? Сколько времени ходил злющий, как хорек, фыркал. Ответь — ты, верно, не хочешь, чтобы Адам приехал сюда?

Я а г у п. Чего там скрывать? Видит бог, не хочу!

М э э л а. И все-таки написал ему — приезжай, когда вздумаешь?

Я а г у п. Военная хитрость, дочка. У Адама и раньше был такой характер: откажешь ему в чем-то, он сразу же — давай. А предложишь — у него и охота пропала. Потому-то я и позвал его. И гляди-ка, не приехал, негодник! Не приехал…

М э э л а. Но ты называешь себя его другом?..

Я а г у п (иронически). Адам поучал меня в свое время: вежливые и образованные люди никогда вражды не выказывают, даже если человек и не по нутру им.

М э э л а. Так, значит, вы вовсе и не друзья, а?..

Я а г у п. Нет. Если хочешь знать, он враг мне!

М э э л а. Но почему?

Пауза.

Я а г у п. Великое счастье, что он не приехал. Нечего ему делать здесь.

М э э л а (с легкой иронией). Яко же и мы оставляем должникам нашим…

Я а г у п (со вздохом). Не ведаешь, что болтаешь!

М э э л а. А мне все-таки жаль, что он не приехал… Да, очень жаль. Как было бы чудесно провести всю зиму под одной крышей с художником, разговаривать, спорить… Искусство всегда интересовало меня. Для чего я все последнее время столько читала? Даже газеты за несколько лет перерыла…

Я а г у п. Никто не принуждал тебя.

М э э л а. Боялась, вдруг покажусь ему глупой.

Я а г у п. Велика беда!

М э э л а. Его приезд был бы для меня большим счастьем…

Я а г у п. Глупая! Если бы ты его знала…

М э э л а. Я знаю! (Закатывает наверх схему районов. Под ней — автопортрет Адама.) Сколько времени я провела в этой комнате вдвоем с ним… Удивительный человек! Посмотри на его глаза… Я ни на одном портрете не видела таких глаз — дерзких и… влюбленных!

Я а г у п. Ты и в самом деле глупая… как и все женщины!

М э э л а. Что знаешь ты о женщинах? Я не понимаю — если ты ненавидишь Адама, считаешь врагом, почему давно не сжег его портрет?

Пауза.

Я а г у п (помолчав). Хочешь знать — почему… Хорошо! (Переворачивает портрет: на обратной стороне холста — портрет молодой женщины с обнаженными плечами.) Видишь… вот поэтому и не сжег. И закрашивать не стал, он все равно бы остался.

М э э л а. Какая красивая женщина… Кто это?

Я а г у п. Мария.

М э э л а. Мария?.. (Всматривается в портрет.) Почему мне кажется, что я видела ее?

Я а г у п. Это мать твоего мужа.

М э э л а. Мать моего мужа… Какие глаза! Они словно живут… Отчего у нее такое выражение лица — на губах улыбка, а в глазах отчаяние?.. (Отходя в сторону, шепчет.) Посмотри, отец, она следит за мной взглядом… Это Адам писал ее?

Я а г у п. Он.

М э э л а. О, Адам — большой художник… действительно большой художник!

Я а г у п. Не знаю. Он большой бабник, вот это я знаю. У него столько внебрачных детей, что, вероятно, он и сам потерял им счет.

М э э л а. Может, это сплетни?

Я а г у п. Адам — последний мерзавец! По крайней мере по отношению к Марии…

М э э л а. Но… кем была тебе Мария?

Я а г у п (после долгой паузы). Ладно, скажу… Когда-то и я любил эту женщину. В те годы лицо у меня было гладкое, а на макушке росли волосы… Я надеялся, что Мария выйдет за меня замуж. Но в один прекрасный день появился этот Адам, попросил на несколько ночей приюта…

М э э л а. И ты пустил?

Я а г у п. Он прожил у меня несколько месяцев… Адам был веселый малый, он нравился мне тогда… и, к несчастью, еще больше — Марии.

М э э л а. К несчастью?..

Я а г у п. Они оба были молоды, я же лет на пятнадцать старше Марии и такой… обыкновенный.

М э э л а. Обыкновенный?

Я а г у п. Возможно, я был чересчур неуклюж и суров…

М э э л а. Да?..

Я а г у п. Адам шутил, смеялся… В ту пору он не пил. Теперь пьет. И чем больше пьет, тем большей скотиной становится.

М э э л а. Правда?..

Я а г у п. Он замечательно рисовал цветы. Вот тут, на косяке, он нарисовал для Марии белую розу. Все думали, что это живой цветок. Даже росинки были видны…

М э э л а. А где эта роза теперь?

Я а г у п. Вырубил топором… Ведь Адам отнял у меня Марию.

М э э л а. Этот самый Адам?

Я а г у п. Этот самый… (Пауза.) По вечерам мы сидели здесь, у очага. Однажды, когда Мария слишком глубоко заглянула Адаму в глаза, я пытался предостеречь ее. Я сказал: «Придет время, и мы будем сидеть здесь втроем — Мария, я и маленький Тийт». Мария засмеялась и ударила меня. Она знала, что мне нравится имя Тийт…

М э э л а. Но ведь и Адам должен был понять это!

Я а г у п. Адам, дурачась, тоже сказал Марии: «Когда-нибудь, дорогая Мария, мы сами будем сидеть здесь втроем — ты, я и маленький Килль! Ибо своего сына я назову только Киллем!»

М э э л а. Килль?

Я а г у п. Килль. (Вспоминая.) Мария снова засмеялась… но совсем по-иному и… его не ударила…

М э э л а. Его — не ударила…

Пауза.

Я а г у п. Когда я наконец понял, что Адам уж больно пришелся ей по душе, было уже поздно.

М э э л а. Значит, Мария…

Я а г у п. Я был вспыльчив и все испортил. Ее жизнь и свою… Боялся, что она навсегда откажется от меня, — тогда-то и пришла эта мысль — сделать так, чтоб она меня полюбила.

М э э л а. Что же ты, сумасшедший, сделал?..

Я а г у п. Взял и смастерил ей подарок — нож с рукояткой из козьего рога… (Подходит к нарам и из щели в стене вытаскивает нож.) Гляди, вот этот… и ножны были. Из шкурки ласки, в узеньком черном железном ободке. Красиво.

М э э л а. Но почему все-таки — нож?.. Другой принес бы цветы.

Я а г у п. Здесь, в лесной глуши, цветы у молодой женщины могут быть и не быть, а нож нужен… Я протянул ей подарок и сказал: «Хотя ты и бессовестно далеко зашла с этим Адамом, однако я все прощу тебе, если пообещаешь не иметь больше с ним дела».

М э э л а. С твоей стороны это было нехорошо…

Я а г у п. Ее глаза сузились от злости… А я все еще протягиваю ей нож и говорю: «Поклянись, что мы, как эти нож и ножны, — на всю жизнь вместе!» Она не приняла ножа. Я силой вложил ей его в руку и сказал, чтоб хранила. Она молча вынула нож из ножен, кинула ножны в огонь, а нож положила на стол. Чего уж яснее… Я схватил нож со стола, стиснул в кулаке, подошел к стенке и вбил его в щель — пусть, думаю, будет вешалка. Даже шапку повесил на него. Сам не знаю, что нашло на меня. На ходу я запер дверь на ключ и… Когда я схватил ее, она в отчаянии рванулась к этому ножу.

М э э л а. Схватил?

Я а г у п. Должна же она была полюбить меня! Мог ли я думать, когда мастерил этот нож, что первым, на кого его поднимут, буду я? Но так было.

М э э л а. И нож тебя не остановил?

Я а г у п. В свое время я не боялся ножа даже в руках мужчины, тем более не испугался — в руках девушки, которую я безумно любил…

М э э л а. Но ведь это же — преступление!

Я а г у п. Да. Я жестоко поплатился за него. После этого Мария уже не замечала меня. Всей душой отдалась Адаму. Разрешила ему у меня на глазах целовать себя. А потом Адам рисовал ее здесь полуголой…

М э э л а. Здесь?..

Я а г у п. Именно здесь. Назло мне… Ты же видишь. Срам!

М э э л а. Отчего же — срам? Это искусство.

Я а г у п. Думал: а что, если взять эту прадедовскую рогатину и прикончить обоих сразу?.. Ходил и вынашивал эту мысль. Но в один прекрасный день Адам уехал. Мария же больше не приходила сюда.

Пауза.

М э э л а. Ты просил ее простить тебя?

Я а г у п. Полгода я был холоден как лед. Потом начал оттаивать. Сколько месяцев ходил с мыслью вымолить прощение и простить самому. А потом…

М э э л а. Что — потом?..

Я а г у п. Потом я услышал, что у Марии родился ребенок. И она не сникла от стыда, а целые дни пела и смеялась. Она была служанкой здесь, на одном хуторе… Однажды в воскресенье я пошел туда. Она натравила на меня собак. Едва унес ноги…

М э э л а. У тебя удивительная способность… Ты рассказываешь о своем проступке так, словно его совершил не ты, а кто-то посторонний.

Я а г у п. Я и есть для себя посторонний… ты права, дитя. Шел я в тот раз искусанный псами, дороги под ногами не видел…

М э э л а. Вероятно, тогда ты и взялся за Библию?

Я а г у п. Нет. Поздно учиться плавать, когда идешь ко дну. Эту карманную Библию (показывает) и в ней пять крон подарил мне лесничий, когда я готовился к конфирмации. (С ударением.) И она стала для меня парусом и рулем, советчиком и помощником.

Пауза.

М э э л а. Ну а как же с Адамом?

Я а г у п. Дни и ночи я думал, как отомстить ему… Моя голова никогда не отличалась обилием мыслей. Но Библия помогла.

М э э л а. Отомстить?

Я а г у п. Да. Библия полна страшных рассказов о карах и мести… Я стал часто ездить в Таллин. Услышал, что Адам много пьет. Разнюхал, в каком кафе или кабаре он любит сидеть, и пошел туда.

М э э л а. Что же он сказал, когда увидел тебя?.. О Марии спросил?

Я а г у п. Ни тогда, ни потом. Ни слова. Он почти всегда сидел за стаканом вина, и каждый раз его окружали все новые женщины. Новые… и красивые… Даже узы брака не могли удержать его, потому что он нравился женщинам…

М э э л а. Да?..

Я а г у п. Как я его ненавидел! Как я хотел, чтоб он скверно кончил! Когда у него не было денег и он злился, что никто больше не дает ему в долг, — я давал ему.

М э э л а. Ты? При… при твоей бережливости?

Я а г у п. Да. Тогда-то я и стал скупым. Жалованье у меня было маленькое… Адаму же я давал деньги безотказно. И без отдачи. Вслух я восхищался им, а в душе проклинал… и ждал. Однако он каждый раз вставал на ноги. Вероятно, талант у Адама был слишком могуч, чтобы погибнуть от вина. Он где-то черпал силу — и вот живет, пьет и кутит. Однако работает…

М э э л а. Каким ужасным человеком ты был!

Я а г у п. А он? Что он сделал с Марией? Я был всего лишь орудием господа на его винограднике. Все, что я делал, я делал веруя и по правде.

М э э л а. Страшна и безжалостна эта твоя правда… страшна!

Я а г у п. Не касайся меня и моей правды! Разве я касался твоей?

М э э л а. Ты…

Я а г у п (резко прерывает). Можешь ли ты или кто другой упрекнуть меня в чем-то? Я работаю честно. Всю свою жизнь я прожил в воздержании. Только один-единственный раз знал женщину, и никогда еще ни одна капля вина не прошла через мое горло.

М э э л а. Ты и в самом деле ветхозаветный пророк…

Длинная пауза.

Я а г у п. Прошло много лет. Началась великая война, не остался в стороне от нее и я. Лишь зимой сорок второго года, на поле боя, я услышал от одного земляка, что в наших местах была жестокая схватка между гитлеровцами и нашими… Мария погибла от шальной пули… (Пауза.) Я и раньше не дрожал за свою шкуру, а после этого и подавно. Жизнь опостылела мне. Хотел к Марии! Но ни одна пуля, ни один осколок, точно заклятые, не брали меня… Меня даже стали считать смелым бойцом. Как я тосковал по Марии!..

Пауза.

М э э л а. А я думала, ты не знаешь, что такое большая любовь!

Я а г у п. В передышках между боями мужчины рассказывали о своих женах, детях, родных, которые остались в тылу. Меня же ждала там лишь мертвая Мария…

М э э л а. Не понимаю…

Я а г у п. С каждым днем я все сильнее ощущал, что Мария ждет меня домой. Я даже стал сомневаться — умерла ли она? Ее ребенка я представлял себе беспомощным и неясным… Мне казалось, что он любит слушать, как поют птицы, и мечтать… Мне сказали, что хозяева хутора, где она работала, не заботятся о ребенке. Я долго прикидывал, думал, потом подавил стыд — и во второй раз пошел на хутор, где однажды на меня спустили собак.

М э э л а. Ну?..

Я а г у п. Там я впервые увидел ее мальчишку. Босоногий, нос посинел — на лужах была уже ледяная корка… И не слушал он вовсе пения птиц, а швырял в воробьев камни. Я подошел к нему, этот маленький, костлявый оборвыш повернулся — и я увидел глаза Марии. То была Мария… Тогда я понял, почему мертвая Мария ждала меня домой! Сердце мое сжалось, и я спросил: «Мальчик, как тебя зовут?» Он строптиво ответил: «Килль».

М э э л а. То был Килль…

Я а г у п. Конечно. По всему было видно — кровный сын Адама, дерзкий, бесстыжий.

М э э л а. Килль — сын Адама?.. Но ведь он такой верный, такой преданный?..

Я а г у п. Вот этим я и горжусь! Сколько лиха я хватил с ним… В душе я пообещал Марии, что никогда пальцем не трону ее Килля, и я сдержал это слово. Будь Килль моим сыном, порол бы его. Мальчишкой он очень обижал девочек — это от Адама. Но истинно — среда делает человека… Каким воспитаешь, таким он и будет.

М э э л а. Килль никогда не рассказывал мне ни о матери, ни об отце, и я словно чувствовала — не надо расспрашивать его…

Я а г у п. Он не знает правды о своем отце. У меня не хватило ни сил, ни смелости сказать ему об Адаме.

М э э л а. Сын Адама… Адам всегда казался мне молодым…

Я а г у п. По сравнению со мной он молод.

М э э л а. Как странно думать: я — жена его сына!

Пауза.

Я а г у п. Да… Нелегко было из сына пьяницы и распутника сделать порядочного человека. Как будто боролся с дьяволом. Но господь помог мне.

М э э л а. Удивительно, как ты не сделал из Килля верующего!

Я а г у п. Школа испортила парня. Он ведь жил в интернате. Пионером сделали. Вместо того чтобы учить закон божий, ходил с этими, как их… с юными натуралистами. Какой толк такому говорить о боге! Еще рта не раскроешь, как начинает смеяться. Вылитый Адам.

М э э л а. Сын Адама… Значит, от него и талант сочинять песни?

Яагуп сердито молчит.

Я всегда восхищалась тем, как Килль чувствует природу… как он любит, как-то по-особенному любит лес, зверей… Теперь я понимаю! Адам когда-нибудь видел его?

Я а г у п. Нет.

М э э л а. Но он знает о нем?

Я а г у п. Боюсь, что да.

М э э л а. Боишься?..

Я а г у п. Разумеется.

Пауза.

М э э л а. Тогда, конечно, лучше Адаму не приезжать… (Поворачивает холст то одной, то другой стороной, рассматривая портреты.) Но почему ты никогда раньше ни слова не говорил мне об этом?

Я а г у п. Мне ли было говорить? Я вот и теперь зол на себя… Но я должен был объяснить тебе. Я еще потому сказал, чтобы ты знала: если доведется встретить такого — надо стиснуть не только сердце, но и колени.

М э э л а. Ну, знаешь…

Я а г у п. Крепко стиснуть! (Пауза.) С чего он начал с Марией?.. «…Разрешите взглянуть на вас. Стойте так. Поднимите слегка подбородок. Так… Чудо!» У меня сжимались кулаки…

М э э л а. Но, может быть, так говорят все художники?

Я а г у п. Я как сейчас слышу весь этот скользкий разговор. Сотни раз я мысленно слышал его вновь и вновь и не могу забыть… «Впервые я серьезно, безнадежно влюблен… Нет, не как в женщину! Я восхищаюсь чудесным творением природы…». И я, дурак, смотрел на все это и верил, что он и впрямь любуется только чудом природы…

Пауза.

М э э л а. А с тебя он писал портрет?

Я а г у п. Я предложил, но он не захотел. Я видел, как Адам рисовал себя. Гляделся в зеркало и мазал кистью. Пока не кончил — не отошел. Такой уж он человек, ему дров в очаг подбрасывать не надо — огня как раз хватит… Марию рисовал как одержимый, будто горел. И нес при этом страшную околесицу — о любви и прочей ерунде.

Телефон на стене звонит три раза коротко, один раз продолжительно.

Это на хутор.

М э э л а. И чего это Килль не звонит?

Я а г у п. Верно, сам скоро придет.

М э э л а. Ты думаешь?

Я а г у п. А то как же… Слышишь, идет!

Снаружи слышны шаги, кто-то поднимается на крыльцо.

М э э л а. О, и правда Килль! (В радостном смятении бегает по комнате, хватает платье, бежит в комнату направо; говорит в дверях.) Скажи, что я еще не пришла… Я хочу поразить его, дьявола! (Закрывает дверь.)

Я а г у п (внимательно прислушивается к шагам за дверью). Это не Килль… (Внезапно приходит в сильное возбуждение. Опускает карту-схему районов, берет со стола шапку, почему-то надевает ее, приподнимает за ножки одну из упавших табуреток, но опустить забывает.) Это… это… не Килль!

Входит  А д а м — стройный мужчина средних лет. На нем короткое пальто из тонкого темного материала, с воротником из светлого меха, узкие темные брюки, остроносые ботинки, черный берет; под мышкой — ящик с красками; через плечо на ремне висит охотничье ружье в чехле. Он настежь распахивает дверь, но не входит, а мгновение стоит на пороге.

А д а м. Сразу стукнешь по голове или разрешишь прежде поздороваться?

Пауза.

Я а г у п. Надо подумать… (Ставит табуретку на пол.) Я тут долго размышлял — приедешь или нет…

А д а м. Спасибо за приглашение! (Проходит в комнату.) Да, когда думаешь, что черт тебе уже не страшен, он тут как тут. Не будь твоего любезного письма с приглашением, я бы подумал, что ты не рад. Мина у тебя, брат, такая… (Ставит вещи на край нар, подходит к Яагупу; тот кладет левую руку ему на плечо.) Ну что ж, здравствуй, охотник! Здравствуй, старый холостяк, здравствуй! Ты как будто отталкиваешь меня?

Я а г у п. У меня эта рука, сам знаешь, на войне прострелена. С той поры иногда словно мертвеет… (Медленно отстраняется.) Все-таки приехал!

А д а м (осматривается, глубоко вздыхает). Сколько раз я видел во сне огонь этого очага и эти медвежьи шкуры… Неужели это снова сон и я очнусь с чувством огромного сожаления… в сердце?.. (Останавливается перед модной мебелью. Качает головой, но не произносит ни слова.)

Я а г у п. Может, снимешь пальто? Жарко. (Вешает шапку на вешалку.)

А д а м (не обращая внимания). Много лет мы с тобой не виделись, Яагуп… Годы идут, Яагуп!

Я а г у п. А ты все еще как юноша…

А д а м. О тебе этого, к сожалению, не скажешь…

Я а г у п. Так ведь я и старше… да и счастья видел поменьше твоего…

А д а м. А я видел счастье?

Я а г у п. Раньше ты всегда считал себя счастливчиком.

А д а м. Раньше… Неужели считал? (Снимает пальто, передает Яагупу.) Повесь куда-нибудь… Как весело горит огонь!

Яагуп стоит в раздумье с пальто в руках, затем идет в комнату налево. Адам греется у очага; задумывается. Входит  Я а г у п.

Круг замкнулся… Я вновь пришел к тебе просить на какое-то время крова… Более того — убежища!

Я а г у п. Убежища?.. Ты?

А д а м. Знаешь, Яагуп… Я сдался. У меня столько врагов — больше, чем я в силах одолеть. Очевидно, я слишком мало работаю и слишком много пью… И потом — женщины, Яагуп, женщины! Они всегда были моей слабостью. Роковой комплекс! Не могу я больше… Не смейся, дела мои плохи. Попытайся понять — как будто ты блуждаешь в темном враждебном лесу…

Я а г у п. Уж я-то ни в каком лесу не заблужусь!

Пауза.

А д а м. Счастливый человек… А я ломаю голову: может, мои друзья — мои враги? А может, мои враги — мои друзья?.. Да, не знаю, не знаю! Не смотри на меня так, я в здравом уме.

Я а г у п. По твоим словам этого не скажешь.

А д а м. Я потерял себя, Яагуп… Я белка в колесе! Я приехал сюда, чтобы спрятаться от самого себя, от своих слабостей.

Я а г у п. Я не думаю, что ты выбрал удачное место.

А д а м. Думаю прожить здесь всю зиму, — конечно, если ты разрешишь… Подальше от этого огромного колеса! Понимаешь?

Я а г у п. Да, но… вероятно, тебе здесь…

А д а м. Знаешь, Яагуп, меня смертельно оскорбили… Понятны ли тебе, честному, простому человеку, слова «внутренний эмигрант»?

Я а г у п. «Внутренний эмигрант»? Не понимаю… нет, не понимаю.

А д а м (ликующе). Вот видишь — ты честен, как народ! Ну, черт возьми, погодите же у меня! (Задумался.) Однако где твой приемный сын?..

Я а г у п. В лесу.

А д а м. Ну, погодите же… (Потирает руки перед очагом.) Я пообещал шоферу пятьдесят рублей, если доедем засветло. Не помогло — два часа просидели в отвратительной грязной яме. В последнее время я не выношу темноты. Только свет, свет!

Я а г у п. И то и другое — хорошо.

А д а м. Представляю, как у них завтра вытянутся лица…

Я а г у п. У кого?

А д а м. Ах, у моих друзей в кавычках… Они потеряли всякое чувство такта, которое должен иметь каждый порядочный человек. Подумай только…

Справа входит  М э э л а. Она переоделась и выглядит прелестно в нежно-голубом пышном платье из тафты и в туфлях на высоких каблучках.

М э э л а. Так это вы…

А д а м (смущен, не знает, что сказать; быстрым движением срывает с головы берет). Боюсь мигнуть — вдруг вы сразу же исчезнете?

М э э л а. Можете спокойно мигать!

А д а м. Что вы сказали?

М э э л а. Можете спокойно мигать.

А д а м. Какой голос! Пожалуйста, повторите… (Смотрит в сторону.)

М э э л а. Можете спокойно мигать. Еще повторить?

А д а м. Нет, благодарю. Вы ребенок или женщина?

Я а г у п. Познакомься, Адам. Это — Мээла, моя невестка. Мой приемный сын женился год назад…

А д а м. Добрый вечер, Мээла. Для друзей я просто Адам.

М э э л а. Знаменитый Адам, которого в этом доме вот уже сколько дней ждали — и не ждали? Так вот вы какой…

А д а м. Такой. К сожалению, только такой…

М э э л а. Я представляла вас гораздо старше и… проще… Но вы так элегантны…

А д а м. Рад слышать это!

М э э л а. Я… тоже. Хотя я вовсе не собиралась льстить вам!

А д а м. Разумеется, нет… (С любопытством разглядывает нарядно одетую Мээлу.)

М э э л а (отвечая на его взгляд). Сегодня у меня день рождения.

А д а м. Да ну?.. Разрешите поздравить вас?

М э э л а. Спасибо.

А д а м (берет Мээлу за плечи). По возрасту я… почти гожусь вам в отцы… Передо мной — невестка моего старого друга. Желаю вам самого прекрасного, что может дать жизнь! (Целует Мээлу в обе щеки.) Сколько лет вам исполнилось?

М э э л а. Угадайте!

А д а м. Восемнадцать?

М э э л а. Двадцать.

А д а м. Ах все-таки?.. Но вообще анкета ваша, вероятно, несложна. Лесной техникум?..

М э э л а. Культурно-просветительная школа.

А д а м. О-о! Культурный багаж с гарантией! Моя вторая ошибка. Заведующая Домом культуры?

М э э л а. Всего-навсего — сельской библиотекой.

А д а м. Замужем… комсомольский значок… Но, видимо, венчались в церкви?

М э э л а. Ваш четвертый промах.

А д а м. Сдаюсь… Ветхозаветный пророк и комсомолка — под одной крышей? Кто кого перевоспитывает?

М э э л а. Никто. Мы просто сосуществуем. Два — один в нашу пользу.

А д а м. Не понимаю…

М э э л а. Мой муж тоже комсомолец.

А д а м. Ах вот что… Тогда, безусловно, два — один… Итак, сегодня у вас торжественный день… Но где же ваш муж?

Мээла молча пожимает плечами.

Я а г у п. Я же сказал — в лесу. Уже несколько дней. У нас тут в последнее время немало возни с браконьерами.

А д а м. С браконьерами?

Я а г у п. Ну да.

А д а м. Милый человек, ну что с того, если какой-нибудь лихой парень нанесет небольшой урон божьим тварям? Жаль тебе их, что ли? Ведь не лесник же растил их?..

Я а г у п. И браконьер не растил. Скорее уж, я!

А д а м. Ну, не сердись… я, разумеется, пошутил. Так, говоришь, браконьеры? Вот и у меня, гляди, ружье с собой.

Я а г у п. Охотничий билет есть?

А д а м. Нет, билета нет.

Я а г у п. Пойдешь бродить по лесу — оставь ружье дома, спокойнее будет. Вот так-то. Хоть я и знаю, что ты никогда не пытаешься попасть в цель. (К Мээле.) Ему доставляет удовольствие стрелять вверх и смотреть, как животное бежит в смертельном страхе…

М э э л а. Это бессердечно!

А д а м. Попасть в цель, разумеется, гораздо добросердечнее… На этот раз я и намерен попасть.

Я а г у п. Не выйдет. Разве что в волка…

А д а м. В волка я и собираюсь… (Смеется.) Но это не к спеху. Ваш супруг тоже так строг?

М э э л а. В этом вопросе он еще строже.

А д а м. Одну минуту. Пожалуйста, стойте так… Нет, так…

М э э л а. В чем дело? Что такое?

А д а м. Странная красота…

Я а г у п (грубо прерывает). У тебя с собой только это барахло или еще что есть?

А д а м. Что?.. Барахло? Ах да… (Быстро идет к двери, открывает ее и держит раскрытой настежь.) Спасибо, что напомнил, Яагуп! Будь так добр, вот здесь, на крыльце…

Я а г у п (поворачивается спиной к Адаму). Мээла, закрой дверь, сквозит, и принеси мне квасу!

М э э л а  уходит, закрывая за собой дверь.

Этот дом не место для тебя. В доме — женщина.

А д а м (после паузы). Знаешь ли, как лечат алкоголиков?

Я а г у п. Нет, не знаю.

А д а м. Алкоголем. Только алкоголем, чтобы опротивел. Понимаешь? Молодая, красивая женщина в доме не потревожит меня. Наоборот! Это даже хорошо! Вельзевула изгоняют Вельзевулом же, — кажется, и Библия советует это?.. Ты наговори ей обо мне всякой ерунды, чтоб держалась подальше. Так надежнее. Соображаешь?

Я а г у п. Я уже рассказал ей о тебе.

А д а м. Вот как?.. Интересно! Успел г… грязью облить? Ничего не скажешь — мудрый, благородный поступок!

Я а г у п. Ты же сам только что советовал!

А д а м. Ну и что ж… Учтивый человек спорил бы!

Я а г у п. Я не учтивый.

А д а м. К сожалению! (Насвистывает какой-то мотив.)

Я а г у п. Только сейчас говорил, что заботы одолевают, а теперь чирикаешь. Несерьезный ты человек, Адам.

А д а м. Тем и жив.

Входит  М э э л а  с кружкой квасу.

М э э л а. Возьми, отец.

Я а г у п. Поставь на стол. Не хочешь ли промочить горло, Адам?

А д а м. Квасом?.. Не оскорбляй человека. (Снова распахивает наружную дверь.) Чемоданы все еще здесь?..

Яагуп закладывает руки за спину, затем все-таки выходит и начинает вносить чемоданы.

А вы, Мээла, действительно произведение искусства, чудо природы! Стойте так… Самобытно, весьма самобытно! (Отступает на два шага, напевая, и пристально разглядывает Мээлу.)

Мээла удивленно смотрит на Яагупа. Тот, с чемоданами в руках, исподлобья сердито и озабоченно глядит на Адама.

З а н а в е с.

Действие второе

Там же. А д а м  греется у пылающего очага. Где-то за его спиной — Я а г у п. На авансцене, заложив руки за спину, медленно прохаживается  М э э л а, незаметно разглядывая Адама.

А д а м. Стонать от удовольствия хочется — до того хорошо… Божественно! Я представлял себе эту жизнь, но такого полного, просто осязаемого счастья, подлинной свободы, первобытного наслаждения… Нет! Это можно почувствовать только здесь! Что бы я делал сейчас в нашем милом Таллине? Сидел бы среди женщин в кафе или в чадном, продымленном подвале клуба художников.

Я а г у п. Все-таки среди друзей…

М э э л а. До чего же, наверно, интересно в клубе художников? Разные знаменитости…

А д а м (пожимает плечами). Да, действительно — разные знаменитости… и разная слава…

М э э л а. Я думаю о доброй славе.

А д а м. Там всего хватает — и хорошей и дурной славы, хорошего и плохого искусства…

М э э л а. А вы? К кому причисляете себя вы?

А д а м. Я? (Оскорбленно.) Я, очевидно, ничтожество от искусства. (Ждет, что с ним будут спорить.) Да. К сожалению… Сам пытаешься считать созданное тобой за искусство, но, может, и верно, что люди, посещающие выставки…

Я а г у п. Считают дрянью.

А д а м. Возможно… Разумеется, дрянь… Несомненно, дрянь!

М э э л а. Дрянь?..

Я а г у п. Так, так, так…

Пауза.

А д а м. Как тепло здесь… Так, говоришь, браконьеры завелись, Яагуп?..

Я а г у п. Хватает… И что это за люди? Я не раз думал: они оборотни нового сорта, подстерегающие коз, лосей и медведей. Волки в обличье человека… И как с ними бороться?..

А д а м. А ты насади кусочек хлеба на острие ножа и протяни… Так ведь в старину в народе поступали.

Я а г у п (машинально, тупо). Да, так в старину, говорят, народ пытался превращать оборотней в людей… Но ведь у этих уже сейчас человечье обличье.

М э э л а. А ты все-таки попробуй протяни. Вдруг из человека выглянет волк?

А д а м. Неплохая мысль, Мээла! Оборотни нового сорта… Да… Так можно сказать не только о них…

М э э л а. Простите меня… но не кажется ли вам, что иной художник, пишущий плохие картины — то ли потому, что он фокусничает в искусстве или… равнодушен к людям, — такой художник тоже из числа браконьеров или оборотней нового сорта?..

А д а м. Что?! Что вы себе позволяете, милая вы моя колючка?..

М э э л а. Слегка поспорить. Разрешите мне закончить… Представьте, что у меня такая редкая специальность, как у вас, а у вас — обыкновенная работа, как у меня… то есть, что вы библиотекарь, а я художник.

А д а м. Ну и дальше?

М э э л а. Вы ждете от меня хорошего произведения искусства, произведения, которое с большой художественной силой раскрыло бы какое-нибудь явление нашей жизни, которое вдохновило бы и вас, заставило лучше жить и работать… Вы хотели бы видеть такое произведение?

А д а м. Конечно, мой дорогой юный искусствовед…

М э э л а. А если вместо искусства я вам предложу, как вы выразились, дрянь и эта дрянь испортит вам настроение?.. Вам это тоже понравится?

А д а м (ворчливо). Как трещат эти дрова… (Раздельно.) Треск-треск… треск… И дальше, если осмелюсь спросить?

М э э л а. Я хочу сказать многое, но не умею… Каждый раз, когда я читаю стихотворение, которое пустым журчанием слов убаюкивает меня, наводит дремоту, вместо того чтобы приподнять, вдохновить, мне начинает казаться, будто какой-то литературный браконьер с Запада, вооруженный «измами», ищет в сознании читателя слабое место… это страшно!

А д а м. Вы остроумны, как живая газета. К счастью, я не поэт!

М э э л а. Я говорю не только о поэзии. И разве так важно, к какому жанру относятся опубликованные нелепицы? Я хочу лишь сказать, что печатать нелепицу может только… крайне неумный редактор.

А д а м. Да, творчество — это порой довольно-таки непонятное явление… Но вы не станете отрицать, что художнику гораздо легче скрыть свою глупость — напускную или явную, — чем, скажем, писателю?

М э э л а. Не согласна. Недавно у нас была экскурсия на художественную выставку…

А д а м (насмешливо). Где ничто не порадовало вас?

М э э л а. Наоборот. Было много хорошего, особенно графика. Но мы видели очень мало хороших картин о нашей сегодняшней жизни.

А д а м (насмешливо). Кое-что все-таки есть?

М э э л а. О, есть замечательные! Есть художники, которые увидели красоту самого тяжелого труда и с большим мастерством передали ее. Но одна картина возмутила людей. Вы, конечно, не догадываетесь?..

А д а м. Какая?.. Погодите, погодите… Там действительно была одна… пренелепейшая. Стена жалкого дома… сломанные водосточные трубы… старые сапоги и пятна сырости…

М э э л а. Точно. Что этот художник собой представляет?

А д а м. Подражает примитивистам. Эпигон и бездарь. Реалистическая школа тотчас же разоблачила бы его. И вот этого мазилу проталкивают папины друзья.

М э э л а. Разве и в наши дни проталкивают?

А д а м. Случается. И между прочим, не только в изобразительном искусстве.

М э э л а. Да… Так нелепо видеть, так показывать нашу действительность! Не знаешь даже, как назвать это! Но скажите, а лично вы искали красоту в сегодняшней жизни? Обращались ли вы к сегодняшнему дню?.. Рассердились?

А д а м (оскорбленно, с ударением). Меня никогда не сердят подобные плоские придирки… (Однако чувствуется, что состояние «первобытного блаженства», о котором он только что говорил, исчезло — он даже не хочет обернуться.) Ты что, еловыми дровами топишь, Яагуп? Опять треск… (взглянув на Мээлу) котня!

М э э л а. Мои слова кажутся вам трескотней? Мне очень жаль.

Пауза.

А д а м. Ваши слова, Мээла, правильны, как газетная статья. Ваша забота о развитии живописи в Советской Эстонии трогательна. Только не в тот адрес…

М э э л а. Почему — не в тот?

А д а м. Я надеялся, что хоть в этом доме избегну подобных разговоров. Я хотел укрыться здесь… укрыться… укрыться…

М э э л а. От таких разговоров? Значит…

А д а м (прерывает). Я не знаю, от чего или от кого. Может быть, от браконьера или оборотня, который таится во мне!..

М э э л а. Обиделись все-таки? Вероятно, я не очень обдуманно говорила… Простите.

А д а м. Пустяки… (С некоторой театральностью.) Я и так конченый человек! Я приехал сюда, думал тихо прожить здесь зиму, не пить, работать, а…

М э э л а. Я?

А д а м. Вы.

М э э л а. Мешаю… Твоя информация, отец, оказалась поразительно точной.

А д а м. Информация… обо мне?

М э э л а. О вас.

А д а м. Что-нибудь нелестное?

М э э л а. Да. Судя по тому, что я слышала, вы плохой человек.

А д а м. Да, плохой…

М э э л а. Очень плохой!

А д а м. Вполне возможно… А не допускаете ли вы, что даже очень плохой человек — человек и может оказаться в беде? Право, мне стыдно… но я все-таки не уеду. Что меня ждет в городе? Просроченные договоры, всякие другие неприятности…

М э э л а. Но почему же вы не выполняете свои обязательства?

А д а м. Почему?.. Я растерял себя. Нет у меня в последнее время сил, чтобы сосредоточиться, довести до конца начатое. Вероятно, нервы сдали… Вот и думал — возьму длительный отпуск…

Я а г у п. Здесь тебе оставаться нельзя.

А д а м. Хоть на несколько недель, Яагуп… (Длинная пауза.) Знаете, почему я именно сегодня приехал сюда? Завтра в Таллине будут обсуждать мое творчество. Вот я и уехал. Без меня легче говорить обо мне правду…

Я а г у п. Полагаешь, тебя не ждет там ничего хорошего?

А д а м. Ничего хорошего…

Я а г у п (с плохо скрываемым удовольствием). Выходит, дела твои в самом деле плохи… Так, так, так…

М э э л а. Испугались, что вас станут критиковать?

А д а м. Боялся услышать правду. Добрые друзья посоветовали: уезжай — то-то у них вытянутся лица! Пускай обсуждают без тебя! Впрочем, и обсуждать-то тогда не станут, окаянные…

М э э л а. Окаянные?

Пауза.

А д а м. Хоть на несколько недель подальше от них… Снова спал бы на этих нарах… Яагуп?..

Я а г у п. Нет.

А д а м. А вы, Мээла? Тоже не разрешаете?

М э э л а. Вероятно, это может решить только Килль.

А д а м. Килль?..

М э э л а. Да! Мой муж Килль… (Понимая, что допустила оплошность, испуганно смотрит на Яагупа.) Но он… он так скоро не придет.

А д а м. Килль… Килль?!. Яагуп, как зовут твоего приемного сына?.. Неужели — Килль?

Я а г у п. Ты же слышал!

А д а м. Бог мой, когда-то, на заре жизни… Мы сидели втроем в этой комнате, вот такое же огромное пламя пылало в очаге… Ведь было так, Яагуп?

Я а г у п. Ну, сидели.

А д а м. Ты сказал Марии: «Ты, я и маленький Тийт…» Ведь сказал?

Пауза.

Я а г у п. Ну, сказал.

А д а м. А… «Ты, я и маленький Килль…». Кто это сказал? (Задумчиво.) Как мила была Мария… Погоди, здесь должны быть эскизы?..

Яагуп отходит назад, стоит спиной к остальным, поглаживает рогатину.

Разве они не сохранились, Яагуп?.. Портреты…

М э э л а (подходит к карте районов и закатывает ее наверх). Вот они.

А д а м. А, старина Адам… (Подходит к портрету и двумя руками берется за раму.) Бог мой, как я был молод тогда, в этом доме… Непостижимо… Какие надежды ты подавал, старина Адам, — и каким завистливым брюзгой, жалкой образиной стал… Ах, черт! Как ты мечтал и как любил… Но ведь и Мария?.. (Тихо.) Кто за твоей спиной, старина? (Переворачивает портрет.) Мария! Здравствуй, Мария… Если бы можно было начать все сначала! Ты, я и маленький Килль… Как ты тогда смотрела на меня, как смотрела!.. Она нравилась тебе, Яагуп, не так ли? Ты хотел жениться на ней… Так?

Я а г у п. Хотел.

А д а м. Как ты прекрасна, Мария… как прекрасна и добра! (Яагупу.) Ты заметил, я никогда не расспрашивал тебя о Марии…

Я а г у п. Почему?

А д а м. На то были причины… (Пауза.) Но почему однажды в ее глазах вдруг появилось такое отчаяние?.. И она разрешила рисовать себя… Я спросил ее: «Тебя Яагуп обидел? Или кто-нибудь другой?» Она не ответила ни «да», ни «нет»… только глаза потемнели еще больше… Ты, верно, не помнишь, Яагуп!

Я а г у п. Не помню.

А д а м. Ты не умел к ней подойти. Уже тогда было ясно, что ты не умел!

Я а г у п. Не умел. (Кричит.) Не умел!!! (Подходит, хватает Адама за грудь.) Когда можно было — действительно не сумел!

А д а м. Отпусти, пожалуйста. Это мой самый любимый пиджак, а бархат и так уже потерт…

Яагуп отпускает Адама.

Вот видишь, порвал… Ну, да он старый… Упустил Марию и не можешь успокоиться? Да, бывает… Где сейчас Мария? Что с ней?

Я а г у п. Ты уехал, а потом у нее родился ребенок.

А д а м. Я слышал об этом…

Я а г у п. Вот оно что! Слышал! А Мария… давно умерла.

Длинная пауза.

А д а м. Ах черт, как нелепо устроена жизнь… (Идет в комнату налево, приносит чемодан, подходит к очагу, шарит у стенки, находит старую стамеску, взламывает замок чемодана и вынимает оттуда несколько раз перевязанный веревкой пакет; начинает распутывать узлы.) Умирают красивые, хорошие люди… Почему? А я вот живу… Кому от меня польза? Искусство ли то, что я создаю?.. Скоро состарюсь — что я оставлю? Какие следы? Долго ли они, жалкие, продержатся? Их скоро затопчут… (Пауза.) В этом пакете несколько бутылок коньяку. Я положил их в чемодан, чемодан закрыл на ключ и ключ выбросил из окна вагона. Характер!

М э э л а. А теперь взломали замок…

А д а м. Эти узелки я завязал нарочно, чтобы отделить Адама от алкоголя. Я решил: пока буду развязывать каждый узел, успею серьезно поразмыслить о вреде алкоголя и мудром решении правительства бороться с пьянством… (Снимает с пакета обертку; бутылки завернуты еще в один слой бумаги и снова перевязаны веревкой со множеством узелков.)

Мээла смеется.

Не смейтесь, Мээла! Это как в жизни. С превеликим трудом распутаешь сегодня одни узлы, а назавтра тебя ожидают новые…

Я а г у п. Зря корпишь над этими узлами. Уж я-то знаю, какой ты, когда пьян. В этом доме тебе не пить!

А д а м. Но у Мээлы день рождения…

Я а г у п. В этом доме спиртного не пьют, будь хоть десять рождений!

А д а м (прерывает свое занятие). Между прочим, именно тебе не мешало бы опрокинуть стаканчик… (Сует в рот сигарету, чиркает спичкой.) Посмотрите, Мээла, что творится с моими руками… Удивительно, как дрожь сердца передается рукам! (Смотрит на портрет.) Мария…

Я а г у п (кричит). Прекрати!

А д а м. Какой ты тугодум и сколько в тебе злости! Красивая девушка несколько преждевременно обзавелась ребенком. Ну что тут такого? Очевидно, она не была лишена чувства юмора, раз назвала своего сына Киллем… (Снова рассматривает портрет.) Возможно, этот эскиз удался мне больше, чем сам портрет… Да, Мээла, сколько людей спрашивали у меня: что страшного сотворили с этой молодой женщиной — у нее такие безумные глаза?

Пауза.

М э э л а (тихо). И что же вы отвечали?

А д а м. Да ничего… Кому дано понять душу женщины? Удивительно… Ваш муж — сын Марии, это ясно. Но почему она назвала Киллем? Этого никому не понять…

Я а г у п. Я понимаю. Слышишь? Понимаю!

А д а м. Мээла, вы предпочитаете пьяных или трезвых грубиянов?

М э э л а. Ни тех, ни других.

А д а м. Отчего вы вздыхаете, Мээла? Это мне следовало бы горевать — и я горюю… Почему в тот раз я не забрал Марию с собой? Кто знает — возможно, я стал бы порядочным человеком. И Мария жила бы…

М э э л а. Возможно…

А д а м. Вы, по-моему, очень хорошая девушка, Мээла… И Мария была хорошей… Вы наивнее или по крайней мере кажетесь такой. Стойте так… Интересно было бы написать ваш портрет.

Я а г у п. В этом доме ты не сделаешь ни одного мазка. Здесь ты отмалевался.

А д а м. Жаль.

М э э л а. Скажите, вы все же любили Марию? Простите меня…

А д а м. Нет-нет, ничего. Не будь Марии, я обо всех женщинах думал бы дурно.

М э э л а. Ну и?..

А д а м. Как любопытны женщины… К сожалению, ничего пикантного я не расскажу. Да! Я лишился Марии… (Яагупу.) В то время я думал, что Мария верна тебе! Как глуп ты был…

М э э л а. Я… не понимаю.

А д а м. Чего вы не понимаете?

М э э л а. Вы говорите, что вы и Мария?..

А д а м. Ну, договаривайте!

М э э л а. Как бы мне сказать…

А д а м. Вам сколько лет?

М э э л а. Я же сказала: сегодня исполнилось двадцать!

А д а м. Ах, Мээла, Мээла… Оставайтесь и впредь такой, какая вы сейчас, — и все у вас будет хорошо! (Подходит к очагу.) Женщин в моей жизни было мало, девок — много… В то время я горячо любил Марию и рад, что не тронул ее.

Пауза.

Я а г у п. Что?..

А д а м. Да. Я не коснулся ее.

Я а г у п (идет вперед, шепчет). Ты не лжешь?..

А д а м (не оборачиваясь). Идиот… В самом деле ты был идиотом, когда подозревал меня и Марию! Однако ты все же молодец, ветхозаветный пророк…

Я а г у п (его лицо попеременно выражает удивление, испуг, дикую, почти невероятную радость). Почему?

А д а м. Не бросил мальчишку на произвол судьбы… хоть его и звали Килль. Когда он вернется домой? Я хотел бы увидеть его!

Я а г у п. Ты говоришь… Я не бросил мальчишку Марии… не бросил.

А д а м. Ну да. Я не сомневаюсь, что сейчас он тебе как родной сын!

Я а г у п. Родной сын… Совсем родной сын!

А д а м. Ты счастливый человек, Яагуп… Но… отчего ты смеешься?

Я а г у п (смеется, как человек, опьяневший от счастья). От счастья! От счастья!.. Погляди, Мээла, как ошарашен Адам и какое у него испуганное лицо… Старый дурак, не мог сам… (Вспомнив внезапно, о чем он говорил Мээле, зажимает рот рукой.) Хватит, Мээла, молчи!.. Найдется ли у нас стаканчик вина в доме? Как-никак твой день рождения. Двадцать лет исполняется не каждый год!

М э э л а. Ты не разрешил — и я не принесла.

Я а г у п (останавливается перед портретом Марии). Твой и…

А д а м (быстро распутывает узлы). Мээла, дайте, пожалуйста, ножницы или нож, пока этот сумасшедший в здравом рассудке. Благодарю… (Разрезает веревки, рвет бумагу и ставит на стол две бутылки коньяку, откупоривает одну.) Рюмки, Мээла! День рождения надо отпраздновать…

М э э л а  быстро приносит рюмки, Адам наливает.

М э э л а. Я ни разу в жизни не пробовала коньяку. Это как вино?

А д а м. Не такое сладкое, зато гораздо полезнее. Коньяк — это универсальное лекарство! (Наливает, подносит рюмку Яагупу.) Почтим добрую память Марии… до дна! Хоп!

Яагуп берет рюмку, пьет. Адам и Мээла тоже осушают рюмки до дна.

М э э л а (закашливается). Горько… Фу! И страшно крепко!

А д а м. Горько? Не может быть… (Наливает чуть-чуть в рюмку, пробует.) Нет-нет, только не горько… Может быть, у вас во рту горько! А то, что крепко, — это только кажется… (Наполняет рюмки.) За здоровье Мээлы! Бери, Яагуп! Мээла, прошу… По рассказам Яагупа, я подлый, распутный…

М э э л а. Я этому не верю.

А д а м. Было бы очень жаль, если бы поколебалось это благородное мнение. За здоровье твоей прекрасной невестки, Яагуп! За ваше здоровье и счастье, Мээла!

Я а г у п. Сегодня и впрямь осушу еще одну, ибо есть за что…

Пьют.

Понимаешь ли ты, Мээла, почему Килль так бережет лес и лесных зверей?.. Понимаешь ли?!

М э э л а. Понимаю.

Я а г у п (радостно). Ох ты дьявол! (Испуганно.) Ишь как проскочил! Злющий!

М э э л а. Но я не понимаю, откуда у Килля этот дар сочинять песни..

А д а м. Что? Ваш Килль сочиняет стихи?.. Ого, он еще и поэт?! За его здоровье! За здоровье поэта Килля! Яагуп?.. Ты что, не хочешь за его здоровье?..

Я а г у п (хватает рюмку). За его здоровье — всегда! (Пьет.) Эх! Впервые в жизни пробую это чертово зелье…

А д а м. Ну и как?

Я а г у п (вытирает рот). Как будто кипящая смола в жилах!.. Скажи, Адам, почему у тебя нет сына?..

А д а м. Да… Может быть, и лучше, что нет? Одним шалопаем меньше.

М э э л а. Почему вы так говорите?

А д а м. Пошел бы в отца, и тогда… (Машет рукой.)

М э э л а. Килль сам говорит, что мальчишкой был страшным хулиганом. Но Яагуп воспитал его…

Я а г у п (испугавшись той же мысли). В самом деле, это был маленький хулиган… (Мрачно смотрит на Адама, подходит к большому настольному зеркалу, берет его в руки.) Жулик и хулиган. Он обижал девчонок… Почему? В кого же он пошел?

М э э л а. В отца.

Я а г у п (испуганно). В отца… (Смотрит на портрет Марии.) В отца… Выходит, воспитывать было трудно, потому что отец…

А д а м. Разумеется. (Наливает себе и остальным.) Прозит![11] Пей, Яагуп!

Я а г у п. Я, кажется, свое выпил. Три рюмки… Не привык, в голове зашумело!

М э э л а. Зашумело?.. (Смеется.) Слышите, Адам, — у старого Яагупа зашумело в голове! У нашего добропорядочного, святого Яагупа зашумело в голове. Зашумело…

Я а г у п. Послушай, Мээла, ты, кажется, здорово под хмельком?

М э э л а. Мээла под хмельком, Мээла здорово под хмельком! Как смешно быть под хмельком… Знаете что? К кофе нужен коньяк… Нет, я в самом деле здорово под хмельком… к коньяку — кофе… Художники ведь любят кофе? Сейчас сварю! (Напевая, идет в комнату налево, спотыкается о порог, через мгновение возвращается и кричит в дверях.) Урра-а! Мээла впервые в жизни здорово под хмельком! (Уходит.)

Я а г у п (ухмыляясь). Бродяга… Что за дьявольскую шутку ты выкинул с ней? Споил…

А д а м. Ах, иди ты… Дурачится…

Я а г у п. Вот так, верно, ты и спаиваешь женщин?.. Может, и меня думаешь споить, а? Ну и дальше что?.. А?

А д а м. Чему ты радуешься? Не иначе зацапал сегодня в лесу какого-нибудь воришку, а?

Я а г у п. Недавно зацапал.

А д а м (наливает себе, пьет, брюзжит). Сделал другого человека несчастным! Отвратительная профессия… Ходишь от одного дерева к другому, вынюхиваешь, шпионишь, преследуешь… Пастушонку уж и кнута не срезать в твоем лесу — государственный лесник с огнестрельной дубинкой тут как тут: «Стой, пастух! Руки вверх!» (После паузы.) А сам еще верующий… святой… Насекомое не раздавишь, а человека задушить готов!

Входит  М э э л а  с кофейными чашками. Адам вскакивает, убирает табуретку, мешающую Мээле пройти.

М э э л а. Благодарю. Как странно… Несколько часов тому назад я была уверена, что отвратительнее Адама нет человека на свете. Ведь верно, отец?

Я а г у п. Откуда мне знать, что ты думала…

А д а м. Правильно думали, дорогая Мээла!

М э э л а. Нет, неправильно. Нельзя так опрометчиво судить о людях.

А д а м. Благодарю вас, Мээла!

М э э л а. Не стоит… Сейчас будет готов кофе.

А д а м. Могу ли я говорить вам «ты», Мээла?

М э э л а. Пожалуйста, если вам это нравится.

А д а м (наливает коньяку). Ну, чуть-чуть… Прошу, Мээла!

Я а г у п. Довольно, дьяволы!

Раздаются два коротких телефонных звонка.

А д а м. Звонит телефон?

М э э л а. Да, но к нам — четыре коротких.

Я а г у п. Мой сын Килль может каждую минуту вернуться домой…

М э э л а. Он знает, что у меня день рождения… Знает, а… не звонит!

Я а г у п. Он же в лесу…

М э э л а. Мог бы сходить в канцелярию лесничества… Что ему стоит прогуляться!

А д а м. Один глоток — за мое пошатнувшееся здоровье!

М э э л а. За маленькое улучшение вашего пошатнувшегося здоровья, Адам! И ты, отец, выпей сегодня за здоровье Адама! Все-таки он лучше, чем можно было предположить.

Яагуп берет рюмку.

(Поднимает рюмку.) Ваше здоровье! (Чокается с Адамом.) Прозит!.. (Чокается с Яагупом.) Аллилуйя!.. (Звонко смеется.)

Я а г у п. Ах ты негодница!

Адам и Яагуп пьют.

М э э л а (ставит полную рюмку на стол). Но как же все-таки… ты, отец, пришел домой, а он не смог?

Я а г у п. Я же объяснил тебе… Он подозревает, что в лесу кто-то есть, словно носом чует!

А д а м. Носом чует!.. Два сапога пара! Как и ты, ходит на четвереньках и лает на честных людей!

Я а г у п. Заткнись! Я же говорил — ему нельзя больше пить…

М э э л а. Да замолчите! (Адаму.) Бессовестный! Что вы себе позволяете?!.

А д а м. Пардон, дорогая Мээла, — ты не дала мне закончить. Этот твой Килль, несомненно, передовой лесник…

М э э л а. Передовой лесничий! И не «этот Килль», а мой муж Килль!

А д а м. Тем лучше… Выпьем за его здоровье! (Наливает.) За здоровье всеми нами любимого товарища Килля. А тебя, Яагуп, здоровье Килля разве не интересует? Да здравствует Килль, ура! Раз, два, три… (Отбивает рукой такт.)

М э э л а, Я а г у п, А д а м. Ура! Ура! Ура!

Пьют. Адам с интересом наблюдает за Яагупом и Мээлой.

А д а м (ухмыляется). Почему ты не пьешь до дна, Мээла?.. (Яагупу.) Ах да, да… Молчу, молчу, молчу… Я все же поражен: как это наш весьма уважаемый Килль не явился на день рождения своей прелестнейшей женушки? Я…

М э э л а. Вы? Вы бы пришли?

А д а м. Будь я твоим мужем? Хоть с края света! Цветы, музыка…

Я а г у п. Болтун!

А д а м. О, какой бы это был день рождения!.. Хочешь, покажу, как бы это выглядело в эскизе?

М э э л а. Покажите!

А д а м. Одну минуту! Будь добра, сядь сюда… (Показывает на модную мебель.) Откуда это? Такая изящная…

М э э л а. Подарила Киллю на его день рождения. Ему и себе. Красиво, да?

А д а м. Красиво… Садись.

М э э л а. Я только принесу кофе. Я сейчас! (Уходит в дверь налево.)

Адам берет пастельные мелки и лист бумаги, торопливо рисует что-то.

Я а г у п. Опять ты валяешь дурака… (Снимает со стены охотничье ружье, осматривает стволы.)

А д а м. Ради такой женщины я готов ходить вверх ногами! (Поет.)

«Тебе подарил бы все розы,

Венок тебе сплел бы из роз…»[12].

Яагуп принимается чистить ружье. Из комнаты слева слышно, как весело напевает Мээла. Адам прислушивается, прерывает свое занятие и встает; смотрит в ту сторону, где Мээла.

Я а г у п (исподлобья наблюдает за Адамом). Держи! (Протягивает ружье стволами к Адаму.) Ну, держи!

А д а м (берется за стволы). С годами ты стал хитрее…

Я а г у п. Держи покрепче… я прочищу ружье. А знаешь ли, два маленьких стаканчика — это вполне… хе-хе-хе! (Поет.)

«Олень в тиши склонился над ручьем

И пьет, не помышляя ни о чем…»[13].

М э э л а (в дверях). Неужели это ты поешь, отец?.. О, мой кофе!.. (Исчезает.)

Я а г у п. Держи, держи!

А д а м. Однако ты надежный страж… на всех постах… А что ты скажешь, если я вдруг ужасно понравлюсь твоей милой невестке? Рассердишься? Это был бы просто рок.

Я а г у п. А что, дорогой Адам, если в этом ружье забыт патрон (оттесняя стволами Адама) и сейчас раздастся оглушительный выстрел? Ты, наверное, не рассердишься?.. Рок, говоришь? (Поет.)

«Быть может, пулей будет он пронзен,

И жизнь уйдет, как мимолетный сон».

(Осматривает стволы, говорит с усмешкой.) Ку-ку!.. Садись.

М э э л а (вносит кофе). Хотите?

А д а м. Благодарю… Пожалуйста, сядь сюда. Ты любишь розы?

М э э л а. Еще бы… (Садится в легкое кресло.) Я жду!

А д а м (разворачивает лист бумаги, на котором вдоль по горизонтали нарисован длинный ряд красных роз; они так близко расположены друг к другу, что, когда лист выгнут, образуют «букет». На другом листе, сложенном наподобие крыши дома, нарисована шкатулка. Адам берет «подарки» и, подойдя к столу, стучит по нему). Ты спишь, дорогая?..

М э э л а. А?.. Конечно, сплю — ведь еще так рано… Что случилось?

А д а м. Твой муж Адам просит разрешения войти!

Я а г у п (раскатисто смеется). Вот ведь как живут люди тонкого воспитания…

М э э л а. Разве у вас с женой отдельные спальни?..

А д а м. Если тебе это не нравится, мы, разумеется, будем спать в одной постели.

М э э л а. Да ну вас… Еще разрешу ли я вам войти!

А д а м. Не разрешай. Сделай как-нибудь поинтереснее!

М э э л а. О, я еще не одета… подожди немного!

А д а м. Но это как раз и интересно. Я иду! О, ты еще под одеялом?

М э э л а. Как видишь, на мне уже платье!

Адам целует Мээлу в плечо.

Что вы себе позволяете?!

А д а м. Я же твой муж… Такое общепринятое, невинное приветствие! Как ты спала, моя дорогая?.. (Протягивает «розы» и «шкатулку».)

М э э л а. Как красиво… А что в шкатулке?

А д а м. Секрет… (Наливает и пьет.) Твое здоровье, моя красавица!

М э э л а. Мне не нравится, что ты с утра пьешь…

А д а м. А мне не нравится, что ты с утра запрещаешь!

Я а г у п. Что за вздор! Взрослые люди, а мелют чепуху… (Ковшом хочет зачерпнуть воды в ведре, но ведро оказывается пустым.) Принесу из колодца холодной воды, а то икается! (Выходит.)

М э э л а. Нет фантазии у человека…

А д а м. А если бы я подарил тебе настоящую шкатулку? Ты была бы довольна? Дорогая Мээла, будь мы действительно женаты, я засыпал бы тебя всем… чего только ни пожелала бы твоя душа… (Встает, подходит к Мээле.) Мээла!

М э э л а. Не переходите границ игры! И вообще — это глупо… Оставьте! Ну, оставьте!

Входит  Я а г у п, останавливается, мрачно смотрит.

Я а г у п (ставит ведро с водой на прежнее место). И куда это Килль запропастился?… Ну, до чего вы доигрались? Кажется, игра пока еще без детей?..

М э э л а. Отец!

А д а м. Детей пока нет. Ты слишком много расхаживаешь здесь взад-вперед. Мешаешь! (Присаживается на ручку ее кресла.)

М э э л а. Адам!

Я а г у п. Ты сделал мне сегодня большой подарок… Не то научил бы тебя вежливости…

А д а м. Какой, к черту, подарок… Ты в самом деле пьян…

М э э л а. Пожалуйста, не качайтесь на ручке кресла, и не пересесть ли вам на другой стул? Просто беда с вами…

Я а г у п. Да, пересядь! Вот что вино делает с человеком…

М э э л а. Если не можете сидеть спокойно, взяли бы краски и рисовали…

А д а м. Вас? Согласен. Да, но пророк не разрешает… Зарычит…

Я а г у п. Ладно уж, малюй… Главное, чтобы не мельтешил перед глазами.

А д а м (уходит влево, возвращается с мольбертом). В этом доме бывало мало женщин, но зато какие… Покажитесь!.. Вырез на платье красив, но мог быть поглубже… Знаете, какое декольте самое глубокое?

М э э л а. Ну, начинайте уж!

А д а м. Самое глубокое декольте — это поясок на бедрах… нет фиговый листок! Когда-то прикрывались фиговыми листками… Говорят, что моды повторяются. Подождем! Оголи плечи… я буду писать тебя, как Марию.

М э э л а. Нет!

А д а м. Только так…

М э э л а. Нет!

А д а м. Ну к чему ты ломаешься?.. Я же знаю, что собой представляет женщина! Всю ее анатомию, физиологию… Ты ничем не удивишь. На всей твоей карте для меня нет ни одного белого пятна. Буду писать тебя только как Марию.

М э э л а. Нет.

Я а г у п. Молодчина, девочка!

А д а м. Глупо… (Наливает коньяк.)

М э э л а. Вы не смеете больше пить!

А д а м. Это приказ или просьба?

М э э л а. Приказ — и просьба.

А д а м. Мне?

М э э л а. Вам.

А д а м. Придется подумать. Сообщу письменно. Мною никто не командует! Я требую, чтобы меня уважали…

Я а г у п. А если ты не заслуживаешь уважения?

А д а м. Сегодня, может быть, и не заслуживаю, а завтра?

Я а г у п. Завтра и станем уважать.

А д а м. Близорукая логика… В художнике надо поддерживать горение! Понимаешь? Ты не представляешь, какое это отвратительное чувство — придешь на открытие какой-нибудь выставки, а с тобой даже заместитель министра не здоровается за руку. Ты же стоишь рядом, с превеликим трудом делаешь понимающее лицо и одобрительно киваешь на какую-нибудь не очень умную реплику, но тебя не замечают…

М э э л а. Может быть, следует кивать чаще и ниже?

А д а м. Думаете? Издеваетесь… Но ведь каждый старается угодить вышестоящему… Почему вы так смотрите на меня? (Подходит к очагу.) Знают ли они, какой я талант?! Пентюхи!!

Я а г у п. Это кто же?

А д а м (выходит из себя). Вся эта публика! Мой самый большой враг! Они, видите ли, пожимают плечами перед моими картинами! Не желают покупать их. Это, видите ли, не настоящее искусство. А имя? Мое имя, которое будет украшать их стены, — за него надо платить!

Я а г у п. Кто же, по-твоему, эта публика?

А д а м. Черт, до чего бестолковым может быть человек! Ну, как я тебе объясню… Ну, народ.

М э э л а. Выходит, народ — ваш враг? И верно, дела у вас плохи…

А д а м. Плохи для того, кто не понимает искусства! Да не атакуйте вы меня своей комсомольской мудростью! И я прошел Великую Отечественную войну, а придется — снова пройду той же дорогой.

Я а г у п. Помахивая кисточкой.

Пауза.

А д а м. Прости, Яагуп, — вернулся с войны невредимым! (Пауза.) Что ж… я хочу разнообразия… Да, хочу разных цветов… Не беда, если иные из них не очень приятно пахнут… Я покажу вам, Мээла, один из цветков «изма»… абстракционистский цветочек… Погодите, сперва я прочитаю вам стихотворение, написанное каким-то эмигрантом. Вполне подходящий гимн и для наших правдоисказителей.

М э э л а. Для кого?

А д а м. Для правдоисказителей. Так называют в насмешку одну компанию, которая иногда собирается в клубе художников за чашкой кофе. Они злейшие противники реализма, и особенно, разумеется, — социалистического реализма.

М э э л а (смеется). Правдоисказители… правдоисказители! Интересно было бы послушать их гимн…

А д а м. Заголовок — «Пятки».

Я а г у п. Как?

А д а м. Пятки! (Показывает на свои ноги.) Вот эти самые обыкновенные пятки… Глубокомысленно, а? Ну, слушайте… Сейчас вас поглотит вязкая трясина этого ультрамодернистского стихотворения. (Декламирует, подчеркивая ритм движениями.)

«Пятки, пятки, пятки,

Кочки, кочки, кочки…

Пятки знакомые, пятки спешащие,

Пятки ползущие, пятки поющие.

Пятки, пятки, пятки,

Кочки, кочки, кочки…».

Ну как, нравится? Бред, не правда ли? Это только первые строки, но и этого достаточно… А теперь я вам покажу нечто сногсшибательное. Весьма распространенный на Западе «изм»… (Вынимает со дна чемодана сплошь покрытый черной краской холст средней величины; от нижнего края холста тянется, извиваясь, белая полоска. Адам наливает себе коньяк, пьет.) Вот, смотрите… Адам сквозь призму абстракционизма. На этом холсте — я и моя личная жизнь. Черное — это все, что меня гнетет, а белая полоска — я и мои надежды. В зависимости от того, растут или уменьшаются мои надежды, я удлиняю или укорачиваю белую полоску. Ясно?

М э э л а. А почему эта полоска извивается?

А д а м. Я ведь тоже живу, извиваясь. Умру — тогда вытянусь и закостенею.

М э э л а. Ну и философия!

Я а г у п. Ты в своем уме или…

А д а м (с ударением). Вероятно, нет!

М э э л а. Почему вы так говорите?

А д а м. Потому что не смог полностью стереть эту белую полоску…

М э э л а. Что это значит?!

А д а м. Ничего особенного. Недавно хотел застрелиться.

Я а г у п. И что же помешало?

А д а м (Мээле). Из этого самого ружья, которое я захватил с собой… В нем один-единственный патрон с волчьим зарядом, и тот дал осечку. Второго не оказалось… (Приносит из другой комнаты ружье, переламывает.) Взгляните сами… Не судьба!

Я а г у п (вынимает патрон, обменивается с Мээлой взглядом, снова вставляет, относит ружье налево, возвращается). Больше осечки не даст. Не так зарядил.

А д а м. Не так?.. Жаль, не знал этого раньше… Вы поняли, Мээла, в чем глубокий смысл этого черного холста?

М э э л а. Вы ведь объяснили… Нелепый, но все же какой-то смысл есть. Но не объяснять же каждому смысл этой бессмыслицы!

А д а м. Мысль о смысле бессмыслицы… На последней выставке я показал портрет одной дамы. Критика даже не заметила… Понимаете — не за-ме-ти-ла! Это страшнее убийства… В кулуарах шептались — пустота! Сине-фиолетовое нечто, а не живой человек. Но, может, я этого и добивался?.. В самом деле, этого я как раз и добивался! Я и хотел показать, что эта женщина пуста… Значит, удача? Однако не замечают…

М э э л а. А почему эта дама пуста?

А д а м. Почему пуста пустая бутылка? Всё!

Пауза.

М э э л а. Возможно, критики просто недолюбливают вас?

А д а м. Не знаю, кто меня любит, кто не любит… Пожалуй, враги любят меня даже больше, чем друзья! Все мое несчастье в том, что я не побывал в Париже… И к чему я только учил французский? Да, в моих жилах течет слишком чистая кровь. Может быть, поэтому мне и не удается создать что-то большое в искусстве.

М э э л а. Известный эстонский поэт Юхан Лийв ездил только по родным местам… А разве портреты, которые вы написали по этим эскизам (показывает), не большое искусство? Да и многие другие ваши картины…

А д а м. Вы когда-нибудь гладили кошку? Видели, как она выгибает спину, хвост трубой? Вот и я сейчас так. Ах, какое блаженство, когда тебя хвалят! Что-то, оказывается, все-таки сделал. И ты поймал своего, пусть маленького, мышонка… А последние годы? Их нет. (Наливает, пьет.) Нет! Мне швырнули в лицо — внутренний эмигрант! Да… Пошли они все к… Мээла, неужели они и про ваш портрет сказали бы — пустота?.. Меня вообще недолюбливают.

М э э л а. Но почему?

А д а м. Потому что я личность. Я никуда не лезу, не приспосабливаюсь. Я — это я!

Я а г у п. Ты всегда был самовлюбленным.

А д а м. Это мое дело. Но в колхозный хлев я не пойду и писать высокоудойных коров не стану!

Я а г у п. Может быть, о высокоудойной корове не скажут — пустота!

А д а м. Меня это не интересует.

М э э л а. Тогда, пожалуй, и семилетка вас мало интересует.

А д а м. «Семилетка», «семилетка»… (Короткая пауза.) Я художник. Я политикой не занимаюсь. Я служу только высокому искусству. (Задумался.) Но послушай, библейский мудрец… Я давно хотел спросить у тебя: как ты во время войны попал в Красную Армию, отмеченную, как говорит твоя Библия, знаком антихриста?

Я а г у п. Потому и попал, что я библейский мудрец. Хотел лицом к лицу встретиться с антихристом, поглядеть на его последнее сражение… Но я не нашел антихриста. Я увидел вокруг себя сильных и смелых людей. В моем сердце поднялось смятение. И я вступил в спор с Библией… да простит мне господь этот грех! Антихриста я нашел на другой стороне…

А д а м. Да ну?

Я а г у п. А знаешь ли ты, каков знак антихриста? Изуродованный крест — вот знак антихриста. Свастика!

А д а м. Свастика?..

Я а г у п. Кто заживо сжег тысячи и тысячи людей?.. Антихрист. Кто вознес арийское племя, а всех остальных сделал его рабами? Так мог поступить только антихрист. Кто хочет испепелить весь мир?.. Тот же антихрист. Не следует глупо толковать Библию. Ее надо уметь читать и если надо, то и поспорить с ней…

А д а м. Выходит, толкование Библии — тоже политика?..

Я а г у п. Выходит, так…

Пауза.

М э э л а. Вот вы говорите, что художник должен заниматься только высоким искусством, а не политикой, — но ведь это тоже политика?

А д а м. Я служу только высокому искусству… Я большой художник… Ах, вообще я слишком много кричу о себе, слишком заношусь, потому что стараюсь заставить и себя и других поверить, будто я уже по ту сторону высокого забора, за которым начинается подлинное искусство. (Шепотом.) В действительности же большинство из нас — по эту, здесь и останутся.

М э э л а. Но, безусловно, не вы?

А д а м. И я. Однажды я, кажется, уже взобрался на этот забор. Но сорвался… Сила тут не поможет. Даже если б я дал увековечить в гигантском камне свою голову гения, до краев наполненную глыбами жалких мыслей, — даже это не помогло бы! Пусть это сделают грядущие поколения — им решать и оценивать. Только барон Мюнхгаузен сам приподнимал себя за уши. А нам не подобает, даже если приподнимать будут другие, — хотя уши, возможно, и выдержали бы…

Раздаются три коротких, один длинный телефонный звонок.

Я а г у п. Странно — Килль не идет и не звонит…

М э э л а. Больше чем странно! (Помолчав.) Значит, не хотите писать мой портрет?

А д а м. Хочу, но так же, как писал Марию, и чтоб не было тут этого идола. Что ты уставился? Что у тебя в жилах — кровь или вода! Мээла, вы не можете запрятать его на несколько часов в какой-нибудь чулан? Вот так же тупо ты глазел, когда мы сидели здесь втроем… с Марией…

Раздаются четыре коротких телефонных звонка.

М э э л а (бежит к телефону, смеется). Колени у меня как ватные… Смешно! (Берет трубку.) Алло?.. Да… Ты, Килль. Скорее домой, дорогой… Почему тебя нет? Мы здесь веселимся… я, кажется, немного пьяна… Мы празднуем мой день рождения… Ты не любишь меня!.. Не верю… Да, конечно, отец дома!.. В лес? Его?.. Глупости! Килль… Художник Адам приехал. Скорее домой! Какие дела?.. Ты что, Килль, хочешь окончательно разозлить меня?! Хорошо. (Передает трубку Яагупу, сама стоит с мрачным видом.)

Я а г у п. Ну, сынок, что скажешь? Поймаешь на месте преступления?.. Сейчас же иду… сейчас… Сделаю, сынок, сделаю. (Кладет трубку на рычаг, задумывается, почесывая голову.)

М э э л а. Ты идешь в лес? И я с тобой… Ура-а!

А д а м. Ура-а! Я тоже… (Поет, импровизируя.)

«Мы с тобой вдвоем во лесок пойдем,

А навстречу нам — охотнички втроем…».

Я а г у п. Не галдите. Никуда вы не пойдете! Неровен час поднимется стрельба. А ты, Адам, навеселе, чересчур навеселе…

А д а м (с издевкой). Но и для того, чтоб остаться дома, я, кажется, тоже чересчур навеселе…

М э э л а. Не уходи, отец… или возьми меня с собой!

А д а м. В темном лесу со свекром страшнее, чем со мной здесь… Дочери святого Лота и с отцом попали впросак… Или отец с дочерьми?

Я а г у п. Хватит! (Осматривается. Задержав на мгновение взгляд на портрете Марии, переводит его на Мээлу.) Останешься дома.

А д а м. Вот это по-мужски! Останется дома развлекать гостя…

Я а г у п. Да, развлекать гостя и ждать своего мужа. Мээла, принеси-ка, пожалуйста, мою куртку…

М э э л а  уходит в комнату налево.

А д а м. Ты, наверно, долго пробудешь в лесу?

Я а г у п. Берегись, Адам. Вижу, какие у тебя мысли… Поведешь себя так… (Хватает со стены рогатину.) Вернусь — и тебя этим самым! (Ставит рогатину к стене.)

А д а м. Спасибо тебе, неандерталец, за то, что днем с огнем меня ведешь. Черт, неужели ты, пещерный житель, считаешь меня подлецом?.. Не беспокойся, Яагуп, родной отец не убережет ее лучше. Честное слово! Я прочту ей лекцию из цикла о моральном воспитании молодых замужних женщин… как в университете культуры. (Смеется так, что закашливается.) Бог мой, как же я проживу здесь всю зиму, если ты мне ни капельки не доверяешь?..

Входит  М э э л а  с курткой в руках.

М э э л а. Скажи Киллю — это ему так просто не сойдет! Да… и будьте осторожны…

А д а м. Вероятно, бедных браконьеров напутствовали дома такими же словами!

Я а г у п (натягивает куртку). Пробный камень… Иной раз в лесу не так сложно, как в жизни! (Берет со стены ружье, вкладывает в стволы патроны.)

А д а м. Слушайте, Мээла, внимательно, какие загадки загадывает ваш дорогой свекор… (Наливает рюмки.) А ну-ка, на дорогу посошок! С ним тебе, Яагуп, повеселее будет, да и не беда, если впотьмах наткнешься на дерево… Все помягче покажется…

Я а г у п (надевает фуражку, вскидывает ружье на плечо, незаметно для других снимает с козьего рога шапку и, направляясь к двери, делает вид, будто нашел эту шапку на полу). Мээла, будь добра, повесь шапку на место…

Мээла приближается к нему.

Ты боишься Адама?

М э э л а. Нет.

Я а г у п. А пить больше не будешь?

М э э л а. Конечно же, нет, отец.

Я а г у п. Ну, тогда все в порядке… (Выходит.)

Мээла, беззаботно смеясь, идет к рогу и вешает на него шапку. Отходя, останавливается, смотрит назад. Снова возвращается, снимает шапку, разглядывает рог. Выражение ее лица меняется, она только сейчас понимает, почему Яагуп не сам повесил шапку. В раздумье смотрит на Адама.

А д а м. Выпьем, Мээла, по рюмочке и не будем горевать. Выпьем за то, чтобы им посчастливилось схватить браконьеров… Ну, Мээла? Или ты боишься меня?..

М э э л а. Нет.

А д а м. Великолепно. Чего ради Адаму тащиться с ружьем в лес? Мээла, я… (Проходя мимо дверей, запирает на ключ.)

М э э л а. Что вы делаете?.. Вы, кажется, действительно пьяны… (Обходит вокруг стол, отпирает дверь.)

А д а м. Да, пьян… от любви! Но у меня нет дурных мыслей… Мээла, я тоже браконьер в своем роде — веселый браконьер на таинственных дорогах культивированного парка любви. Возьмем эти рюмочки… Мээла, как ты красива, чиста и… Мээла, не беги от меня! Сядем, я только поглажу твою руку… Иди!

М э э л а. Не пойду!

А д а м. Зачем же ты осталась, если мне приходится тратить силы на беготню вокруг стола?!.

М э э л а. Неужели вы думаете?.. Как вы отвратительны… Я хотела говорить с вами, образованным, интересным человеком… Не подходите! От кого я бегу? Вы же художник, Адам, вы человек, а не животное!

А д а м. Ошибаетесь. В пьяном Адаме нет человека…

М э э л а. Я верю, что и пьяный Адам может быть человеком!

А д а м (останавливается). Веришь? Это правда? И все-таки бежишь от меня…

М э э л а. Не верила бы — не осталась.

А д а м. В меня больше никто не верит… Я сам в себя не верю…

М э э л а. А я верю!

А д а м. Твердо?

М э э л а. Твердо.

А д а м. Как… в бога?

М э э л а. Нет. Я верю только в человека.

А д а м. Да, конечно, это же ваш сугубо материалистический символ веры… Мээла, дорогая, сядьте сюда… Я только поглажу… Честное слово!

М э э л а. Прошу без нежностей! (Пауза.) Что же делать с вами?

А д а м. То есть как спасти себя от лап зверя? Так? Я правильно понял?

М э э л а. Пожалуй…

Адам идет к столу, садится, берет бутылку.

Рисовали бы что-нибудь!

А д а м. Тебя! Но только как Марию…

М э э л а. Нет. Рисуйте меня так.

А д а м (откупоривает бутылку, придвигает рюмку). Только как Марию… (Наклоняет бутылку, чтобы налить коньяку.)

М э э л а. Если ни рюмки не выпьете и поклянетесь вести себя прилично. Даете слово?

Долгая пауза.

А д а м. Даю.

М э э л а. Ну хорошо…

А д а м (садится на скамью, снимает пиджак, затем галстук, рубашку). Иди!

М э э л а. Никуда я не пойду!

А д а м. Пойдем, накачаешь из колодца холодной воды, выльешь зверю на голову… (Выходит во двор.)

М э э л а  немного колеблется, затем берет полотенце и следует за  А д а м о м. Слышен скрип колодезного насоса, плеск воды, фырканье. Затем появляется  М э э л а  и прячет полную бутылку коньяка под стол. Вытираясь, входит  А д а м. Мээла потихоньку вынимает ключ из двери и вешает его на гвоздь в стене, прикрывает шалью. Адам замечает это, но не подает виду.

А д а м (вытираясь). У-у-ффф! Так… Пойдите наденьте халат. До половины обнажите грудь. Ясно? Лямки спустите с плеч…

М э э л а. Это — нужно?

А д а м. Разумеется!

М э э л а  уходит в комнату направо. Адам, накинув полотенце на шею, смотрит вслед Мээле, затем переводит взгляд на шаль, прикрывающую ключ на стене, что-то взвешивает. Усмехнувшись, достает ключ, запирает дверь и задвигает засов; прислушивается — и едва успевает отойти в сторону, так как  М э э л а, в халате, появляется в дверях справа. Адам прячет ключ в карман и подходит к ней. Мээла вопросительно смотрит на него.

А д а м (после паузы). Мээла, вы всем так доверяете?!

М э э л а. Вы же поклялись. (Замечает, что дверь на засове.) Опять вы закрыли дверь! (Идет к двери, отодвигает засов.) Куда мне сесть?

А д а м (подводит ее к одной из табуреток). Вот сюда.

Мээла садится. Адам, захватив рубашку, уходит налево; возвращается одетый, с собой у него ящик с красками.

Повернитесь! Еще… (Отходит дальше.) Еще… Приподнимите голову, смотрите сюда… нет, сюда! (Берет палитру и тубы, выдавливает краски на палитру.) Здесь достаточно тепло, обнажите плечи. Вы слышите?

М э э л а. Я… нет… Я не могу…

А д а м. Не поворачивайте головы. Чего вы кривляетесь? Спустите халат с плеч.

М э э л а. Я не могу… ну просто не могу!

А д а м. Черт, поймите же наконец — это искусство, а не порнография. Это не мужчина рассматривает молодую женщину, а художник — модель!

Мээла спускает халат с плеч.

Так… А теперь в течение нескольких часов я буду повышать ваш общеобразовательный уровень. Это моя манера. Я — живая энциклопедия во всем, что касается сферы любви… (Ставит мольберт так, чтобы на него падал свет; смотрит на Мээлу.) Пониже… Еще! Я сказал — еще!

М э э л а (спускает халат еще ниже). Ниже я не опущу.

З а н а в е с.

Действие третье

М э э л а  сидит в прежнем положении; видно, что она устала и недовольна. Она словно одеревенела, в ее позе ощущается что-то судорожно-напряженное. А д а м  держится с наигранной самоуверенностью, однако сквозь эту самоуверенность проскальзывает сильное беспокойство, которое он пытается спрятать под многословием.

А д а м. У женщин создалось ложное мнение, будто их приносят в жертву богу любви! Чепуха! Женщина — сама бог любви. Мужчины — ее жертвы. Мужчины — жертвенные животные… Звучит неплохо! В Ветхом завете, кажется, так сказано: «…и тогда взял он в руци жирного тельца и возложил его на алтарь…» Или старого барана? Не помню, да это и не важно. Главное, что уже в те времена жертва была мужского рода!

Мээла зевает.

Не будьте чурбаном! Говорите, спорьте, спрашивайте, хотя бы для того, чтобы позлить меня.

М э э л а. У меня гудит в ушах, и я устала.

А д а м. Устала? Ну конечно, слабая женщина… Слабая женщина… Это выражение всегда смешит меня. Сильная женщина… Ибо настоящая женщина, пусть даже ничем не примечательная, в пору своего расцвета с легкостью поставит на колени сильного мужчину. Я прав?

Мээла пожимает плечами.

В душе каждой женщины спрятан музыкальный инструмент, и завоевывает женщину тот мужчина, который сумеет отгадать, что это за инструмент, и сумеет сыграть на нем… Я знаю женщин, в душе которых — симфонический оркестр. Каждый мужчина найдет в нем инструмент для себя… Однажды я встретил женщину — по внешнему виду дама. Я ожидал, что в душе ее — арфа, а оказалось — шарманка!

М э э л а. Значит, вы и шарманку крутили…

А д а м. Нет, не стал. Я еще когда-нибудь вернусь к этой общечеловеческой теме — к любви. Любовь… Собственно, что такое любовь? Это жертва. Повторяющаяся и бесконечная жертва… Верно, Мээла?

М э э л а. Да, в какой-то степени…

А д а м. Итак, я могу торжественно провозгласить: я — любовь, ибо всю жизнь я сжигаю себя на алтаре собственных чувств. Верно, Мээла?

М э э л а. Глупости. Скажите, когда вы рисовали этих дам, вы им тоже болтали примерно такую же чушь? Признайтесь!

А д а м. Да, примерно… (Швыряет кисточку в угол.) Ничто другое их не интересовало. А вам, видать, подавай перец покрепче, чтоб хоть искра жизни зажглась в ваших глазах. Для чего я начал писать вас?.. Из какого вы материала? Камень? Глина? Гипс?.. Дерево? Вы не знаете?.. А я знаю. Асбест! Женщина из асбеста… Вот именно. Ибо ничто не в состоянии зажечь вас.

М э э л а. Смотря чем зажигать… Килль не считает, что я из асбеста.

А д а м (поднимает кисточку, вытирает ее). Как наивно и честно ваше лицо, и сколько коварства в вашей душе!..

М э э л а. Какой же музыкальный инструмент таится в этой коварной душе?

А д а м. Сирена пожарной машины. Стоит лишь заговорить о любовном пожаре, как сразу же раздаются гудки. Тревога! Бог мой, как может быть обманчив внешний вид женщины! Килль не жалуется… Надеюсь, у вас любовь не сугубо платоническая?

М э э л а. Мне смешно это слышать: брак — и платоническая любовь! Любовь — это огромное, сильное пламя…

А д а м. В котором асбест…

М э э л а. Да, да, да! В котором как раз асбест может гореть бесконечно.

А д а м (пристально смотрит на Мээлу). Попытайтесь сохранить это выражение… Не получается. Вы смеетесь, а я хочу видеть в ваших глазах огонь, жар, страсть.

М э э л а. И для этого вы несколько часов подряд изощрялись передо мной в пошлости?

А д а м. Не знаю, что с вами делать!

М э э л а. Это видно…

А д а м. Мне вообще не везет… Приехал сюда, чтобы спрятаться от врагов, а должен…

М э э л а (прерывает). Лжете! Вы прячетесь не от врагов, а от друзей, от завтрашнего собрания, от критики, которая хочет помочь вам. К сожалению, вы… ну… не умны, не смелы и не сильны.

А д а м. Значит, я глуп, труслив и слаб… Благодарю за потрясающую откровенность.

М э э л а. Не за что. (Пауза.) Вам ведь знакома легенда об античном герое, который во время поединка забыл коснуться пяткой земли — и сила его исчезла. (Пауза.) А разве не то же самое и сейчас: если почему-либо оторвешься от земли, то есть от народа, то потеряешь силу? И разве не в этом и ваша беда?..

Адам, сердито слушавший Мээлу, начинает быстро рисовать.

Сами же говорили, что ни на фабрики, ни в колхозы искать тему ни за что не пойдете?

А д а м. И не пойду.

М э э л а. Хотя там темы сами на холст просятся… Впрочем, ведь вас наша семилетка не интересует…

А д а м. Вы не имеете права так говорить! Художники… Да ладно! Вы, конечно, согласны со всем, что предлагает партия?

М э э л а. Да. Полностью! Всем сердцем!

А д а м (приглушенно кричит). Стойте! Так… тот же задор, та же гордость! Стойте!

М э э л а (тихо). Скажите, Советская власть сделала вам очень много плохого?

А д а м. Спросите — много ли она мне сделала хорошего!

М э э л а. Неужели не сделала? А что хорошего сделали для Советской власти вы? Прошу вас, ответьте честно.

Адам молчит.

Почему вы…

А д а м (с любезной улыбкой). Девчонка! И пожалуйста, не мотайте головой.

М э э л а. Благодарю — и извините! (Принимает прежнее положение, говорит сердито.) Ответьте же, это очень интересно!

А д а м. Попытайтесь сидеть тихо и не болтать.

М э э л а. Вам ведь, наверное, нетрудно доказать, как несправедлива Советская власть к вам, к таким, как вы… От вас она получила весьма ценные произведения искусства, а взамен не дала ничего!

Пауза.

Почему вы не отвечаете? Вы же только что так хотели спорить…

А д а м. Вы… вы никак не можете помолчать?!

М э э л а. Я читала одну рецензию, в ней разбирались и ваши работы. Мне не помнится, чтоб вас очень хвалили. А во многих других рецензиях о вас и не упоминали. Почему?

А д а м. Знают, что я не безвольный приспособленец. Я не плетусь в одном стаде со всеми. Я человек, взгляд которого обращен внутрь, в себя. Вам, конечно, не понять.

М э э л а. Понимаю. В вашей манере держаться действительно есть что-то от внутреннего эмигранта… что-то жалкое… И чему только молодые художники научатся у вас?..

Эти слова больно задевают Адама.

Это ведь ваш девиз — искусство ради искусства?

А д а м. Искусство нельзя заставить тащить воз семилетки.

М э э л а. Значит, дохленькое ваше искусство, принц! А получать вы мастер? Очевидно, об этом и будут говорить на завтрашнем собрании? Не «безвольный приспособленец»… По-вашему, идти в ногу со всеми, с жизнью — это плестись, приспосабливаться?.. Как же вы живете?

А д а м (едва сдерживаясь). Денег у меня хватает, дорогая…

М э э л а. Я говорю не о деньгах.

Пауза. Адам понимает, что опять допустил оплошность.

Однако интересно, за что вы получаете деньги?

А д а м (в бешенстве). В последний раз говорю — тихо! Молчите!

М э э л а. Я прошу, ответьте мне прежде…

Адам подходит к радиоле, включает ее на полную мощность; продолжает работать; явно рассержен, однако постепенно все более сосредоточивается.

М э э л а. Вам нельзя говорить правду…

А д а м (взволнованно разглядывает свою работу). Дорогая… Сохраните это выражение… (Сосредоточенно работает.)

М э э л а. Я устала, и мне холодно… Подбросьте хоть дров в очаг!

А д а м. Ах, черт, черт, как дрожат руки! (Садится.) Хоть бы глоток коньяку… Куда вы запрятали бутылку?

М э э л а. Вы кончили?

А д а м (пристально смотрит на холст). Вероятно, я и не кончу… Отдохнем. (Подбрасывает в очаг дров, те с треском загораются.)

Мээла натягивает халат на плечи, встает, разглядывает портрет.

(Стоя в стороне, произносит боязливо.) Ну как? Длинная пауза.

М э э л а. Немного… слишком красиво… А впрочем, уже гораздо лучше. Я и впрямь кажусь вам такой задорной? Вот только глаза… вероятно, вы еще не закончили?

А д а м (подходит, останавливается перед портретом Марии, долго рассматривает его, медленно говорит). Но как же я смог тогда… Кажется, так просто…

М э э л а. Просто, а все же…

А д а м. Да, Мээла… Настоящее искусство в сути своей просто, но почему мне так трудно добиться этой простоты?

М э э л а. Не из-за ваших ли туманных мировоззрений?..

А д а м. Но почему я смог сегодня?.. Я ведь тот же, что и вчера! Мне много лет не удавались портреты… Они у меня получались какие-то тусклые, плоские и мрачные. А этот? Такого мазка у меня не было давно… давно… давно… И я чувствую в себе какой-то прилив сил, вдохновение! Я хочу работать!..

М э э л а. Тогда, может быть, продолжим? (Садится на место.)

А д а м. Постарайтесь опять найти это задорное выражение!

М э э л а. Моя злость уже исчезла…

А д а м. И вместе с ней исчезла ваша вера в завтра?

М э э л а. Мало побить вас! «Завтра», «завтра», «завтра»… Попробуйте увидеть сегодняшний день! Да, именно сегодняшний день — увидеть и верно показать…

А д а м. Сидите так… так… (Продолжает сосредоточенно работать. Длинная пауза. Несколько раз отходит от холста и с внутренним горением рассматривает свою работу, осторожно и тщательно что-то уточняет. Смотрит на Мээлу.) Если бы вы не были замужем за Киллем, то…

М э э л а. То что?

А д а м. Я принес бы в жертву все, лишь бы завоевать вашу любовь, Мээла!

М э э л а. Вы опять за свое? Вы ведь уже трезвый. Постыдились бы!

А д а м. Это настоящее чувство… Я готов сделать все что угодно, лишь бы вы мне поверили!

М э э л а. Хорошо. Хотите доставить мне большую радость?

А д а м. Да.

М э э л а. Поезжайте на завтрашнее собрание. Видите крайний квадрат в окне — из красного стекла. Когда кто-нибудь из нас собирается на станцию, мы открываем ставню: попутная машина останавливается и сигналит. Неплохо придумано, правда?..

А д а м. Нет. Не решусь…

Пауза.

М э э л а. Настоящее чувство?.. Много ли этих настоящих чувств у вас было раньше?

А д а м. Одно-единственное.

М э э л а. Мария?

А д а м. Да…

М э э л а. Почему же вы бежали от нее, раз так любили?

А д а м. Потому и бежал.

М э э л а. Из-за любви?

А д а м. Да… Глупый, я не решился тогда крепко схватить жизнь за шиворот. Я должен был забрать Марию и уйти! Жить, пусть впроголодь, но жить с ней, с ней… А я не решился. Думал, встану на ноги и вернусь. Я так и сказал Марии, когда писал ее портрет, но она только посмотрела на меня ужасно печальными глазами и ничего не ответила.

М э э л а. Ничего не ответила…

А д а м. Она была моей первой любовью… Большой и чистой. И года не прошло, как я услышал, что она родила. Это так ошеломило меня, что я уже не верил ни одной женщине, я в каждой видел врага и всем им мстил за нанесенное мне оскорбление… Кому дано понять душу женщины?.. (Подходит к портрету Марии.) Почему она не ждала меня? Почему не вышла замуж за отца ребенка?.. Почему назвала сына Киллем?.. Никто не в состоянии ответить на эти вопросы…

М э э л а. Да, никто…

А д а м (продолжает работать). Хотите — смейтесь надо мной, Мээла, но, когда моя рука дрожит, как сейчас, я всегда думаю, что она растет не от плеча, а из сердца… Ведь плечо не дрожит! Знаете, о чем я думал?.. Откуда у Килля талант поэта?.. От кого?.. Неужели Мария действительно так любила меня и мое искусство, что это сказалось на Килле?

М э э л а. Не думаю. Просто Килль очень любит лес, природу, и эта любовь выливается у него в песнях.

А д а м. О вас он не складывает песен?

М э э л а. Нет.

А д а м. А я писал бы вас… всегда, всюду…

М э э л а. Не говорите так… Я не хочу…

А д а м. Больше не буду… (Прерывает работу, отходит от холста.) Взгляните… Что вы скажете теперь?

Мээла молча подходит, смотрит. В ее глазах восхищение.

(Тихо.) Ощущается что-нибудь?

М э э л а (тихо). Да… (Смотрит на портрет Марии.) Это я… И не совсем я…

А д а м. Может быть… Чувствуется ли, что эта девушка очень верит в человека?

М э э л а. Да! Действительно да… Значит, нашли?

А д а м. Кажется, нашел…

М э э л а (шепотом). Это должно придать вам силы завтра…

А д а м. Вы думаете? Не знаю… Нет, верно… Что, если показать завтра эту работу?.. Поверят ли они, что я снова на что-то способен?! Но как я возьму его? Надо сделать какой-то чехол… Кусочек фанеры найдется?

М э э л а. Найдем! Как следует запакуем.

А д а м. Да, этому они поверят… поверят больше, чем любым словам, клятвам и обещаниям…

М э э л а. Для вас все-таки очень важно, что о вас думают?

А д а м. Разумеется, Мээла. Вы себе не представляете, как отвратительно быть художником, о котором критики молчат. Или вертят хвостом, чтобы «не обидеть товарища»! Мээла, не сможете ли вы посидеть еще четверть часа? Я…

М э э л а. Охотно… (Садится на прежнее место.)

А д а м. Так… Попробуйте вернуть себе прежнее настроение. Сможете?

М э э л а. Я попытаюсь… Ну как, получается?

А д а м. Да!.. Я готов взреветь от радости! В самом деле — удача… (Подходит к окну, резким движением отодвигает занавеску.)

М э э л а. Я очень рада!

А д а м. Теперь, пожалуйста, не двигайтесь… (Начинает работать.)

Слышно, как кто-то, тяжело ступая, поднимается на крыльцо, шаркает ногами.

М э э л а. Килль!..

А д а м. Одну минуту…

Кто-то трогает за ручку запертой двери.

М э э л а (шепотом). Нет, это Яагуп… (Бежит к двери, тщетно пытается открыть дверь. Подбегает к стене, срывает шаль с гвоздя, на который до того повесила ключ; испуганно.) Где ключ? Ключ?!.

Я а г у п (дергает дверную ручку). Открой дверь, Мээла.

М э э л а (подошла к Адаму). Где ключ?! Ключ!

А д а м. Какой ключ?

Я а г у п (стучит кулаком в дверь). Откройте дверь, черт возьми! Мээла! Адам!.. (Колотит ногами в дверь.) Я выломаю к черту дверь! Мээла!!!

А д а м. Что ты надрываешься там, пророк?.. Какой ключ? Ох ты дьявол… (Вытаскивает из кармана ключ, подает Мээле.)

Я а г у п (рычит). Убью!

Мээла бежит к двери, открывает.

(Входит, отталкивает Мээлу.) Почему дверь на запоре? А?

А д а м (стоя перед мольбертом, через плечо). Спокойнее, спокойнее… Человек должен в любой ситуации оставаться хозяином над собой — только тогда он человек!

Я а г у п (распахивает халат Мээлы). Ты как одета?! (Несколько раз ударяет ее по лицу и по протянутой для защиты руке.) И ты, стерва, осмелишься смотреть в лицо моему сыну?!

Пауза.

А д а м (быстро оборачивается). Что ты сделал?!. Мээла, он ударил тебя?! (Подходит к Мээле, которая стоит в оцепенении.)

М э э л а. Всюду ты видишь только плохое, — даже там, где его нет!

А д а м. Как он посмел, пещерный житель?!

Я а г у п (заметив холст, ставит ружье к стене, подходит к портрету). Ого?! Кто позволил? Черт, я спрашиваю, кто позволил… голой — перед ним?! (Ладонью размазывает краски на холсте.) Хватит позора!

А д а м. Стой!!! (Шепотом.) Что ты наделал?.. (Подбегает к холсту, кусает кулаки, кричит.) Что ты наделал?!.

Длинная пауза; Адам, как помешанный, осторожно, растопырив пальцы, касается поверхности холста, всхлипывает.

М э э л а. Как ты посмел, Яагуп…

Адам приподнимает подрамник и медленно поворачивается на месте, держа перед собой портрет на вытянутых руках; ставит его на мольберт, озирается, словно не понимая, что произошло. Его взгляд останавливается на прислоненной к стене рогатине, затем он переводит глаза на Яагупа, смотрит, хватает рогатину, поднимает ее и изо всей силы замахивается на Яагупа. Мээла подбегает и в последний момент отводит рогатину; она вонзается в бревенчатую стену рядом с плечом неподвижно стоящего Яагупа. Пауза.

Я а г у п. Глупое дитя, ты спасла его сейчас от тюрьмы. Зачем?..

Адам пристально смотрит на Яагупа, отпускает рогатину, отворачивается, отходит направо, где находится модная мебель, останавливается у черного холста. Его руки трясутся так, что он не может зажечь сигарету. Яагуп садится на скамью, не поднимая глаз.

Мээла следит взглядом за Адамом, подходит к нему, вынимает из коробки спичку и зажигает сигарету.

А д а м. Благодарю… Как все глупо получилось! Жаль…

М э э л а. Да, жаль. Но главное — он вам все-таки удался.

А д а м. Я… не верю…

М э э л а. Но мы же оба видели! Это была большая удача… (Пауза.) Но все-таки почему вы закрыли дверь?..

А д а м (разводит руками). У меня к вам… большая просьба, Мээла.

М э э л а. Да?

А д а м. Видите, как дрожат мои руки… Куда вы запрятали бутылку с коньяком?..

М э э л а. Нет. (Идет к Яагупу, тяжело вздыхая.) Что ты, Яагуп, наделал?.. (Пауза.) Ах, теперь уже ничто не поможет… (Пытается разрядить обстановку; тихо и быстро двигаясь, она ставит на место опрокинутые табуретки, вещи — и гнетущее напряжение постепенно проходит.) Угадайте, мужчины, что я сейчас чувствую?.. Голод… Да, я проголодалась. Вы, вероятно, тоже! Запомните — сегодня мой день рождения, и со мной не мешало бы считаться…

Яагуп беспокойно ерзает.

(С тяжелым вздохом.) Я не буду накрывать стол по-праздничному. Но что я могу предложить? Холодную свинину? Винегрет? Угря? Превосходный копченый угорь…

Пауза.

Я принимаю молчание за знак согласия. (Подает еду на стол.) Прошу! В этом доме два раза не приглашают. (Садится в середине стола.) Адам! Яагуп! Идите.

Яагуп и Адам медленно и неохотно подходят и садятся в разных концах стола. Мээла накладывает еду на тарелки, все принимаются есть.

Повторяю, дорогие друзья, — сегодня мой день рождения. И все должно радовать меня. Водки я не предлагаю, мы и без нее веселы, внимательны друг к другу, добры и… справедливы…

А д а м. Простите меня, Мээла, но у вас на щеке кровь.

Яагуп роняет на пол вилку, наклоняется, ищет ее.

М э э л а. Не может быть… вероятно, испачкала! (Уходит в комнату направо, вскоре возвращается, садится к столу.) Просто… капля краски… Знаете что, мужчины? Я вас обоих кое о чем попрошу… Я надеюсь, что сегодня вы не откажете мне. Имею я право?

А д а м. Конечно.

Яагуп мрачно кивает.

М э э л а. Я прошу, возьмите себя в руки и заключите хотя бы перемирие. Вы, Адам, согласны? Хотя сегодня вы наименее виноватый и наиболее пострадавший…

А д а м. Согласен.

М э э л а. Ты, Яагуп, должен согласиться и быть благодарен Адаму.

А д а м. Да что там… Мы, художники, пожалуй, привыкли к такому обращению. Ты, Яагуп, просто-напросто очередной критикан-самоучка. Только на этот раз бородатый… Ты и тебе подобные — вы всегда правы! Мээла, еще раз прошу прощения, но на вашей щеке снова появилась краска…

Мээла вытирает платком щеку.

Я а г у п (смотрит в свою тарелку). Я понимаю, как глупо вел себя…

А д а м. Браво! Прогресс… Неандерталец начинает понимать свои поступки, начинает превращаться в настоящего человека!

Я а г у п. Прости меня, Мээла… Я нехорошо сказал тебе…

А д а м. А за то, что ударил, прощения не просишь?

Яагуп молчит.

М э э л а. Меня ведь ударил слепой человек… Такому надо прощать! Ничего, Яагуп, я и не думала сердиться… С чего ты взял?

Я а г у п. Ты же все время говоришь мне — Яагуп…

М э э л а. Наверное, нечаянно. Ну, как было в лесу? Браконьеров встретили?

Я а г у п. Они и лось — у нас в руках!

М э э л а. Снова лось… А Килль так и не пришел!

Я а г у п. С минуты на минуту жду. Я поторопился. Сердце щемило.

М э э л а. Зря щемило!

Я а г у п. Разве я знал… Потом увидел — дверь заперта и…

А д а м. А не смахиваешь ли ты сам, непогрешимый слуга божий, на оборотня нового сорта? Больше чем кто-либо другой? Ты же наказываешь людей ни в чем не повинных…

Мээла берет со стола нож Яагупа, играет им. Вот она насаживает на острие ножа кусочек хлеба. Мужчины с напряженным и тревожным вниманием ждут, что последует дальше. Мээла держит нож перед собой и с легкой усмешкой смотрит то на кусочек хлеба, то на Яагупа. Можно предположить, что Мээла подаст этот кусочек Яагупу, однако она протягивает его Адаму. Адама это сильно задевает, он встает, опирается руками о стол… глаза его прикованы к кусочку хлеба.

(Взглянув на Мээлу, зубами берет хлеб с острия ножа и съедает его.) Проверяли — не оборотится ли человек в волка?

Я а г у п. Пустое суеверие!

М э э л а (смеется). Ты что, решил — мы всерьез?

А д а м (со скрытой издевкой). Конечно, всерьез! (Яагупу.) Хочешь и ты попробовать?

Я а г у п. Я попытаюсь и без этого стать человеком…

С улицы доносятся гудки машины. Все прислушиваются. Пауза.

Занавеска случайно отошла или кто-нибудь собирается ехать?

М э э л а. Адам.

Я а г у п. Может, и не к чему ему уезжать… Сердце отойдет, тогда снова намалюет картину!

М э э л а. Вы не поспеете к сроку в город…

А д а м (тяжело вздыхая, встает). Да, видно, ничего другого не остается… Хорошо, что вещи мои еще не распакованы — взять и идти! Только взять и идти… (Кидает тубы с красками в ящик.)

М э э л а (встает, как бы случайно идет направо и незаметно для остальных сбрасывает черный холст на пол и запихивает его под стул. С улицы слышны гудки). Надо поторопиться, не то…

А д а м. На улице темно…

Я а г у п. Шел я через болото и думал: с браконьерами у нас тут просто: за шиворот — и штраф! Не то что в лесу вашего искусства. Там зарастет какой-нибудь уголок — так ведь даже оздоровительной вырубки не сделаешь. А уж о том, чтобы очистить эти заросли от браконьеров, и говорить не приходится.

А д а м. Если только кто-либо сам не вздумает прийти с повинной.

Я а г у п. Жди, как же! Все пожитки собрал? Если ты действительно решил ехать…

А д а м. Еду…

Я а г у п. Тогда я отнесу эти чемоданы и мешки в машину… (Приносит из комнаты слева чемоданы и рюкзак.)

А д а м. Бери и этот мольберт… ну, козлы.

Яагуп идет к мольберту, останавливается на полдороге. Адам подходит к мольберту, снимает холст, засовывает его в угол у очага. Яагуп берет под мышку мольберт и выходит.

(Натягивает пальто.) На улице темно…

М э э л а. Скоро утро!

А д а м. Сегодня, когда я приехал, — подумайте, только сегодня! — я долго смотрел на этот старый лесной домик под большими деревьями, тускло освещенный луной…

М э э л а. Как романтично это звучит!

А д а м. Не смейтесь. Из всех «измов» романтизм наиболее близок мне… Знаете, что было потом? Я вдруг увидел, как искрится снег… увидел, что дверь дома распахнута, так как в доме очень тепло. Подумал: из печи только что вынули хлеб…

М э э л а. У нас тогда действительно бывает очень тепло…

А д а м (улыбается). Я стоял, с ветвей стекали капли дождя. А мне казалось, что этот старый бревенчатый дом стоит в больших сугробах… И верите ли, я чувствовал запах хлеба… свежего, только что вынутого из печи хлеба! На меня повеяло чем-то еще очень близким… Тогда я не понял, что это такое, — я не знал, что вы живете здесь… Это было красиво — и безнадежно неповторимо!

М э э л а. Да, зимой здесь удивительно красиво…

А д а м. Вы стоите, освещенная светом пылающего очага, словно живая заря… Затем идете, останавливаетесь в дверях, красивая и стройная, как сама молодость, и, быть может, смотрите, как меж деревьев промелькнет лось…

М э э л а. И это бывает…

Входит  Я а г у п.

Я а г у п. Ну вот, вещи в машине. Теперь, кажется, все? (Расхаживает по комнате, ищет что-то; замечает под столом бутылку, опускается на четвереньки, рассматривает; о чем-то думает, но не говорит ни слова. Обнаруживает на полу, под креслом, черный холст, отодвигает стул.) Гляди, я чувствовал — что-нибудь забудешь… (Поднимает холст.) Кто это запихнул его сюда?

А д а м (берет холст). Вероятно, добрый человек… Я бы действительно забыл… Какая-то сила тащит меня назад. Ах, как бы я хотел остаться здесь…

Я а г у п. Сделай одолжение, места хватит! Принести вещи обратно?

Адам молчит.

М э э л а. Прощайте, Адам…

А д а м. До свидания, Мээла!

М э э л а. До свидания! Будьте самим собой!

А д а м. Постараюсь… Ну, ветхозаветный пророк, мы, очевидно, обойдемся без рукопожатия… Будь здоров! (Сует под мышку черный холст, открывает дверь, останавливается на пороге.) Какая отвратительная темень… А мое ружье? Моя огнестрельная дубинка с непослушным патроном?.. (Идет в комнату налево, закрывает за собой дверь. Пауза. Слышен выстрел.)

М э э л а. Ой!!

Я а г у п. Чего это он, сумасшедший?.. (Идет к двери.)

Мээла стоит в испуге.

(Собирается с духом и открывает дверь.) Боюсь, дочка, что Иегова призвал Адама к себе…

В ту же минуту через порог переступает  А д а м, в руке у него дымящееся ружье и клочья черного холста.

А д а м. Иегова звал, да я не пошел! Видите, Мээла, один миг — и все! (Только теперь он понимает состояние Мээлы и Яагупа.) Ох, я не подумал… Простите, я так глупо напугал вас!

С улицы слышны нетерпеливые гудки машины.

М э э л а (приходя в себя от испуга). Ну, знаете!.. Нет, в самом деле! (Смеясь.) Один миг!

А д а м. Да. Вот видите, я уже сделал попытку стать самим собой. До свидания… (В дверях.) Поразмысли, Яагуп, над тем, кто стрелял — браконьер или лесник?.. (Смотрит на портрет Марии.) До свидания, Мария… Ветхозаветный пророк один непогрешим… Знаешь, христианин, почему я тебе… (подходит к Яагупу) все прощаю сегодня? Помнишь, много лет назад… я тогда только и делал, что пил, и никто мне уже не давал в долг… только ты пихал мне все время деньги… Ты даже не представляешь — твоя просто сумасшедшая вера в меня давала мне силы жить и работать… И за это тебе большое спасибо! И все же ты дьявольски глуп. Так глуп, что мне даже жаль тебя… Половина твоей жизни пошла к чертям, потому что вместо сердца у тебя эта маленькая черная книжка… Ну, до свидания! Мээла, приезжайте проведать меня в моем ателье.

М э э л а (ударяет кулаком по столу). Опять за старое?

А д а м. Вы же не даете мне кончить! Я сказал — приезжайте. Это значит — вместе с Киллем. Приедете?

М э э л а. Приедем!

А д а м. До свидания… (Уходя, еще раз останавливается в дверях.) Как вы думаете, Мээла, что, если бы кассир в день зарплаты протянул кому-нибудь из нас гонорар на острие ножа?.. Ну, ладно! (Быстро уходит.)

Мээла выходит на лестницу и глядит вслед Адаму. Яагуп вынимает карманную Библию и разглядывает ее жестким взглядом. С улицы чей-то молодой, звонкий голос кричит: «Ау-у-у-у-у-у!..»

М э э л а (поворачивается и, прикрывая рукой лицо от света, льющегося из комнаты, счастливым голосом кричит в темноту). Килль?

В ответ еще раз слышится: «Ау-у-у-у-у-у!..»

Килль! Килль! Килль! Килль!.. (Бежит навстречу мужу.)

Я а г у п (кладет Библию на подножие дымовой трубы, упирается лбом о стенку). Парус и руль…

На деревянном крыльце слышны шаги. Яагуп съеживается и как будто становится меньше ростом. Он вдруг не знает, куда девать свои руки. Медленно отступает. В дверях появляется  М э э л а, смотрит на Яагупа.

М э э л а. Килль пришел домой… отец… (Она улыбается, настежь распахивает дверь и говорит тихо, но настойчиво.) Входи же, Килль!

З а н а в е с.

1960

ГУСИ

Шесть картин с интермедиями

Действующие лица

Силли Тульп — птичница, 18 лет.

Отть Таэль — механизатор, парторг колхоза, 30 лет.

Эва Мутть — полевод, 30 лет.

Юри Аасма — милиционер, 45 лет.

Ингрид — его дочь, полевод, 18 лет.

Арне Ламмас — тракторист, 18 лет.

Таавет Киви — возчик молока, 54 лет.

Телила — его дочь, свинарка, 18 лет.

Эльза — полевод, 55 лет.

Юлиус — бригадир, 62 лет.

Мари Сээба — свинарка, 56 лет.

Нигуль Сээба — ее муж, 55 лет.

Яак — их сын, 19 лет.

Действие происходит в начале 60-х годов в одном из колхозов Эстонии.

Действие первое

Картина первая

Из темноты появляется  О т т ь, высокий, ладный мужчина. На нем выгоревшая фланелевая рубашка в клетку, парусиновая рабочая куртка, кирзовые сапоги, старая шляпа. Ставит возле себя ящик с инструментами, смотрит на часы, прислушивается. Внезапно нагибается, достает из ящика темно-красную астру. Разглядывает ее со всех сторон, то приближая к себе, то отдаляя.

Вбегает  И н г р и д. На ней пунцовый с глухим воротом свитер, светлые, хорошего покроя брюки, резиновые сапожки.

И н г р и д. Ты что это, Отть, производственной гимнастикой занимаешься?

О т т ь (прячет цветок за пазуху). Я?..

И н г р и д. А кто же? Что у тебя в руке?

О т т ь. Ничего. Смотрел — откуда ветер. Удержится ли сухая погода или…

И н г р и д. Да? Ну и как?

О т т ь. Вот ведь задира!..

И н г р и д. Какой чудесный вечер. Смотри — луна! А кого это ты поджидаешь тут, на пригорке? Да я и так знаю. Автобуса ждешь, свою ненаглядную встречаешь!

О т т ь. С чего ты взяла…

И н г р и д. У тебя же на лице написано. Большими буквами!

О т т ь. Вот как… Может быть, даже имя прочитаешь?

И н г р и д. Это проще простого. Э-в-а. Эва.

О т т ь. Бедняжка, букв не знаешь.

И н г р и д. Разве Эва не уехала утром в поселок?

О т т ь. Старуха Паннь тоже уехала. Может, я ее и жду?

И н г р и д. Ну, так кто из нас задира? Эва — твоя старая симпатия…

О т т ь. …которая год назад вышла замуж.

И н г р и д. …за шофера. Тот любил выпить на работе… Теперь Эва — молодая вдова. Последнее время она ни на шаг не отходит от тебя и твоего комбайна. Почему бы это, а? В любую погоду тут как тут… А всю прошлую неделю даже по ночам — с тобой на ячменном поле. (Улыбается.)

О т т ь. Не понимаю, что тут смешного. Кто-то ведь должен насыпать мешки.

И н г р и д. А все-таки ты здесь кого-то ждешь.

О т т ь. Жду. (Пауза.)

И н г р и д. Послушай, а не ждешь ли ты… Силли?

О т т ь. Вот именно! Ее.

И н г р и д. Вот бы не подумала… (Помолчав.) Но ведь никто не знает, что Силли вечером приезжает домой.

О т т ь. Так уж и никто?

И н г р и д. Ну, может быть… Телила.

О т т ь. Знает Телила — знают все. А вот и она сама.

Появляется  Т е л и л а. Она в серой парусиновой куртке, оранжевом свитере, простой зеленой юбке и резиновых сапожках. Вокруг шеи кокетливо повязан воздушный шарфик.

Т е л и л а. А, Отть! Я как раз тебя ищу. Это ты весной ратовал — больше, больше сахарной свеклы! Будь добр, теперь помогай. Земля за свинарником — сплошная глина. Попробуй подергай вручную. Там ее два гектара!.. Господи, до чего я устала! А тут еще этот «Прожектор». Выдумают тоже! Но к автобусу я все равно пришла. Здесь сегодня будет интересно! (К Ингрид.) Почему ты на меня так смотришь?

И н г р и д. Если уж прочитала тайком чужую открытку — так хоть молчала бы. А теперь знает весь колхоз!

Т е л и л а. И это говорит моя одноклассница? Выходит, мне даже имени твоего нельзя было прочитать на этой открытке? Подумаешь — тайны! А кто еще летом посоветовал Силли отдать свой дом нам под общежитие? Это ведь я додумалась. И что она согласилась — тоже благодарите меня. Вот так!.. Интересно, в какой цвет выкрасилась Эва? Ох, она же запретила рассказывать. Хочет окончательно вскружить Оттю голову. Отть, я сама хочу тебя покорить.

О т т ь. Не трещи, Телила… Ну зачем ты кривляешься? И не висни на мне!

Т е л и л а. Ну, ясно, тебя теперь и пальцем не тронь! Никак не привыкну: Отть Таэль — парторг нашего колхоза. Ну какой ты парторг! Стой! Ты не должен отрываться от масс. Отть, я красивая?

О т т ь. Как тебе сказать… Ничего как будто. Послушай, отойди-ка чуть дальше!

Т е л и л а. Скажи, а я красивей Эвы?

И н г р и д. Эва куда красивее тебя.

Т е л и л а. Но не тебя, разумеется. Ты просто завидуешь. Взгляни, какие у меня ноги… Отть, а ты не гляди… Теперь я ночью приснюсь тебе! Ла хабанера… О, почему я не родилась в Мексике! Ночь, луна, огромные кактусы, гитара, страстный мужчина — волосы как смоль, тонкие черные усики… А я — блондинка, молодая, красивая, стройная! И мы танцуем танго. Вот так… Отть!

О т т ь. Ну что?

Т е л и л а. Я уже вскружила тебе голову? Я страшно легкомысленная, да? Ты только посмотри, какая у меня талия… обними меня. Боишься? Такой большой — и такой робкий…

О т т ь. У меня руки в масле.

Т е л и л а. Дурной! Это старая кофта. Ты просто бесчувственный! Невероятно бесчувственный! И все-таки говорят, будто ты и Эва… Отть, я тоже не сплю по ночам… О господи! Как подумаю о Силли… Так опуститься за несколько месяцев…

И н г р и д. Вздор, ты же ровно ничего не знаешь.

Т е л и л а. Я не знаю? Я знаю ровно столько, сколько надо. Про Силли трезвонит весь колхоз!

И н г р и д. Болтают от нечего делать.

Т е л и л а. Ну разумеется! Ведь Силли каждый день вместе с нами в поле!

И н г р и д. Ну зачем ты так… Ей житья не было здесь.

Т е л и л а. Убежала. Польстилась на легкую жизнь. И я поначалу хотела бежать отсюда… Эва как-то сказала про Силли: вертихвостка, легкомысленная девчонка, морально разлагает весь колхоз.

О т т ь. Замолчишь ли ты наконец!

Т е л и л а. Пусти, Отть! С ума ты сошел, что ли? И вообще — я не согласна с Эвой. Мой отец вчера сказал, что и Эва и Силли…

И н г р и д. Что же сказал твой отец?

Т е л и л а. Ах, ничего особенного… Хотела надеть вечером новое платье с короткими рукавами, а теперь… Ну, берегись, Отть, если синяк останется. Лапы — как клещи средневекового инквизитора. Ну и отчаянная, видно, эта Эва — по доброй воле лезет в такие тиски. Ну, что уставился? Ты не мужчина, а шагающий экскаватор. Вот и глазищи горят точно фары!

Вдалеке шумно гогочут гуси.

Гуси возвращаются домой. (Пауза.) Да. И у Силли, бедняжки, все неудачи начались с гусей.

И н г р и д. Думаешь, только с гусей?

Т е л и л а. А с чего же? Ведь это она загубила несколько тысяч бедненьких гусят и утят, когда работала птичницей. И если колхоз подаст на нее в суд, как грозился председатель, платить ей — не уплатить!

О т т ь. А чем виновата Силли? Корма подходящего не было. К тому же какая-то эпидемия. Да и вода в нашей речке, говорят, плохая… волосатиков полно.

Т е л и л а. Тра-та-та! А как же у Мари Сээба на этой же самой речке гуси стали такие большие и жирные? Однажды на выгоне я видела, как они уплетали траву — словно лошади. Ага! И что ты за адвокат у Силли? Не пойму, что эти мужчины в ней находят… Про меня можно болтать все что угодно — никто в драку не полезет. А скажи хоть полслова о Силли — сразу руки вывертывают. Послушай, Ингрид, инспектор производственного управления сегодня, наверное, не появится. Может, пойдем с миром по домам?

И н г р и д. Сегодня у нас экстренный выпуск «Прожектора». Послушаем, что скажут господа, которые не хотят выходить завтра в поле.

Т е л и л а. И я не хочу. Завтра воскресенье. Пойду в поселок. Завиваться. Эва обещала записать меня на час дня.

И н г р и д. Завтра все часы у тебя заняты. Отправишься на картошку. Телинька… ты же вовсе не такая плохая, какой стараешься казаться.

Т е л и л а. Разумеется, нет. Но завтра в поле я не выйду. Хватит с меня — все прошлое воскресенье мокла под дождем…

И н г р и д. Скажешь об этом на собрании. Между прочим, завтра дождя не будет.

На велосипеде «Турист» подкатывает  Я а к. Лицо его обрамляет короткая бородка, волосы начесаны на лоб. Он среднего роста. На нем темно-серый джемпер, очень узкие брюки, ультрамодный красный шелковый галстук с блестящей булавкой.

Я а к. Чао! Прости, Ингрид, я опоздал немного. Чао, Телила!

Т е л и л а. О господи… Это ты, Яак! Чао. Ты выглядишь потрясающе. У тебя что, свидание с Ингрид?

Я а к. А как же! How do you do[14], мистер Отть?

О т т ь. Здравствуй, Иети.

Я а к. Почему — Иети?.. Чего вы ржете? Нашел себе снежного человека!

О т т ь. Ты не сердись, но какое-то внешнее сходство есть… Посылки из Америки прибывают?

Я а к. Меня трудно оскорбить, сэр. Последняя посылка пришла несколько дней назад. (Протягивает Телиле целлофановый сверток.) Ты, по-моему, заказывала… Please![15]

Т е л и л а. Тут в самом деле по-английски написано… Твоего дядю расцеловать мало! И о чем только думают наши товарищи из райкооператива? Женщин можно оставить без еды, но без хороших чулок — никогда! (Раскрывает сверток.) Прелесть…

Я а к. Well![16] По ту сторону большой лужи умеют делать вещи! Тут еще несколько пар. Серые. Самый модный цвет… Лови, Ингрид! А ты, old boy[17], не хочешь ли для своей девочки? (Кидает пакетик Оттю.)

Т е л и л а. Прелесть! Непременно бери! Но дорого, наверное?

Появляется  Ю л и у с. Он в кепке, грубошерстном костюме и сапогах.

Я а к. О’кэй! Ладно! В цене как-нибудь сойдемся!

Ю л и у с. Что за базар тут? Ох-хо-хо, неужто этот бородач — сын Сээбов? Коробейником заделался?

Я а к. Не бубни, старый.

Ю л и у с. Да… Ремешком бы тебя в свое время не мешало, вот что…

Я а к. Excuse me, sir![18] Прекрасный совет, но несколько запоздалый.

Ю л и у с. Погоди, будет тебе за эту ярмарку, купчик.

Т е л и л а. Это — мои! Я просто показывала.

Ю л и у с. Ах вот оно что? Твои? Мда… Глядите-ка, темнеет. Думаете, они явятся к «Прожектору»?

И н г р и д. Явятся. Только бы председатель с инспектором приехали!

Ю л и у с. Время-то идет… Я тут по дороге забегу еще в мастерскую. (Уходит.)

Я а к. Этот старикашка бригадир воображает, что он остроумен… и что у него чертовски верный нюх. «Бородач», «коробейник»… Нет, ты только подумай!

И н г р и д. Мне кажется, он попал в точку.

Я а к. Вот как?.. Но, в конце концов, надо же на что-то жить. Жаль, старик испарился. Как раз собирался преподнести ему — дескать, да, коробейник. А сунулся бы в колхоз, как дурак, и…

И н г р и д. Я не разрешаю тебе так говорить…

Я а к (с насмешкой). …и сосал бы сейчас лапу точь-в-точь как вы. Был бы таким же, как и вы, гусем… Крак-крак-крак!.. Ей-богу! Чего глаза вытаращили? Вы же настоящие гуси. Вкалываете тут без копейки…

И н г р и д. На полугодовую зарплату купили трактор и оборудование для кормокухни. Так решило общее собрание. Кончится год, и с нами рассчитаются.

Я а к. И все-таки вы гуси. К чему лезть сюда? Да любой порядочный колхоз принял бы вас с распростертыми объятиями.

И н г р и д. А мы не искали высокой оплаты и славы…

Я а к. Идейные болваны. Что за радость торчать здесь?

И н г р и д. Тебе этого не понять. Разве смогли бы мы за короткий срок что-то изменить в зажиточном колхозе? А сюда мы пришли в самую отстающую бригаду. Посмотрим на эту бригаду в будущем году!

Т е л и л а. К тому же нам приходится работать еще и за одного дезертира.

И н г р и д (Яаку). Да, за тебя. Нас должно было прийти девять, но ты обманул.

Я а к. Очевидно, все вы здесь тронутые. Нечего было рассчитывать на меня. Я вас не просил. Нет, я, кажется, лопну со смеху. Подумать только — вкалывают за меня! Мне просто жаль вас… А где сегодня остальные гуси? Я имею в виду моих ненаглядных одноклассниц и одноклассников.

Т е л и л а. Домой пошли. Четверо наших ребят живут в первой бригаде. Арне, наверное, в мастерской. Увидишь всех утром.

Я а к. Мне жаль вас, неудачники! Жить не умеете! Кто-нибудь из вас читал «Рокко и его братья»? Нет?

Т е л и л а. Я читала.

И н г р и д. И я.

Я а к. Браво, девочки, из вас будет толк! (Вытаскивает из заднего кармана брюк истрепанную книжечку.) Ведь верно — первый сорт? Полезная книжонка. Отть, и тебе советую прочитать. Честно говоря, ты тоже гусь. Много ли ты тут заколачиваешь? Держу пари — меньше сотни. А в хорошем колхозе такой спец, как ты, загребал бы верных двести целковых в месяц, если не больше.

О т т ь. Занятный ты человек.

Я а к. Симоне, брат Рокко, еще занятнее. Читай книжку до тех пор, пока наизусть не выучишь. Это мой катехизис! Читаю ее все время. Фильм смотрел четыре раза, но книга — куда мощнее. Это, скажу тебе, жизнь! Настоящий Дикий Запад! Современность! Сегодняшний день Италии. Дерутся. Любят. Обманывают. Крадут. Сидят в тюрьмах. Насилуют. Молятся богу. Устраивают резню. Прячутся от полиции. Одним словом, на все вкусы! Даже насилуют проститутку. Разумеется, в перерывах работают тоже… Короче — необходимейшее пособие для молодого человека, вступающего в жизнь. Хвала пресвятой мадонне — и у нас уже начинают соображать, какую литературу стоит издавать…

Т е л и л а. Мой отец говорит, что каждому нормальному человеку должна претить такая мерзость.

Я а к. Твой отец? Его словам — грош цена, если ответственные товарищи думают иначе, чем он. Однако time is money…[19] (К Ингрид.) My darling[20], может быть, уединимся? Я просто сгораю от желания узнать, зачем ты меня позвала? Едва ли из пылкой любви… Или все-таки? Было бы весьма приятно. По дороге сюда я встретил твоего папочку-милиционера. Он притворился, будто не заметил меня. Я ухмыльнулся в бороду. Воображаю, как бы ощетинился этот Ась-возьми, узнав, что я еду на свидание с его птенчиком!

И н г р и д. «Ась-возьми»?

Я а к. Да. Я окрестил его так. Правда, здорово?

Пауза.

Т е л и л а. Яак, сколько ты возьмешь за пару? Говорят, ты ужасный обдирала.

Я а к. Если разрешишь надеть их тебе на ножки — за полцены отдам. Погоди… Ты какими духами душишься? Чем пахнут твои волосы? Уж не в свинарнике ли ты вкалываешь?

И н г р и д. Неужели мы вместе с тобой учились десять лет? Были в одном классе?

Я а к. Не правда ли, странно? Ведь я намного одареннее всех вас. У меня котелок неплохо варит. Я куда лучше вас разбираюсь во всем, что творится на свете. I am sorry, прошу прощения, но из всего нашего выпуска только обо мне можно сказать — типичный представитель двадцатого века. Хотя бы потому, что я не сунулся в отсталый колхоз создавать изобилие. Очевидно, я более скромен. А моя дорогая мамочка все недовольна. Говорит: жизнь у тебя, сын, словно моток спутанной проволоки… В школе я был немного влюблен в тебя, Ингрид; сейчас, пожалуй, тоже. Правда, перспектива заполучить такого тестя не из веселых. Однажды я заметил, как он сверлит меня взглядом… Такое чувство, будто меня подцепили на крючок. Подумал: а что, если этот твердолобый Ась-возьми не так-то прост, как кажется? Не о нем ли ты и хотела поговорить со мной?

И н г р и д. Угадал.

Я а к. Следит?

Ингрид кивает.

Чепуха!

И н г р и д. Знаешь, что сказал о тебе недавно этот твердолобый Ась-возьми?

Я а к. Обо мне? Я даже побледнел. Ну-ну, выкладывай эту потрясающую новость! Что он такое сказал?

И н г р и д. Он сказал: «Недалек день, когда твой школьный друг окажется за «шведской гардиной». (Показывает на пальцах решетку.)

Я а к. А почему ты решила, что… что он имел в виду именно меня?

И н г р и д. А кого же?

Я а к. Между прочим, подарки, которые мне шлют из-за границы, я могу оставить себе, а могу и продать. Законом это не запрещается.

И н г р и д. Знаю. Но, говорят, ты спекулируешь, мой дорогой. Даже хуже! Говорят, ты здорово надуваешь людей.

Я а к. Надуваю? Брехня!

И н г р и д. Затем он еще сказал, что ты… Ах, ладно.

Я а к. Что он сказал? Выкладывай, Ингрид! Не говорил ли он…

Т е л и л а (прерывает). Автобус пришел. Отть, смотри — Эва бежит! А это кто? Ингрид, твой отец…

И н г р и д. Правда, отец!

Я а к. Мне, конечно, бояться нечего, однако мало ли людей безвинно, так сказать… Я разыщу тебя потом, Ингрид! Слышишь? (Прячется в кустах.)

Входит  Э в а, она в темном прозрачном плаще и в туфельках на «шпильках».

Э в а. Привет, девушки. Ну и жара… (Снимает с головы платок.)

Т е л и л а. Господи, до чего здорово! А цвет какой…

Э в а. Да, удачно… Отть, это ты, здравствуй! Кого поджидаешь?

Т е л и л а. Тебя, тебя, успокойся.

Э в а. Правда? (Берет Оття под руку.) В самом деле меня? Ужасно мило с твоей стороны.

О т т ь. Тот, кого я ждал, не приехал.

Э в а. Ах вот как… Ну да, конечно, не всегда приезжают те, кого ждут… Пока не забыла: председатель и этот товарищ из производственного управления просили передать, что будут лишь завтра к обеду. Тебе приказано помогать Юлиусу.

Появляется  Ю р и  А а с м а, длинный, тощий мужчина в форме милиционера.

Ю р и. Здравствуй, Телила. Здравствуй, Отть. Доченька, здравствуй. Как дела? Расстроена чем-то? Или устала? Это чей велосипед тут?

Т е л и л а. Это… это же…

И н г р и д. Это — Оття…

О т т ь. Что? Ах велосипед… Это… гм, да, кажется, это мой.

Э в а. Повернись-ка, Телила. Что это у тебя торчит из кармана? Покажи! Ну, покажи, покажи… О, заграничные чулки?!

Т е л и л а. Да… я… купила в кооперативе.

Э в а. Когда?

Т е л и л а. Не помню точно… Несколько дней тому назад.

Э в а. В нашем кооперативе? Где были мои глаза?

И н г р и д. Это мои чулки, Телила пошутила. Вот, смотри — здесь вторая пара. На прошлой неделе в Таллине купила… Ну, папа, пойдем. Скоро у нас начнется небольшое совещание, проводишь меня до перекрестка. Пойдем, пойдем… Нам всем уже пора.

И н г р и д  с  о т ц о м  уходят; появляется  Я а к.

Э в а. Яак Сээба?.. Ты что — в прятки играешь? Уж не милиции ли испугался? Плохо кончишь, парень.

Я а к. Заткнись.

Т е л и л а. Яак, возьми чулки. У меня нет с собой денег.

О т т ь. Да, забирай-ка свой товар.

Э в а. Давай сюда. (Хватает чулки.) Сколько?

Я а к. После рассчитаетесь, я ведь еще не уезжаю.

Э в а. Какой ты, право…

Я а к. Что, «коробейник» или «снежный человек»? (Берет велосипед.) Совещание около нового свинарника?

Т е л и л а. Да. Пошли с нами. Ты идешь, Эва?

Э в а. Иду…

Я а к  и  Т е л и л а  уходят. Эва снимает туфли и начинает натягивать резиновые сапоги.

Автобус ушел. Едва ли она теперь приедет!

О т т ь. Кто?

Э в а. Силли. Значит, так обстоят дела… Думаешь, я не замечала, как ты смотришь на нее — глаз не спускаешь. А как вы танцевали с ней на свадьбе у Нуков. Ты и сам помнишь! Неужели ты бы решился встретить ее при мне?

О т т ь. Видишь — решился.

Э в а. Тебе просто хочется подразнить меня. Или нет? Разумеется, ты говоришь правду. Я сразу поняла, что ты не меня встречаешь. Только не хотела говорить при других, что…

О т т ь. Тебе и сейчас не надо говорить!

Э в а. …что сегодня в поселке я видела Силли и разговаривала с ней.

О т т ь. О чем же?

Э в а. Интересно все-таки? Спросила, обоснованны ли эти слухи, что ползут про нее. Она промолчала. А молчание — знак согласия!

О т т ь. Для чего ты говоришь это мне…

Пауза.

Э в а. Отть… Отть, приходи помочь мне… Придешь? Отть, вчера вечером я потеряла платок в стоге соломы. Поможешь мне найти? Из-за тебя потеряла, дурачок. Ждала… Почему ты не пришел? Отть… придешь сегодня?..

О т т ь. Я не хочу.

Э в а. Не хочешь? (Старается не показать вида, что оскорблена.)

О т т ь. Да, не хочу… тебя… ну, компрометировать, что ли.

Э в а. Как благородно. Год назад ты об этом не думал.

О т т ь. Пока ты не вышла замуж.

Э в а. Я и тогда не гнала тебя. Ты сам не захотел…

О т т ь. Зачем… к жене другого…

Э в а. …если столько девчонок под ногами крутится.

Пауза.

Отть, приходи — не пожалеешь. А если не придешь…

О т т ь. То — пожалею? Ну что ж, мало ли приходится сожалеть о том, что сделал…

Э в а. Или, наоборот, о том, чего не сделал! В особенности может сожалеть об этом новоиспеченный парторг, который каждую ночь спит с молодой дурехой в поле, на соломе.

О т т ь. Спит… с молодой… Но ведь это же…

Э в а. Все в колхозе шушукаются об этом! И мне стыдно. Понимаешь… стыдно…

Темнеет.

Интермедия

Ю р и  А а с м а  и  И н г р и д  останавливаются в луче прожектора.

Ю р и. Не узнаю тебя сегодня. Где твои мысли?

И н г р и д. Когда-то ты говорил, что умеешь читать мои мысли.

Ю р и. И теперь умею.

И н г р и д. Зачем же тогда спрашиваешь?

Ю р и. Я дал тебе возможность…

И н г р и д. Солгать?

Ю р и. Да. Еще раз.

И н г р и д. Ложь во спасение — такого понятия, кажется, не существует в наше время. Дело касается моего школьного товарища…

Ю р и. …велосипед которого валялся возле канавы, в то время как сам он прятался где-то в кустах.

Пауза.

И н г р и д. Яак уже в школе был озорным. Но ты бы знал, какие способности он проявил в автоделе. Он и Арне. За несколько уроков оба научились управлять машиной. От трактора их было не отогнать. Мотор знали как свои пять пальцев. Мы верили, что оба придут в колхоз. Но Яак остался в поселке, у тети… Он погибнет там. Плохие друзья… ты сам знаешь! А здесь он очень нужен… во всех отношениях. Понимаешь? Для него самого очень важно быть здесь — среди нас!

Ю р и. Понятно.

И н г р и д. Вот я и решила припугнуть его для острастки.

Ю р и. Интересно! Ну и как — удалось?

И н г р и д. Я даже не рассчитывала на такой эффект. Сказала ему, что тебе известно о его махинациях и ты уже начал расследование… и…

Ю р и. И?..

И н г р и д. И… и что, по-твоему, он кончит за решеткой. Яак сразу же стал сам не свой, растерялся. Ну, скажи, разве я не изобретательна?

Ю р и. Весьма! Даже я растерялся… Несколько дней тому назад я действительно собирался сказать тебе, что Яак Сээба кончит плохо и что я решил возбудить уголовное дело против всей этой компании. Однако, как видишь, не сказал. Служебная тайна.

И н г р и д. Ну а сейчас?.. Отец, мы учились с ним вместе…

Ю р и. Он — в шайке преступников.

И н г р и д. Такой молодой… оступился…

Ю р и. Он — лодырь, хулиган, он мошенник. Скупает импортные вещи и продает их втридорога. Бессовестный!

И н г р и д (чуть не плача). Не будь ты еще бессовестнее, Ась-возьми!.. Помоги ему…

Ю р и. У меня замечательная дочь… «Ась-возьми»?! Разумеется, это шутка? (Помолчав.) А что, если этот Яак, которого ты предупредила таким необычным способом, пойдет и уведомит свою шайку? Только их и видели тогда… (Берет Ингрид за подбородок.) А не заглянула ли ты, Ингрид Аасма, комсомолка, дочь участкового уполномоченного, в служебные бумаги своего отца?

Ингрид отворачивается.

Верю, верю, что не сделала этого… Надо бы сразу, не откладывая взять его под свою опеку. Автобус будет только утром. Что же делать? Может, вызвать машину?

Темнеет.

Картина вторая

Из темноты — кормокухня в новом свинарнике. Изредка доносится хрюканье и визг свиней. Появляются: Н и г у л ь, в поношенном костюме, рубахе с белым воротничком и галстуке, Т а а в е т, в сером, подпоясанном кушаком пальто и в шляпе, и  Э л ь з а, ровесница Нигуля, в старомодной кофте и в сапогах, на голове платок.

Э л ь з а. Какой-то цирк. День-деньской гнешь спину, а тут — нате, в субботний вечер собрание устраивают… Жаль, что не ты, Нигуль, у нас теперь парторгом. Отть — мальчишка, где уж ему постоять за народные интересы… (Оглядывается.) Давно я не была здесь… Батюшки, и это — кормокухня? Не то лаборатория, не то маслобойня. Погляди, как все эти штуки выкрашены… Свиней и тех смех разберет!

Н и г у л ь. Красиво, да… Ваша Телила и Арне Ламмас постарались. Вдвоем раскрашивали. Выходит, наш председатель еще и неплохой зоотехник.

Т а а в е т. Да-да-да… Много денег ухлопали на это дело. Чересчур много денег.

Н и г у л ь. В самом деле красиво. Приятно для глаза…

Э л ь з а (Таавету). Этот болван, очевидно, уж и не слышит нормального разговора… (Нигулю, громко.) Таавет говорит — все наши заработанные денежки на свиней ухлопали.

Н и г у л ь. Чего ты орешь? И болванов поищи где-нибудь в другом месте…

Э л ь з а. Черт тебя разберет, когда ты слышишь, а когда — нет.

Н и г у л ь. Не хочу слышать — и не слышу.

В дверь заглядывает  Т е л и л а.

Т е л и л а (через плечо). Никого нет, входи! (Входит.)

Я а к (вошел следом за ней). Здравствуй, старик.

Н и г у л ь. Ну, здравствуй, сын… Тебя и не узнать под этой щетиной!

Т е л и л а. Ты только посмотри, Яак, разве не здорово? Все механизировано!

Э л ь з а. Нашли что механизировать… Теперь накормить свинью стало бог весть каким мудреным делом!

Т е л и л а. Вот подведут под крышу второй свинарник — тогда у нас с Мари будет по две тысячи на откорме. Что бы мы тут делали без машин?

Я а к. По две тысячи? Да, рублики потекут… (Заглядывает в свинарник.) Тупые и глупые животные…

Т е л и л а. Сам ты тупой и глупый. Они и внимания на тебя не обратили, а послушай, как они меня встретят. (Подходит к двери в свинарник, распахивает ее и останавливается на пороге.)

Раздается оглушительное хрюканье нескольких сот свиней.

(Закрывает дверь, шум стихает.) Знают, кто их кормит!

Э л ь з а. Молодежь нынче совсем от рук отбилась… Пожилой человек дело говорит, а им хоть бы что!

Т е л и л а. «Дело говорит»! Насмехаешься над современным свиноводством. А сама-то хоть сколько-нибудь понимаешь в нем?

Э л ь з а. Ох ты, цыпленок! Я всю жизнь свиней держала. Что хочешь спрашивай!

Т е л и л а. Что такое животные белки?.. Не знаешь? Ха!.. Кормовая единица?.. А не объяснишь ли ты, как используются в свиноводстве биогенные стимуляторы тканевых препаратов?

Э л ь з а. Слышишь, Таавет, как она огрызается. (Телиле.) А ты поросят принимать умеешь? Ха!.. Уберечь их зимой от холода можешь? Ха!.. А если один из них захворает?.. Я всегда сама всех выхаживаю, если не очень серьезно. А ты чуть что, сразу же ветеринара тащишь. Ну а про то, как кормить положено, и толковать нечего — часу не хватит, чтобы выложить тебе все, чего ты не знаешь и не умеешь…

Появляются  Ю л и у с  и  М а р и  С э э б а; она небольшого роста, бойкая, но сейчас выглядит очень рассеянной; на ней ватник, юбка, сапоги. За ними  А р н е, добродушный, покладистый паренек, одет неказисто, О т т ь  с  Э в о й  и  И н г р и д  с  о т ц о м. Таавет окидывает Эву долгим взглядом. Яак отходит в сторону.

Ну и волосы! Уродство какое…

Т а а в е т. Как огонь. Да, действительно уродство.

И н г р и д. Кажется, все в сборе. Можно начинать.

Э л ь з а. Что-то маловато людей пришло.

О т т ь. Из второй бригады пригласили только тех, кто решил не выходить завтра на работу.

Э л ь з а. Вот как… Это что же, вздумали суд над нами устраивать, а?

Ю л и у с. Не мешало бы. Да и животных позвать — пусть вместе с людьми судят вас. Драгоценный корм хотите под снегом оставить! Председатель и инспектор производственного управления решили вчера…

Э л ь з а. Этот толкач инспектор совсем испортил тебя, дорогой Юлиус. Разве в прежние времена ты так шумел на людей? Наш добрый, покладистый председатель тоже начинает народом командовать… А все этот инспектор. Он подстрекает. Одно время только в нашем колхозе и торчал. Будто здесь собрались последние болваны и лодыри… Стыд, да и только!

Ю л и у с. Нас подталкивать надо — от этого только польза. А что нашего председателя командовать научили — так это и вовсе хорошо. Лето было дождливое, а сена мы собрали даже больше, чем в прошлом году… И витаминное сено получили. Несколько стогов сметали. Сенная мука будет что надо — хоть сам ешь.

Э л ь з а. Все эти стога руками детей смётаны. С утра до вечера жучишь их. Дома они уж и пальцем пошевелить не в силах. Совсем загонял.

Т е л и л а. Для дома найми себе служанку!

Т а а в е т. Телила…

Э л ь з а (достает из мешка сенную муку, нюхает, затем пробует). Тьфу! Слыхано ли в прежние времена, чтоб из сена муку делали! Разве что в голод…

Ю л и у с. Корм для скота мы запасли, до весны продержимся. Сейчас надо о дополнительных кормах подумать. Завтра никому не следовало бы дома сидеть.

Эльза устало машет рукой.

И н г р и д. Начнем. Первый вопрос — бригадиру. Почему до сих пор не закончен монтаж мельницы по выработке пасты?

Ю л и у с. Завтра кончим. Механик твердо обещал… Нигуль! Утром пойдешь поможешь ему.

Н и г у л ь. Не пойду. (Показывает перевязанный палец.) Авария!

М а р и. Снова был под парами? Тебя бы…

Н и г у л ь. Не скрою, дорогая жена, люблю я это дело, слаб характером. Но сегодня я трезвый. Сам не знаю, как меня угораздило дважды прищемить палец! Черт бы ее драл, эту мельницу. Хватит!

А р н е. Будьте человеком, приходите попозже в мастерскую — поможете мне.

Н и г у л ь. В мастерскую? Приду. А уж что касается мельницы — увольте!

И н г р и д. А как с ремонтом трактора?

О т т ь. Свою работу я почти закончил. Арне хочет сам доделывать — пусть доделывает.

А р н е. К утру трактор будет в порядке.

И н г р и д. Вот и хорошо. Теперь несколько слов о трудовой дисциплине. Говори, Юлиус!

Ю л и у с. Первым делом я хочу спросить Эву: кто отпустил тебя утром в поселок?

Э в а. Что значит — отпустил? Не мели чепуху!

Э л ь з а. Теперь ведь и у нас порядки, как в городе, на заводе…

О т т ь. Правильно. В рабочее время никто не смеет уходить без спросу.

Ю л и у с. Чтоб это было в последний раз, Эва!

Э в а. Из-за какого-то одного несчастного дня столько разговоров…

Ю л и у с. А сколько картофеля ты можешь собрать за день? На хорошем поле? Двадцать пять пур![21] Это побольше тонны. Вот тебе и несчастный день… (Эве.) Завтра придешь?

Э в а. Приду.

Э л ь з а. Струсила! А я и не подумаю портить себе воскресный день.

Т а а в е т. Лошади и той иногда дают передышку!

Ю л и у с. Надо хорошую погоду использовать. Ингрид, Телила и Арне, вы-то уж непременно придете?

Т е л и л а. Я завтра собираюсь в парикмахерскую, делать прическу…

О т т ь. Ты и так красивая, завьешься в другой раз!

Т е л и л а (украдкой смотрит на Арне). Что ты сказал? Я не расслышала…

О т т ь. Сказал: ты и так красивая. Ну как, придешь?

Т е л и л а. Приду. Но я прошу призвать к порядку возчика кормов. Должен был доставить сегодня два воза, а сам даже не показался.

Ю л и у с. Видишь ли, дело в том…

Т а а в е т. Совсем из головы выскочило! Честное слово! Ведь вот как нескладно получилось!

Ю л и у с. Видишь ли… Август отпросился сегодня к врачу и оставил за себя Таавета. А Таавет…

И н г р и д. Юлиус, позови-ка сюда этого бородача. Ну, видишь, в углу!

Ю л и у с. Правильно, ведь этот дед — тоже из нашего колхоза… Яак, не хочешь ли ты завтра утром ринуться на картошку?

М а р и. Сынок! А я и не заметила, как ты вошел.

Я а к (быстро оправившись от удивления). Меня приглашаете?.. Почему бы и нет. С удовольствием.

Ю л и у с. Видали! Сейчас запишем. Запишем. Ты, Нигуль, верно, до утра в мастерской провозишься.

Н и г у л ь. Часика два посплю, а потом явлюсь… Никуда не денусь!

Ю л и у с. Может, передумаешь, Эльза?

Э л ь з а. Эльзу оставьте в покое. К тому же у Эльзы день рождения сегодня…

Ю л и у с. День рождения — не помеха… (Встает, трясет Эльзе руку.) Желаю счастья! Успехов в работе! И побольше трудодней!

Все шумно поздравляют Эльзу и жмут ей руку.

Ну вот и все. Жизнь может идти своим чередом.

Э л ь з а. «Своим чередом»! Нет уж, знайте! С завтрашнего дня меня, старуху, никто работать не заставит. Пятьдесят пять сегодня стукнуло!

Ю л и у с. Это тебе-то?! Не иначе как паспорт подделала… Красивая, молодая, сильная, ну прямо львица — можешь с полным правом считать себя сорокапятилетней!

Э л ь з а. Благодарю. Завтра с полным правом остаюсь дома. Ты что же, хочешь, чтобы я закон нарушала? Я против власти не пойду. Есть приказ на пенсию — я и выполняю его.

Ю л и у с. Мари — пятьдесят семь, а она каждый день на работу ходит.

Э л ь з а. У Мари железное здоровье. А меня не тронь. У вас и без меня дураков достаточно… Кое-кто даже на доске Почета красуется!

Э в а. Ты, Эльза, выйдешь завтра в поле! Спорим? А дураков советую оставить в покое!

Ю л и у с. Погоди-ка… Мари, а ты зачем пришла? Сюда ведь позвали только тех, кто решил не выходить завтра на работу.

М а р и. Так ведь и я решила не выходить. Думала, съезжу на рынок. А раз уж парень…

Ю л и у с. Ну, знаешь! (Таавету.) Ты, Таавет, понадобишься нам завтра. Возить будешь!

Т а а в е т. Завтра ведь воскресенье — никак не смогу. Проповедь позвали читать. Приход позвал.

Н и г у л ь. Какой-то десяток старух! Не болтай глупостей. Забирай их с собой — помогут собрать картошку.

О т т ь. Дельное предложение!

Т а а в е т. Я глупостей не болтаю. Ты, верно, забыл, что времена культа миновали… А тебе, Отть, я и впрямь скажу кое-что дельное. Слушай внимательно и запоминай: я не какой-нибудь подпольный сектант, я лютеранский пастор. Я сдаю экзамены при консистории[22]. Я о-фи-ци-аль-но прикреплен к приходу. А если десяток старух напишут в Кремль, что у нас, мол, попираются религиозные чувства честных тружеников, то тебе, Отть Таэль, парторг колхоза «Борец», дадут такую нахлобучку, что сам милосердный бог не смилостивится над тобой.

Н и г у л ь. Расхрабрился! Когти показываешь?!

Т а а в е т. Мне некого бояться! Повторяю: теперь не те времена. Я пастор, а кроме того, я еще и член колхоза. И это дает мне большие привилегии. Изо дня в день я тружусь в колхозе, а свободное от работы время отдаю… другой своей специальности. Так что с придирками поосторожнее. Зубы обломаете!

Т е л и л а. Отец, перестань…

Т а а в е т. А ты молчи. Я тебе не запрещал дружить с комсомольцами, хотя они и настраивают тебя против меня и моих убеждений. До сих пор я молчаливо сносил все это. Но теперь — хватит!

Ю л и у с. Слишком много воли взял. Вот и сегодня — положенной работы не сделал, ушел домой раньше всех. Уж не в интересах ли колхоза?

Т а а в е т. И ты наскакиваешь на меня?.. Да, да, да. Ушел, руководствуясь высшими человеческими интересами.

Э в а. Побрызгать водичкой ребенка Эндлы Нук и сунуть в карман десятку!

О т т ь. Высшие человеческие интересы!

Т а а в е т (в бешенстве оглядывается вокруг, едва сдерживаясь). Да, сегодня вечером мне действительно предстоит совершить обряд святого крещения. Меня ждет дитя.

О т т ь. «Дитя»… Темная старуха по глупости позвала тебя! И ты, человек чуть ли не с высшим образованием, идешь сеять невежество!

Т а а в е т. Иду сеять истину господню! (Повышая голос.) Ты, сопляк, подумай об этом!

Т е л и л а. Отец, перестань!

Т а а в е т (все более распаляясь). Замолчи! Я еще его проучу. Ты, Отть, у меня…

Т е л и л а. Отец, не надо! Я прошу, отец…

Т а а в е т (кричит). Молчать! Бойся божьего гнева, девчонка! А ты, бесстыжий…

Телила подбегает к двери свинарника, распахивает ее и останавливается на пороге; свиньи начинают отчаянно хрюкать и визжать, заглушая все голоса. Таавет останавливается с поднятым кулаком, его лицо искажено злобой, губы быстро шевелятся; все улыбаются. Таавет укрощен. Телила, едва сдерживая слезы, закрывает дверь. Тишина.

(Тихо, после паузы.) Ум мой помутился от гнева, и слова мои были неразумны. Спасибо, дочка, — остановила меня. Как говорит Матфей в двадцать девятом и тридцатом стихах одиннадцатой главы святого Евангелия господня: «Возьмите иго мое на себя и научитесь от меня, ибо я кроток и смире́н сердцем, и найдете покой душам вашим. Ибо иго мое благо, и бремя мое легко»… Разве в свое время первых провозвестников веры христианской не окружали невежественные язычники?

О т т ь. А вот последних провозвестников веры христианской окружают уже иные язычники — вполне современные, образованные люди.

А р н е. Разница лишь в том, что когда-то давно вас бросали на растерзание львам.

Э л ь з а. Замолчи, щенок!

А р н е. Мы же даем вам спокойно жить, потому что знаем — вы сами умрете в сердцах людей!

О т т ь. Только не мешайте нам работать.

Т а а в е т. Мы и не мешаем.

Э л ь з а. Да, не мешай им, Таавет. Может, они хотят побыстрее стать зажиточными.

Ю л и у с. Если бы ты и люди вроде тебя работали в колхозе хоть наполовину с таким рвением, с каким вы трудитесь на своих участках, наш «Борец» уже давно бы стал зажиточным. Такие, как ты, я прямо скажу, — бессовестные, равнодушные люди, вы виноваты в том, что у нас не все идет как надо.

Э л ь з а. В нашем колхозе нет настоящего руководителя! Гляди-ка, у других колхозов и свои крахмальные фабрики и лисьи фермы. Дела идут, и денежки текут!

О т т ь. Мы не дельцы, а хлеборобы. Три года — и колхоз будет на горе.

Ю л и у с. На гору-то мы въедем и на клевере да на вико-овсяной смеси… Да… Раньше никто из нас не разбирался в себестоимости, а сегодня…

Э л ь з а. Сомневаюсь, чтоб твоей башке и сегодня было ясно, что такое себестоимость.

Ю л и у с. Зато, разумеется, ты…

Э л ь з а. Я — да. Я точно знаю, сколько выручу за телку или за свинью. И во сколько она мне самой обошлась. И за каждый килограмм масла и за все остальное. Была бы у тебя на плечах голова Мари Сээба или моя — вот тогда знал бы, как жить!

М а р и. Ну чего ты, какая уж у меня голова…

Э л ь з а. У тебя голова капиталиста! Какие денежки ты на своих гусях каждую осень наживаешь!

М а р и. Моих гусей не трогай! Сколько забот у меня с ними, расходов…

Э л ь з а. Какие такие заботы да расходы? Каждый год пшеница у реки осыпается. Случайно ли? А потом, глядишь, твои жадные гуси пасутся там, точно боровы на откорме.

М а р и. Ах, по-твоему, я — жадная?.. А сама ты… сама ты что делаешь? Старая дева! Ну, погоди! Выведем и тебя на чистую воду!

Э л ь з а. Господи, ты видишь, я вся дрожу! Меня… старой девой обозвать?.. Ой! Ой, ой, ой… Лучше замолчи! Добром прошу, Мари!

М а р и. Мне бояться нечего. Это ты, бесстыдница, бойся. Советую — заткни свой рот. Обеими руками заткни!

Э л ь з а (показывает на Яака). Подонок! Гляди, какого подонка ты вырастила! Господи, обезьяна обезьяной. Работать ему неохота. Ленивое животное. Шимпанзе!

М а р и. Все… вы все тут свидетели, когда на суд явимся! Ах обезьяна, говоришь? Шимпанзе? Такой красивый ребенок. Парень, посмотри-ка на меня! Мда… Эту щетину сегодня же вечером собственными руками повытаскаю… (Продолжает деловито, даже дружелюбно.) Пришел конец твоему крупному животноводству. Развела у себя цветущий капитализм — теперь придется распрощаться с ним. Ответ держать будешь. Кто у нас в колхозе председатель ревизионной комиссии? Кто этот добренький, благодушный человек?.. Неужто ты, Юлиус? Почему разрешаешь в одной семье держать двух коров, телушку, двух телят, свинью с поросятами, двух подсвинков, девять овец, тьму кур, несколько десятков гусей — все как колоды здоровенные. Ты спроси, Юлиус! Спроси, а Эльза пусть ответит… Охо-хо! Вся эта история судом пахнет. Мои гуси щиплют траву на пастбище да на выгонах, мне это ни копейки не стоит, про это все знают. Только болван не держит гусей! Не спорю, денежки я на них наживаю… но я не ворую. Нет! А ты спроси, Юлиус, чем Эльза кормит свою скотину на церковной мызе? Что она ответит? Отвечай! Отвечай так же, как будешь отвечать перед судом!

Э л ь з а. Я?

М а р и. Ты.

Э л ь з а. Свою скотину, что ли?

М а р и. Да-да, свою скотину.

Т а а в е т. У нас же две семьи…

Все громко смеются.

М а р и. Объясни-ка, милейший Таавет, как они у вас получились, эти фиктивные семьи? Как вы все эти документики фальшивые состряпали?

Э л ь з а. Твой собственный муженек состряпал. Записал в колхозную книгу — и все.

Пауза.

М а р и. Ты зачем, Нигуль, влез в это черное дело? Петлю себе на шею надел? Недотепа!

Э л ь з а. Недотепа, да. Потому и вылетел из сельсовета!

Н и г у л ь. Чего болтаешь несуразное! Сельсовет ликвидировали. И мою должность аннулировали.

Э л ь з а. Куда ее «аннулировали»? Кому заливаешь… Просто нынешнему правительству такие бараньи головы не нужны. Тебя-то ведь больше никуда не ткнули. В колхоз послали — и правильно сделали. Может, хоть под старость заживешь, как все люди… Чего уставился? Никто тебя больше не боится. Прошло то времечко, когда ты сидел в одной комнате с милиционером и оба вы людей запугивали, больших начальников из себя строили… (Смотрит на Юри Аасма.)

Постепенно все взгляды устремляются на него — он с серьезным видом слушает. Возникает неловкая тишина.

Ю р и. Не обращайте внимания… Считайте, что я здесь как бы частное лицо…

Ю л и у с. Может быть, парторг хочет что-нибудь добавить?

О т т ь. А что тут добавлять. Жаль, что не вся бригада в сборе. Всем было бы полезно послушать…

Ю л и у с. Голова кругом идет… Неслыханное дело!

О т т ь. Неужели и для тебя — неслыханное?

Пауза.

Ю л и у с (кидает взгляд на Оття). Погоди, Эльза, я что-то не понял… Ты куда собиралась завтра? Ячмень сметывать или на картошку?

Э л ь з а. Хочешь заставить собаку горчицу есть? Со мной этот номер не пройдет. Сегодня вечером у меня начнется праздник, и продлится он три дня. Праздник будет — закачаешься! Моей лишней телочке предсказали скорую кончину — так вот такие поминки справлю по ней, что все ахнут! Тут ты мне помешать не сможешь! Прошу и тебя пожаловать в гости. Только приходи не как бригадир! А как гость.

Ю л и у с. Спасибо за приглашение.

Э л ь з а. Тебя, Отть, я не зову. Едва ли ты захочешь переступить порог дома Таавета! Духовным пастырям друг с другом не ужиться…

О т т ь. К сожалению, у меня действительно времени нет. А ты, Юлиус, сходи обязательно. Сходи и посмотри, сколько завтрашних трудодней улыбнется в этом доме… (Помолчав.) Ты, Таавет, не передумал?

Т а а в е т. Я человек слова.

Ю л и у с (глядит в окно). Смотрите, кажется, Силли шагает?..

И н г р и д (бежит к окну, затем к двери). Ну конечно, она. Хэлло, Силли!..

Отть порывается встать, но Эва не пускает его.

Э в а. Куда ты рвешься?

Входит  С и л л и, молодая женщина, в светло-синем костюме, светлых модных туфельках, на голове пестрый платок.

С и л л и. Здравствуйте! О, я, кажется, помешала. У вас собрание?..

Н и г у л ь. Входи, входи, не помешаешь.

С и л л и (оглядывает помещение). Как красиво!.. Председатель тоже здесь?

Ю л и у с. Председатель вернется завтра к обеду.

О т т ь. Здравствуй, Силли!

С и л л и. Здравствуй…

Т е л и л а (идет ей навстречу). Здравствуй, Силли, блудная дочь! Мы тебя сегодня так ждали… Автобус ходили встречать. С Оттем. Ага!

Э в а (держа Оття за руку). Дурочка! Отть встречал меня. (К Силли.) А ты все-таки вернулась? Птичка…

Ю л и у с. Здравствуй, Силли… И где тебя черт носит?

М а р и. Мало ли мест… Такая красавица.

С и л л и. Птичка? Какая птичка?

Э в а. Будто сама не знаешь, что ты за птичка!

Э л ь з а. Отойди, Телила. Нашла себе подругу!

Т а а в е т. Тебя зовут, дочка!

Т е л и л а. Ну, рассказывай, как жила?..

Э в а. Она прекрасно жила. Погляди, как разодета! Откуда у тебя деньги? Где работаешь? На что живешь? Отвечай!

С и л л и. Что тебе от меня надо? Живу как умею. У тебя в долг не прошу.

Э в а. А сказать, где работаешь, не можешь? Ходят слухи, что весело живешь…

О т т ь. Замолчишь ли ты! Обвинять, ничего не зная, — подло!

Э в а. Не зная? Тебе нужны доказательства?.. Пожалуйста! (К Силли.) С мужчинами винцо в саду у Альтмана пила?

Силли молчит.

Почему не отвечаешь? Пила?

С и л л и. Почему — с мужчинами?.. Справляли день рождения…

Э в а. Знаем мы эти рождения! Ты пила, танцевала и обнималась с мужчинами. Скажешь — нет? Отвечай! Ну!

С и л л и. Пила, пила… танцевала, обнималась… Что тебе еще надо?

Э в а. Не кричи. А потом пошла с каким-то пьянчужкой к Альтману в сарай — спать. Что — разве не так?..

С и л л и. Нас же было много… Почему ты меня…

Э в а. Значит, не отрицаешь? Захотим — узнаем и имя твоего дружка. Кто он? Ну!..

О т т ь. Я вижу, Силли, ты не хочешь говорить. Тогда я сам скажу. Этот дружок — я. Да, Эва, я!

С и л л и  пятится к дверям и выбегает. Через несколько мгновений встает Отть.

Ю л и у с. Отть, ты куда? В мастерскую?

О т т ь. Что? Да-да… в мастерскую. (Выходит.)

Э л ь з а (смотрит в окно). Отть и не думает идти в мастерскую.

Эва вскакивает и бежит к дверям.

(В сторону Эвы.) Обзывает соперницу по-всякому, а сама нисколько не лучше.

Э в а (останавливается в дверях, поворачивается и медленно подходит к Эльзе). Сама со святошей… А меня осмелилась? (Шепотом.) Я ненавижу Силли, потому что не хочу терять Оття. Может быть, ревность ослепила меня и я потеряла стыд, но я боюсь за свою любовь. Понимаешь, старая дева? А за что ты ненавидишь Силли? За то, что у нее приключилась беда с цыплятами? Вздор! Или за то, что она ушла из колхоза? Но ведь тебя это только радует. Так за что же ты ненавидишь Силли? Я скажу. За то, что осенью она отдала в колхоз свою скотину и отказалась от приусадебного участка. Поверила агитации Нигуля Сээба и на личном примере показала, как работают в колхозе, когда нет собственного хозяйства. Вот за что ты ненавидишь Силли! Это ты помогла выжить ее отсюда! И уж если я дрянь, так ты во сто раз хуже! (Уходит, хлопнув дверью.)

Ю л и у с (к Ингрид). Этот ваш «Прожектор» — чертовски занозистая штука… Может, хватит на сегодня?

Ингрид, обменявшись взглядом с Арне и Телилой, кивает. Темнеет.

Интермедия

В темноте бежит  С и л л и. Слышен крик Оття: «Силли, подожди!.. Силли!» Силли замедляет шаг, останавливается.

Появляется  О т т ь.

Долгая пауза.

С и л л и. Ты, кажется, звал меня.

О т т ь. Да.

С и л л и. Хотел что-то сказать?

О т т ь. Да.

Пауза.

С и л л и. Что ж, говори тогда.

О т т ь. Ты… ты ведь… не очень боишься Эву?

С и л л и. Она злая… Ненавидит меня.

О т т ь. Да… Глупо. Ведь нет же никаких причин! Но я хотел поговорить о другом… не о ней.

С и л л и. Причина есть — Эва любит тебя. По всему видно.

О т т ь. А я люблю тебя. (Помолчав.) Тебя…

С и л л и. Как же так… я… ты никогда об этом не…

О т т ь. Так и не набрался храбрости. Думал зайти к тебе и все откладывал. Решил: кончим окучивать картофель — тогда… Потом начался сенокос. Пошли дожди. Ну как тут будешь говорить о любви… А когда наконец решился — ты уехала… Как я ждал тебя, как тосковал! И вот теперь ты здесь.

С и л л и. Нет-нет… Ты сам не знаешь, что говоришь. Ты же слышал, что обо мне болтают!

О т т ь. Пусть! Да я и не верю. Силли… все, что было до меня… для меня не существует. Я действительно ждал тебя сегодня вечером на остановке. Я хотел встретить тебя на глазах у всех.

С и л л и. Эва сказала, что ты ждал ее!

О т т ь. Я ждал тебя. Видишь… (Шарит за пазухой.) Видишь, даже цветок захватил…

С и л л и. Цветок? В самом деле, цветок… так поздно осенью. Какой теплый…

О т т ь. Это от моего сердца. Я держал его тут…

С и л л и. Почему ты наговорил на себя? Почему сказал, что ты тот мужчина, который со мной… с которым я…

О т т ь. Поверь, Силли, мне очень жаль, что это был не я! Силли, дорогая…

С и л л и (отворачивается, делает несколько шагов). Оставь, прошу тебя.

О т т ь. Силли!

Долгая пауза.

С и л л и (с иронией, за которой не в силах скрыть обиду). И мне жаль, что это был не ты…

О т т ь. Прости меня… (Берет Силли на руки.) Я никуда не отпущу тебя больше.

С и л л и. Не надо, Отть… Отть…

Темнеет.

Действие второе

Картина третья

Высвечивается уголок старой мастерской. Н и г у л ь  моет в керосине части мотора.

А р н е (склонившись над мотором трактора). Здесь проходит ток… здесь и здесь. Ну а теперь? Подержите, пожалуйста, магнето — вот так.

Н и г у л ь. Сам держи. Один раз меня уже подбросило — хватит.

А р н е. Ладно, я сам подержу — вы только нажмите на эту клемму, вот тут, видите?

Н и г у л ь. Всю жизнь боялся электричества… Эту, что ли?

А р н е. Да-да, нажмите смелее.

Н и г у л ь (нажимает и с криком отскакивает). Дьявол, убить меня хочешь, а?

А р н е. Что за ерунда? Жаль, нет контрольной лампочки.

Н и г у л ь. А чем я не контрольная лампочка… Да. Приятные шуточки!

А р н е. Выходит, и здесь изоляция не в порядке. Скоро на полях загудят электрические тракторы… Один механизатор будет управлять с пульта несколькими машинами!

Н и г у л ь. Электрические тракторы? Ух! Веселенькие перспективы, ничего не скажешь.

Входит  Э в а.

Э в а. Еще раз здравствуйте…

А р н е. Нет, Отть сюда не заходил.

Н и г у л ь. Все ищешь?..

Э в а уходит.

Ну и силища у этой любви, будь она неладна… Что с женщиной делает! (Помолчав.) В молодости я здорово липнул к своей Мари. Красивая была… ой какая красивая! А я! Всем парням парень! Ладный и статный, не такой, как сейчас, бочонок. Твои брюки в ту пору падали бы с меня! Девчонки увивались вокруг — ужас! А я никого, кроме своей Мари, не замечал.

А р н е. И женились на ней.

Н и г у л ь. Да, было дело!

А р н е. И не жалеете.

Н и г у л ь. Нет. Тридцать лет вместе живем, а я не жалею. (Вынимает из кармана пальто бутылку.) Нелегко моей Мари… с пьяницей… Предложил бы тебе, да…

А р н е. Спасибо, во время работы не пью.

Н и г у л ь. А мне и вовсе не следовало бы… (Шарит в карманах.) Куда я подевал нож со штопором?

А р н е. Дядюшка Нигуль… Я много раз хотел попробовать (берет у Нигуля бутылку) выбить из бутылки пробку. Бутылку, кажется, держат так, а другой рукой ударяют?

Н и г у л ь. Вот сюда… короткий, сильный удар!

А р н е (ударяет; бутылка летит в каменную стену и вдребезги разбивается.) Что я наделал!

Длинная пауза.

Н и г у л ь. Как же это ты так слабо держал? Ну да ладно… Не умру! (Продолжает работу.) Водка — самое большое зло в моей жизни. От нее все беды… Сколько я из-за нее глупостей натворил.

А р н е. Это вы про Эльзу… ну, про фиктивные хозяйства? (Помолчав.) Вы слышите меня?

Н и г у л ь. Не хотелось бы, а, к сожалению, приходится. Эльза правду сказала. Я не раз поступал так по слабости характера: семья, а я пишу — две. Взяток не брал, а от угощения не отказывался. Ведь это одно и то же. Стыдно… Веришь ли, я по несколько раз на дню щупаю: лежит ли еще у меня в кармане партийный билет. И сам дивлюсь — лежит… Тебе сколько лет?

А р н е. Скоро девятнадцать.

Н и г у л ь. Значит, сейчас — восемнадцать… (С восхищением и завистью.) Восемнадцать! (Помолчав.) Скажи-ка мне прямо, как другу: не по нутру пришлось, когда после средней школы в колхоз направили?

А р н е. Что?.. Ах «не по нутру»? Пожалуй, немного, потому что…

Н и г у л ь. Мда…

Ведя за собой велосипед, входит  Я а к.

А р н е. Я не возражал пойти в колхоз, но вот в плохой не хотелось.

Н и г у л ь. Чего же ради ты к нам пришел?

Я а к. Старик! Ты почему говоришь Арне — «ты»? Я, например, не люблю, когда посторонние мне тыкают.

А р н е. А я — ничего.

Н и г у л ь. Так ведь я… так, по дружбе. Да и стар уже. В отцы ему гожусь.

Я а к. Старость не извиняет неучтивости. (Зажигает сигарету.)

А р н е. Пустяки… Вас интересует, почему я все-таки пришел сюда? В школе обсудили все… большинство решило. Были еще и другие причины.

Я а к. Одну из причин зовут Телила. А меня наш могучий «Борец» отпугнул. Хоть тут и родной дом… На последнем месте в районе. План не выполнен. За работу людям задолжали. Специалисты удрали. А мне нужны были деньги сразу! Я без денег не работаю.

А р н е. Деньги, разумеется, нужны, но не это главное!

Н и г у л ь. Верно! Мало разве делается из чистого патриотизма — для будущих поколений!

Я а к. Тошнит… «Будущие поколения», «будущие поколения»!

Н и г у л ь. Человек потому и человек, что он трудится для будущего, для тех, кто еще и не родился!

Я а к. Будущие поколения пусть сами работают. Не инвалиды. Я не собираюсь подстилать им пуховые перины!.. (Помолчав.) И кто мог предвидеть, что произойдет такое чудо и дела здесь пойдут в гору.

А р н е. Чудо? Наш классный руководитель был прав. Помнишь, он говорил: если как следует взяться за работу, колхоз быстро встанет на ноги. И мы честно трудились — изо дня в день. Будем и дальше так — честно и добросовестно…

Я а к. «Чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы…».

А р н е. Ты еще не забыл?..

Н и г у л ь. Да, хлебнули они тут на первых порах…

А р н е. Дождь лил все лето — вот и хлебнули… Вы можете смеяться, но мне чуть-чуть жаль, что я не был в далекой тайге, не видал волков, настоящей пурги, не испытывал голода, не дрался с врагом, не жил в землянках. Не строил городов на целине и не возводил в пустыне гигантских заводов…

Я а к (с плохо удавшейся иронией). Романтика…

А р н е. А что за жизнь без романтики! Но… кое-кто путает подлинную романтику с романтикой джунглей.

Я а к. Поэтому ты и бреешь бороду? Противно смотреть. Лицо как у евнуха.

А р н е. Кое-кто разбирается в строении атомного ядра, а…

Я а к. Разумеется, ты! Ну а снежный человек, вроде меня… Его место в каменном веке — швырять камни в мамонта, загнанного в нору. (Помолчав.) Что за черт, почему нет Ингрид… Старик, очевидно, глаз с нее не спускает.

Н и г у л ь (отходя к печке). Рано начинаешь бегать за девчонками.

Я а к. Стану, как ты, стариком — буду обниматься с печкой.

Н и г у л ь. Тебя мать искала. Так дома и не был?

Я а к. Нет.

Н и г у л ь. Аасма заходил к нам. Завтра утром, перед отходом автобуса, будет ждать тебя здесь, в мастерской. Что за дела у тебя с ним? Тоже мне коммерсант… Смотри не кончи плохо!.. Что пишет в последнем письме Иоханнес?

Я а к. Ничего…

Н и г у л ь. У меня брат в Америке. Его дядя.

А р н е. Я слышал. Миллионер, говорят.

Н и г у л ь. Что ты, коммивояжер в какой-то торговой фирме. Собачья должность!

Я а к (мрачно). Американский коробейник. Кончит на электрическом стуле.

Н и г у л ь. Иоханнес, или Джон, как он теперь себя называет, жаловался в одном из писем, что нервы сдали. Отвратительная работа — всю жизнь ходи предлагай и уговаривай. Те, кто помоложе, вытесняют тебя. Приобрел бы лучше какую-нибудь другую специальность…

Я а к. Например, как ты. На любую должность годишься, пока не снимут! Удивительно, как мало ценится неутомимое потребление алкоголя.

Н и г у л ь. Шимпанзе! Я уже хотя бы тем оправдал свое существование, что в Отечественную войну честно воевал. И за шкуру свою не дрожал. Две пули прошли здесь, через грудь… Эти шрамы — мои ордена!

Я а к. Чего же ты не показываешь свой третий шрам? У него осколком оторвало кусочек ягодицы.

Н и г у л ь. Что ты за человек? Над всем издеваешься.

А р н е. Где вы были ранены?

Н и г у л ь. В Курляндии. Твой отец тоже воевал?

А р н е. Да. Он погиб. И тоже в Курляндии.

Н и г у л ь. Да, не повезло. В каком полку служил?

А р н е. Он побоялся уйти в лес, и в последнюю минуту его мобилизовали в гитлеровскую армию. (Помолчав.) Я родился уже после его смерти…

Н и г у л ь. Да, у кого как… Был бы у меня такой сын, как ты…

Я а к. Что ж, усынови! Послушай, старик! Помнишь, ты рассказывал, как тебя ранили в голову, а ты после этого уложил из автомата еще несколько фрицев?

Н и г у л ь. Ну, помню.

Я а к. Не ты ли укокошил отца Арне? Доказательств, правда, нет, но ведь весьма вероятно! Чего смотришь? (К Арне.) Мой старик всегда недолюбливал меня… (Отцу.) Почему же обзавелся таким шимпанзе?.. Впрочем, тебе никогда ничего не удавалось сделать толком… (Нервно ходит взад-вперед.) Скажи, Арне, ты читал «Рокко и его братья»?

А р н е. Читал.

Я а к. Дерьмо, не так ли?

А р н е. Я бы не сказал, что целиком. А ты нашел там только дерьмо?

Пауза.

Товарищ Нигуль Сээба, не поставить ли нам бак на место?

Н и г у л ь. Бак?.. Ну разумеется…

А р н е. Захватите семнадцатый ключ!

Н и г у л ь (ищет на столе). Семнадцатый? Нашел…

Арне и Нигуль идут к двери, навстречу им входит  И н г р и д.

И н г р и д. Яак приходил?

А р н е. Гляди, сидит… (Уходит.)

И н г р и д. Мне сказали, ты искал меня?

Я а к. Я хотел увидеть тебя, прежде чем кануть…

И н г р и д. «Кануть»?..

Я а к. Да! В пропасть… Нет! В ночную тьму… Поэтично, не правда ли? Решил слегка усложнить работу твоему дорогому папочке. Сегодня, едва он появился на кормокухне, я понял, какое чувство испытывает мышь, когда, выскочив из щели, вдруг обнаружит в углу комнаты тощую, полосатую, злую кошку… Но после того как этот славный Юлиус — не без твоего милого вмешательства — пригласил меня потрудиться, я сообразил: передо мной открывается лазейка. На одно мгновение я увидел напряженное лицо Пинкертона. Но, услышав, что я рвусь убирать картошку, он стал ковырять в зубах. Бдительность улетучилась. Ась-возьми принялся мечтать о тарелке горячего супа и о мягкой постели… Шимпанзе же решил замаскироваться. Завтра он сбреет бороду, как следует причешется — и начнет жать на педали. Превращусь в рецидивиста, на которого объявлен всесоюзный розыск… Ведь я Симоне — брат Рокко, а Симоне делает все, что ему подсказывают его инстинкты…

И н г р и д. Какой бред! Ты же не сможешь скрыться надолго! Что ты будешь делать?

С улицы доносится голос Арне: «Держите… так… Хорошо».

Я а к. А что мне делать? Убивать и грабить… не собираюсь. Погляжу — может, удастся подделать паспорт и попасть на рыболовное судно. (Помолчав.) Я бы хотел быть учеником у иезуитов и всю ночь бродить по улицам Рима, думать о молоденькой монахине… Эта монахиня удивительно похожа на тебя, Ингрид…

И н г р и д. Но при чем тут иезуиты?

Я а к. При чем? Иезуиты ведь тоже подлые… хитрые… и злые. Они способны нанести… удар в спину…

И н г р и д. И ты бы хотел походить на них?

Я а к. Я бы хотел, чтоб ты была моим духовником. Я прихожу, в руке у меня черная увядшая роза, и кладу голову тебе на колени…

И н г р и д. Все духовники — мужчины… И потом, исповедуются в исповедальне… Ну да ладно. Перестань паясничать и скажи, в чем бы ты стал мне исповедоваться?..

Я а к. В чем?.. Сказал бы, что я простой паренек, с неудавшейся жизнью — глупый, самодовольный и бесстыжий… а сейчас попросту перепуганный теленок, который поздно понял, что через дырку в заборе не пролезть…

Пауза.

И н г р и д. Скажи, чулки, которые ты предлагал… не дядя прислал?

Я а к. Нет. Мы купили. А перепродать поручили мне. Все знают, что я получаю посылки из-за границы.

И н г р и д. Поручили? Значит, это верно, что существует шайка?

Я а к. Несколько парней! Один из них работает в торговой сети, он и комбинирует… Недавно югославские кофточки пустили налево. Рискованно! Такая иной раз нервотрепка…

И н г р и д. А не проще ли начать честно работать?

Я а к. Не могли бы вы взять своего школьного товарища на поруки? (Помолчав.) Теперь это обычное дело.

И н г р и д. Надо поговорить с Оттем. Он у нас парторг.

Я а к. Пожалуй, не стоит…

И н г р и д. Это, разумеется, сложно. Ты здесь не работаешь…

Я а к. Я нигде не работаю… Для меня закрыты все дороги. Я чувствую это. Кругом — тупики. Паршивая история… Я всегда тяготел к импортным товарам. На мне — видишь? — итальянские ботинки, американские брюки, чехословацкая рубашка, немецкие носки. Дома у меня крошечный японский радиоприемник… но никогда я не мечтал о «шведских гардинах»… Не хочу в тюрьму! Понимаешь? Не хочу! Ну да ладно, они еще поищут меня.

Голос Арне: «Подержите теперь с этой стороны… так… Хорошо!»

Слышишь? Они неплохо ладят! Старший Сээба, очевидно, из более доброкачественного материала, чем младший.

И н г р и д. Никак не думала, что ты окажешься трусом… Натворить не побоялся, а ответ держать смелости не хватает.

С улицы доносится голос Телилы: «Здравствуйте, дядюшка Нигуль! Здравствуй, Арне, мой верный рыцарь!»

Появляется  Т е л и л а.

Т е л и л а. Ах это вы? Я иногда захожу сюда вечером… Арне так интересно рассказывает…

Я а к. О кибернетике, разумеется!

Т е л и л а. А ты что думаешь? Я еще в школе любила его…

Я а к (вставляет). Мы еще в школе это заметили!

Т е л и л а. …любила его слушать. И мне нравится дразнить его. Я не помешала вам?

Я а к. Ей — безусловно нет. А мне — безусловно да.

Т е л и л а. Сейчас уйду…

И н г р и д. Пожалуйста, не уходи!

Входят  А р н е  и  Н и г у л ь.

Н и г у л ь. Я ничего такого не хочу сказать, но Телила могла бы почаще приходить сюда. Эти последние болты Арне вогнал с ходу!

Т е л и л а. Почему ты так пристально смотришь на меня, Арне? Я немного нравлюсь тебе?.. (Всем.) Он мне никогда не говорит о любви, а только о каких-то машинах или о рычагах. Ты о чем сейчас думаешь? Сразу скажи! И скажи же наконец хоть что-нибудь о…

А р н е. Я… я думал, что придется, очевидно, продуть питательные трубки пускового двигателя и снять карбюратор…

Т е л и л а. Арне! Я задыхаюсь… Перестань! Теперь я вижу — ты совершенно равнодушен ко мне. Что ж, побегу домой. На улице темно…

Я а к. Я провожу тебя!

Т е л и л а. Предпочитаю темноту и страх. До свидания! (Уходит.)

Яак делает вид, будто собирается последовать за Телилой, но тут вдруг срывается  А р н е  и выбегает из мастерской.

Я а к (к Ингрид). Остался верен тебе…

Входит  Э в а. Пауза.

Э в а. Тебе что-нибудь нужно, Яак?

Я а к. Не нравится, когда на тебя смотрят мужчины?

Э в а. Не нравится, когда на меня глазеют молокососы, вроде тебя.

Н и г у л ь. За сегодняшний вечер в третий раз вижу тебя в мастерской… Такая женщина! Тебе бы мужчин с ума сводить, а не самой безумствовать.

Э в а. Что поделаешь…

Н и г у л ь. Сердце не на месте?

Э в а. Не на месте. Не стыжусь признаться. Отть все еще не приходил?

Н и г у л ь. Нет. Верно, дома.

Э в а. Дома его нет. Я уже несколько раз заходила. А что, если он…

Входит  О т т ь.

О т т ь. Добрый вечер! Я немного задержался… Ну как дела у Арне? Продвинулись? Неполадки нашел?

Н и г у л ь. Нашел, а я тут чуть жизнью не поплатился!

И н г р и д (толкает Яака в плечо, шепотом). Скажи Оттю! Ну скажи!..

О т т ь (проходит мимо Эвы, которая порывается что-то сказать ему; к Ингрид). Это о чем же он собирается говорить со мной? Не о том ли самом, о чем рассказал мне сегодня Аасма?.. Аасма просил меня зайти к нему через несколько дней. Надо что-то делать с тобой, Яак!

Яак стоит потупившись.

Э в а. Пойдем, Отть, я хочу поговорить с тобой.

О т т ь. Некогда, Эва. Работа не ждет! (Нигулю.) Ну как, магнето проверили?

Э в а. Где ты был?

О т т ь. Странный вопрос. Заходил домой поесть.

Э в а. «Домой поесть»?.. Великолепно… (Подходит к Оттю, снимает с его костюма соломинки.) Насытился? Доволен?

О т т ь. Что ты хочешь?

Э в а. А что ты предлагаешь? Мне, — вероятно, ничего. Эта вертихвостка пошла домой?

О т т ь. Не знаю я никакой вертихвостки.

Э в а. Я спрашиваю: Силли домой пошла?

О т т ь. Понятия не имею.

Э в а. Лжешь.

О т т ь. Очевидно, ты знаешь лучше…

Э в а. Да, знаю. Конечно же, она пошла домой, если только ты не оставил ее в стоге соломы. (Уходит.)

Темнеет.

Интермедия

В темноте идут  Т е л и л а  и  А р н е.

Т е л и л а. Отсюда я пойду одна — теперь уже недалеко. Видишь — огни… Спасибо, что проводил меня через лес. Это было очень мило с твоей стороны.

А р н е. Иначе пошел бы Яак.

Т е л и л а. И ты огорчился бы? О чем ты думаешь? О Яаке?

А р н е. Да нет, по-моему, я не так собрал магнето… Надо будет сразу же проверить! До чего же я бестолковый…

Т е л и л а. Да, бестолковый. Невероятно бестолковый! Ужасно бестолковый!.. И на такого я трачу время!

А р н е. Телила…

Т е л и л а. Что — Телила! Припомни, может, во всех твоих магнето где-нибудь что-нибудь не так. Господи боже мой, провожает девушку домой — и всю дорогу думает об электротехнике… Ступай домой. Быстро. Сию же минуту!

А р н е. Мне еще рано домой. Я должен вернуться в мастерскую… Знаешь, Телила… я бы хотел дать электронному мозгу карту со всеми моими данными, чтобы получить ответ на вопрос: каким должен быть Арне Ламмас, чтобы понравиться Телиле? Интересно, что он ответил бы?

Т е л и л а. Я сама отвечу: будь таким, какой ты есть. Я хочу спросить у тебя… Только хорошенько подумай, прежде чем сказать. Представь себе, что случилось такое несчастье и… мы поженились. Ты и тогда будешь проводить дни и ночи в мастерской?

А р н е. А ты вышла бы за меня? Я имею в виду… потом, когда ты станешь зоотехником, а я постигну эту кибернетику, над которой ты издеваешься… Я сейчас еще так молод, что порой просто неловко делается. Скажи, ты выйдешь за меня замуж, когда я стану старше?

Т е л и л а. Если ты в самом деле станешь старше, то… вероятно, выйду.

А р н е. Хоть я и такой бестолковый.

Т е л и л а. Что поделаешь… Знаешь, мне сейчас даже не хочется домой… Эльза справляет там день рождения, а я не люблю пьяных! Ты ведь не станешь пить, Арне? Никогда?

А р н е. Нет. Ни за что не стану.

Т е л и л а. Это хорошо. А теперь иди!

А р н е. Нет, ты иди. А я буду провожать тебя глазами и, если ты обернешься, помашу тебе.

Т е л и л а. Хорошо, иду… Какая луна!.. Спокойной ночи! (Уходит.)

А р н е. Спокойной ночи… (Машет, через мгновение — снова; стоит с поднятой рукой.)

Темнеет.

Картина четвертая

С и л л и, что-то напевая, хлопочет в комнате. В печке потрескивают дрова.

Тихо открывается дверь, и входит  Э в а. Сперва Силли не замечает ее. Увидя ее, застывает на месте.

Э в а. В третий раз за сегодняшний вечер прихожу сюда. Слышишь — в третий раз за два часа! Где ты была? Где — и с кем?.. Молчишь… Соврать не умеешь, а правду сказать не решаешься! А я знаю, где ты была! Знаю! (Подходит к Силли; та делает несколько шагов назад.) Боишься меня… Это хорошо. Ты и должна бояться меня! (Внимательно оглядывает ее.) Приоделась, прихорошилась. Погоди! А это что?.. (Протягивает руку к плечу Силли.)

Силли отходит и снимает упавшие из-под платка на шею соломинки.

Так… Так! Значит… так… Едва ли ты красивее меня. А может быть, красивее! Ты, разумеется, довольно мила… Или ты просто лучше меня? Нет, не думаю… Ты робкая, беспомощная… И такая — нравится ему? Исцарапала бы тебя, если б помогло… Если б это только помогло! Ты даже не скрываешь, что… Ты как будто даже гордишься! А что, если ты… Конечно, ты не любишь Оття! Он у тебя просто так… для забавы… А я люблю его! Как я его люблю! Убить могла бы из-за него… Захочет — половиком лягу у его двери. Побои стерплю, лишь бы не гнал… С тобой он, конечно, другой, чем со мной, потому что ты глупа… Почему ты молчишь? Почему не кричишь на меня? Не защищаешься? Запусти в меня чем-нибудь… На! (Берет со стола пепельницу.) Бери! Запусти, чтобы и я могла запустить в тебя. (Всхлипывает с каким-то подвыванием. Затем умолкает и пристально смотрит на Силли.) Сегодня, когда я перед всей бригадой облила тебя грязью, почему ты не крикнула, что я вру? Я ждала этого. Я сразу призналась бы во лжи, но так, что уже ни у кого не осталось бы никаких сомнений в твоей нечистоплотности. А ты промолчала — и я прикусила язык… Разве я могла подумать, что Отть придет тебе на выручку и отведет мой удар. Зачем я оклеветала тебя… дура! Сама толкнула его к тебе… в стог соломы… Чего я только не делала, чтобы понравиться ему… Я работала раньше счетоводом, но Отть смеялся надо мной, дразнил, и теперь я — передовой полевод. Вместе с ним на доске Почета. Я — уважаемый человек в колхозе, не то что ты! Но ответь, где ты берешь деньги? Оговаривают тебя, или в самом деле — нет дыма без огня… Почему ты вернулась сюда? Уходи!.. Ты должна уйти с моей дороги. Должна, должна… Отть женится на мне, а ты не мешай нам! Я не отдам его тебе! Не отдам! Не отдам!

В дверь стучат. Стук повторяется. Эва испуганно подходит к двери и настежь распахивает ее. На пороге стоит  Н и г у л ь.

(С облегчением.) Ты, парторг? Ах, верно, ты же больше не парторг, теперь ты только пьяница… Какая нелегкая принесла тебя сюда? Впрочем, и старому коню овса хочется… Желаю вам весело провести вечерок. (Прошмыгнув мимо Нигуля, уходит.)

Н и г у л ь. Ну и язык у этой гадюки! Так ужалила, что в глазах потемнело… Можно?

С и л л и. Входите, пожалуйста. Как вовремя вы пришли, дядюшка Нигуль. Входите и садитесь. Я ужасно рада!

Н и г у л ь. Рано радуешься… И чего это Эва расшумелась здесь? Что это она тебе не отдаст?

С и л л и. Мне от нее ничего не надо.

Н и г у л ь. Это правильно. Человек должен всего добиваться сам. Трудом добиваться. Ни у кого не выпрашивать! Да… я уже не парторг. Очевидно, я и в самом деле только пьяница. Но сегодня я трезвый… впервые за долгое время.

С и л л и. Вот видите… Значит, у вас сильный характер.

Н и г у л ь. Характер у меня слабый. Но у меня есть друг… молодой совсем… вот у него — характер! Да… А ты знаешь, доченька, почему я бросил работу и к тебе приплелся? Тревожился за тебя. Если ты, глупая, не останешься на этот раз дома…

С и л л и. И не останусь.

Н и г у л ь. Будь разумной, Силли… Ты уж извини, что говорю тебе «ты»…

С и л л и. Говорите, если хочется. Если хочется и надо поругать меня — ругайте. С меня теперь все как с гуся вода…

Н и г у л ь. Зря ты так. Не знаю, как и втолковать тебе… Ты знаешь лозунг: «Женщины — великая сила в нашем сельском хозяйстве»? Скажи, Силли, почему ты убежала из колхоза? Неужто из-за этих гусят? Я слышал, будто ты и не виновата вовсе. Будто для них не намололи комбикормов. Что ж тогда удивляться, что подохли! Я пришел оттрепать тебя за уши, а вот гляжу на тебя и… (Помолчав.) У меня вся жизнь пошла прахом — и это похуже, куда похуже всех твоих мытарств. Ты молода, а я… (Помолчав.) Ты когда-нибудь бывала в дождь на берегу реки, где пасется молодняк?

С и л л и. Нет.

Н и г у л ь. Ты много потеряла. Сходи как-нибудь, посмотри! Трава высокая, мокрая, на ней телки пасутся — чистенькие, красивые… морды такие, что хоть облизывай. Копыта — и те блестят. А как доверчиво смотрят… Когда на работе мне влетало или случались какие-нибудь неприятности, я всегда шел к реке. Стою себе, а они вокруг меня сопят, причмокивают… Нет на свете ничего, что сравнилось бы с этим. Я частенько ходил туда.

С и л л и. Я тоже люблю животных.

Н и г у л ь. Я всегда брал с собой хлеба или несколько горстей крупной соли — вот мы и лакомились с ними. Я ведь до сорокового года батрачил. Здорово работал. Однажды даже вышел победителем в соревновании по дойке… Да-а… Теперь останусь в колхозе. На первых порах возчиком поработаю. Что ты на это скажешь?

С и л л и. Почему бы и нет, если нравится.

Н и г у л ь. А потом в пастухи подамся — каждую весну буду уходить со стадом куда-нибудь подальше. Смешно, а? Нигуль Сээба, еще недавно важная шишка в районе, — и вдруг колхозный пастух!

С и л л и. Это же замечательно! В сельсовете каждый сможет работать, а хорошему пастуху цены нет…

Н и г у л ь. Ведь верно? Пастух — хорошая должность. И самое удивительное, что зарплата солидная. Я вчера разговаривал с председателем: на первых порах восемьдесят рублей в месяц, а позже, когда коровы станут давать молоко пожирнее, — до ста двадцати смогу зарабатывать! Больше, чем какой-нибудь заведующий отделом в районе! И ты останешься теперь дома, правда? (Помолчав.) Где лучше-то?..

С и л л и. Всюду лучше. Люди здесь… слишком «добры» ко мне…

Н и г у л ь. Все ли? (После паузы.) Вот видишь… Живи на виду у народа — и никто на тебя собак вешать не станет. А пока не обращай внимания, это главное. Я допытываться не стану, как ты жила это время, — мало ли что у людей в жизни случается. Только оставайся дома!

С и л л и. Нет.

Н и г у л ь. Не пойму: куда тебя тянет? Что за жизнь ты собираешься вести?

С и л л и. Легкую. Вы же слышали, что про меня говорят…

Н и г у л ь. Как подумаю, голова кругом идет.

Стук в дверь. Входит  О т т ь.

О т т ь. Вот ты где? Я заметил, как ты тихонько исчез из мастерской.

Н и г у л ь. Решил поговорить с Силли — мне это, пожалуй, удобнее. Вот уговариваю ее остаться с нами!

О т т ь. Правильно, Силли должна здесь остаться. Должна. Должна. Должна! (Нигулю.) Арне ждет тебя в мастерской…

Н и г у л ь. Послал тебя за мной, а?.. Что ж, надо быстренько топать, если уж сам Арне. До свидания, Силли! Давай-ка, Отть, руби дальше. Мой топор не такой острый.

О т т ь. Иди, иди… я тоже скоро приду.

С и л л и. До свидания и еще раз спасибо за то, что вовремя постучали в мою дверь!

Н и г у л ь  уходит.

О т т ь. Вовремя?.. Эва была здесь? Я так и думал… (Помолчав.) Если б ты знала, как я тебя люблю!

С и л л и. Скажи, за что ты меня любишь?

О т т ь. Сам не знаю. Чувствую — ты мне близкая.

С и л л и. Есть женщины гораздо красивее меня…

О т т ь. Есть. Но мне нравишься ты! Почему ты так смотришь на меня?

С и л л и. Я хочу коснуться рукой твоего лица. У тебя усталый вид… Тебе нелегко здесь?

О т т ь. Трудно. Лето нынче выдалось отвратительное. Но я закалился. Когда вижу, что кто-то пытается ставить нам палки в колеса — готов лезть в драку. Все равно с кем!

С и л л и. Даже со мной?

О т т ь. Даже с тобой, дезертирка! (Улыбаясь.) Но что же будет с этим мальчишкой?..

С и л л и. С кем?

О т т ь. Да есть тут один упрямец…

С и л л и. Отть! А я хочу сделать тебя своим сообщником. Согласен?

О т т ь. Разумеется.

С и л л и. И ты сделаешь все, что я попрошу?

О т т ь. Полагаю, что да.

С и л л и. Полагаешь… Но не уверен?

О т т ь. Разумное желание выполню — это я обещаю твердо.

С и л л и. Я хочу, чтобы ты завтра утром уехал отсюда… со мной.

О т т ь. Куда?

С и л л и. Туда же, куда и я.

О т т ь. Точнее.

С и л л и. В другой конец района. В колхоз «Авангард».

О т т ь. Зачем?

С и л л и. Работать. Жить. Навсегда! Знаешь, почему я ушла отсюда? Не только из-за этих злых баб. Может быть, тебе покажется смешным, но мне каждую ночь снились эти несчастные гусята… Каждую ночь они тысячами окружали меня и пищали… тихонько, жалобно, будто чувствовали, что погибнут. Во сне я тоже не могла им помочь! Проснусь — вся подушка мокрая от слез… Однажды утром я не выдержала и ушла. Там, в чужом месте, я сплю спокойно. Все эти месяцы я жила в «Авангарде». Сперва я говорила людям, что работаю на кирпичном заводе, сейчас у меня отпуск и я хочу немного подработать. А потом рассказала про себя все — от начала до конца. Кажется, я работала неплохо — они сами предложили мне перейти в их колхоз… Зарабатываю на свиноферме больше ста пятидесяти рублей в месяц! Кормокухня у них тоже механизирована, все идет как по часам. И деньги платят вовремя. Клуб есть. Мне сказали, что, если я захочу привести мужа, они дадут нам хорошую квартиру в новом доме. Вот!

О т т ь. Мужа?

С и л л и. Да. Я сказала, что замужем… Так спокойнее. Ну что?.. Согласен? Слушай дальше… Какая там птицеферма! Оказывается, мы все неправильно делали. Теперь бы я сумела…

О т т ь. Вот и организуй здесь настоящую птицеферму!

С и л л и. Такой механизатор, как ты, смог бы зарабатывать там двести рублей в месяц…

О т т ь. Наш «Борец» тоже встает на ноги. Будущей весной возьму себе несколько участков сахарной свеклы и гибрида брюквы. Бьюсь об заклад, в новом свинарнике скоро станет тесно!

С и л л и. Значит, ты не хочешь уйти со мной?

О т т ь. Представь себе на минуту, что идет война, а я ищу жизни полегче и местечка побезопаснее. Как бы ты отнеслась к этому?

С и л л и. Но ведь войны нет…

О т т ь. Идет битва за то, чтобы жить в достатке. Теперь ответь, где мы нужнее — в «Авангарде» или здесь?

С и л л и. Я совсем забыла, ты же парторг… Спасибо за содержательный политчас. Я почти перевоспиталась. (Помолчав.) Значит, ты не любишь меня.

О т т ь. Люблю. Крепко люблю — вот поэтому ты и должна остаться здесь!

С и л л и (подходит к Оттю, прижимается). Уйдем отсюда, Отть, дорогой… Уйдем со мной!

О т т ь. Силли…

С и л л и. Я ведь уже говорила тебе… только когда поженимся… (Целуются.) Теперь иди. Иди… будь хорошим.

О т т ь. Иду. Я все еще надеюсь, — может, к утру передумаешь и придешь в мастерскую. Ты тихонько входишь, я даже не замечаю… и вдруг я ощущаю на своем плече твое прикосновение… Это была бы самая счастливая минута моей жизни!

С и л л и. Иди, мой хороший, и помни: утром я жду тебя на автобусной остановке. И тогда я буду с тобой всегда — и днем и ночью… Ну, иди же! (Выталкивает Оття.) До завтра! (Закрывает дверь, грустно стоит у порога.)

Темнеет.

Интермедия

Ночь. Темно. Слева стоят  Ю р и  А а с м а  и  М а р и, справа неподвижно застыла  И н г р и д.

Ю р и. Я тебе запрещаю говорить так!

М а р и. Мы с тобой из одной деревни… Не всегда же ты был милиционером! Попытайся быть просто человеком…

Ю р и. Уходи!

М а р и. Не забирай Яака…

Ю р и. Тебе говорят — уходи!

М а р и. У тебя же у самого ребенок. Случись с ней беда…

Ю р и. С ней не случится. Ее правильно воспитывали.

М а р и. И Ленин, говорят, взывал к совести милиции…

Ю р и. …чтобы не потакала преступникам.

М а р и. Не знаю, чем тронуть твое сердце!.. Господи, помоги и вразуми… Слушай, Аасма, у меня много денег на сберкнижке.

Ю р и. Ну и что?

М а р и. Ты словно каменный.

Ю р и. Взятку предлагаешь? Учти, теперь отвечают оба: и тот, кто взял, и тот, кто дал.

М а р и. Пусть посадят меня — лишь бы парня не трогали. Виновата во всем одна я… Нельзя ребенка только баловать. Нельзя. Еще когда в школу ходил, мы все ему деньги совали. Это его и испортило! Господи, до чего сердце дрожит… Все отдала бы, что накопила… Все деньги! Их у меня немало — больше двух с половиной тысяч наберется! Я тебе, милиционер, ничего не предлагала. Я так, про себя, рассуждаю. (Помолчав.) Все потихоньку да по-честному накоплено — сад дает немало, упитанную телочку сдала на мясо. А какие у меня гуси! Известно — жизнь недешевая, да и велик ли заработок!

Ю р и. В последний раз предупреждаю: если сию минуту не уйдешь, Яаку хуже будет. Уходи, может, я тогда и забуду. Уходи!

М а р и (нехотя делает несколько шагов, замечает стоящую поодаль Ингрид и подходит к ней). Ингрид, доброе дитя… Что же делать? Поговори с отцом, упроси его. Не умею я…

Юри нервно закуривает папиросу. Ингрид молчит. М а р и, тихонько всхлипывая, проходит налево.

Ю р и (нервно ходит взад-вперед; останавливается возле Ингрид). Думаешь, у меня меньше твоего душа болит из-за этого паршивца Яака?

Темнеет.

Действие третье

Картина пятая

Кухня в доме Таавета. Перед плитой на чурбане сидит подвыпившая  Э л ь з а.

Э л ь з а (поет со слезами в голосе). «Для тебя все цветы цветут… Для тебя и пташки поют… С днем рожденья тебя поздравляют…».

Из соседней комнаты появляется  Т е л и л а.

Т е л и л а. Одна распеваешь?

Э л ь з а (всхлипывает). Одна как перст…

Т е л и л а. А где же все твои гости? Отца еще нет?

Э л ь з а. Одна как перст… Никак не пойму, почему никто не пришел!

Т е л и л а. В самом деле, странно.

Входит  Т а а в е т.

Т а а в е т (снимает пальто, остается в таларе, подвязанном шнуром). Вот и день прошел… Никого нет? В чем дело? Да-да-да… Ну что ж, ну что ж…

Э л ь з а. К Нукам ходил?

Т а а в е т. Да. Еще одна душа вписана в книгу господню.

Э л ь з а. Верно, и я вписана в книгу господню… как непорочная дева. Придется тебе улаживать все эти дела, когда попадешь в царствие небесное. Объяснять, что да как. Иная, может, пять раз замужем была, а такого безобразника не видела, как я за свой девичий век… Эхма! От сквозняка оберегала бы своего мужа. Пылинки сдувала бы с него. Епископом бы стал за моей спиной. Поддерживала бы, помогала…

Т а а в е т. Ты, милая душа, верно, выпила?

Э л ь з а. Выпила за свое здоровье. У Нуков много гостей?

Т а а в е т. Только свои. Да-да-да… и там только свои… (Помолчав.) Ты заметила на собрании, как вытянулись лица у нового и старого парторга и у бригадира?

Э л ь з а. Чему радуешься, христианин?

Т а а в е т. Как — чему? Я одержал большую моральную победу!

Э л ь з а. Мари при всех выложила, как обстоят у нас дела с хозяйствами, — и нате! Он одержал моральную победу… Болван!

Т а а в е т. Здесь почти у каждой семьи лишняя корова или телка.

Э л ь з а. Дивлюсь, как твоя святая голова такой простой вещи не уразумеет… Его победа. Да это была чистейшая победа Оття! Почему же никто тебя не поддержал?

Т е л и л а. Потому что прав был Отть.

Э л ь з а (с веселой иронией). Это твоя дочь… слушай, гляди и удивляйся. Фу! Драть уже поздно. Раньше надо было! Да… эти хозяйства, эти хозяйства… Вся фиктивность сейчас вылезла наружу. На самом-то деле у нас одна семья!

Т а а в е т. Как — одна? Откуда ты взяла? Пусть поглядят в книгу, там ясно сказано — Киви Таавет, Киви Телила и Эльза Соомаа. Посторонние люди. Две семьи.

Т е л и л а. Но это же ложь!..

Эльза наливает себе в стакан водку и пьет.

Т а а в е т. И за что только бог наказал меня неразумным ребенком?

Т е л и л а. Но это же ложь…

Э л ь з а. Милое дитя… с отцом так не разговаривают.

Т е л и л а. Вся жизнь в этом доме — ложь. Вы оба лжете и меня заставляете!

Пауза.

Т а а в е т. Ты, Эльза, кажется забыла распрячь лошадь…

Э л ь з а. Да ладно!

Т а а в е т. Вдруг вожжи попали под ноги.

Долгая пауза. Наконец  Э л ь з а  встает и уходит.

Я был тебе плохим отцом?

Т е л и л а. Если б ты только знал, как мне не нравится наша жизнь…

Т а а в е т. Ну говори, говори! Давай — откровенно.

Т е л и л а. Поговорим, отец. Поговорим начистоту. Ты честно ответишь на мои вопросы, я — на твои… Согласен?

Т а а в е т. Согласен. Спрашивай, дитя!

Т е л и л а. Я уже не дитя. Дитя осталось в школе. А я — взрослый человек.

Т а а в е т. Для меня ты еще ребенок. И останешься им надолго…

Т е л и л а. Знаешь, отец, если бы ты все эти годы учился, ну, предположим, на зоотехника, ты был бы уже специалистом. Человеком с большими знаниями… всеми уважаемым. Мог бы и мне помочь на свиноферме… Ах, лучше не говорить…

Т а а в е т. Да, лучше не говорить, потому что ты не знаешь, что говоришь. Я и сейчас уважаемый.

Т е л и л а. Десятью старушками!

Э л ь з а (в дверях). Господи, господи… с родным отцом!

Т а а в е т. Оставь нас одних, милая душа. Посмотри, как там лошадь… Иди, иди!

Эльза уходит.

Т е л и л а. «Милая душа»… (Пауза.) Почему ты с ней живешь… так? Она же годами надеялась…

Т а а в е т. Я уже пятнадцать лет как овдовел. Плоть человеческая слаба… Господь рассудит.

Т е л и л а. Но люди осуждают тебя. Да-да. Ты сам себе вредишь этим. Поверь, я знаю.

Т а а в е т. Это правда?

Т е л и л а. Правда.

Т а а в е т. Вероятно, больше всех — Отть?

Т е л и л а. Отть усмехается, а многие зубоскалят. Ты же слышал сегодня, какой поднялся хохот, когда ты стал говорить о двух семьях…

Т а а в е т. Я много думал об этом… Придется, очевидно, повести ее к алтарю. Скажу ей сегодня же… в день рождения. Но на сердце у меня пусто. Ни одного цветка любви не расцвело на этом пустом поле! Все потоптано, помято. Одни стебли торчат…

Т е л и л а. Знаешь, отец… я решила уйти из дому. Пойду к Ингрид. Организуем общежитие.

Т а а в е т. Из дому? Меня позорить? Не позволю!

Т е л и л а. А я и не спрошусь. Это ты позоришь меня, отец! Всю жизнь ты позорил меня! У меня слава легкомысленной кокетки — я сама позаботилась об этом… так легче скрывать горечь и боль… Будь ты кем угодно, хоть последним лодырем… или пьяницей… я была бы счастлива! Поверь! Но ты большой лжец. (Подходит к двери и внезапно распахивает ее.)

За дверью, согнувшись, стоит  Э л ь з а; от неожиданности она падает.

Э л ь з а. В этом доме уж и поискать ничего нельзя… (Хватает с полу свои туфли и уходит.)

Телила закрывает дверь; длинная пауза.

Т а а в е т. Ты сказала — «большой лжец»?

Т е л и л а. Не станешь же ты доказывать мне, будто веришь в то, в чем убеждаешь других? Мы собирались поговорить откровенно!

Длинная пауза. Таавет, прихрамывая больше чем обычно, идет к двери, открывает. За дверью никого нет. Снова закрывает.

Т а а в е т. Хорошо! Тебе я не стану лгать. Я действительно не верю в бога. Разве можно верить в то, чего нет…

Т е л и л а. И на том спасибо, отец. Но тогда почему ты мечтаешь о рясе? Ты словно хочешь обмануть людей?..

Т а а в е т. Хорошо, я расскажу тебе все. Только не знаю, поймешь ли ты меня.

Т е л и л а. Но если ты не расскажешь, я пойму еще меньше. Ты ведь и так уже имеешь право носить талар, иметь маленький приход…

Т а а в е т. В будущем году сдам в консистории последние экзамены и получу право носить крест.

Т е л и л а. К чему тебе это?

Пауза.

Т а а в е т. Ты помнишь дедушку?

Т е л и л а. Его трудно забыть. Он был такой злющий, что после его смерти и ты, по-моему, вздохнул свободнее.

Т а а в е т. Он мечтал видеть меня в храме божьем… слушать мои проповеди… Даже имена всем нам он взял из библии. Мать хотела, чтобы я стал адвокатом или судьей, но я не обладал большими способностями, и в конце концов она тоже склонилась к церкви. Так я стал студентом теологического факультета. Это было веселое и приятное время, и я не очень-то спешил кончать… В сороковом году все полетело вверх тормашками. Пришли коммунисты, и, само собой разумеется, я не доучился. Потом началась война, потом — оккупация… Единственным светлым днем был день, когда мы с твоей матерью стояли перед алтарем! Затем коммунисты вернулись. Я и помышлять не мог о теологии! Тут умер Сталин. Жизнь стала мягче, человечнее, никто никого не притеснял. Спустя несколько лет, когда отец лежал на смертном одре, я поклялся ему, что буду учиться, чтобы получить право носить талар и крест…

Т е л и л а. Отец хотел, мать хотела… Ну а сам ты?

Т а а в е т. Я не хотел быть ни судьей, ни адвокатом, ни пастором. Я не хотел носить черную рясу! (Помолчав.) Я хотел стать офицером… Да-да, мне все время снились лампасы и аксельбанты, сабля, шпоры, лакированные сапоги и золотые погоны… Парад. С блестящей шпагой на плече я марширую впереди своей части… А как я отдаю команду! Тысяча человек слушает меня как один! На-пра-во — трахх! Кру-гом — трахх! Ложись — трахх! Вставай — трахх! Как я мечтал о боях, победах. Как библейский Таавет или Давид, я хотел сразить Голиафа камнем из пращи. Как я хотел этого… Проснувшись, я соскакивал с постели и в отчаянии ковылял по комнате. Ковылял… Ты понимаешь меня?

Т е л и л а. Как далека твоя пасторская профессия от всего того, о чем ты мечтал…

Т а а в е т. Не так уж и далека. Ты понимаешь, что значит быть наместником бога на земле?.. Скажешь: «Помолимся!» — и все падают на колени.

Т е л и л а. Все? Десяток старух!

Т а а в е т. Скоро на моей груди засияет крест и мне дадут большой приход. Большой приход!

Т е л и л а. И тебя не смущает, что ты живешь в советском обществе?

Т а а в е т. Что поделаешь — немалая часть семян падает на каменистую почву… Приходится мириться с этим.

Т е л и л а. Но хоть когда-нибудь тебе бывало стыдно?

Долгая пауза.

Скажи, многие ли из твоих собратьев по профессии верят в бога?

Т а а в е т. Все они образованные люди… с широким кругозором…

Т е л и л а. Значит, все лгуны!

Т а а в е т. Милое дитя, верующие требуют от нас лжи — и это нас оправдывает. Они не хотят правды, и поэтому мы питаем их ложью. За несколько десятков лет из человеческой души не вырвать всего того, что сеялось в ней тысячелетиями. Вот и сегодня я окрестил ребенка…

Т е л и л а. Я только одного не понимаю: у нас так заботятся о пополнении рядов служителей церкви и в то же время требуют, чтобы все разумные люди боролись с религией. Почему?

Т а а в е т. В мире немало такого, чего ты еще не понимаешь…

Стук в дверь.

(Быстро снимает талар.) Кажется, начинают собираться Эльзины гости… Входите! Прошу, прошу…

Входит  Ю л и у с.

Ю л и у с. Добрый вечер…

Т а а в е т. Ах, это ты? Здравствуй, здравствуй. Что привело тебя к нам?

Входит  Э л ь з а.

Э л ь з а. Юлиус?.. Пришел шпионить?

Ю л и у с. Пришел поглядеть на твой праздник. Что-то тихо у вас…

Э л ь з а. Все уже под столом… Признайся, не ты ли заколдовал моих гостей?

Ю л и у с. Ну да ладно, скажу — завтра все равно узнаешь… Обсудили мы с Оттем все как следует и решили не полениться ради общего блага. Объехал я твоих друзей и знакомых — всех подряд — и сказал: просили, мол, передать — поскольку завтра рабочий день…

Э л ь з а. Что-о? Так это ты! Ну, знаешь… (Распахивает дверь в другую комнату.) Ты и твой Отть возместите мне все убытки. Ты только погляди, какой стол! Куда я все это дену? Свиньям, что ли? Чего зубы скалишь!..

Ю л и у с. Свиней у тебя хватает…

Э л ь з а. Нет, я этого так не оставлю! Уши тебе оторву! Язык вырву!

Т а а в е т. Ты, милая душа, кажется, малость того… Не чересчур ли…

Э л ь з а. Да, «милая душа» — малость того…

Т а а в е т. Может, пойдешь полежишь, отдохнешь немного?

Э л ь з а. Катись… знаешь куда! Лицемер.

Т а а в е т. У пьяного человека язык — враг его…

Ю л и у с. Миленько вы живете!

Э л ь з а. Как ты посмел, Юлиус? Кто дал тебе право? Кто? Кто?

Ю л и у с. Совесть. Нельзя, чтобы урожай…

Э л ь з а. Ишь раскаркался — «урожай» да «урожай»… Увидишь ты меня завтра на поле! Как бы не так! К черту!

Т а а в е т (мысли его где-то далеко; машинально). Черта призывать не следует…

Ю л и у с. Можешь не являться. Обе мои дочки пришли на воскресенье домой — обещали завтра поработать. Ну что ж! Тогда — до свидания!

Э л ь з а. Стой! Никуда не уйдешь! Будешь моим гостем!

Ю л и у с. Не мели чепуху… Так до завтра!

Э л ь з а. Стой, говорю!

Ю л и у с. Я на войне был. Меня силой не остановишь. (Уходит.)

Т а а в е т. Пусть идет. Разве удержишь!

Э л ь з а. Останется как миленький! (Бежит во двор.)

Оттуда раздается вдруг дикий вопль — Эльза зовет на помощь. И сразу же она появляется в комнате, корчась от смеха; следом за ней идет растерянный Юлиус.

Ю л и у с. Кто тебе что сделал? Сумасшедшая…

Т а а в е т. У меня с перепугу все поджилки трясутся.

Э л ь з а. Мой двор. Хочу — кричу сколько душе угодно. Что же ты не ушел? Иди, иди…

Ю л и у с. Тьфу! Видал я на своем веку стерв, но таких, как ты… Надо же так напугать человека!

Э л ь з а (приносит большой стакан водки и тарелку с закусками). На, выпей за мое здоровье! Не то еще, чего доброго, заболеешь со страху… бюллетень понадобится. Ну, пей, пей, сатана!

Юлиус осушает стакан.

Так. Теперь закуси. А теперь садись. Рассказывай. Садись, говорю!

Ю л и у с. Дьявол, а не баба… (Садится.) О чем нам с тобой говорить?

Э л ь з а. Неужто нечего рассказать? Большой человек, бригадир, председатель ревизионной комиссии!

Ю л и у с. Вот привязалась!

Э л ь з а. А с чего мне к тебе привязываться…

Ю л и у с. Ладно, поговорим. На собрании кое-что осталось неясным. Скажи-ка, Эльза, чем ты кормишь свою скотину? Я тут подсчитал — у тебя одного сена в год…

Э л ь з а. Взял да и подсчитал?

Ю л и у с. Я же председатель ревизионной комиссии. Вдруг спросят? Все должно быть как на ладошке!

Стук в дверь. Входит  Э в а. Пауза.

Э в а. Добрый вечер.

Все молчат.

Э л ь з а. Ты смелая женщина! Отчаянно смелая женщина…

Э в а. В моем положении каждая будет смелой… Гостей так и нет?

Э л ь з а. Как же, а Юлиус? Крик слыхала?

Э в а. Слыхала. Мне показалось, что это ты кричишь.

Э л ь з а. И даже не спрашиваешь, что произошло?

Э в а. Ты разговариваешь со мной, — очевидно, все в порядке. Похоже, что ты выпила. Ну, я пойду…

Ю л и у с. Я с тобой. Да, Эльза, чуть не забыл с этим переполохом… Я к вам напрямик шел, через картофельное поле, и кое-что заметил: на краю, что у болота, у тебя там картофель оставлен. Несколько возов наберется!

Т а а в е т. Да ну? Как же ты могла забыть?

Ю л и у с. Вот и я не знаю. Ботвой прикрыто… Завтра же свезешь все в кучу.

Э л ь з а. Свезу, свезу. Подумаешь — дело… Пойдем, Эва, налью тебе стаканчик — похоже, что и твои нервы сдали…

Э в а. Спасибо. Стаканчик я, пожалуй, выпью. А ты ехать куда-нибудь собралась?

Э л ь з а. Ехать?

Э в а. У вас во дворе лошадь стоит. Запряженная. Понуро так стоит, и торба на шее.

Ю л и у с. Всех колхозных лошадей надо на одну конюшню — иначе не будет конца всем этим разговорам.

Э л ь з а. Совсем из головы вылетело. Отведу, отведу… Господи, кого это несет!

Вбегает  Ю р и  А а с м а.

Ю р и (задыхаясь). Кто… кто кричал? Кого здесь избивали? Кто звал на помощь? Я тут поблизости был. На том берегу реки. В Пургала шел… и вдруг — женский крик… Это ты кричала, Эльза?

Т а а в е т. Эльза, да… пошутила. Просто так. Из озорства.

Ю р и. Что? Из озорства?

Ю л и у с. Да вот спроси у дуры… Незачем было так бежать.

Ю р и. Вот как? Незачем? А если б человека убивали или калечили? Черт, чужой велосипед сломал впотьмах, а барыня, оказывается, пошутила? Закон называет это мелким хулиганством и наказывает тремя сутками ареста. Давай сюда паспорт, будем протокол составлять.

Э л ь з а. Смилуйся! Ты же свой человек. Дорогой товарищ Аасма…

Ю р и. Паспорт на стол!

Ю л и у с. Да ты не горячись так…

Т а а в е т. Сам же сказал на собрании, что сегодня ты тут как бы частное лицо…

Ю р и. Так оно и есть. Но чуть услышу чей-то крик о помощи — сразу делаюсь лицом официальным и приступаю к выполнению служебных обязанностей. Для меня крик о помощи — что приказ самого высокого начальства. Ясно? Ищи, ищи паспорт.

Э л ь з а. Господи помилуй!

Ю р и. Я покажу тебе, как хулиганить.

Э л ь з а. Слушай, прости меня, дуру!

Э в а. У нее сегодня день рождения…

Ю л и у с. Ну, сглупила, некрасиво, и все такое…

Э в а. У тебя ведь доброе сердце, Юри… (Гладит Аасма по рукаву шинели.) Прости ее на этот раз!

Ю р и. Думаешь? Ну ладно… Но смотри у меня, Эльза!

Э л ь з а. Я закон уважаю. Каждую его буковку. Честное слово! Господи, до чего сердце колотится… Ты только послушай, Таавет. Товарищ Аасма, присядь хоть на минутку, прошу тебя, уважь новорожденную.

Ю р и. Выходит, я несся во весь опор, чтобы уважить тебя!

Э л ь з а. На этот раз день рождения у меня прахом пошел. Из-за Юлиуса, из-за председателя, из-за толкача инспектора, но больше всего — из-за Оття!

Т а а в е т. Да, в последнее время жизнь что-то не клеится. Вот и сегодня — конец недели, суббота, а нет у людей праздничного настроения!

Э л ь з а. В последнее время по всему колхозу будто капканы расставлены. Ни сесть, ни ступить!

Ю л и у с. Может, кое-кто и призадумается…

Э л ь з а. Да, жить становится все тяжелее… (Приносит большую бутылку, ставит на стол закуски, наливает полные стаканы.) Прошу отведать…

Ю р и. Ну-ну, я ведь не пить сюда пришел.

Э л ь з а. А мы сделаем вид, будто ты пришел в свободное время, как частное лицо… ненадолго. Выпей хоть один стаканчик за мое здоровье!

Ю р и. У тебя и без того здоровья хватает!

Ю л и у с. Кончить бы тебе, Эльза, все эти разговоры про пенсию, поработать осенью как следует да малость проредить твое стадо — и стала бы ты снова полезным человеком! Честное слово! Ну, за твое здоровье! Юри! Опрокинь и ты стаканчик!

Ю р и. Я в форме.

Т а а в е т. Кругом тихо. Никаких нарушений закона нет.

Э л ь з а. Вот и Эва хочет чокнуться с тобой…

Ю р и. Уж очень велик стакан… другие из такого чай пьют! Ну да ладно! (Эльзе.) Твое здоровье! (Пьет.) Ах, черт возьми…

Э л ь з а. Крепко, правда?

Ю р и. Спирт, а? (Нюхает стакан, затем бутылку, серьезно.) Это же… Послушай, где ты раздобыла?..

Э л ь з а. Господи, ты же хотел сегодня как частное лицо…

Ю р и. Будь это государственная водка… А ведь это же самогон! Где взяла? Сама перегоняла или купила? У кого купила? Сколько? Почем платила за литр? Ну, рассказывай, рассказывай…

Темнеет.

Интермедия

В темноте очень медленно идет  Э в а. Ее обгоняет  Я а к.

Э в а. Яак? Бродишь? И тебе злой дух не дает покоя?

Я а к. Брожу. Домой не хочется.

Э в а. Душа болит?

Я а к. Да. Из-за матери. Как сделать, чтобы она ничего не узнала!

Э в а. Признайся — много грязных дел на твоей совести? Кое-что, видно, все-таки есть… Что ж, придется расплачиваться.

Я а к. Расплачиваться? С кем?

Э в а. Дурачок! Тебя еще нельзя сажать в тюрьму.

Я а к. А когда — можно?

Э в а. Когда тебе, дурачок, станет ясно, что такое преступление и какие проступки ты совершил. (Помолчав.) Яак! Чего бы ты сейчас больше всего хотел?

Я а к. Чтобы не было утра. Сделать как-нибудь так, чтобы не было утра…

Э в а. А я — нет! Я хочу, чтобы наступил день! Скорей бы кончилась ночь… Я ненавижу ночь, этот лунный свет, эту тишину! Ненавижу!.. Ты думаешь, я пьяна… Может быть, и пьяна! Но это не меняет дела… Сегодня ночью мне хочется разбить в одном доме все окна! А что если пойти и разбить?

Я а к. Получишь пятнадцать суток!

Э в а. Да?.. И эти пятнадцать дней они будут одни? Нет-нет, надо придумать что-то другое… Мне холодно, Яак. Обними меня! Ну, чего ты ждешь?

Я а к. Скажи мне: «Симоне, пожалуйста, обними меня…» Скажи мне: «Симоне!..»

Э в а. Почему — Симоне? Ты же Яак… Ну-ну, обними меня, Симоне-дурачок! Так… Ой, ты сильный! Глупенький, кто-нибудь может увидеть… Проводи меня домой… Симоне…

Оба уходят. Темнеет.

Картина шестая

Мастерская. В дверях стоит  Ю л и у с. На дворе начинает тарахтеть мотор и тут же глохнет.

Ю л и у с. Не заводится!

Г о л о с  А р н е. Должен завестись!..

Мотор снова тарахтит и снова глохнет.

Ю л и у с. Никак не хочет.

Г о л о с  А р н е. А я говорю — должен!

Мотор снова тарахтит и снова глохнет.

Ю л и у с. Поверь старому человеку, по звуку чувствую — не заведется… Придет Отть, он и запустит. Отть — настоящий машинист!

А р н е (входя в мастерскую). А мы с дядюшкой Нигулем — одна и две десятых настоящего машиниста. Всю ночь напролет корпели тут. Сменили топливный насос у дизеля, отремонтировали бак, со всех сторон проверили мотор, промыли карбюратор, продули трубки. Все контакты в порядке. Все так, как велел Отть. Он и сам не сделал бы лучше!

Ю л и у с. А сам он где?

А р н е. Ушел отсюда только под утро. Спит, вероятно…

Входит  Н и г у л ь, лицо у него перепачкано до неузнаваемости.

Ю л и у с. Неужто это ты, Нигуль?..

Н и г у л ь. Верно, верно — все жиклеры и контакты в порядке. Уж я-то знаю, потому что я тут теперь и за контрольную лампочку и за громоотвод. А эту мельницу — черт бы ее побрал — все равно не терплю!

Ю л и у с. Где твой белый воротничок, галстук и чистые руки?

Н и г у л ь. Я полон электричества, словно подстанция… И так перемазан этой смазочной дрянью, что без всякой натуги мог бы пролезть куда угодно.

А р н е. Я на твоем месте уже не раз удрал бы сегодня ночью. (Юлиусу.) А он ругался, ругался, а все-таки до утра выдержал. Ничего, скоро все будет в полном порядке!

Ю л и у с. Да, трактор хорош — вот только не заводится.

А р н е. Видишь ли, этот жиклер…

Н и г у л ь. Я чертовски устал… (Зевает.) Готов стоя уснуть. Старость, что ли?

А р н е. Всю ночь работал… Иди домой, поешь и поспи.

Н и г у л ь. А ты?

А р н е. Мне что — я молодой.

Ю л и у с. Ты, Нигуль, молодчина. Вчера вечером я не думал, что останешься помогать парню.

Н и г у л ь. Перестань, не то я еще зареву…

Входят улыбающаяся  Т е л и л а, мрачный  Т а а в е т  и сияющая  Э л ь з а.

Т е л и л а. Доброе утро. Здравствуй, Арне…

Ю л и у с. Слышишь, парень! С тобой отдельно здороваются! Вот что значит молодость…

Э л ь з а. А мы в поле заезжали. Ну и народищу там — тьма-тьмущая, а трактора нету!

Ю л и у с. Все с поля вывезла, что давеча оставила?

Э л ь з а. Забыла, а не оставила.

Ю л и у с. Оставила! И помни — у тебя лишняя скотина имеется… Неделя сроку, а потом пеняй на себя, если Эльза Соомаа получит официальную бумагу!

Э л ь з а. Через неделю никакой Эльзы Соомаа не будет.

Ю л и у с. Да ну?.. Переезжаешь, что ли?

Э л ь з а. Перехожу. В другое гражданское состояние. Буду Эльзой Киви.

Ю л и у с. Пасторшей станешь!

Э л ь з а. А ты как думал? И стану!

Н и г у л ь (про себя). Господь всегда видит праведников…

Э л ь з а. Заткнись, черт!

Т а а в е т. Эльза…

Э л ь з а. Господь простит нашей семье! Таавет, на тебя не дует? Тут сквозняк… Здоровье надо беречь. (Шепчет.) Впереди долгая жизнь и высокие должности… Отойди-ка лучше от окна! Отойди, отойди…

А р н е. Так… Теперь с жиклером все в порядке. Сейчас ввинчу. (Выходит.)

Ю л и у с. Надо бы позвонить в контору — вдруг Отть там!

Быстрым шагом входит  М а р и.

М а р и. Доброе утро! Удачи вам в работе. Яака нет? Спешила, как только могла, а потом захлопоталась по хозяйству и позабыла о времени — опоздала, наверное…

Н и г у л ь. Яак и не появлялся сегодня.

М а р и. Как — не появлялся! Господи-господи, где же этот ребенок всю ночь промучился? (Плачет.) Где мой дорогой сыночек?.. Неужто Аасма взял его за шиворот и тащит в тюрьму?

Э л ь з а. Куда ни глянь — гибнет молодежь!

Т а а в е т. В церковь не ходят — поэтому. Лишь вера воспитывает в людях моральные устои!

Нигуль, поглядев в окно, пальцем подзывает к себе Мари. Мари подходит, смотрит и в сердцах сплевывает. Эльза тоже смотрит и злорадно смеется.

Э л ь з а. Твой сынок идет… под руку со своей мучительницей…

Входит  Э в а. Тягостная пауза.

Э в а. Странный народ в этом колхозе… Вы что — не видели меня никогда?..

Ю л и у с. Входишь — первым делом вежливо поздоровайся.

Э в а. Здравствуйте, глубокоуважаемые, здравствуйте!

М а р и (подходит к двери и распахивает ее). Ты чего здесь стоишь, мерзавец? Входи! Постыдился бы!

Входит перепуганный  Я а к.

Я страдаю, а он… (Эве.) В невестки метишь? Так и доложим твоему Оттю! (Яаку.) Я всю ночь тревожусь, не сплю, а он… Откуда явился? (Угрожающе.) От шлюхи! Куда пойдешь? Господи-господи… в тюрьму? В тюрьму!.. (Плачет, склонившись на плечо сына.) Я тебе в мешочек собрала… съестного немного да несколько пар чистого белья…

Подбородок у Яака начинает подозрительно дрожать, но он силится скрыть это.

Вдруг они тебя больше домой не отпустят… сынок мой единственный!..

Яак не в силах побороть жалость к самому себе, начинает громко реветь. Мари рыдает. Нигуль кончиком пальца трет глаза. Телила серьезна. Таавет хмурится. Эльза насмешливо улыбается. Юлиус повернулся спиной. Эва прошла вперед и ни на кого не смотрит. Со стыда она готова провалиться сквозь землю. Входит  А р н е.

А р н е. Так… картина ясная… Если и теперь не заведется, то… (Увидев всех, замолкает. Пожимает плечами. Смотрит на часы — один раз, второй и восклицает.) Яак, ты еще здесь? Автобус ушел полчаса тому назад!

Тишина, которую нарушают лишь затихающие всхлипывания.

Я а к. Но Аасма велел мне до отхода автобуса заскочить в мастерскую… Я шел и всю дорогу клял себя — думал, проспал…

А р н е. Автобус давно ушел! Аасма даже не заходил сюда.

М а р и. Не заходил? Значит, он и не собирался увозить тебя?

Я а к. У тебя правильные часы, Арне?

Т а а в е т. У меня точные. Автобус ушел тридцать шесть минут назад.

Я а к. Ушел! Аасма уехал! Ура! Ура! Ура! (Танцует какой-то дикий танец.) Ась-возьми уехал! Гав, гав, гав! Урра!!!

Н и г у л ь. С ума сошел от радости.

Я а к. Мама, мама… Аасма оставил меня здесь! Мама! (Кружит Мари, танцует, напевая песенку из кинофильма «Там, где кончается асфальт».)

М а р и. Отпусти, сумасшедший! Отпусти!.. Ох, сынок!

А р н е. Значит, ты не так и виноват?

Т е л и л а. Ингрид уговорила отца… Поздравляю тебя, Яак!

Н и г у л ь. Ты и впрямь должен благодарить судьбу… хотя годик в колонии, думаю, не повредил бы тебе.

М а р и (сплевывая). Типун тебе на язык…

Я а к (срывает с себя пиджак и натягивает какую-то старую куртку). Я как будто заново родился… Я освободился из-под тысячетонного груза! Я — снова я… Пусть Рокко со своими братьями убирается ко всем чертям! (Кидает в угол книжку.) Я не хочу быть Симоне — я хочу быть Яаком Сээба… Порядочным и хорошим Яаком Сээба!

А р н е. Тебе повезло, старина…

Т е л и л а. Ну так как, остаешься теперь здесь, с гусями?

Я а к. Гуси! Дорогие, глупые, трудолюбивые гуси… А может быть, гуси — это такие, как я?

М а р и. У нашего Аасма все-таки доброе сердце. Доброе и твердое. Таким и должен быть милиционер! Он над законом, а не закон над ним… (Бросает мешок на подоконник.) Тут ему и оставаться!

Я а к. Глупая мама, дорогая моя мама… Обещаю тебе: с сегодняшнего дня буду только радовать тебя! Дядюшка Юлиус, ты извини, что обозвал тебя дураком… Поверь, я очень жалею об этом… Работника принимаешь?..

Ю л и у с. Знать бы, что будет толк…

Входит  И н г р и д.

И н г р и д. Доброе утро.

Н и г у л ь. Доброе утро.

М а р и. Здравствуй, дорогое дитя… Не знаю, как и благодарить тебя… Отец-то твой не пришел за Яаком!

И н г р и д. Да, он не смог. Послал меня сказать, чтобы Яак сам шел на остановку. И не опаздывал.

М а р и. Как же так?.. (Садится.) Автобус ведь давно ушел!

Т а а в е т. Тьфу ты пропасть… (Хлопает себя по лбу.) Сегодня же воскресенье!

А р н е. Верно! Автобус уходит на час позже…

Я а к (изменившись в лице). Значит, все-таки… (Идет, кидает куртку на прежнее место и надевает пиджак.)

М а р и. Подожди! (Сует ему мешок.) Может, пригодится… Нет, я больше не плачу. Явлюсь на суд и скажу: «Наказывайте и меня!» Всегда надо наказывать и родителей, если виноваты дети!

Я а к. До свидания… До свидания, старик. Возможно, твоя мысль о колонии не так уж плоха! (Идет, однако возвращается и поднимает с пола книжку. Запихивает ее в карман. Уходит.)

А р н е  выходит во двор. Вскоре слышно, как тарахтит мотор.

Ю л и у с. И куда этот Отть запропастился! Пришел и взглянул бы сам на эту «Беларусь»… Арне еще мальчишка. Он еще…

Мотор тарахтит, фыркает, затем начинает работать ровно. Слышно, как подключается дизель; мотор в порядке.

Беру свои слова назад… Честное слово, беру! (Обнимает вошедшего Арне.) Кибернетик… Ладно, будь кибернетиком, но сперва я все-таки сделаю из тебя настоящего рабочего. Честное слово! Ну, пошли…

Радостный Арне берет свою куртку. Все, кроме Эвы, выходят. Она подавлена, нервничает. Слышно, как удаляется трактор. Эва озабоченно шагает по мастерской. Прислушивается и затем отходит в тень.

Появляется  О т т ь. Он серьезен, даже мрачен. Подходит к станку, опирается на него, задумывается. Тихо приближается Эва, обнимает его за плечи. Отть с радостным возгласом оборачивается, но, увидев Эву, мрачнеет.

Э в а. Где ты был? Провожал ее на автобус?.. Лучше, что она уехала… Я не ревную, нет! Отть, у всех у нас бывают ошибки, заблуждения… Ах, не хочется и думать… Я ведь нравлюсь тебе? Я нравлюсь всем мужчинам, а мне нравишься только ты! У меня на душе… тяжело. Скажи что-нибудь… хоть несколько слов…

О т т ь. Уходи.

Э в а. Никак не можешь успокоиться!.. Неужели она тебе так нравится? Я ничего не говорю, возможно, с ней даже интересно, говорят, у нее большой опыт…

О т т ь. Замолчи!..

Э в а. Нет, ты должен выслушать меня. Должен! Здесь нет Телилы с ее стадом свиней… Здесь ты выслушаешь все, что я скажу. Если ты полагаешь, что твоя красотка с бараньими глазами тебе верна, то…

О т т ь (берет погнутый железный прут и начинает молотком выпрямлять его).

Эва замолкает.

Уходи!

Э в а. А я тебе говорю, что твоя любовница…

Отть снова энергично колотит молотком. Эва в бессильном гневе умолкает.

В дверях появляется  С и л л и. Минуту колеблется, затем входит, снимает пальто и устраивает его на вешалке рядом с курткой Оття. Улыбнувшись Эве, рукавами куртки как бы заключает пальто в объятия. Эва плюет в сторону Силли и выбегает из мастерской.

Силли закрывает дверь на крючок, тихо подходит к Оттю и, став за его спиной, дотрагивается до плеча. Отть делает сердитое движение рукой. Силли улыбается, садится. Отть на мгновение прекращает работу и оценивающе разглядывает железный прут. Где-то поблизости гогочут гуси. Отть и Силли слушают.

З а н а в е с.

1963

ЧАША И ЗМЕЯ

Драма в трех действиях, с прологом и эпилогом

Действующие лица

Ионас Мартин — терапевт, 40 лет.

Инга — его жена, 35 лет.

Яан Раут — хирург, 63 лет.

Лео Карри — терапевт, 38 лет.

Анне-Лийз — медсестра, 20 лет.

Мати Кресс — врач-практикант, 25 лет.

Кадри — его мать, санитарка.

Пациент.

Действие происходит в 60-е годы.

Над порталом сцены с правой стороны висит покрытая люминесцентной краской эмблема медиков — чаша и змея. Когда в зале гаснут огни, чаша и змея светятся.

Пролог

На просцениуме — комната медсестер больницы. На фоне сине-черных занавесей сверкающая белизной мебель — шкафчики, помеченные буквами «А» и «Б», столик для приготовления лекарств, низкая кушетка, обитая искусственной кожей, несколько стульев, маленький письменный стол, на нем телефон и папки с историями болезней.

В комнате находятся: Я а н  Р а у т, очень представительный, с белыми как лунь, чуть взъерошенными волосами, в роговых очках; Л е о  К а р р и, высокий, держится несколько иронически; К а д р и, выглядит гораздо старше своих лет, чувствуется, что она добра и отзывчива. Все трое удивленно смотрят на  И о н а с а  М а р т и н а; он уже заметно сед; лицо у него задумчивое и располагающее к доверию. Доктор Мартин стоит посреди комнаты, с упрямым видом засунув руки в карманы белого халата.

К а р р и. Странные шутки у тебя, Ионас Мартин.

М а р т и н. С чего ты взял, что я шучу?

К а р р и. Мертвые мстят?.. Да брось…

М а р т и н. А тебе твои умершие пациенты никогда не мстили? Не наказывали тебя самым безжалостным образом?

К а р р и. Наказывали?.. Мертвые?.. Подумай, что ты говоришь, старина…

Р а у т (к Кадри). Пожалуйста, посмотрите, где мой субординатор Мати Кресс… Погодите! Ведь это же ваш сын? Очень толковый юноша. Будьте любезны, позовите его.

К а д р и  уходит.

Послушай, Мартин, ты опять выпил? А на последнем собрании клялся, что не будешь, по крайней мере в рабочее время…

Пауза.

К а р р и. Интересно, где и что ты пил? Пауза.

М а р т и н. Украл у государства глоток спирта. Хочешь, напишу объяснение? (Пауза.) Рука дрожала — даже записи в истории болезни не смог сделать…. А рабочий день у меня окончен.

На авансцену выходит  п а ц и е н т, останавливается у занавеса. Это очень худой, лысый человек средних лет, с изжелта-бледным лицом, в темном костюме. Одет во все самое модное и дорогое, но эта элегантность как-то не гармонирует с его общим обликом, «не идет» к нему. Никто вначале не замечает пациента. Он внимательно прислушивается к беседе врачей.

К а р р и. Все ясно — болтает спьяну. Но в присутствии санитарки…

М а р т и н. Во-первых, я еще не пьян. С этакой-то капли! Во-вторых, санитарка — моя родственница, член моей семьи и трепать языком не станет… А в-третьих… Я не понимаю, Карри, зачем ты делаешь вид, будто не веришь, что мертвые иногда мстят нам? И у тебя, знаменитый доктор Раут, бывало: положишь пациента на операционный стол, заглянешь внутрь и, вздохнув, зашьешь. Скажем, ты увидел там… (Запинается, охваченный какой-то мучительной мыслью.) Ты увидел там далеко распространившуюся раковую опухоль… увидел скорую и неотвратимую смерть этого человека… А что слышит от тебя больной в тот же самый день? «Все в порядке, будем надеяться на самое лучшее!» (Пауза.) Мы часто говорим нашим обреченным пациентам: «Все хорошо, не волнуйтесь, непременно поправитесь». А в действительности — иной раз и недели не пройдет как их хоронят.

Пациент, не двигаясь, мрачно слушает.

К а р р и. Ты же знаешь, порой врач обязан скрывать… такого рода правду. Этого требует профессиональная этика. В этом — глубокий гуманный смысл. Ведь надо попытаться сохранить сопротивляемость организма больного, и надо пощадить его близких. Грубая, неприкрытая правда травмировала бы их.

М а р т и н (какая-то тайная тревога мучает его). Вот эта ложь подчас и влечет за собой жестокое наказание…

К а р р и. Уж не мертвые ли наказывают?

М а р т и н. Мертвые.

Карри и Раут обмениваются быстрым взглядом.

Я сейчас объясню вам. Мертвые дают себя вскрыть, и тогда уже ничто больше не остается в тайне. Все на виду — и наша мудрость, и наше невежество, и наши верные и ошибочные диагнозы, и осложнения, возникшие из-за того, что мы неправильно назначали лекарства, и наши заботы, и наши старания, но также и наше равнодушие, халатность, тупость. Мертвые…

К а р р и. Брось, дорогой Ионас. У тебя всегда была склонность к странным фантазиям. (Рауту.) Помню, в университете он часто мечтал о каком-то особенном пациенте. Пациенте с большой буквы… Этот пациент очень тяжело болен… какое-то сложное заболевание… и только Ионас в состоянии вылечить его. (К Мартину.) Помнишь? А помнишь, какое тебе дали прозвище? Чудо-врач…

Р а у т. В молодости мысль — словно резвый жеребенок, так и норовит взбрыкнуть.

К а р р и. Но сейчас он и на самом деле пользуется славой чудо-врача… «Я памятник себе воздвиг нерукотворный, к нему не зарастет народная тропа…».

М а р т и н. Завидуешь? Даже позеленел от зависти.

К а р р и. Почему? (Пауза.) Почему я должен завидовать тебе?

Р а у т. И не надоест вам! Я вспомнил сейчас совсем другое. (Смотрит вверх, на эмблему.) Когда-то, в далеком прошлом, эмблемой медиков была не чаша и змея, а горящая свеча. Да! И это означало: светя другим, сгораю сам. Какой прекрасный смысл заложен в этих словах! Мифы Древней Греции рассказывают об Асклепии — боге-целителе, чьим атрибутом была змея, обвивающая жезл…

М а р т и н. Асклепии? Его из зависти убил Зевс…

Р а у т (мрачно, так как невольно еще больше усилил напряженность). Позднее, очевидно, понадобилось подчеркнуть в эмблеме большое значение фармакологии — так, вероятно, появилась чаша и змея…

К а р р и. Пусть змея отдает свой яд для лекарств… Змея на страже здоровья человека… На страже… Звучит хорошо! Особенно у нас, в Советском Союзе, где заботу о здоровье людей нельзя делать средством наживы…

Последняя фраза Карри неприятно задела Мартина, но он старается это скрыть.

М а р т и н. Сейчас я вижу в этой эмблеме… как бы чашу своих собственных страданий… она полна до краев. Еще две капли и…

К а р р и. До чего сентиментально! Чаша твоих страданий, говоришь? Ну а кто же эта змея, источающая яд? Разумеется, я?

М а р т и н. Не слишком ли ты большого мнения о себе? Эта змея, возможно, собирательный образ некоторых моих добрых коллег.

Р а у т. Дорогой Ионас, у тебя проявляется какой-то нездоровый комплекс.

М а р т и н. По отношению ко мне этот комплекс уже проявился. У всего нашего дорогого коллектива, и особенно у вас двоих.

К а р р и. Скажи мне, Мартин… Ты вот интересуешься достижениями западной медицины, изучаешь их, любишь приводить примеры…

М а р т и н. Ну и что? Это плохо? Или запрещено?

К а р р и. Ни то, ни другое. Но мне ты во многом кажешься скорее врачом оттуда, нежели…

М а р т и н. Вы что, действительно хотите наставить меня на путь истинный, как бахвалились на собрании, или же…

Пауза.

Входит  К а д р и, замечает пациента.

К а д р и. Доктор Раут… Мне очень неловко, но мой сын ушел.

Р а у т. Что? Но вы сказали, что я жду его?

К а д р и. Сказала. А он махнул рукой. Надел пальто и ушел. Ничего не понимаю. (К пациенту.) Вам кого?

П а ц и е н т. Доктора Мартина.

Д о к т о р  М а р т и н. Я — Мартин. А вы кто?

П а ц и е н т. Я… Для начала я, скажем… просто пациент.

М а р т и н. Какой пациент?

К а р р и. Пациент с большой буквы?

П а ц и е н т. По-моему, да!

К а р р и (тихонько свистит). Вот видишь, Ионас Мартин, он все-таки явился!

М а р т и н. Дорогой мой, я больных не принимаю. Я работаю в стационаре. Только здесь. И сейчас отправлюсь домой.

П а ц и е н т. Что ж, я охотнее пришел бы именно к вам домой.

Карри многозначительно кашляет.

М а р т и н. Я и дома никого не принимаю. Идите в поликлинику, к какому-нибудь другому врачу.

П а ц и е н т. Я хочу, чтобы вы меня выслушали.

М а р т и н. Я не стану вас слушать.

Звучит зуммер сигнала вызова. К а д р и  выключает звонок и быстро уходит.

П а ц и е н т. Неужели вам так трудно?..

М а р т и н. Оставьте меня в покое. Прошу вас. У нас предостаточно хороших врачей.

Входит  А н н е - Л и й з — привлекательная женщина, держится очень скромно.

А н н е - Л и й з. Доктор Карри… Больной, которого сегодня привезли к вам в девятую палату, недавно пришел в сознание.

К а р р и. Сейчас иду. Как он?

А н н е - Л и й з. Очень плох… Большая слабость. Он просит…

К а р р и. Да?

А н н е - Л и й з. Он очень просит перевести его в палату доктора Мартина.

Длинная пауза.

М а р т и н. Как его зовут?

А н н е - Л и й з. Андрес Кару. Ему сорок пять лет… (Находит на столе историю болезни, протягивает ее доктору Мартину.)

М а р т и н. Кару? Кару? Не знаю. Я его не знаю…

К а р р и. Но зато кто в нашей республике не знает доктора Мартина?

А н н е - Л и й з. Вы разрешите перевести его?

К а р р и. Вообще-то это не полагается… Но раз у Кару тяжелейший инфаркт и раз он очень просит, так и быть. Только трогать с места не рекомендую. Девятая — одиночная палата. Отдадим ее на время доктору Мартину.

М а р т и н. Благодарю. Я с вами, Анне-Лийз… (Уходит вместе с ней.)

Р а у т (пациенту). Простите, но посторонним здесь находиться нельзя. Прошу вас.

П а ц и е н т, помедлив, уходит налево.

Извини, но, по-моему, ты был чересчур резок. Такое впечатление, будто между вами личная вражда. Или так оно и есть?.. (Пауза.) Ты все еще не поговорил с Ингой о Ионасе? Пора бы забыть ту старую историю.

К а р р и. А я забыл. Давно.

Р а у т. Это правда?

К а р р и. Честное слово. А что касается Ионаса Мартина, то бессмысленно разговаривать с ним мягко. Я знаю его с университета. Это человек, которого надо атаковать. Вся беда в том, что, очевидно, Инга также считает, будто я придираюсь к ее мужу из зависти. (Помолчав.) Но если говорить честно, я должен быть благодарен Мартину. Мы с Ингой не подошли бы друг к другу во многих отношениях. Послушай, Раут… ты ведь был очень дружен с родителями прелестной Инги Мартин. К тому же ты крупный авторитет в республике, твое слово имеет вес. Почему бы тебе не поговорить с ней?

Р а у т. Авторитет… Сколько лет в лагере отсидел.

К а р р и. Да, и ты хлебнул этого. А теперь — человек, которому полностью доверяют.

Р а у т. Мой молодой друг… Мартины говорят обо мне иначе: волк, которого отдубасили так, что он превратился в дворового пса.

К а р р и. Мартины?

Р а у т. Вернее, Инга. И если хочешь знать всю правду, дорогой коллега, то… в сороковом году… я действительно агитировал против Советской власти. Очень зло агитировал. Ведь вся моя зажиточная родня приняла Советскую власть в штыки. Я был в то время хотя и молодой, но уже довольно известный хирург, имел большую практику. Сине-черно-белый эстонский флаг казался мне в ту пору символом чистоты. Не арестуй они меня, я бы с оружием в руках ушел в лес. Нет, я сидел не напрасно.

Пауза.

К а р р и. Но ты же полностью реабилитирован.

Р а у т. Те, кто меня арестовали, и те, кто реабилитировали, не заглядывали мне в душу.

К а р р и. Но скажи… Ты вот сейчас представил себя в таком невыгодном свете… Будто направил на себя отвратительно яркий прожектор. Зачем?

Р а у т. Очевидно, такой характер. Не люблю темноты. (Пауза.) Так как же быть с Мартином? После того тяжелого собрания я ни разу не заходил к ним — как-то неловко перед Ингой.

К а р р и. Составь мне компанию. Человеку надо помочь встать на ноги. Я как раз думал зайти к ним. Ты придешь чуть попозже, как бы невзначай.

Пауза.

Входит озабоченный  М а р т и н, за ним — А н н е - Л и й з.

Ну как, я прав? Положение тяжелое?

М а р т и н (долгое время мрачно смотрит на Карри). Тяжелое? Да, очень тяжелое! Но я все-таки уверен, что он поправится. (К Анне-Лийз, одновременно отмечая в истории болезни.) Введите Кару внутривенно еще одну треть ампулы строфантина с глюкозой и двадцать пять тысяч единиц гепарина.

К а р р и. Я бы, учитывая состояние Кару, все-таки… (Встречая взгляд доктора Раута, умолкает.)

М а р т и н. Продолжай. Что тебе не нравится? Я бы не прочь предложить вам сейчас глоток горькой правды, так сказать, для профилактики… Ну да ладно…

К а р р и. Говори, говори! Профилактика всегда полезна.

М а р т и н (машет рукой). До свидания, дорогие коллеги. (Направляется к двери. Останавливается у самого занавеса, словно размышляя о чем-то. Листает записную книжку.)

К а р р и. Как ни странно, теперь этот Андрес Кару беспокоит меня еще больше, чем прежде.

Р а у т. Да… Хорошо, когда человек уверен в себе, но Ионас Мартин самоуверен, даже самовлюблен. И очень эгоцентричен.

М а р т и н (при последних репликах коллег поднимает голову и подходит к ним). Несколько минут назад здесь высказали мнение, что некоторая профилактика пошла бы кое-кому на пользу. Теперь и я так думаю. Что касается твоего особого мнения о моих методах лечения, доктор Карри, а также твоей исключительной заботы о моем больном, то, будь добр, разреши в первую очередь мне самому заботиться о моих больных. Моя уверенность в себе, или моя самоуверенность, мой эгоцентризм, как тут выразились, тоже, очевидно, кое-кому внушают тревогу. И не без оснований. (Со злым сарказмом.) Ибо у меня действительно не слишком развит стадный инстинкт. У меня своя голова на плечах, и, полагаю, не из самых глупых. Подумайте об этом, пожалуйста. Вы оба. Просто так — для профилактики. (Уходит.)

З а н а в е с.

Действие первое

Дом Мартинов. Слева, на авансцене, — холл, правее — просторная, по-современному оформленная гостиная, отделенная от холла декоративной решеткой с вьющимися растениями и керамическими вазочками. Вместо стен в гостиной — драпри, слегка отличающиеся по тону. Пол устилает сплошной гладкий ковер зеленоватого цвета. Мебели мало: два ультрамодных кресла, три таких же стула и стильный столик с длинной, узкой полированной столешницей. На отдельно стоящих секционных полках много книг. На полу, вокруг одного из кресел, в беспорядке разбросаны журналы и книги.

Из внутренних комнат доносятся звуки скрипки. Кто-то играет вторую часть Сонатины Паганини № 12. Исполнение порой выразительно, но едва музыкант доходит до определенного места (2-я вариация, до репризы), требующего большого технического мастерства, как игра прерывается беспомощным диссонансом, за которым следует еще один, нарочито взятый, режущий слух; после минутной паузы скрипач начинает все сначала.

Звонит звонок. Второй раз, третий. И лишь на четвертый игра прерывается. Входит  И н г а — стройная, красивая женщина с холеным лицом, одета весьма изысканно. Она раздражена, но быстро овладевает собой. Положив скрипку, поправляет прическу перед зеркалом в холле и, уже приветливо улыбаясь, идет открывать дверь. Входит  К а д р и  с двумя сумками в руках.

К а д р и. Здравствуйте. Извините, что потревожила. Да вот ключи забыла.

И н г а. Пустяки, Кадринька. Ты все принесла, что я записала?

К а д р и. Какое там! Не хватило денег…

И н г а. Да ну?.. Попросила бы у доктора Мартина.

К а д р и. Я и пошла просить. Да он опередил меня: «Дай, говорит, два рубля взаймы». Так и пришлось распрощаться с последней трешкой. Ну ничего, скоро получка… Мати пришел? Нет еще? Что бы это значило?..

И н г а. Доктор Мартин взял у тебя взаймы!.. Впрочем, ладно. (Берет скрипку, уходит направо.)

К а д р и  уходит налево и вскоре начинает звучать музыка. Слева входит  п а ц и е н т. Он в сером коротком пальто и в черной шляпе с загнутыми кверху полями, очень прямо сидящей на голове. Останавливается и, склонив голову набок, прислушивается к звукам скрипки. Входит  К а д р и.

К а д р и. Тьфу ты господи, опять вы?..

П а ц и е н т (снимает шляпу, тихо). Опять я. Здравствуйте, уважаемая.

К а д р и. Ну, здравствуйте. А кто вас впустил?

П а ц и е н т. Звонок, очевидно, не работает. Потрогал ручку — дверь не заперта.

К а д р и. Как так — не заперта! Все равно честный человек лезть не станет.

П а ц и е н т. Как видите, иной раз лезет. У кого беда, тому не до стыда.

К а д р и. Насильно лезть все же не годится.

П а ц и е н т. Приходится. Без этого нельзя. Таков закон человеческой жизни да и вообще всей жизни на земле. На свет божий тоже силком все вылезает… И с тех пор только и делаем что лезем. Ни за что не хотим уходить из жизни. Любой ценой обратно лезем. Любой ценой…

К а д р и. Вот ведь какой!

П а ц и е н т. Все мы такие.

К а д р и. Я не такая. А доктора нету дома. Уходите-ка лучше подобру-поздорову!

П а ц и е н т. Сейчас уйду. Только сперва ответьте: прислуживать в докторских домах тоже входит в обязанности больничной санитарки?

К а д р и. Иначе никак было не свести концы с концами. Я и сорока-то рублей в месяц не зарабатывала. Сын только нынче кончает университет, первые месяцы на практике. Все надо было справить — костюм, рубашки… парень молодой… Не хочу жаловаться, а только трудно пришлось!

П а ц и е н т. Трудно, а жили, не дали себя вытолкнуть.

К а д р и. Откуда?

П а ц и е н т. Из жизни.

К а д р и. Что вы за человек, не пойму.

П а ц и е н т (опирается о спинку стула). Больной, несчастный человек. Доктора и в самом деле нету дома? А не он ли играет на скрипке?

К а д р и. Милый человек, поверьте мне. Это его жена. А доктор теперь никого дома не принимает.

П а ц и е н т. Так уж и никого?

К а д р и. Никого. Разве что какой-нибудь хороший знакомый порекомендует…

П а ц и е н т. Так, так… А вы давно знаете доктора Мартина?

К а д р и. Родственники мы. Дальние, правда, но…

П а ц и е н т. Это подходяще! (Сует Кадри что-то в карман передника.) Попросите за меня. Скажите, что я ваш старый друг!

К а д р и. Что это? Двадцать пять рублей! Да вы никак рехнулись? Нет, нет, забирайте-ка свои деньги. Забирайте, забирайте!

П а ц и е н т. Никогда не отвергайте подарка, сделанного от чистого сердца. Помогите горемыке.

К а д р и. Не стану я отнимать у вас последнее.

П а ц и е н т. У меня этого добра достаточно. Видите… (Показывает пачку денег.)

К а д р и. Господи, и это все настоящие?

П а ц и е н т. Самая что ни на есть советская валюта. Не бойтесь, я вам сейчас все растолкую. Выиграл за тридцать копеек «Волгу». А на что мне, смертнику, машина? Взял деньгами. Пять с лишним тысяч.

К а д р и. Новыми?

П а ц и е н т. Старыми было бы больше пятидесяти.

К а д р и. Ну и повезло вам! Слушать и то радостно…

П а ц и е н т. Вот как — слушать?.. Мда… Говорят ведь, кажется, что самая большая радость — это радость делиться с ближним. (Вынимает еще одну двадцатипятирублевую бумажку и сует Кадри в карман передника.)

К а д р и. Что вы, что вы! С ума сошли!

П а ц и е н т. Берите эти крохи и разделите со мной мою радость. Вас как звать?

К а д р и. Меня? Кадри… Такие деньги! Ведь вы же не просто так… поди что-нибудь взамен хотите?

П а ц и е н т. Сказали бы доктору, что я ваш старый знакомый.

К а д р и. Не умею я врать, язык не поворачивается.

П а ц и е н т. Ладно уж, не надо. Я сам скажу в подходящий момент.

К а д р и. Вы, видать, мастер на всякие уловки.

П а ц и е н т. А как же! Не то пришлось бы сразу убираться с этого света…

Пауза. Оба слушают музыку.

К а д р и. Да… Очень хорошо.

П а ц и е н т. А какова она из себя? Ну, эта ваша хозяйка? Красивая?.. Хорошо играет…

К а д р и. Но у нашего доктора в последнее время что-то с нервами не в порядке… не переносит эту музыку.

П а ц и е н т. Так, так… значит, и у доктора нервы сдают? А что за груда книг здесь валяется?

К а д р и. Даже и по ним видать, что с нашим доктором неладно. Раньше, бывало, все книжки аккуратненько в стопки сложены. Читал он их тут. А теперь читать не читает и убирать не разрешает… А вы где работаете?

П а ц и е н т. Я по строительству.

К а д р и. Тяжелая работа.

П а ц и е н т. А мне не таскать и не поднимать. Я прораб.

К а д р и. Поди жена есть, дети?

П а ц и е н т. Да нет, не успел еще обзавестись.

К а д р и. А вдруг, чего доброго, опоздаете?

Пауза.

П а ц и е н т. Странная штука жизнь. Вроде бы строишь, строишь — и вдруг все с треском рушится тебе на голову… Следующий адрес — кладбище. (Помолчав.) Как вы думаете, ад и рай… существуют? Некоторые верят.

К а д р и. Я-то не верю. Разве если один человек другому жизнь адом сделает… А вы неужто верите?

П а ц и е н т. Черт его знает. До сих пор ни на грош не верил…

К а д р и. А как здоровья не стало — засомневались?

П а ц и е н т. Что, если в самом деле существует ад и все эти штуковины? Тогда как?

К а д р и. Грехов на душе много?

П а ц и е н т. Какие там грехи… Ну, не всегда, как говорится, жил по букве закона… Может, кто и точит на меня зуб.

К а д р и. Выходит, совесть не так уж и чиста?

П а ц и е н т. А у кого она «так уж чиста»? Найдите-ка человека, который за всю свою жизнь ничего плохого не сделал. У каждого лежит камушек на душе, хоть самый малюсенький, а лежит…

К а д р и. И теперь этот камушек давит?

П а ц и е н т. Вроде бы давит немного.

К а д р и. Видать, вы человек честный…

П а ц и е н т. Я? Вероятно. Ну конечно!.. Говорят, этот ваш доктор очень знающий…

К а д р и. Очень… (Шепотом.) Ну а что в пальцах у него будто бы волшебная сила — в это уж я не верю.

П а ц и е н т. Волшебная сила?

К а д р и. Да, поговаривают. Не знаю я… И недругов у него много. Косятся, сплетничают. А ведь он к людям всей душой. Да вот взять хотя бы нашу больничную сестру Анне-Лийз… Сколько лет он ее выхаживал. Красивая девушка, точно маков цвет. Да вы ее не знаете. Ну, так вот — признали у этой самой Анне-Лийз какую-то тяжелую внутреннюю болезнь. Никто не верил, что выживет. Наш доктор дни и ночи проводил возле ее постели, и гляди — поправилась. Теперь как собачонка не отстает от него. Словно приворожил… Каждое его слово ловит.

П а ц и е н т. Что же тут удивительного — вернул человеку здоровье. Жизнь-то у человека одна! Вот, значит, какой знающий и добрый ваш доктор…

К а д р и. Добрый. Кто победнее, тому, бывает, и денег даст лекарство выкупить. К больному хоть среди ночи пойдет.

П а ц и е н т. Ну и зарабатывает поди неплохо? С денежных людей зато берет больше?

К а д р и. Как так — больше?

П а ц и е н т. Ну, на одних потерял — на других наверстать надо.

К а д р и. Ничего я об этом не знаю.

П а ц и е н т (садится). В глазах потемнело… Сколько дней во рту ни крошки! Как съем что-нибудь, такая адская боль, черт бы ее побрал, все нутро огнем жжет.

К а д р и. Ругаться-то зачем? Нехорошо… (Тихо.) Рак? Операция была?

П а ц и е н т. Была. На первых порах как будто полегчало…

К а д р и. А наш доктор иной раз и против рака средство находил.

П а ц и е н т. Иной раз?

К а д р и. Если не слишком далеко зашло…

П а ц и е н т. Как тут узнаешь — слишком или не слишком…

К а д р и. Это верно… Да ведь у кого слишком далеко, те не живут.

П а ц и е н т. Значит, только так и можно узнать?

К а д р и. Кое-кто совсем поправился…

Пауза.

П а ц и е н т. В доме-то, похоже, не все доделано?

К а д р и. В последнее время с деньгами туговато. Да что вы все время вынюхиваете — кто, да что, да почему?

П а ц и е н т. Я? Я не вынюхиваю. Не в моем это характере…

Раздается звонок.

К а д р и. Что если это доктор, а вы тут!

П а ц и е н т. Выкрутимся как-нибудь… А если не он, тихонечко исчезну и приду попозже.

К а д р и  уходит и возвращается с  К а р р и.

Так я попозже вернусь, Кадри, ладно? (Уходит.)

К а д р и. Пойду позову хозяйку. (Уходит, возвращается с Ингой, та со скрипкой.)

К а р р и. Приветствую вас! Простите, я, кажется, помешал.

И н г а. Здравствуйте… Неужели вы, доктор Карри? Не знаю, кому и поклоны бить. На редкость приятный сюрприз. (Протягивает Кадри деньги.) Пожалуйста, возьми и купи все, что надо. И будь добра, пойди сразу же! (К Карри.) Проходите, пожалуйста. Жаль, мужа нет дома. Но… Я жду его с минуты на минуту.

К а р р и. Благодарю. Я, пожалуй, скорее, к вам.

К а д р и  берет сумку и уходит.

И н г а. Неужели вы… неужели ты… когда-то ведь мы были на «ты»… неужели ты в самом деле решил меня проведать?

К а р р и. Я пришел… чтобы посоветоваться с тобой.

И н г а. Со мной?! Занятно. Ну, сядь же наконец куда-нибудь… Нет, нет, сюда, чтобы я тебя лучше видела. Господи, как давно мы не разговаривали с тобой.

К а р р и. Да, действительно давно.

И н г а. С тех пор, как я вышла замуж за Ионаса. До чего быстро промелькнули эти годы… А ты все еще холост?

К а р р и. Пока да.

И н г а. Слишком разборчив?

К а р р и. Не все могут решить эту проблему так быстро и так безошибочно, как ты. Ведь верно?

Пауза.

И н г а. Все еще оскорблен…

К а р р и. Нет, правда. У меня удивительно быстро все прошло. Честное слово!

И н г а. Вот как — даже «честное слово»? Ну, особенной галантностью ты никогда не отличался. Но в то время ты любил меня… глубоко и сильно любил… Какие слова ты мне говорил, помнишь?

К а р р и. А ты — мне…

И н г а. Что и дня не можешь прожить без меня!

К а р р и. Очевидно, я плохой диагност. Ты довольна своей жизнью?

И н г а. Да. Ведь Ионас — замечательный врач, я горжусь им. Он готовит материалы для большого научного труда — о возможности излечения рака… или что-то в этом роде. Он же очень талантлив. Да и муж он прекрасный. Для меня.

К а р р и. Много пьет в последнее время. Чертовски много…

И н г а. Ты думаешь, я одобряю это?

К а р р и. Ты умная женщина. Возьми его в руки.

И н г а. Я? Вы издергали ему нервы, а я — возьми в руки… Последнее время он почти каждую ночь просыпается в страхе. И ходит, ходит по всему дому, что-то без конца бормочет и пьет водку. Вот до чего вы довели его! Вы, дорогие коллеги, растоптали человека, а жена изволь ставь на ноги!

К а р р и. А может быть, в какой-то мере он пострадал и по вине собственной жены?

И н г а. Мне просто смешно. При чем тут его жена! Вы обвинили его во всех смертных грехах — все больше пьет, оторвался от коллектива, высокомерен… В поликлинику ему якобы носили подарки. Может быть, кто-нибудь предлагал ему и деньги, я-то этого не знаю! Будто бы принимал дома больных… Успокойтесь, если раньше он и шел навстречу кому-нибудь из знакомых своих знакомых, осматривал их здесь, то теперь с этим покончено раз и навсегда. А пить еще больше он стал потому, что вы, дорогие коллеги, безжалостно прогнали его сквозь строй. Ни за что ни про что.

К а р р и. Ни за что ни про что?

И н г а. Нет, прошу прощения, — с полным основанием. Из зависти вы его высекли. Да, да, из чистой зависти. Потому что порой ему удавалось сделать нечто такое, с чем не справился бы ни один из его мудрых коллег. За это вы его и ненавидите!

К а р р и. Жаль, если ты так думаешь… Мы теперь окончательно в ссоре или я могу считать наш разговор откровенным обменом мнений?

И н г а. Ты предпочитаешь первое?

К а р р и. Нет, второе.

И н г а. И я. Особенно как вспомню, что мы были с тобой добрыми друзьями… пока ты не затащил меня к себе в постель.

К а р р и. Прежде всего небольшое уточнение: не я тебя, а ты меня. Вспомни — я жил тогда в общежитии, отдельная комната была у тебя… Припоминаешь? И это продолжалось до тех пор, пока в один прекрасный день я не обнаружил в твоей постели нашего милого общего друга Ионаса Мартина.

И н г а. Сам виноват, незачем было являться неожиданно.

К а р р и. Да… конечно, сам виноват. Нужен мне был этот второй ключ!.. Иначе легко могло случиться, что звали бы тебя сейчас Ингой Карри, а нашим общим другом все еще был бы Ионас Мартин. Или кто-то другой… третий, четвертый, пятый… А я блаженствовал бы, ослепленный любовью. Ведь то, что нам неведомо, для нас не существует. Верно?

И н г а. Я уж подумала, не принести ли тебе счеты. Ты стал еще бо́льшим циником!

К а р р и. Возможно.

И н г а. И недобрым.

К а р р и. По всей вероятности.

И н г а. Я слышала, ты вступил в партию. А не кажется ли тебе, что в партии место лишь безукоризненно честным и чистым людям?

К а р р и. Безусловно. (С иронией, которой Инга не улавливает.) Но я утешаю себя мыслью, что они скоро непременно поймут, с кем в моем лице имеют дело, и быстро исправят свою ошибку. Тебя это устраивает? (Осматривая гостиную.) А у вас здесь очень уютно.

И н г а. Ты находишь? Да, неплохо… Наверху еще не совсем готово.

К а р р и. Вероятно, немалых денег стоило?

И н г а. Дом начал строить мой отец, доктор Кярстен. Мы с Ионасом продолжаем… Забот уйма. Много лет работали оба, жили очень скромно.

К а р р и. Разумеется!

И н г а. Что — разумеется? Чему ты усмехаешься? Разве у нас популярному врачу легко живется? Просто зло разбирает.

К а р р и. Ты часто перечитываешь «Цитадель» Кронина?

И н г а. Тебе тоже не мешало бы перечитать… и повнимательнее.

К а р р и. Очевидно, ты не поняла книги.

И н г а. Почему — не поняла? Умелый врач пробивает себе дорогу в жизнь. На Западе такой врач живет как миллионер. Дом, машина — все это само собой разумеющиеся вещи. Вот чему учит Кронин.

К а р р и. Нет, Кронин не учит. Кронин предостерегает врача от нарушения профессиональной этики. Дом, машина… Но ведь и у вас есть дом и машина.

И н г а. В долг. Кругом в долгах, страшно подумать…

К а р р и. Может быть, вы приобрели сразу слишком много?

И н г а. Что значит — сразу слишком много? Хорошее никогда не приходит к человеку сразу, и его никогда не бывает слишком много. Ты не ответил на мой вопрос — почему ты до сих пор не женат. Никто больше не нравится?

К а р р и. Почему же? Нравится.

И н г а. Ну-ну… Тогда женись.

К а р р и. Возможно, скоро и женюсь.

И н г а. Да? Что ж, поздравляю. Она красивее меня?

К а р р и. Да, к тому же очень порядочная.

Пауза.

И н г а. Грубиян! Ты уже предложил ей руку и сердце?

К а р р и. Нет еще. Она и не подозревает.

И н г а. До чего романтично… Она работает, это твое волшебное создание?

К а р р и. Да. Сестрой в нашей больнице.

И н г а. В вашей больнице? Так это… Анне-Лийз! Ну конечно, она… И она ничего не знает? Наверняка догадывается.

К а р р и. Не думаю. В последнее время она почему-то сторонится меня.

И н г а. Но ты твердо решил?

К а р р и. Одна сторона еще ничего не решает.

И н г а. Ну, она-то согласится, я уверена. Рада-радешенька будет. Многообещающий врач… Говорят, будущий заведующий отделением.

К а р р и. Не слыхал.

И н г а. Излишняя скромность… Так, значит, Анне-Лийз!

К а р р и. Она тебе не нравится?

И н г а. Она верный и преданнейший друг моего драгоценного мужа. Ты, очевидно, не знаешь. Ионас долго лечил ее. Она была очень тяжело больна, что-то нехорошее с кишечником… или с желудком… И сейчас едва ли совсем здорова.

К а р р и (с трудом подавляя раздражение). Тогда я вылечу ее полностью.

Звонок.

И н г а (идет открывать дверь, возвращается с Анне-Лийз. К Карри). Боги благоволят к вам. (К Анне-Лийз.) Мы только что говорили о вас.

А н н е - Л и й з. Обо мне? Ах, здравствуйте, доктор Карри!

К а р р и. Здравствуйте! Вот видите, как скрещиваются сегодня наши пути.

И н г а. Садитесь, Анне-Лийз. Я сейчас распоряжусь насчет кофе.

А н н е - Л и й з. Спасибо! Некогда… Нет, правда. Я очень спешу. Мне нужно поговорить с вами с глазу на глаз… Непременно с глазу на глаз.

К а р р и. Тогда придется вам меня выставить. (Встает.) Я с радостью удаляюсь, чтобы доставить вам удовольствие, Анне-Лийз.

И н г а. Погоди, Лео. Как раз сейчас тебе не следовало бы…

К а р р и. Я еще зайду сегодня. До свидания! До свидания, Анне-Лийз!

И н г а. До свидания, дорогой… друг.

А н н е - Л и й з. До свидания, доктор Карри. Благодарю вас.

К а р р и  уходит.

И н г а. Интересный мужчина… Когда-то мы были очень, очень… дружны. А вы держитесь друг с другом просто как сослуживцы?..

А н н е - Л и й з. А мы и есть только сослуживцы… Знаете…

И н г а. В самом деле? А по-моему, он к вам неравнодушен.

А н н е - Л и й з. Знаете, зачем я пришла? Я увидела за углом, у киоска, доктора Мартина и Мати Кресса. Они очень шумно ведут себя. Боюсь, что они меня не послушают. Прошу вас, пойдите позовите их домой.

И н г а. Я? Милая моя, с какой стати? И потом вместе с ними возвращаться? Еще подумают, что и я такая же… Нет!

А н н е - Л и й з. Доктор Мартин компрометирует себя! Он то и дело порывается петь во весь голос…

И н г а. Все мужчины, когда напьются, воображают себя выдающимися певцами, это не новость. Анне-Лийз… вы заботитесь о моем муже больше, чем я. Как это понять?

А н н е - Л и й з. Просто я очень уважаю его.

И н г а. Берегитесь!.. Нет, нет, я шучу… У такой хорошенькой девушки найдутся и получше…

А н н е - Л и й з. Значит, вы не пойдете?

И н г а. Явятся и без меня…

А н н е - Л и й з. Извините, что побеспокоила. Всего хорошего.

И н г а. До свидания, Анне-Лийз! (Провожает Анне-Лийз, возвращается, берет скрипку и уходит направо — вскоре оттуда начинает звучать та же сонатина.)

Входит  К а д р и  вместе с  Р а у т о м.

К а д р и. Да, доктор Карри был здесь… Вероятно, он там, в музыкальной комнате. Пойду взгляну. Скажу, что вы пришли.

Р а у т. Хорошо. А я пока посижу здесь, отдохну и послушаю…

К а д р и. Ну что ж, посидите… (Уходит направо.)

Раут долгое время сидит в глубокой задумчивости. Игра обрывается, как и вначале, двумя диссонансами.

Входит мрачная  И н г а, останавливается.

Р а у т (вставая). Добрый вечер. Долгая пауза.

И н г а. Предатель… Мой отец, наверное, перевернулся в гробу из-за тебя. Зачем вам понадобился весь этот шум? Чего вы добились? Из поликлиники вы его вышибли… Последнюю зарплату он пропил всю до копейки.

Р а у т. Водка — дорогое удовольствие… И пойми, наконец: поликлиника — это не частная клиника Ионаса Мартина! Пусть уж тогда открыто занимается частной практикой, платит подоходный налог — все честь честью, как положено.

И н г а. Это значит — отдавать чуть ли не половину заработка… И потом, неизвестно, долго ли просуществует эта частная практика. В один прекрасный день возьмут да и запретят… Нет! Это нечестно!

Р а у т. А обходить закон — честно?

И н г а. Разве он единственный, кто берет деньги?

Пауза.

Р а у т. Зарплату повысили. Очевидно, это разрешит проблему.

И н г а. Нет, не разрешит. Все равно денег уходит гораздо больше, чем получаешь.

Р а у т. Придется и вам тратить столько, сколько зарабатываете. Не больше.

И н г а. Разве я для того кончала консерваторию, чтобы учить музыке желторотых птенцов?

Р а у т. Таким птенцом была когда-то и ты сама.

Пауза.

И н г а. И разве я для того выходила замуж, чтобы изо дня в день ходить на работу? Эта вечная забота о деньгах убивает во мне художника!

Слышно громкое пение; затем раздается продолжительный звонок у двери.

Вот, пожалуйста… Слышишь? Господин доктор прибыли домой…

На этот раз дверь открывает  К а д р и. Входит  И о н а с  М а р т и н. За ним — М а т и  К р е с с. Видно, что он, как и его мать, воплощенная доброта. Следом за Мати — А н н е - Л и й з  и через несколько мгновений — д о к т о р  К а р р и.

М а р т и н (поет во все горло). «У акулы зубы — клинья, все торчат как напоказ. А у Мэкки только ножик, да и тот укрыт от глаз…». (Заметив доктора Раута, тотчас же умолкает.)

Пауза.

К а д р и (к Мати). А ты, сын, откуда?..

Р а у т. Как попала в эту компанию Анне-Лийз?

М а р т и н. Анне-Лийз — обманщица. Сказала, что отведет нас к хорошим людям, а привела сюда. И сейчас меня начнут здесь четвертовать. Великий инквизитор собственной персоной на месте. Беда, беда, беда! (Замечает Карри.) А кто впустил сюда этого субъекта?

А н н е - Л и й з. Доктор Мартин, мне ужасно стыдно за вас.

Пауза.

К а р р и. Прошу слова… Я увидел, как эта процессия во главе со святым Ионасом шла сюда, горланя божественные песни, и подумал…

К а д р и (к Мати). Неужто тебе ни капельки не стыдно, сын? Пить на улице, при всем честном народе!

К а р р и. По-видимому, Мати довольно основательно проходит практику.

К а д р и. Пьяницей решил стать?

Р а у т. И я не нахожу слов, Мати Кресс. В рабочее время, никому ничего не сказав, уйти из больницы и где-то там пить…

К а р р и. Да уж, разумным этот поступок никак не назовешь.

М а р т и н. При чем тут Мати, инквизиторы? Он же абсолютно трезв! Да, трезв! Я два часа уговаривал его выпить, а он, дурак, ни в какую… Он тащил меня домой, а вы…

К а д р и (к Мати). А ну-ка, дыхни на меня, безобразник… Слышишь — дыхни!

Мати повинуется.

Водкой и впрямь не пахнет…

Пауза.

М а р т и н. Всыпьте теперь ему за то, что он не пьян! Всыпьте как следует, избейте, высеките! Подвергните и его честной и объективной товарищеской критике, задайте и ему хорошую коллективную трепку!.. Но прежде узнайте у этого ягненочка, почему он ушел, не спросившись у своего вожака! Интересно, что он проблеет вам в ответ! Не решаетесь!.. Я знаю, что не решаетесь! Потому что он побьет вас вашими же собственными поступками, о вы, мудрые и надменные врачеватели.

Р а у т. Мати Кресс, что с вами?

М а т и. Ничего.

К а д р и. Говори, парень, набедокурил?

Р а у т. Наоборот! Он ассистировал сегодня при очень серьезной операции и показал себя молодцом.

М а р т и н. Что же ты там делал, дорогой мой Мати?

М а т и. Что положено практиканту: держал корнцанг и помалкивал.

М а р т и н. А почему ты удрал? Скажи это дядям… Скажи!

М а т и. Доктор Раут… Могу я задать вам один довольно неприятный вопрос?

Р а у т. Спрашивайте.

М а т и. Почему вы сегодня не стали оперировать молодую женщину, которая упала с лесов? Она может не дожить до завтра.

Р а у т. Она ни в коем случае не перенесла бы операцию.

М а т и. Испугались — вдруг умрет на столе? Испугались за свою репутацию? Вы попросту побоялись ее оперировать!

Р а у т. О молодость, молодость… Вы, разумеется, не побоялись бы?

М а т и. Да! Я бы не побоялся риска.

Р а у т. Рисковать жизнью другого человека — это вовсе не смелость, это авантюризм. Когда имеешь дело с больным, обязательно задай себе три вопроса. Первый — безусловно ли необходима операция? Второй — возможна ли операция вообще? И третий — нельзя ли все-таки обойтись без операции? Потому что любая операция неизбежно что-то нарушает и разрушает в организме. Вам это понятно?

М а т и. Да, но… возможно, в данном случае быстрое хирургическое вмешательство…

Р а у т. Хирург, а особенно молодой, очень смелый хирург, всегда обязан спросить себя: будь этим больным моя мать или мой отец, сестра, брат, дочь или жена — я и тогда решился бы на столь спешную операцию? И если хирург, серьезно поразмыслив, скажет «да», значит, он трезво взвесил все «за» и «против». Я подумал сегодня: окажись эта молодая женщина моей дочерью, решился бы я оперировать ее в таком состоянии? И твердо ответил себе — нет.

Пауза.

М а р т и н (тихо). Ты это сейчас неплохо аргументировал, старина Раут. В самом деле, совсем неплохо! Запомни, Мати, пусть это будет тебе наукой… Ты рассказал мне обо всем очень путано… а вообще-то ты замечательный парень, замечательный… Анне-Лийз, подойди-ка сюда, встаньте рядом. Ну чем не пара? В самом деле, чудесная пара… Как они подходят друг к другу! Не правда ли, Инга?

И н г а. Великолепно. А как вы считаете, доктор Карри?

К а р р и. Что?.. Да, разумеется.

М а р т и н. Женись на этой славной девушке, Мати, и я вам такую свадьбу устрою! Я не шучу. Согласен?

М а т и. Такой вопрос следует задать сперва даме. Этого требует элементарная вежливость.

М а р т и н. Да ну? Так что же ты скажешь, Анне-Лийз?

А н н е - Л и й з. Вы отлично знаете, доктор Мартин, что мне не нравятся такие шутки.

М а р т и н. Значит?.. Мда… Тогда ничего не поделаешь… (С внезапной усталостью и злостью.) Дорогие гости, я с огорчением замечаю, что вы устали и спешите домой. Так и быть! (Протягивает руку Рауту.) Спокойной ночи, столп мудрости! (К Мати.) Спокойной ночи, храбрец! (К Анне-Лийз.) Спокойной ночи, дорогое дитя… (К Карри.) Спокойной ночи, добрый дух моего дома. Идите. Карри, у меня к тебе большая просьба: будь хоть раз в жизни джентльменом, проводи Анне-Лийз домой.

К а р р и. С большим удовольствием.

А н н е - Л и й з. Ну зачем же? Я живу далеко.

К а р р и. Именно поэтому.

А н н е - Л и й з. Спокойной ночи.

Все уходят: К а д р и  и мрачный  М а т и — налево. И н г а, проводив гостей, возвращается в гостиную.

М а р т и н. Инга, где-то оставалась бутылка?

И н г а. С меня взяли слово, что я не дам тебе ни капли.

М а р т и н. Карри, разумеется?.. Что ж, я сам найду. (Уходит направо.)

Инга, насмешливо улыбаясь, смотрит вслед мужу. Слева, из холла, входит  п а ц и е н т.

П а ц и е н т. Добрый вечер, сударыня!

И н г а (оборачиваясь). Ох! Ну и напугали же вы меня! Кто вы? Как вы вошли?

П а ц и е н т. Прошу прощения, но, видимо, звонок не работает и дверь оказалась незапертой.

И н г а. Да? Мне помнится, я запирала… Вам кого?

П а ц и е н т. Доктора Мартина. Мне он очень нужен!

И н г а. Мой муж никого дома не принимает. К сожалению.

П а ц и е н т. У меня к нему рекомендательное письмо. (Передает синий конверт.)

И н г а. Рекомендательное письмо?.. Но сегодня он… в таком состоянии, что…

П а ц и е н т. Если сударыня разрешит, я приду завтра рано утром. До свидания. (Уходит.)

Инга разглядывает конверт. Входит  М а р т и н.

М а р т и н. Черт! И куда ты могла засунуть эту бутылку коньяку?

И н г а. Только что приходил какой-то человек. С рекомендательным письмом. Вот…

М а р т и н. Куда ты девала коньяк? Инга!.. А кто его рекомендует?

Инга открывает конверт, заглядывает внутрь и застывает на месте.

Прошу тебя, скажи, куда ты запрятала бутылку? Я прошу тебя, Инга… Мне одну-единственную рюмочку!

И н г а. Коньяк?.. (Несколько мгновений раздумывает.) Пожалуйста, вот тут, на полу. Между книгами…

М а р т и н. Между книгами? (Сразу же находит бутылку, быстро берет большой бокал, наливает, садится в кресло у столика. С наслаждением пьет; откинувшись на спинку кресла и запрокинув голову, закрывает глаза.) Пожалуйста, прочитай мне это письмо…

Инга вынимает из конверта пачку денег и, считая, начинает медленно выкладывать их на стол. Ионас Мартин смотрит, наклоняется вперед — он не верит своим глазам.

(Встает, опирается руками о стол.) Это что за деньги?

Пауза, в течение которой Инга продолжает выкладывать деньги.

Инга, что это?

И н г а. Это и есть… рекомендательное письмо…

З а н а в е с.

Действие второе

Декорация первого действия. В комнате тихо и темно. Откуда-то пробивается голубоватая полоска лунного света. Тишину прорезает громкий, почти нечеловеческий вопль. Это в соседней комнате закричал  М а р т и н. Из спальни выбегает  И н г а, в коротенькой ночной рубашке. На ходу накинув халат, зажигает настольную лампу, спешит в холл, к телефону; набирает номер. Снова слышится крик Мартина.

И н г а. Доктора Раута, пожалуйста… Ты, дядя Яан? Господи… сейчас же приходи к нам! Ионас… Я боюсь за его рассудок! Поторопись, прошу тебя! (Кладет телефонную трубку.)

В холл входят  М а т и  и  К а д р и  в наспех наброшенной одежде.

М а т и. В чем дело? Кто-то кричал?

К а д р и. Я так напугалась… Что случилось?

Справа появляется  М а р т и н  в пижаме.

М а р т и н (с ужасом озирается). Инга!.. Где ты, Инга?

И н г а. Я здесь, Ионас. Что с тобой?

М а р т и н. Зажги свет… Все лампы… всюду… Скорей! Скорей!

Инга поспешно зажигает люстру, торшер и лампу в холле.

(Беспокойно осматривается вокруг; заметив за решетчатой перегородкой Кадри и Мати, стоящих в холле, пятится с криком.) Они там, Инга! Они там!..

И н г а. Успокойся, Ионас. Это всего лишь Кадри и Мати. Идите сюда, покажитесь.

Кадри и Мати входят в гостиную.

М а р т и н. Кадри… ты? (Опускается в кресло.)

Пауза.

И н г а. Что с тобой, Ионас? Ты меня так испугал… Страшный сон приснился?

М а р т и н. Да… страшный! Очень!

Кадри делает знак сыну; оба хотят незаметно уйти.

(Испуганно.) Не уходите… вдруг они вернутся?

И н г а. Кто? (Гладит мужа по голове. Пауза.) Ионас, кто вернется? Скажи!

Пауза.

М а р т и н. Инга, я прошу тебя… (Берет со стола пустую бутылку, разглядывает ее.) Инга, у тебя есть где-нибудь!

И н г а. Нет. Вечером ты выпил последнее.

М а р т и н. А может быть, у тебя, Кадри, припрятано наверху? Хоть сколько-нибудь?

К а д р и. Ни капельки…

М а р т и н. Даже для компресса нет?

К а д р и. Истинная правда — нету.

И н г а (приносит халат). Надень, Ионас. Здесь прохладно.

М а р т и н (резко поднимает голову). Который час?

М а т и (смотрит на ручные часы). Уже утро. Без пяти семь.

М а р т и н (с явным облегчением). Тогда — хорошо… Можно не ложиться!

Звонок. Все вздрагивают. Инга спешит открыть дверь и возвращается с  Р а у т о м.

Р а у т. Доброе утро… Ого, здесь уже все бодрствуют? Доброе утро, Кадри… Доброе утро, Мати! Здравствуй, Ионас!

И н г а. Будь добра, Кадри, приготовь нам кофе.

К а д р и. Сейчас, я быстренько… (Уходит.)

М а р т и н (встает, надевает халат; собирается с мыслями, подходит к телефону, набирает номер). Терапия?.. Доброе утро, это Мартин. Как провел ночь Кару из девятой? Ах так… Но в общем немного лучше? Так, так… Ну что ж, введем ему четыре кубика камфары… поддержим сердце… Хорошо. Да… Спасибо! (Кладет трубку, садится в кресло среди разбросанных книг, старается говорить спокойно.) Инга, передай, пожалуйста, мою записную книжку!

Инга протягивает книжку.

(Записывает и громко повторяет.) Девятая палата, Кару — четыре кубика камфары… Последнее время я записываю все распоряжения, которые даю по телефону. Позже заношу их в историю болезни. (Пауза.) Как погода?

Р а у т. Прекрасное утро… тихое, все в инее…

Пауза.

М а р т и н. А ты почему так рано на ногах?

М а т и  тихо уходит.

Р а у т. Вызвали к больному… Шел мимо твоего дома, увидел свет в окнах, и вдруг очень захотелось чашечку крепкого, горячего кофе. Как спал? Хорошо?

М а р т и н. Да… сравнительно.

И н г а. Ионас, поговорил бы ты с доктором Раутом, а?

Пауза.

Р а у т. О чем?

Пауза.

И н г а. Пойду приведу себя в порядок… (Уходит направо. Мартин провожает ее беспокойным взглядом, словно хочет удержать.)

Р а у т. О чем Инга советовала тебе поговорить со мной?

Мартин молчит.

У тебя заботы, старина? Может, потолкуем?..

Входит  К а д р и  с кофейником и чашками, ставит на стол. Наливает кофе и уходит. Раут пьет кофе. Пауза.

Как приятно… (Ставит чашку на стол, встает.) Конечно, тебе лучше знать…

М а р т и н. Куда ты?.. Садись. Я не хочу оставаться один!

Р а у т. Чего ты боишься?..

М а р т и н. Нервы сдали… не сплю… Они не дают мне спать!

Р а у т. Кто?

М а р т и н. Мертвые.

Пауза.

Р а у т. Извини меня, но… но я что-то не понимаю. Какие мертвые? И почему они тебя беспокоят?

М а р т и н. Помнишь, я когда-то рассказывал тебе… у меня было несколько раковых больных… безнадежных… Я даже чертовски гордился тем, что они попали ко мне… Хирурги, оперировавшие их, предсказали всем скорый, неизбежный конец…

Раут кивает.

Ты знаешь, что в республике были, да и сейчас еще в ходу, противораковые препараты — как заграничные, так и наши, экспериментальные.

Р а у т. Знаю. Помню, что одно из этих чудодейственных лекарств просто привело тебя в восторг. И если я не ошибаюсь, ты даже добился некоторого успеха?

Пауза.

М а р т и н. Этот препарат и мой комплексный метод лечения кое-кого действительно… поставили на ноги… Но потом выяснилось, что… Но ведь я так хотел, чтобы все было хорошо!.. Ты веришь мне? Еще мальчишкой я больше всего на свете мечтал стать врачом. Я ни о чем другом так не мечтал. Как я хотел вылечить их!

Р а у т. Разумеется. Возьми себя в руки… Так что же с ними? Ты сказал, что кое-кто из них поправился? Ведь так?

М а р т и н. Да, поправился… Такое было впечатление, но… (Пауза.) Несколько месяцев назад двое из них умерли, сначала один, а вскоре и второй.

Р а у т. Вот это уже нехорошо.

М а р т и н. Очень. Очень! Один умер от инфаркта!

Р а у т. От инфаркта?

М а р т и н. Второй попал под машину.

Р а у т. Я не понимаю…

М а р т и н. Сейчас поймешь. Я присутствовал на вскрытии обоих. Хотел убедиться в действенности моего комплексного лечения. Ведь этот препарат получали человек двадцать безнадежных больных. Я давал его в самых разных комбинациях, с группами витаминов, продумал диету. Большинство моих пациентов умерли. Думал, болезнь зашла далеко… Но трое выжили. Трое безнадежных — ты понимаешь? Все-таки это был большой успех! И он словно вскружил мне голову… Троим я вернул здоровье. Они работали, жили нормальной жизнью и даже понемногу выпивали. Никто уже не сомневался в их полном выздоровлении.

Р а у т. Но в смерти этих двоих ты же нисколько не виноват.

М а р т и н. Да, не виноват. (Пауза.) Но ведь и от рака я их не вылечил. Вскрытие показало, что они никогда и не болели раком. Был конгломерат язв, обусловленный воспалительной реакцией, или, как в свое время говорили, флоридная, или цветущая, язва. Хирург, оперировавший их, поставил ошибочный диагноз. Так что этот противораковый препарат, на который вначале возлагалось столько надежд, принес очередное разочарование, а я оказался… жалким обманщиком.

Р а у т. Ты не обманывал! Ты же хотел помочь им. Так же как и тысячи ученых во всем мире, которые пытаются найти средство против рака или способ его лечения… Все они хотят помочь человечеству… стараются найти средство, которое восстановило бы в больной клетке нормальные жизненные функции. Кое-какие успехи уже достигнуты, и, может быть, именно сейчас какой-нибудь ученый выводит формулу, которая поможет победить рак во всех его формах… Что же касается препарата, о котором мы говорили, то когда-то и я был склонен верить в его целительную силу. Ты рассказал Инге, чем завершились эти твои… попытки лечения рака?

М а р т и н. Нет, никак не могу решиться… Она все еще греется в лучах моей славы… Славы чудо-врача. Но знаешь, что самое страшное? Все они теперь приходят ко мне!

Р а у т. Кто приходит?

М а р т и н. Мои покойные пациенты. Все те, кого я в последние годы пытался вылечить от рака. Каждую ночь они здесь…

Р а у т. Во сне?

М а р т и н. Во сне… По вечерам я долго не засыпаю — боюсь, вдруг придут. Часами тянется какой-то кошмарный полусон. (Встает.) Как это изматывает, мучает!.. И стоит мне заснуть — они тут как тут…

Р а у т. Успокойся. Сядь. И что же они… что же они хотят от тебя?

М а р т и н. Чтобы я сдержал свое слово!

Р а у т. Какое слово?

М а р т и н. Я же обещал вернуть им здоровье. Они… заплатили мне за это!

Р а у т. И теперь требуют вернуть им деньги?

М а р т и н. Нет. Жизнь!

Пауза.

Р а у т. Это у тебя от длительного возбуждения одного из участков коры головного мозга.

М а р т и н. Сам знаю. Но это невыносимо… Они приходят и молча стоят передо мной в ночном полумраке. Иногда кто-нибудь отделяется, но чаще всего они вместе, одна длинная шеренга — неподвижная и молчаливая. И тогда…

Р а у т. И тогда ты просыпаешься?

М а р т и н. Нет. Вот сегодня ночью мне словно кто-то приказал: проверь, действительно ли они мертвы. Я должен был всем им пощупать шею (показывает), вот тут, всем. Они были ледяные. Ледяные… Все! Я закричал и… проснулся. В комнате было темно, и я не понял, что проснулся. Я думал, что сон продолжается, и снова закричал…

Р а у т. Успокойся…

Пауза. Входит  И н г а.

Прежде всего я сделаю тебе успокоительный укол. Потом полежишь минут пятнадцать. Хорошо, если бы ты немного поспал. Позже я обдумаю все. Посоветуюсь… Непременно что-нибудь придумаем. Пойдем.

М а р т и н. Не надо. Я не хочу.

Р а у т. Старая истина: медики — самые упрямые и капризные пациенты… Ну, идем, идем. (Вместе с Мартином уходит направо.)

Инга нервничает, не находит себе места. Р а у т  возвращается.

Надо поторапливаться, а то еще опоздаю в больницу…

И н г а. Прошу тебя, скажи, что с ним? Что-нибудь серьезное?

Р а у т. Довольно-таки. Я кое-что тебе расскажу, девочка, только обещай — Ионасу ни слова о том, что ты знаешь о его большой неудаче…

И н г а. Неудаче? Да, да, обещаю. Говори!

Р а у т. К сожалению, этот противораковый препарат помогает не больше, чем зубная паста.

Долгая пауза.

И н г а. Значит, все те случаи, когда Ионас успешно лечил рак…

Р а у т. Полный нуль… Но ни одного намека, что ты знаешь!

И н г а (потрясена). Разумеется. Поэтому-то у него?..

Р а у т. Да, и поэтому. Но его можно вылечить. Прежде всего — раз и навсегда покончить с алкоголем. Затем — никаких волнений. После того как посоветуюсь с коллегами и что-нибудь решу, мы… (Уходит вместе с Ингой.)

И н г а  возвращается, берет книгу, пытается читать, но бросает ее и начинает ходить из угла в угол. Прислушивается, затем торопливо пересекает холл. Возвращается с  п а ц и е н т о м, который двигается с еще большим трудом, чем вчера.

П а ц и е н т. Сударыня одна? Разве моего друга детства нет дома? Ну, санитарки, которая вам тут прислуживает?

И н г а. С каких это пор Кадри — ваш друг детства?

П а ц и е н т (тихо и серьезно). Со вчерашнего дня, сударыня.

Пауза.

И н г а. Почему вы так странно на меня смотрите?

П а ц и е н т. Похоже, что уже смерть за плечами, а я по-прежнему не могу устоять перед женской красотой. А вы красавица!

И н г а. Вы женаты?

П а ц и е н т. Нет еще. Вот поправлюсь с помощью вашего мужа и уведу вас от него!

И н г а. В знак признательности?

П а ц и е н т. Да…

И н г а. Ну и болтун же вы…

П а ц и е н т. У сударыни есть дети?

И н г а. Нет.

П а ц и е н т. Почему?

И н г а. Нет — и все. Не хочу. А вы хотели бы иметь детей?

П а ц и е н т. С вами — да… хоть две дюжины!

И н г а. Вы удивительно откровенны. (Тихо.) Чем вы больны?

П а ц и е н т. Рак. (Пауза.) Но ведь ваш доктор одолел эту болезнь? Верно? Говорят, будто и в руках у него такая волшебная сила… И будто он знает средство, которое убивает рак.

И н г а. Вам сегодня хуже?

П а ц и е н т. Да, гораздо… Как не хочется помирать! Вот и денег поднаскреб, поднакопил — пусть все мужчины завидуют мне… а женщины любят… красивые женщины… Вид у меня, правда, не ахти какой, но если у тебя водятся денежки, тогда женщинам все равно. Думаете, вру? Вот видите… (С трудом подавляет приступ боли.) Вы говорили обо мне с вашим доктором?

И н г а. Говорила.

П а ц и е н т. Лечить возьмется?

И н г а (протягивает конверт). Велел возвратить…

П а ц и е н т. Нет, не возьму. Неужели дело мое настолько дрянь, что он уже и денег не берет? Или мало ему? Я могу добавить…

И н г а (пожимает плечами). Откуда у вас столько денег?

П а ц и е н т. Уж не работает ли сударыня в милиции, что допытывается?.. (Садится.) Ноги не держат, и в голове гудит… Попробуйте как-нибудь повлиять на вашего доктора. Пожалуйста, прошу вас. А деньги оставьте себе…

И н г а (прячет конверт за вырез платья). Хорошо. Сделаю все, что смогу…

Справа появляется  М а р т и н. Одет в обычный костюм.

П а ц и е н т (с трудом встает). Доброе утро, доктор Мартин! (Снова садится; ему плохо.)

М а р т и н. Здравствуйте.

И н г а. Почему ты так скоро встал?.. Как самочувствие?

М а р т и н. Ничего.

Входит  К а д р и. Пациент смотрит на нее вначале с надеждой, затем с робостью и под конец — с отчаянием.

К а д р и. Ну, слава тебе господи, явились… Знаете, голубчик, я теперь получаю почти вдвое больше, чем раньше. Так что не обижайтесь… (Достает из кармана передника деньги.) Забирайте свои деньги! (Протягивает деньги — пациент не делает ни одного движения, чтобы принять их. Кадри бросает бумажки ему на колени.) Всю ночь сердце болело… Никакой он мне не друг и не родственник. Вчера в первый раз увидела! Наврал вам!

М а р т и н. Но он мне ничего не…

К а д р и. Ах нет? А собирался… Не решились соврать?

П а ц и е н т. Не решился… (Мрачно сует деньги в карман.)

Пауза.

К а д р и. Жалко его, конечно…

И н г а. Кадри, принеси нам, пожалуйста, кофе.

К а д р и  уходит налево. Пауза.

М а р т и н. И ты, Инга, верни, пожалуйста, ему деньги.

Инга делает легкое движение, но пациент останавливает ее.

П а ц и е н т. Сударыня уже вернула. Говорит, вы приказали.

М а р т и н. Вернула? Молодчина, Инга! Ты мне доставила большую радость.

Пауза.

И н г а. Но просто из сострадания все же осмотри его, Ионас! Мне… тоже очень жаль его. И солгал-то он с горя. Может быть, хоть совет дашь…

Пауза.

М а р т и н. Хорошо.

И н г а. Спасибо, что решил помочь человеку… (Идет налево.) Принесу вам кофе. (Уходит.)

М а р т и н. Рассказывайте — что вас беспокоит?

П а ц и е н т. Здоровье, что же еще… (Пытается справиться с приступом слабости.)

М а р т и н. Конкретнее.

П а ц и е н т. Рак.

Пауза.

М а р т и н. Вы так уверены в этом?

П а ц и е н т. Рентгеновские снимки, микроскоп. Да и доктор, который меня оперировал, сказал.

М а р т и н. Он действительно сам сказал вам?

П а ц и е н т. Сперва он наврал мне — все они обычно врут… «Все в порядке, вот увидите, скоро опять будете здоровы…». А своему хорошему знакомому шепнул: мол, через три месяца с этим человеком, то есть со мной, все будет кончено. (Пауза.) Большей пакости даже представить себе нельзя.

М а р т и н. Что вы сказали? Большей…

П а ц и е н т. Большей пакости, чем в земле гнить… Верно?

М а р т и н. Да, конечно… (Встает, ощупывает пациенту шею и лимфатические узлы под мышкой.)

П а ц и е н т. Тот тоже тут щупал… Картина ясная, да? (Пауза.)

М а р т и н. Сколько времени прошло после операции?

П а ц и е н т. Точно восемь недель и пять дней.

М а р т и н. И что вы чувствуете?

П а ц и е н т. Снова боли, доктор. Зверские боли… Как что-нибудь съем — так хоть на стенку лезь. Один тут посоветовал мне свиную желчь пить… А потом я услышал про вас и сразу явился.

М а р т и н. К сожалению, я ничем не могу вам помочь.

П а ц и е н т. Слишком далеко зашло? Тот, кто меня оперировал, говорят, только заглянул внутрь и тотчас же зашил…

М а р т и н. Вы это точно знаете?

П а ц и е н т. Уж будьте уверены. Эта штуковина приключилась со мной в командировке, в другом конце республики. Однажды утром умял полселедки — и вдруг меня как схватило, думал — отдам концы! К счастью, один знакомый строитель рассказал о тамошнем старике докторе: пьяница, правда, но резать, говорят, мастак. Ну, я и лег к нему под нож. Когда выписали из больницы, отправился к старику домой. Спрашиваю его, действительно ли рак, а он говорит: «Отвечать не обязан». (Умолкает, ждет, пока пройдет приступ слабости.) Ну, выложил ему на стол сотнягу новенькими, спрашиваю: «Неужто и теперь не скажешь?» Разозлился, черт. Схватил деньги, затолкал мне в карман и говорит: «Не скажу я тебе правды. Ступай!» Так я и ушел… (Пауза.) Доктор… я заплачу как следует! (Не обращая внимания на протестующий жест Мартина.) Я торговаться не стану, я сам добавлю! Деньги добудешь везде, а жизнь — нигде! Вот беда какая… (Пауза.) А ведь в последнее время мне здорово везло. Тетка умерла… Всю жизнь сквалыжничала, копила, а наследников — один я. Так что насчет денег я кум королю…

М а р т и н. Давно ли у вас эти боли, не помните?

П а ц и е н т. Давно. Лет десять… Вначале почти не чувствовал их, только исхудал. И ослаб очень.

М а р т и н. Но почему вы сразу не обратились к врачу?

П а ц и е н т. А мне, знаете ли, вначале даже нравилась моя болезнь.

М а р т и н. Что?

П а ц и е н т. Ну да… Думал — лучше уж быть тощим, нежели толстым.

М а р т и н. И поэтому вы не пошли к врачу?

П а ц и е н т. Вроде бы так…

Пауза.

М а р т и н. К сожалению, я ничего не могу сделать для вас. Разве только вот что… Поскольку хирург, который вас оперировал, лишь заглянул внутрь — так вы сами сказали, — советую повторить операцию у специалиста. По крайней мере тогда… вам будет гораздо легче…

П а ц и е н т. Смерти ждать?

М а р т и н. Ну, зачем же так? Бывает, что операция дает весьма хорошие результаты.

П а ц и е н т. Да, если болезнь не зашла слишком далеко. А в моем случае?.. (Пауза.) Вы, врачи, без конца крутите. Как будто боитесь называть вещи своими именами.

М а р т и н. Возможно, иногда и боимся…

Пауза.

П а ц и е н т. Так, значит?..

М а р т и н. К сожалению…

П а ц и е н т. Выходит — сложи руки и жди смерти? (Пауза.) А говорят, будто вы вылечили многих таких, как я. Ну достаньте мне хотя бы это противораковое лекарство! Доктор!

М а р т и н. Препарат, о котором вы говорите, не поможет.

П а ц и е н т (в отчаянии). Другим помог, а мне не поможет?

М а р т и н. Он никому не помог.

П а ц и е н т. Достаньте все-таки… Заплатите ему столько, сколько он спросит. Ну, тому, кто делает это лекарство. Достаньте!

М а р т и н. Вы не смеете так говорить. Он делает это лекарство не ради денег. Он хочет помочь людям. Как вы этого не понимаете?

П а ц и е н т. Так помогите же! Достаньте мне это проклятое лекарство! Я сам буду глотать его… Может, мне и не нужны будут ваши советы. В последние дни я чертовски сдал, едва хожу… Дорогой доктор… (Жалобно плачет.)

М а р т и н. Мне очень жаль… но я действительно не могу вам помочь. Честное слово! Я не лгу.

П а ц и е н т. Может быть, мне и жить-то осталось всего неделю… Я видел в больнице одного больного раком — в среду шутил и играл в шашки. Здорово играл. В четверг не стал есть и слег… В пятницу уже никого не узнавал… А в воскресенье… Вы понимаете, доктор?

М а р т и н. Никто не говорит, что вам осталось жить неделю. Я уверен, вы проживете долго!

П а ц и е н т. Лжете! Я знаю… Лжете, чтобы успокоить меня! Может быть, уже через несколько дней… я буду гнить в земле… (В ужасе вскрикивает.) И черви будут меня… Меня?.. А те, другие? Будут жить и веселиться… Мерзавцы! Мерзавцы!

М а р т и н. «Веселиться»? О ком вы говорите?

Пауза.

П а ц и е н т. Прошлую ночь я почти не спал. Внутри скребло, на душе скребло… Вам никогда не хотелось исповедаться?

М а р т и н. Что?

П а ц и е н т. Исповедаться… выложить все, что накопилось на душе! В прежние времена такой человек звал к себе пастора и выкладывал ему все. Любые грехи, говорят, отпускались? Особенно если ты богат?

М а р т и н. Да, отпускались. За большие деньги католическая церковь и сейчас отпускает самые тяжкие грехи.

П а ц и е н т. Вот видите. А у нас нигде ничего не прощают… (Пауза.) А верно, что докторам иной раз рассказывают все как на духу? Будто есть у докторов такой закон: о том, что услышал, — никому. А?

М а р т и н. Да. Профессиональная этика запрещает нам разглашать тайну больного.

П а ц и е н т. Значит, слушать можно, а болтать нельзя?

М а р т и н. Примерно так… Что же вас мучает?

П а ц и е н т (после долгой паузы, тяжело дыша и собираясь с силами). Знаешь, какая птица сидит перед тобой? Гений! Без малого пятнадцать лет таскал материалы с государственных строек — и ни разу не попался. У нас компания, тонко работаем! Все точно рассчитано. За наши штучки сидят другие. Да! Ни в чем не повинные… у них оказались крупные недостачи. Они влипли, а мы получили денежки… Много денег. И гуляем на свободе!

М а р т и н. Значит, за ваши преступления несут наказание невинные люди?

П а ц и е н т. Вот именно. Двое. Девушка, кладовщица, — на нее мне наплевать. Молодая, одинокая, ей спешить некуда, пусть посидит. А вот прораба жаль — все-таки жена, трое детишек. Неплохой парень, верил мне, как брату… Но что поделаешь! Он глуп, я умен. Дураков и в церкви бьют… Припаяли ему восемь лет, конфисковали все имущество. Да какое там имущество…

М а р т и н. Невероятно… И сколько им еще осталось сидеть?

П а ц и е н т. Девчонке — больше двух лет, а ему — шесть с чем-то. Ведь вот какие фортели судьба выкидывает — в тюрьме, а живут. Бед по горло, а живут! Когда-нибудь выйдут… Может, и здоровье еще вполне хорошее будет! А я… Денег куры не клюют, зато…

М а р т и н. Значит, эта история с наследством…

П а ц и е н т. Чепуха. Повезло, конечно, что тетка умерла. Отправился туда в старом барахлишке — и нате вам, закатил роскошные похороны, оделся с ног до головы, шик-блеск… Все поверили, что старуха оставила мне неплохой куш. Кое-какие сбережения у нее, конечно, были… Ну а мне ни к чему стало скрывать свои денежки, выволок их на свет божий. (Съеживается на стуле.) Доктор, неужели так-таки нет лекарства от этого проклятого рака? Неужели я должен подыхать где-то в углу, как чумной пес, воя от боли? А, доктор?

М а р т и н (жестко). От болей кое-что найдем, конечно. Разрешите дать вам совет.

П а ц и е н т. Валяйте…

М а р т и н. Я бы порекомендовал вам две вещи. Пойдите в прокуратуру и расскажите там все.

П а ц и е н т. К чертям! Что я, с ума сошел? А второй совет?

М а р т и н. Ложитесь-ка в онкологический стационар, еще раз под нож. После операции вам станет легче, по крайней мере на какое-то время.

П а ц и е н т. Ерунда… (Скрючивается от боли; лицо у него, когда он выпрямляется, серое.) Видно, в самом деле подыхаю… а мои компаньоны… останутся живы, будут сорить деньгами… А что, если впрямь рассказать эту историю в прокуратуре! Вот был бы номер! Еще успел бы посмотреть, как всю эту теплую компанию возьмут за шкирку. Между нами говоря, там есть и бывшие эсэсовцы и прочая сволочь… Словом, кормушка была жирная. Кое-кто и домишком обзавелся. У одного лупоглазого эсэсовца даже «Волга» в гараже.

М а р т и н. И никто ничего не подозревал?

П а ц и е н т. Подозревали. Но и мы не дураки, читали газеты и книги… Знали, как без дубинки пришибить кого надо. Чуть кто заикнется про нас — мы сразу же: проклятый враг народа, порочит честных людей! Сразу все и затихнут. Ведь всякой ерунде верили! Я вот прихрамываю немного. В сорок первом случайно оцарапало осколком ногу — в собственном саду. Немцам врал, что красные трахнули, а у нас в отделе кадров числюсь в списках чуть ли не как боец истребительного батальона, которому фашисты по копытам угодили… Да, у нас артель — не подкопаешься! Эти свиньи и меня здорово обставили!

М а р т и н. Обставили?

П а ц и е н т. Ну да, обманули. Денег получил куда меньше, чем причиталось.

М а р т и н. За краденый материал?

П а ц и е н т. А за что же еще? В этом городе, пожалуй, сотни индивидуальных домов построены из краденого добра… Если где-то на казенной стройке штукатурка валится или еще что рушится, трескается, — значит, больше половины цемента и другого материала, какой получше, перекочевало налево. Хороший товар заменен дрянью… А где что плохо лежит — прости-прощай! (Приступ боли. Пауза.) Ну, предположим, я снова лягу под нож?.. Ведь я могу так на столе и остаться? Две серьезные операции одна за другой… вдруг так и не проснусь?.. Пауза.

М а р т и н. Не думаю. Вы безусловно выдержите.

П а ц и е н т. А если нет?.. Вам хорошо говорить «не думаю». А если неудача? Раз и навсегда избавлюсь от проклятых болей… (Пауза.) А что, если и впрямь пойти и настучать? Пусть почаще вспоминают обо мне — за решеткой! (Смеется, но почти сразу становится серьезным, сжимает кулак.) Вот она у меня где, судьба этих господ прохвостов!

М а р т и н. Но и судьба той девушки и отца троих детей тоже в ваших руках. В последние дни своей жизни вы сможете стать могущественным, как в сказке, — покарать виновных и освободить невинных!

П а ц и е н т (слушает с напряженным интересом). Освободить… и покарать? Я еще посмотрю… (Встает, но от волнения и слабости шатается и чуть не падает.)

Мартин поддерживает его.

Конечно… Да, со мной и правда все кончено!.. (Пауза.) Доктор… а вы не пошли бы со мной туда… язык не поворачивается сказать… ну, к этим прокурорам?.. Сам я, видимо…

М а р т и н. До двери я провожу вас с удовольствием.

П а ц и е н т. Вы, конечно, с удовольствием… И потом тоже поможете?

М а р т и н. Непременно. (Поддерживает пациента, выходит с ним в холл.)

Входит  И н г а  с кофейником и чашками.

И н г а. Куда это вы вдвоем?

П а ц и е н т (останавливается, долго смотрит на Ингу). К причастию, прекрасная сударыня… К причастию…

З а н а в е с.

Действие третье

Декорация первого действия. Книги вокруг кресла сложены в маленькие аккуратные стопки. Когда открывается занавес, И н г а, М а т и  и  М а р т и н  ведут себя так, как будто только что услышали пикантную историю сомнительного содержания, на которую каждый реагирует соответственно своему характеру.

М а р т и н. Это же чушь, Инга! Кто тебе сказал?

И н г а. Вся республика говорит об этом.

М а т и. Не верю. Все это слишком грязно, чтобы быть правдой.

М а р т и н. Известно, что о выдающихся людях завистники вечно распространяют всякие слухи и сплетни — одна хуже другой.

М а т и. И есть люди, которые просто с каким-то сладострастием передают все эти мерзости…

М а р т и н. Мерзости, которые нередко они сами и выдумывают!

И н г а. Я ничего не выдумала! На каждом углу шепчутся.

М а т и. Нечего ходить по углам слушать.

Пауза.

И н г а. Оригинальная благодарность… Живете у нас — и ты и твоя мамаша — на правах членов семьи. Все эти годы, пока ты учился в университете, мы тебе помогали!

М а т и. Мне помогало государство — стипендией. А от вас, мадам, мы ничего даром не получали. Да и не хотели.

И н г а. Разве я требовала платы за комнату? И разве Кадри не ела с нами за одним столом?

М а т и. А разве все эти годы не была она у вас бесплатной прислугой? Не работала на вас не покладая рук каждый свободный от дежурства день?

Пауза.

И н г а. Чего ты хочешь?

М а т и. Ничего.

И н г а. Вот видишь, Ионас, — и это благодарность…

М а т и. Моя дорогая дальняя родственница, какой особой благодарности вы ждете от меня? В каникулы, как послушный слуга мадам Мартин, я не раз выполнял тут любую работу, даже заменял в этом доме электропилу. Попробуй-ка распилить и расколоть около пятидесяти кубов сырой березы!.. Впрочем, благодаря этому у меня на руках мускулы как у десятиборца. Я все до единого приказы выполнял. Даже стирал ваше белье!

И н г а. Господи! Будто я заставляла тебя стирать белье!

М а т и. Я хотел помочь матери. Никакого вреда мне это не причинило. Еще не известно, какая жена и мне достанется…

И н г а. Ах, какая жена? На тебе и сейчас костюм Ионаса.

М а р т и н. Перестань, Инга.

И н г а. Не перестану! Они, словно клещи, впились в нас, а сами…

М а т и (встает). С сегодняшнего дня уважаемая госпожа будет от клещей избавлена. Даю слово! А за костюм я с доктором Мартином расплатился. В прошлую получку отдал последние десять рублей.

И н г а (после паузы). Если ты уже и шуток не понимаешь…

Раздается звонок.

Сядь и прими человеческий вид! Сор из избы не выносить! Сядь! Ионас, пойди открой.

Мартин идет открывать дверь; возвращается с  А н н е - Л и й з  и  К а р р и.

А н н е - Л и й з. Здравствуйте! Как тут хорошо, тепло… Здравствуйте, Мати!

К а р р и. Здравствуйте, доктор Кресс.

Мати молча кланяется.

Приветствую. Мы не помешали?

М а р т и н. Нет, нисколько. Мы тут слегка поспорили.

И н г а. Да, дружеский обмен мнениями. Садитесь! (Приносит кофейные чашки, разливает кофе.) Молодожены, прошу вас!

Пауза.

К а р р и. Благодарю. Чашка горячего кофе — что может быть сейчас приятнее… На дворе метет, хороший буран начинается.

А н н е - Л и й з. Я не ослышалась? Вы сказали — молодожены?

И н г а. А что в этом плохого?

А н н е - Л и й з. Да нет, ничего. (Бросая взгляд на Мартина.) Только сегодня мы встретились с доктором Карри совершенно случайно.

К а р р и. Верно. Вчера я совершенно случайно узнал, что Анне-Лийз собирается на художественную выставку, и поэтому совершенно случайно явился туда к самому открытию. Чуть ли не четыре часа ждал, пока наконец совершенно случайно не встретил ее…

И н г а. Браво! Помню, с каким упорством ты осаждал когда-то и меня.

М а р т и н (после неловкой паузы). Откуда он мог знать, что…

И н г а. Ну… Договаривай! Ты хотел сказать — мог ли он знать, что ворота крепости, защищающей мою добродетель, оказались лишь небрежно притворены?.. Прошу вас… К сожалению, ничего покрепче предложить не могу. Сегодня ровно пять недель, как мой любезный и деликатный супруг обходится без алкоголя. Ну чем не герой?

А н н е - Л и й з. Настоящий герой! (Встает и, сияя от радости, целует Мартина в щеку.) Я страшно рада…

М а р т и н. Подумаешь, геройский поступок… Впрочем, не у каждого хватило бы силы воли!

К а р р и. Я бы все равно не стал пить. Мне скоро на ночное дежурство, Анне-Лийз — тоже.

И н г а. Какое совпадение!

К а р р и. Да, так получилось.

И н г а. Учись, Мати, вести дела. Ведь и этому юноше (взглянула на Мати) Анне-Лийз очень нравится… Я-то знаю! Ну, чего засмущался?..

М а т и. Меня не это смутило. Меня смутило другое.

И н г а. Моя бестактность, разумеется?

М а т и. Да.

И н г а. У нас сейчас гости, не то я бы тебе сказала!..

К а р р и. А вы не стесняйтесь.

И н г а. Только оскорблять умеет, а вот извиниться…

К а р р и. Неужели? А я вот, например, вчера слышал, как мужественно он извинился перед доктором Раутом. Вчера выписалась из больницы женщина, упавшая с лесов, — помните, та, из-за которой Мати, если не ошибаюсь, в этой самой комнате несправедливо обрушился на доктора Раута…

М а т и (с легкой усмешкой). …и получил по носу. Побей, но выучи! К счастью, доктор Раут это умеет.

А н н е - Л и й з. Да, чуть не забыла… (Мартину.) Угадайте, что я вам принесла? (Достает из сумки свернутый лист бумаги, вынимает из него ярко-красный цветок цикламена.) Вчера Кару навестили жена и четырехлетняя дочурка. Девочка принесла этот цветок дяде доктору, я обещала передать его вам.

М а р т и н. Спасибо… (Ставит цветок в вазочку.)

А н н е - Л и й з. Когда Кару прошелся по палате, малышка сказала: «Наш папа уже учится ходить!» (Смотрит на часы, встает.) Мне пора…

Мати, взглянув на часы, встает.

К а р р и (тоже смотрит на часы и тоже встает). Да, в самом деле, пора… Товарищ практикант тоже с нами?

М а т и. Если позволите. И мне пора в больницу.

И н г а. О, у Анне-Лийз целая свита…

М а р т и н. До свидания, доктор Карри. До свидания… доктор Кресс. Возьмитесь-ка под ручку и идите вдвоем. Я решил сорвать ваши амурные планы. Анне-Лийз, не могла бы ты задержаться на несколько минут? Я хочу поговорить с тобой… о некоторых больных.

А н н е - Л и й з. С удовольствием, доктор Мартин!

И н г а. Я провожу вас, молодые люди! Ужасно люблю, когда на улице вьюжит и кружит… Спрячь иглы, Мати! Пошли!

И н г а, К а р р и  и  М а т и  уходят налево.

А н н е - Л и й з. Я вас слушаю, доктор Мартин.

М а р т и н. Да… Не знаю, как и начать этот разговор…

А н н е - Л и й з. Этот разговор будет не о больных, а обо мне и докторе Карри?

М а р т и н. Поразительно!

А н н е - Л и й з. Нисколько. У женщин чутье на такие вещи…

М а р т и н. Поскольку ты предполагаешь, что я не слишком жалую доктора Карри…

А н н е - Л и й з. Я не предполагаю. Я знаю это наверное. Не стану скрывать — доктор Карри действительно сделал мне предложение. Но я отказала ему. Я… я и сама не знаю, почему отказала. И зачем я вам все это рассказываю? Нет, правда, если быть совсем честной — я не могу сказать о Лео Карри ни одного плохого слова.

М а р т и н. Ни одного?

А н н е - Л и й з. Ни одного. Не сердитесь, но я считаю его во всех отношениях честным и порядочным человеком. И очень одаренным.

М а р т и н. Ну, безусловно, он гораздо одареннее меня! К тому же он ловкий и умный карьерист. Он…

А н н е - Л и й з. Прошу вас, доктор Мартин! Неужели и я тоже вынуждена буду думать, что вы только о себе одном высокого мнения?.. А ваши коллеги, с вашей точки зрения, никуда не годятся…

М а р т и н. Значит, все еще злобствуют за моей спиной? Ну конечно, не кто иной, как Карри. Несомненно, это он опять где-нибудь помянул меня добрым словом!

А н н е - Л и й з. Не только Карри.

М а р т и н. Ну что ж, выходите за него замуж! (Во время всего последующего разговора стоит к Анне-Лийз спиной.) Он в самом деле неплохой человек. А я попросту ворчун и брюзга…

А н н е - Л и й з. Как мне хочется, чтобы у вас все было хорошо, доктор Мартин! Я даже сама не знаю, почему мне этого так хочется… Знаете, почему я решила не выходить за доктора Карри? Есть одна крошечная причина. Понимаете, я не люблю его. Да… Я люблю совсем другого человека. Но я не могу выйти за него замуж, потому что он не любит меня и…

М а р т и н. И?

А н н е - Л и й з. И, кроме того, он женат. Но если когда-нибудь жена оставит его…

М а р т и н. Тогда что?

А н н е - Л и й з. Тогда я сразу приду к нему, если только он позовет меня!

М а р т и н. А достоин ли он твоей любви? Не кажется ли тебе, что чувство благодарности ты принимаешь за любовь?..

А н н е - Л и й з. Я, пожалуй, пойду. До свидания!

Пауза.

До свидания, доктор Мартин.

М а р т и н. До свидания, Анне-Лийз…

А н н е - Л и й з  уходит. Мартин стоит, заложив руки в карманы. Он очень озабочен. Начинает шагать из угла в угол. Появляется  п а ц и е н т. Дойдя до другого конца комнаты, Мартин поворачивается и только теперь замечает его.

М а р т и н. А-а… это вы? Разумеется, дверь была опять не заперта?

П а ц и е н т. Да. Вчера я вышел из больницы. Видно, придется все-таки убираться с этого, света… Устаю отчаянно, ноги подкашиваются.

М а р т и н. Вас оставили до суда на свободе?

П а ц и е н т. Да, дал подписку. Я ведь сам во всем чистосердечно признался. Человек я безнадежно больной, перенес тяжелую операцию… Дело сделано, обсуждать больше нечего. Денежки ухнули… все до копейки. За душой ни гроша, как у новорожденного… (Достает из портфеля пузатую бутылку французского коньяка, ставит на стол.) Вот, приберег для вас. Знаю — любите крепенькое.

М а р т и н. А про тех, что без всякой вины сидят за ваши преступления, тоже рассказали?

П а ц и е н т. Оба уже на свободе. (Пауза.) У меня к вам один-единственный вопрос, доктор. Я не понимаю… Сегодня мне страсть как захотелось селедки с луком и уксусом и свежего ржаного хлеба… Ну, я не удержался и здорово набил брюхо.

М а р т и н. И снова боли?

П а ц и е н т. В том-то и дело, что никаких! Что бы это значило?

М а р т и н. А что вам сказали в больнице?

П а ц и е н т. Ту же чепуху, что и раньше, — что я непременно поправлюсь…

М а р т и н. И поправитесь. Вы и сейчас уже здоровы. За недельку-другую наберетесь сил и тогда — хоть в каменоломню! Да! Потому что никакого рака у вас не было — мне сказал хирург, который вас оперировал. У вас была просто большая застарелая язва. Ее удалили — и теперь проживете хоть до ста лет. Поздравляю.

П а ц и е н т (шепотом). Врете…

М а р т и н. Правда. Чистейшая правда.

П а ц и е н т. Врете… Врете… Или… врали раньше?

М а р т и н. Раньше? Нет, не врал. Сомневался — да, но о своих сомнениях, разумеется, вам ничего не сказал. Иначе вы и не подумали бы идти к прокурору.

П а ц и е н т. Нет… Нет?.. Нет!..

М а р т и н. Чего вы бушуете? Вы же не умрете, будете жить. У вас сейчас такой вид, словно вы стоите под виселицей, с петлей на шее… Да, хоть я и не хирург, но на этот раз мне действительно посчастливилось полностью удалить раковую опухоль. Поздравьте меня… Из организма нашего общества я изъял такую злокачественную опухоль, как вы, — ликвидировал ее вместе со всеми корнями и отростками. Что же вы меня не поздравляете?.. Вы когда-то жаловались, что чуть-чуть не сдохли от боли, сделав глоток коньяку. (Открывает принесенную пациентом бутылку, наливает полную рюмку.) Пейте. Я вам гарантирую — никакой боли вы не почувствуете! Одно удовольствие… Пейте. Пейте!

Пациент, словно невменяемый, берет рюмку.

Пейте, пейте — и вы убедитесь, что я говорю правду. Пейте!

П а ц и е н т. Нет… (Медленно ставит рюмку на стол. Он никак не может прийти в себя.) Что я наделал? Что же я наделал!.. Сам себя разорил… И теперь — в тюрьму!.. Они ж меня там убьют! (Вцепившись обеими руками в волосы, начинает подвывать противным, прерывающимся голосом, точно волк, попавший в западню.)

Входит  И н г а.

И н г а. Что тут за дикие вопли?.. Кто… (Замечает пациента, смущенно умолкает.)

М а р т и н. Поздравь и ты этого попавшего впросак преступника — он совершенно здоров!

И н г а. Что? Кого?.. Да, да, конечно, поздравляю… Это правда?

П а ц и е н т (мрачнее мрачного). И надо же так влипнуть — похоже, что я буду жив… Но деньги, мои деньги!

Пауза.

Сударыня, вы не вернули бы мне мои деньги?.. Помните? В рекомендательном письме?.. За эти деньги добрые люди хоть передачу присылали бы.

М а р т и н. Вы, видно, с ума сошли от радости, что остались в живых. Вы же сами при мне сказали, что моя жена вернула вам деньги, — припоминаете?

П а ц и е н т. Я тогда солгал.

И н г а. Вы лжете сейчас. Или… просто все перепутали.

Пауза.

П а ц и е н т. Наверное, просто перепутал… (Обхватив голову обеими руками, медленно уходит налево. В дверях оборачивается к Инге.) Будьте здоровы, прекрасная сударыня. Перед вами я всегда готов снять шляпу… (Уходит.)

М а р т и н. Чему ты усмехаешься? Или… ты действительно тогда не отдала ему денег?

И н г а. Тебе важнее было бы знать, что наш дорогой Мати и его мамаша не намерены больше жить у нас. Этот молодой болван окончательно оскорбился… Но где я найду новую домработницу?.. Боюсь, что санитарки теперь нос задерут — зарплату ведь повысили.

М а р т и н. Ты не ответила мне. Ты вернула этому человеку его деньги? Говори правду.

И н г а. Правду? Пожалуйста. Тогда он не захотел, а сейчас я не отдала. Потому что этих денег больше нет. Нет! Они помогли нам утрясти кучу всяких дел. И этот костюм, который ты видишь на мне, тоже куплен на эти деньги. И твои ботинки и…

М а р т и н. На деньги этого преступника?

И н г а. Ну и что? Подумаешь какой эстет…

М а р т и н. К черту!

И н г а. Ну зачем же так грубо? Некрасиво!

Мартин подходит к столу, выпивает приготовленную для пациента рюмку, наливает и опять пьет.

За старое принялся? И такими темпами? Ну что ж, дело твое… (Вынимает скрипку из футляра, валяющегося среди книг, проводит пальцами по струнам.) С каким наслаждением я бы трахнула эту штуку об стол — да так, чтоб щепки взлетели под потолок!

М а р т и н. Этот же настоящий Ториони!.. А впрочем, бей… Кончится раз навсегда это бессмысленное пиликанье. (Пьет.) Обиделась?

И н г а (с обидой в голосе). Конечно, нет. Но я все-таки не понимаю… Когда я кончала консерваторию, считалось, что у меня выдающиеся способности. Кое-кто даже говорил про меня — музыкальное чудо.

М а р т и н. А меня еще совсем недавно считали выдающимся врачом. Кое-кто говорил — чудо-врач.

И н г а. И все-таки… почему у меня такой неожиданный спад?

М а р т и н. Вернее, почему не получилось того взлета, которого все ожидали?

И н г а. Прекрати, пожалуйста, свои глупые и несносные насмешки.

М а р т и н. Насмешки всегда кажутся глупыми и несносными тем, против кого они направлены. Но для того, кто насмехается, это веселое и остроумное занятие… Твоя главная беда и заключается в том, что никто всерьез не критиковал тебя.

И н г а. В том числе и ты?

М а р т и н. И я.

И н г а. Заметно, что ты уже пьян. Трезвый ты превозносишь мою игру до небес.

М а р т и н. У трезвого у меня, наверное, не хватает смелости.

И н г а. Сейчас ты просто удивительно смел! Ну-ка, скажи мне, великий знаток и ценитель музыки, почему я не двигаюсь вперед? В чем, по-твоему, главная причина?

М а р т и н. Хочешь услышать откровенный ответ искреннего любителя музыки?

И н г а. Да, говори.

М а р т и н. Замечала ли ты сама, как твоя натура проявляется и в твоей манере исполнения? Ты очаровательная женщина, речь у тебя бойкая, подчас не лишенная блеска. И точно так же ты играешь: бойко, порой — почти с блеском. Но вот случается, что в разговоре ты неожиданно для себя самой касаешься тем, требующих большой эрудиции, и тут оказывается, что твоих, в общем, довольно-таки туманных знаний недостаточно. Сболтнув какую-нибудь глупость, ты сама это сразу понимаешь, раздраженная своим промахом, теряешь самообладание — и тут же делаешь новую, еще большую глупость. Так и с твоей музыкой. Если какое-нибудь сложное произведение ставит тебе все более серьезные задачи, ты вскоре начинаешь спотыкаться и путать, потому что уровень твоего мастерства невысок. И тогда ты приходишь в ярость от собственного несовершенства и готова оборвать струны у скрипки. Ты…

И н г а. Хватит, профессор! Впрочем, ладно, продолжай.

М а р т и н (наливает коньяку, пьет). С удовольствием. Ты никогда не станешь выдающимся исполнителем, потому что тебе, как мне кажется, не хватает высокой нервной восприимчивости… тонкого музыкального чутья, у тебя нет той страстности, которая захватывает слушателей и уносит их в мир трагического или прекрасного…

И н г а. Значит, по-твоему, у меня нет ничего?..

М а р т и н. Я этого не говорю, но прежде всего у тебя слишком мало… настоящей человеческой теплоты, сердечности. Тебе надо еще много…

И н г а (перебивает его). И это говоришь мне ты?.. Ты… шарлатан! Пьяница! Жалкий знахарь, спекулянт на человеческих болезнях! Врачеватель бессильных старикашек… Они тебе не снятся — те, что попали впросак с гормонами, которыми ты их пичкал?

Мартин при каждой фразе Инги вздрагивает, словно от удара. Берет со стола вазочку с цветком, держит ее в руках, потом ставит на книжную полку. Возвращается и в раздумье стоит среди книг, сложенных стопками на полу. Тихонько начинает ворошить их ногой, постепенно раскидывает.

Подумаешь — психоанализ!.. Так мне, значит, не хватает тончайшей нервной восприимчивости?

М а р т и н. Слушай внимательнее. Тебе не хватает того, что делает обыкновенного скрипача большим художником, — тонкого музыкального чутья.

И н г а. Значит, у меня его маловато? Не больше, чем у пилы?

М а р т и н. У чего?

И н г а (с плаксивой гримасой). У пилы. У обыкновенной пилы. Вот… (Яростно пилит смычком по струнам.)

Входит  Р а у т.

Р а у т. Увлекаешься ультрамодной музыкой? Не понимаю, что за народ тут живет. Входная дверь настежь. На дворе стужа. Я не помешал? Нет? Ну, тогда… (Снимает пальто.) Ох и метет на улице!

М а р т и н. Чудесно, что ты пришел. Честное слово, чудесно! (Наливает коньяку.)

Р а у т. Заставил себя немного пройтись, хоть мне и нездоровится. Очевидно, погода… Ты что, приятель, делаешь? Опять пьешь?

М а р т и н. Пью. Опять.

Р а у т. Инга, Инга, зачем ты позволяешь? Зачем ты позволяешь ему пить?.. Почему вы так зло смотрите друг на друга? О чем вы беседовали, если не секрет?

М а р т и н. Никакого секрета нет. Мы ссорились.

И н г а. Ты, очевидно, не веришь?

Р а у т. Верю. (Садится в кресло.) Я очень устал сегодня… Слишком устал…

И н г а. Карри говорил, что ты совсем не бережешь себя. Непомерно много работаешь… Мой отец, вырезав человеку слепую кишку, две недели держал его в больнице. А ты на пятый день отпускаешь домой. Случись с ним дома что-нибудь — отвечать будешь ты.

Р а у т. Лечение у нас бесплатное, поэтому каждый чуть что — сразу к нам. Иногда даже в коридорах полно больных.

И н г а. Не принимай так много!

Р а у т. Как же так?

Пауза.

И н г а. Ох, как я тоскую по Западу…

М а р т и н. К сожалению, на Западе никто не тоскует по тебе.

И н г а. Что ты за человек, дядя Яан? Недавно ездил с женой в Швецию — и вернулся. Где-нибудь в Торонто или Сиднее такого специалиста, как ты, озолотили бы… Да одних эстонских эмигрантов там столько, что…

Р а у т. Там хорошо, где нас нет.

И н г а. Ты загубил здесь свое здоровье… Столько вытерпеть!.. Знаешь, кто ты? Дурак! Старый дурак…

Р а у т. Будь добра, Инга, посмотри…

И н г а. Что?

Р а у т. Будь добра, посмотри внимательно, какого цвета у меня волосы.

И н г а. Волосы? Седые. Как снег белы… (Останавливается на полуслове; пауза. Тихо, за его спиной.) Ты можешь простить меня, дядя Яан?.. Я… я… очень нехорошая… и я не понимаю…

Р а у т. Я был за границей в шестьдесят втором году. Но даже если бы я чудом попал туда в пятьдесят втором, я все равно не остался бы. Здесь моя родина, здесь мой маленький стойкий народ. Здесь настоящие эстонцы — твердые и суровые, как валуны в поле… Сильные, работящие и надежные.

И н г а. Ты же форменный националист.

Р а у т. Я стар, и здоровье у меня плохое. Я много ошибался в жизни… Что ж, называй меня националистом, если тебе так нравится.

Звонит телефон.

И н г а (берет трубку). Квартира доктора Мартина… Кто?.. Из больницы?.. Да, пожалуйста… Кого?.. Доктора Раута? (Прикрыв рукой телефонную трубку, Рауту.) Тебя, конечно, здесь нет!

Р а у т (встает). Дай-ка я сам послушаю… (В трубку.) Раут слушает. Здравствуйте, доктор Мурдмаа… Высокая температура? Хорошо, я загляну… Да, скоро. (Кладет трубку, с улыбкой разводит руками.) Такова жизнь врача…

И н г а. Самому нездоровится… Никто не может тебя заставить!

Р а у т. Заставляет больной, который нуждается во мне. Ну, я пойду. У одного в терапевтическом сильные боли в области живота. Надо взглянуть, надо взглянуть. Спокойной ночи, Ионас! Я очень прошу тебя — не пей больше. Спокойной ночи, Инга… Нет, я не сержусь на тебя… (Уходит.)

М а р т и н. Когда-то давным-давно эмблемой медиков была горящая свеча… До последнего трепетного огонька — светит…

И н г а. Что же тут удивительного — ведь свеча. Пока горит, светит.

М а р т и н. Пока горит — светит…

Пауза. Мартин наливает себе коньяку, пьет. Наливает еще, но в этот момент звонит телефон.

(Берет трубку.) Да, Мартин у телефона… Ну, что новенького, Анне-Лийз?.. Что?.. Кару из девятой просил позвонить мне?.. Слушаю, слушаю… Немного не по себе? Разумеется — погода. (Прихлебывает коньяк.) Введи ему кордиамин, один кубик… (Вынимает из кармана записную книжку.) Или вот что… (Инге.) Передай, пожалуйста, мою чашку кофе.

Инга передает.

Спасибо… (В телефон.) Введем ему лучше строфантин — один кубик. (Записывает.) «Кару Андрес — один кубик строфантина». Ясно?.. Чудесно… Утром увидимся. Доброй ночи, Анне-Лийз! (Сует записную книжку в карман, напевая, подходит к полке с книгами, берет цветок, ставит на стол рядом со своей рюмкой коньяку. Садится, напевает тихонько.) «Бродил ли здесь последний могиканин, в руке сжимая острый томагавк…». Инга!

И н г а. Ну, что тебе?

М а р т и н. Я горд. Чертовски горд. Кару никому, кроме меня, не доверяет. Сам попросил сестру позвонить мне. Дежурного врача не позвал. Это называется — большая популярность. Большой авторитет. Большое…

И н г а. Большое хвастовство.

М а р т и н. Хочешь, я налью тебе рюмочку?

И н г а. Нет. У меня плохое настроение.

М а р т и н. Именно поэтому. У меня тоже было плохое настроение, а теперь, как видишь, прошло… Все прекрасно, все хорошо! И ты, Инга… Потанцуем? Спляшем твист… Или индейский военный танец? (Поет и танцует.) «Бродил ли здесь последний могиканин, в руке сжимая острый томагавк…».

И н г а. Перестань, пожалуйста. Ты пьян. Ты… отвратителен!

М а р т и н. Да. Отвратителен. Я давно это знаю…

И н г а (стоя среди книг). Последний могиканин… Глупец! Святой Ионас любуется сам собой! Все поза и самореклама — глядите, дескать, меня обуревает жажда знаний…

М а р т и н. Скоро они прочтут мою статью, и она потрясет всех!

И н г а. Своей расплывчатостью…

М а р т и н. И все-таки я чертовски талантлив… чертовски талантлив!

Звонит телефон.

(Берет трубку.) Да, разумеется, это я, доктор Мартин… Что? Кто умер только что?.. Повторите! Не может быть… Алло, алло, алло!..

Пауза.

И н г а. Кто звонил?

М а р т и н. Из больницы… Я… Кару… из девятой палаты… умер… После укола… Неправильная доза?

И н г а (берет у него трубку, кладет на рычаг). Говори яснее.

М а р т и н. Я ничего не понимаю… Кару из девятой палаты только что умер. Я не понимаю, как… как могла Анне-Лийз так ошибиться в дозе? Ведь я же не мог ошибиться…

И н г а. Конечно, ты не мог ошибиться!

М а р т и н (берет записную книжку, в которую записал распоряжение Анне-Лийз). Разумеется, я не… (Невнятно читает.) Инга!

И н г а. Да?

М а р т и н. Что я наделал!.. Инга!.. Инга… Это я! Вот смотри… моей собственной рукой… Анне-Лийз ни при чем. Кару нельзя было вводить целую ампулу строфантина… Это я!.. Я?.. Где-где мое пальто?

И н г а. Куда? Ты же пьян.

М а р т и н. В больницу. Это я!.. Ужасно… Дай мне пальто…

И н г а (отталкивает Мартина к стене). Никуда не пойдешь. Сумасшедший!

М а р т и н. Я должен. Надо выяснить… Я пойду…

И н г а. Замолчи! Прошу тебя — замолчи! Так… Теперь слушай меня. Прежде всего ты примешь холодный душ. Я сейчас дам тебе горячего черного кофе. Ты должен явиться туда трезвым. Понимаешь? Абсо-лют-но трезвым!.. И запомни — ты не мог ошибиться!

М а р т и н. Но ведь я…

И н г а (прижимается к мужу). Дорогой, послушай меня. Никто ничего не знает. Это может стоить тебе звания врача. Кто сегодня дежурит?.. Карри? Ничего, он выкарабкается! Они же тебя угробят, весь этот ваш коллектив. А я хочу помочь тебе, потому что я люблю тебя. Понимаешь? Люблю, несмотря ни на что. Иногда говорю, что ненавижу… Но и тогда люблю.

М а р т и н. Жена Кару и маленькая дочурка еще вчера навещали его…

И н г а. Не распускай нюни — ты не виноват! Ты не виноват! Не виноват! Не виноват!.. (Срывает с него галстук.) Дай сюда пиджак… (Берет у него пиджак.) Вот так. (Подталкивая Мартина, идет за ним, беспрестанно гладя ему спину и руки, как бы ободряя и защищая его силой внезапно вспыхнувшего в ней большого чувства. Интонации ее нежны, но тем не менее совершенно очевидно, что она стремится воздействовать на мужа.) Теперь иди в ванную, прими холодный душ. И заруби себе на носу — ты не мог ошибиться. Понимаешь? Не мог… Не мог… (Вплотную подходит к мужу.) Погоди… Постой же. Ответь — ты ошибся?

М а р т и н. Да… То есть — нет, нет. Я… не ошибся…

И н г а. Слава богу, рассудок возвращается к тебе. Запомни твердо — ты не ошибся!

М а р т и н (с ужасом смотрит на Ингу). Да… Неужели я не ошибся… неужели я не ошибся?.. (Медленно уходя.) Я… не… ошибся…

З а н а в е с.

Эпилог

Декорация та же, что в прологе.

Входит  Р а у т. У него очень усталый вид, ему нездоровится. Садится на кушетку и, прислонившись к стенке, закрывает глаза. Долгая пауза.

Входит серьезный, озабоченный  К а р р и. За ним — взволнованный  М а т и  К р е с с. Заметив Раута, оба тихо останавливаются. Входит удрученная, убитая  А н н е - Л и й з. Раут с трудом встает. Подходит к Анне-Лийз, внимательно смотрит ей в лицо. Долгая пауза.

Слева на авансцену быстро входит  М а р т и н. Останавливается у крайнего занавеса.

Р а у т. Анне-Лийз… вы? Как мне трудно этому поверить…

А н н е - Л и й з. Я ошиблась. Виновата только я…

М а р т и н. Нет, я! (Приближается, резким движением вынимает из кармана записную книжку.) Я отдал это распоряжение по телефону. Разговаривая с Анне-Лийз, я, как всегда, записал себе все в книжку, слово в слово. Вот, смотрите…

А н н е - Л и й з. Доктор Мартин… Зачем вы это делаете!.. Доктор Мартин!

М а р т и н. Только я несу всю тяжесть ответственности за эту трагическую смерть.

А н н е - Л и й з. Но ведь его спасли! Доктор Карри и доктор Раут сразу же сделали ему закрытый массаж сердца. (Со слабой улыбкой.) И оно опять заработало! Около Кару — люди. (Счастливым голосом.) Он жив!

Мартин озирается, словно помешанный, его блуждающий взгляд останавливается поочередно на Карри, Мати, Рауте, лица которых светятся радостью — спасен человек!

К а р р и. Да… Он снова живет.

М а т и. Он живет! Он даже сказал несколько слов!

Р а у т. Нам действительно удалось спасти его. Кару из девятой палаты будет жить.

Мартин оборачивается, и на его лице мелькает подобие улыбки. Потом он начинает смеяться, смеется все громче и громче. Его смех переходит в неудержимый истерический хохот. Так смеется человек, находящийся на грани безумия. Запрокинув голову и смеясь, он медленным шагом идет вперед и неожиданно умолкает. Взгляд его широко раскрытых глаз пуст и неподвижен. Анне-Лийз, повинуясь переполняющей ее жалости, делает шаг к нему, но Раут легким движением руки останавливает ее.

Мартин вдруг как бы сникает и, закрыв лицо руками, начинает громко плакать. Его плач производит вначале тяжелое, удручающее впечатление, как это бывает, когда в безумном отчаянии плачет уже немолодой мужчина. И тут появляется  К а д р и. Она останавливается возле Мартина, мгновение колеблется, потом дотрагивается до его плеча.

К а д р и. Доктор Мартин, дорогой доктор Мартин, как хорошо, что вы здесь. Кару просит вас в палату. Да. Кару…

М а р т и н (поднимает голову). Кару? Меня? Нет, скажите, что я… Что меня здесь нет… (Смотрит на Раута.)

Р а у т (протягивает Мартину белый докторский халат). Бери, бери… И ступай сейчас же…

Мартин делает несколько шагов, но снова в нерешительности останавливается. К нему подходит Карри и (по крайней мере так кажется) с какой-то суровостью отбирает у него докторский халат. Мгновение они молча стоят друг против друга, затем Карри помогает Мартину надеть халат и подталкивает его к двери, ведущей во внутренние помещения больницы.

Мартин идет, все провожают его взглядом. И только доктор Раут стоит отвернувшись и озабоченно разглядывает что-то на полу.

З а н а в е с.

1964

КРОВАВО-КРАСНАЯ РОЗА

Драма в трех действиях девяти картинах

Действующие лица

Марина Лааст — корабельный кок.

Роберт (Роби) — оркестрант.

Микк (Микки) — кельнер, ее сыновья.

Мирьям Гордон — танцовщица, невеста Роберта.

Юмбо Нурк

Тувике

Алексиус

Матс Лоок — рабочие.

Кикерпу — учитель танцев.

Аап Рооп — карманный вор.

Юри Руут — констебль.

Эстер Лайд — врач.

Кроокус — командир полка.

Тармик — начальник связи полка.

Михкель Эннок — майор юстиции, военный прокурор.

Кадакас — моряк торгового флота.

Эльтс Сепп — телефонистка.

Вальдек Сепп — ее отец.

Эльмо Саулус — рабочий, бывший сверхсрочник.

Оскар — лавочник.

Арчибальд Фукс — экономист.

Шиппай — портняжных дел мастер.

Эва-Май — его жена.

Анни — его старшая сестра.

Секретарь трибунала.

Часовой.

Караульный.

Солдаты.

Действие происходит с 1941 по 1945 год.

Таллинская гавань, учебный лагерь, землянка, фронтовая дорога, на берегу Нарвы.

Действие первое

Картина первая

За несколько минут до наступления в зале полной темноты где-то вдалеке возникает топот тысяч кованых солдатских сапог, размеренно чеканящих шаг. В зале темнеет.

Топот усиливается и приближается, приближается, приближается. Тысячи охрипших солдатских голосов угрожающе скандируют: «Sieg heil! Heil! Hitler! Gott mit uns! Sieg heil»[23]. Гремят раскаты битвы. Трещат пулеметы, раздаются орудийные залпы. Неожиданно в этот грохот врывается ясная и мужественная музыкальная фраза: «Идет война народная…» Мелодия гаснет в шуме битвы, но потом на мгновение возникает с новой силой, точно призыв военного рога, и снова тонет в гуле сражения…

Но вот все это уходит куда-то вдаль. Воцаряется тишина, которая длится до тех пор, пока не открывается занавес. Таллинская гавань. Решетчатые опоры большого портального крана, чуть поодаль — причал с тускло поблескивающим палом, от которого к корме судна тянется толстый манильский канат. Спустя несколько секунд после открытия занавеса в глухой шум гавани ворвется торопливый лай зенитных орудий, установленных на военных кораблях, — и сразу же в небе один за другим станут рваться снаряды! На переднем плане на огромных ящиках из-под товаров лежат спокойный  Т у в и к е  и озабоченный  Р у у т; они в эту минуту старательно ищут глазами виновника поднебесного шума. Рядом с ними — А а п  Р о о п. Сидящий тут же  Э л ь м о  С а у л у с  пишет письмо. Спрятавшись за ящик, глядит в небо мрачный  Ф у к с  в очках с золотой оправой. Тревожно подняли головы  м у ж ч и н ы, которые до этого с интересом следили за карточным «поединком» между коренастым  О с к а р о м  и маленьким  Н у р к о м.

На Нурке лишь рубашка, брюки и ботинки.

Зенитные, пушки умолкают.

Т у в и к е. Фашист, сволочь, видно, на разведку прилетел… Ну, теперь уже недолго!

Р о о п (тощий, робкий; на груди у него, под пиджаком, две красные велосипедные камеры). Полагаешь, недолго?..

О с к а р (тасуя карты). Недолго. Немец коварен… и силен.

Ф у к с (Роопу). Чертовски коварен и силен. Чрезвычайно силен. На что вам эти камеры?

Р о о п. Мне их надела моя девчонка, так, на всякий случай. Вдруг придется в море помокнуть?..

Ф у к с. Что ж, вполне вероятно. И не исключено даже, что раненным.

Р о о п. Вы думаете — в пути?..

Ф у к с. Уверен. Бомбы, мины, торпеды. Даже если мы чудом и доберемся до Ленинграда, там все равно попадем в лапы к немцам.

Т у в и к е. Эй, ты, не сей панику. Мне что, спуститься и влепить тебе разок по роже?!

Пауза.

Ф у к с. Очевидно, это и есть диктатура пролетариата?..

Т у в и к е. Точно. Она самая. У нас в литейном один, будь он проклят, тоже до тех пор бубнил: «Гитлер победит, Гитлер победит», пока я…

Ф у к с. Пока ты не влепил?..

Н у р к. Вот именно. Как только получил от Тувике затрещину, сразу же вызвался нести лозунг… Ей-богу! Своими глазами видел. Мы вместе работали на «Красном Крулле»… (Оскару.) А ты, кажется, лавочником был?.. Людей обвешивал? Верно?

О с к а р. В советском обществе нет лавочников. Я был работником прилавка! (Кладет перед Нурком несколько карт, весело напевает.) «Земли родные зорко храня…»[24]. Хватит?

Н у р к (осторожно переворачивает карты, шепотом). Прикупаю…

О с к а р (дает карту, напевает). «…Смело с врагом сражаясь в боях…». Хватит?

Н у р к (шепотом). Давай еще…

О с к а р (напевает). «…Пали храбрые дружины…». (Дает карту.) Перебор?

Н у р к (кидает карты). Перебор… Надо же, такое издевательство! Все время шли картинки, и вдруг нате вам — восьмерка…

О с к а р. Да, случается. (Зевает.) Может, к пиджаку добавишь и штаны?

Р о о п. Как же он без штанов на войну пойдет?

О с к а р. Ничего, начнет воевать — государство ему новые штаны выдаст!

Н у р к (стягивает с себя штаны, кидает Оскару). Подавись, гад!

О с к а р. Чего ругаешься? Тебе не повезло. Я тоже мог остаться без штанов. Давненько мне не шла такая хорошая карта!

Н у р к. Я все отыграю… Погляди, какие у меня отличные ботинки!..

Р о о п. Хочешь остаться в чем мать родила?

О с к а р (оценивающе смотрит на ботинки Нурка, затем тасует карты, сдает). Еще?..

Т у в и к е (он тщетно пытался уснуть, слезает вниз). Ну и жарища… Что за вид у тебя, Юмбо?!

Н у р к. У меня? Мне тоже стало жарко… Давай еще! Эх, опять погорел… (Снимает с себя ботинки.)

Оскар подбирает его вещи.

Т у в и к е. Это куда же он твою одежду?..

Н у р к. Утюжить… По совести говоря, я дочиста продулся в очко. Впервые в жизни стал играть на деньги — и вот… Носки и рубашка — все, что осталось. Дорогое будет воспоминание…

Т у в и к е. Болван! А если на судне спросят, куда девал одежду?

Н у р к. Скажу — обчистили меня в карты, ободрали как липку.

О с к а р. Вот как?.. И, разумеется, укажешь на меня — вот, мол, кто обчистил.

Т у в и к е. А на кого же?

О с к а р (швыряет Нурку одежду и ботинки). На! Надевай и носи… временно… как чужие вещи.

Н у р к (быстро одевается). А часы… и деньги?..

Т у в и к е. Это, стало быть, плата за учение. Растяпа…

Р о о п. Да-а… Не такая уж маленькая плата… (Выходит вперед.)

Р у у т (тихо). Здорово, воришка…

Рооп поднимает голову, с испугу сплевывает; пауза.

Входит  М а р и н а.

М а р и н а. Здравствуй, Тувике! Роби здесь нет?

Н у р к (всматриваясь в даль). Ребята, смотрите, кто идет!.. Краса и гордость нашей улицы — наша плясунья Мирьям!

В светлом, отороченном вышивкой летнем платье появляется красивая, милая  М и р ь я м; ее сопровождает  М и к к, щеголеватого вида парень.

М а р и н а. Мирьям… и Микк?.. А где же Роби?

М и к к. Роби покинут, и вместо него взят Микк.

Т у в и к е. Молодчина девочка, что пришла проводить нас… Да здравствует Мирьям! Урра!

Н у р к, О с к а р, Т у в и к е  и  С а у л у с. Ура! Ура! Ура!.. Станцуй для фронтовиков, станцуй, девочка, не то заберем тебя с собой!

М и р ь я м. Ох, с какой радостью я уехала бы с вами! И на войну пошла бы. Зачем только я училась танцевать?.. Мне бы врачом быть… И маме могла бы сейчас помочь…

М а р и н а. А что с мамой? Опять сердце?

М и р ь я м. Да. Врач сказал — раньше чем через месяц ей даже пошевелиться нельзя. Ее нельзя ни поднимать, ни переносить. Она должна тихо и неподвижно лежать. Каждую ночь я плачу в подушку от отчаяния… А что, если придут эти палачи со свастикой!

Н у р к. Ерунда… Не так страшен черт, как его малюют.

М и р ь я м. Если бы так…

М и к к. Не бойся. Я немцев знаю.

М и р ь я м (замечает Руута; удивленно). Вы здесь?.. Вот уж не ожидала… Здравствуйте! А где Роби?

О с к а р. Очевидно, Роби передумал. Здравствуйте, барышня Гордон! Вы меня, по всей вероятности, не знаете. А я знавал вашего отца, пана Соломона. Это тот жестянщик, который упал с крыши и разбился насмерть, — ведь верно? Замечательный был человек. Я хорошо помню, как он танцевал краковяк и мазурку и как женщины вечно пялили на него глаза! Огонь!.. Вы очень похожи на него…

Входит  К а д а к а с  в форме моряка торгового флота.

К а д а к а с. Ого! Почему эти голубчики до сих пор не на судне? Здравствуй, Марина.

М а р и н а. Здравствуй, Кадакас. Скоро отчалим?

К а д а к а с. Скоро. Твои парни здесь?

М а р и н а. Один здесь…

К а д а к а с. Ну и пестрое общество собралось тут… Разумеется, настоящие бойцы сейчас в истребительных батальонах и рабочих полках… Посмотрим, как тут насчет военной дисциплины. (К Кикерпу.) Послушайте, товарищ… да, да, вы! Постройте людей для отправки на судно.

К и к е р п у. Я?.. Простите, но почему я? Я никогда в строю… Из меня и не получится… потому, что я… Ну хорошо… сейчас. Ребята… Послушайте, господа… то есть товарищи!.. Послушайте… Надо построиться. Простите, я прошу вас…

Никто не обращает внимания на его тихие увещевания.

С а у л у с (спрыгнул с ящика). Товарищ помощник капитана, разрешите мне построить людей!

К а д а к а с. Разрешаю.

С а у л у с (зычным голосом). Внимание!! Внимание!! Слушай мою команду! (Вытягивает вперед руку.) За мной по одному становись! Шагом марш!

Все, за исключением Микка, бегом выполняют приказ.

Так. Нале-во! Напра-во равняйсь! Эй, ты там… Да, именно ты, — подтяни живот!

О с к а р. Куда я его подтяну?!

С а у л у с. Отставить разговоры! Смирно! Товарищ первый помощник капитана, по вашему приказанию люди построены.

К а д а к а с. Вольно!

С а у л у с. Вольно!

К а д а к а с. Как вас зовут?

С а у л у с. Эльмо Саулус.

К а д а к а с. Вы как будто кадровый офицер?..

С а у л у с. Был на сверхсрочной. Старший унтер-офицер. Или, как говорят в народе, старшая шкура.

К а д а к а с. Из Тондиской унтер-офицерской школы?

С а у л у с. Так точно. Продукт Тондиской фабрики по обработке шкур. Уволили в тридцать восьмом году.

К а д а к а с. За что?

С а у л у с. За пререкания с начальством.

К а д а к а с. И чем вы занимались все это время?

С а у л у с. Варил асфальт.

К а д а к а с. Останетесь старшиной группы.

С а у л у с. Так точно. Есть остаться старшиной группы!

К а д а к а с (к строю). Так… Отправитесь вместе, как и хотели. В кормовом отсеке. (Заметил Микка.) А к этому товарищу приказ строиться не относился?

М и к к. Не относился.

К а д а к а с. Вот как?.. Занятно… Я вижу, тут появились еще новые лица. (Роопу.) Вас как зовут?

Р о о п. Аап Рооп.

К а д а к а с. Где работали?

Р о о п. Я?.. Ах, где я работал?.. Я… (Исподлобья бросает взгляд на Руута, робко посмеивается.) Видите ли, я… я… был на совершенно случайных работах…

К а д а к а с. Так, так… (Останавливает взгляд на Фуксе.)

Ф у к с. Арчибальд Фукс. Экономист.

К а д а к а с. Судовладелец Фукс не ваш родственник?

Ф у к с. Дядя. (С веселой ноткой в голосе.) А вы не тот ли красный боцман Кадакас, который, плавая на «Мийне»…

К а д а к а с. Ну-ну, продолжайте! Продолжайте, продолжайте!..

Фукс молчит.

Хорошо, тогда я сам продолжу. Да, я тот самый красный боцман Кадакас, который, плавая на «Мийне» — было такое судно, — занимался подстрекательством команды. Бывшие хозяева до сих пор скрежещут зубами, проклиная меня за это… В Ботническом заливе команда завладела судном и вопреки воле капитана привела его в Таллинскую гавань. Вы считаете, что я поступил неправильно? (Смотрит на Руута.) Тоже новенький?

Р у у т. Юри Руут.

К а д а к а с. А вы где работали? Какую работу выполняли?

Р у у т (помолчав). Я был констеблем.

К а д а к а с. Иными словами — полицейский?

Р у у т. Полицейский.

К а д а к а с. Признайтесь — не очень-то много вашего брата отправляется с нами?

Р у у т. Не знаю. Мой год подлежит мобилизации. (Пауза.) И я ненавижу фашистов.

К а д а к а с. Тогда, разумеется… Ну хорошо! (Саулусу.) Отведите людей на судно.

С а у л у с. Так точно. Смиррно!

М и р ь я м. До свидания, друзья! Возвращайтесь с победой — все, все!

Р у у т, С а у л у с, Т у в и к е, Н у р к. До свидания, Мирьям!..

С а у л у с. Напра-во! За мной ша-гом ммарш! (Уводит за собой всю группу.)

К а д а к а с (Микку). Значит… этот человек не собирается воевать?

М и к к. Не собирается.

К а д а к а с. Почему?

М и к к. Из принципа. Я человек миролюбивый. Мне военная форма не по душе. Какая бы то ни было.

М а р и н а. Что за околесицу ты несешь, парень?.. Это мой младший, Микк. Просто у него такая работа, не пускает его на войну.

К а д а к а с. Какая же такая работа?

М а р и н а. Сперва не понять было толком, чего он хочет… Получил специальность котельщика, а потом много лет был кельнером… Захотелось и ему работы почище. Брат у него музыкант, в оркестре играет… на работу ходит в воротничке и при галстуке… Потом без конца ходил на эти курсы боксеров…

К а д а к а с. Ого! Кельнер собирался стать боксером?

М и к к. Да нет, просто неплохо, если кельнер знаком с боксом.

М а р и н а. А теперь вдруг взял да и вернулся на завод.

К а д а к а с (с улыбкой). Потому что в конечном итоге работа котельщика много чище…

М и к к. Нет. Профессия кельнера нравится мне куда больше. Фрак на тебе как влитой… галстук бабочкой… Изысканное общество. Правда, ближе к утру приходилось видеть и свиней… Но в общем мне нравилось! Да… А котельщик… эта работа освобождала меня от армии, давала бронь. А бронь — это жизнь! (Смотрит на Мирьям.) Я хочу жить… очень хочу жить…

Появляется  Р о б и — на плече у него висит рюкзак, из его кармана видна красная роза.

М и р ь я м. Роби!.. Где ты так долго был, Роби?

М и к к. Очевидно, товарищ доморощенный композитор музицировал.

Р о б и. Он прав, Мирьям. Я действительно написал для тебя… одну довольно странную вещь… пьеса для трубы… соло…

М а р и н а. Как хорошо, что ты пришел, мой дорогой!

М и к к. В самом деле, замечательно, что ты, будущий знаменитый композитор, спасаешь честь семьи и отправляешься на войну, завоевывать победу. (Пауза.) Тебя не оскорбит, если Мирьям тем временем снова полюбит меня?

М и р ь я м. Снова тебя? Я же тебя никогда не любила… (Помолчав.) То есть не так, как Роби… Ты был и остался моим другом… Ведь так?

М и к к. Я надеюсь, что так это не останется… Я умею заставить полюбить себя…

Р о б и. Умеешь. Даже я люблю тебя. Хвастун! Болван! Шкуру свою бережешь!

М и р ь я м (умиротворяюще). Мои хорошие…

К а д а к а с. Отца бы вашего сюда. И с ремнем!

М а р и н а. Ты, Кадакас, видать, не знаешь — их отец вместе с кораблем погиб в Северном море, когда они были еще вот такие махонькие… Тогда я сама стала ходить в море. С тех пор я очень редко видела парней… Их растила бабушка, как могла и умела…

Пауза. Крик с корабля: «Товарищ Кадакас, капитан зовет!»

К а д а к а с. Сейчас! (Уходит.)

Роби прикалывает розу к груди Мирьям.

М и р ь я м. Какая чудесная роза! Красная, как кровь! Я никогда не видела такой… удивительная…

Роби несколько раз целует Мирьям. Микк исподлобья смотрит на них.

Р о б и. Ты знаешь, дорогая, у меня нет твоей фотографии…

М и р ь я м. Сегодня же сфотографируюсь и пришлю тебе… С этой красной розой… Роби, если бы ты знал, как я боюсь… Их остановят?… Роби, как ты думаешь, скажи?..

Р о б и. Не знаю, что и сказать…

М и р ь я м. Какое несчастье… И почему я такая ужасная трусиха? За всю свою жизнь я никому ни причинила зла. У меня нет ни одного врага… у моей мамочки — тоже… Роби, я люблю только тебя… Я буду ждать тебя.

Целуются. Микк смотрит на них с такой нескрываемой ревностью, что  М и р ь я м  уводит  Р о б и.

М а р и н а. Ну, сын мой Микк, счастливо тебе оставаться на этот раз! Через недельку, наверно, снова буду дома… если только не подорвемся на мине… (Пауза.) Я не хотела при Мирьям… но если, не приведи господь, они действительно явятся и узнают, кто был ее отец… Дай слово, что ты не оставишь девочку! Спрячешь ее, убережешь…

М и к к. Уберегу! Не беспокойся, мама. Со мной она в безопасности. Я в свое время достаточно обслуживал немцев, знаю, как управляться с ними.

М а р и н а. Наш Кадакас говорит, что это не немцы, а гитлеровцы. И что это не одно и то же.

М и к к. Все-таки — немцы. Народ высокой культуры. Не стоит верить всему, что болтают.

Появляются  Р о б и  и  М и р ь я м.

Р о б и. Мама, в следующий раз, когда пойдешь из Таллина, привези мне фотокарточку Мирьям.

М а р и н а. Непременно… Непременно привезу. Ну, будь молодчиной, девочка! До свидания… доченька…

М и р ь я м. До свидания!

М а р и н а. Пошли, сын… Долгие проводы — лишние слезы… Пойдем… (Уходит.)

Р о б и. Сейчас… еще минутку… (Вынимает из рюкзака свернутые в трубку ноты и передает Мирьям.) Тут кое-что для тебя… и мое последнее соло для трубы… Я так хочу, чтобы эта пьеса тебе понравилась!

Не отрывая глаз от нот, Мирьям выходит на просцениум, прислушивается.

Сцена погружается в полумрак. Где-то высоко вдали возникает музыка — соло на трубе, отрывистая, с очень своеобразными ритмами и интонациями. Музыка все ближе и ближе, пока наконец не заполняет весь зал. Как бы непроизвольно Мирьям делает несколько танцевальных па. Мелодия захватывает ее, и, словно подхваченная порывом бури, она страстно и темпераментно отдается танцу.

Роби и Микк, стоящие в лучах света по обе стороны портала, пристально смотрят на нее. Внезапно раздается торопливый лай зенитных орудий. Музыка обрывается.

Мирьям бежит к Роби. Все трое смотрят вверх. Слышно, как высоко один за другим рвутся зенитные снаряды. Раздается тревожный бас пароходного гудка…

Картина вторая

Просторная, с бревенчатым накатом землянка в учебном лагере. На переднем плане, влево от столика дежурного, за которым сидит  Н у р к  с красной повязкой на рукаве, расположен ряд двойных нар, сколоченных из неоструганных березовых досок. Справа — глубокая ниша; в ней длинная полка с котелками и кружками. Тут же — пирамида из винтовок и лестница из брусков, ведущая наружу. Ближе к авансцене — сплетенное из прутьев чучело, так называемый «противник» для занятий по штыковому бою. В момент, когда открывается занавес, с о л д а т ы, лежащие на нарах, тихо напевают: «Там, где в поле колосится рожь…» Р о б и  наблюдает за  Т у в и к е. Тот — в красноармейской форме, в огромных самодельных шлепанцах, в руке винтовка со штыком, — встав в классическую для штыкового боя позу, колет «противника».

Т у в и к е. Мне уже тошно. Я скоро себя самого проткну. Честное слово!

Р о б и (устало). Коли!.. Мне велено муштровать тебя, и, пока ты этого дела не осилишь, я не отстану.

Т у в и к е. Думаешь, фашист будет стоять и зевать, пока я с грехом пополам проткну его?

Н у р к. Твое дело слушаться, красноармеец Тувике. Тебе дан штык, и ты знай себе коли!

Появляется  Т а р м и к, на рукаве у него повязка дежурного, за ним — Э с т е р  Л а й д.

Р о о п. Внимание!

Н у р к. Встать! Смирно! (Спешит навстречу Тармику.) Товарищ командир батальона…

Т а р м и к (прерывает). Отставить. Чем тут занимаются?

Р о б и. Обучаю красноармейца Тувике штыковому бою.

Т а р м и к. Почему не на учебном плацу?

Р о б и. Из-за размера ног красноармейца Тувике: они у него такие большие, что, пока не будет выполнен специальный заказ на сапоги, Тувике разут.

Т у в и к е. Товарищ командир, разрешите обратиться!

Т а р м и к. Говорите.

Т у в и к е. Пожалуйста, прикажите сержанту Лаасту, чтобы он не тратил свое, а также и мое время на эти дурацкие занятия. Штыковой бой — устарелая штука, современная военная техника другая! Фашист умрет со смеху, если увидит, что я собираюсь его колоть…

Т а р м и к. А хоть бы и со смеху, — главное, умрет. Ну да ладно, Лааст, перенесем занятия по штыковому бою на учебное поле. Но осваивать эту «устарелую штуку» придется, и усердно осваивать. Для чего у винтовки штык, а? Ближний бой выигрывает тот, кто лучше усвоил технику этого боя. Ясно?

Т у в и к е. Теперь намного яснее, товарищ командир.

Л а й д (она тем временем побывала в нише и возвращается, держа в руках три котелка; осматривает дно каждого, читает). «Тувике… Рооп… Нурк…». Кто Нурк?

Н у р к. Весьма приятный юноша примерно моей наружности, моя очаровательная юная дама…

Л а й д. Я вам никакая не «очаровательная юная дама». Грязь! Грязь! Грязь!

Р о о п (разглядывает свой котелок). Мой вовсе не грязный. Может быть, только чуть-чуть — от супа…

Л а й д. У нас порядок такой: командир отделения приходит вечером в санчасть и сам чистит котелки своих нерадивых подчиненных. Нурк, кто у вас командир отделения?

Пауза.

Р у у т. Я, ефрейтор Руут.

Л а й д. Мда… Где я вас встречала?

Р у у т. В Таллине. Я был констеблем вашего района. Однажды мне пришлось составить на вас протокол: ваша плохо воспитанная собака загрызла соседских кур.

Л а й д. Верно! Итак, прошу вечером зайти в санчасть.

Р у у т. Ясно. Грязные котелки прихватить?

Л а й д. На этот раз придете без них. Я разъясню вам правила элементарной гигиены.

Т а р м и к  и  Л а й д  уходят. Пауза. Тувике старательно колет «врага».

Н у р к. Руут, если тебе неохота, пошли меня. Ее трактат о гигиене я готов слушать и на пустой желудок.

Входит  О с к а р.

Смирно! Налево равняйсь! Явился Чапаев номер два!

Т у в и к е (ставит винтовку в пирамиду). Сейчас… у меня готово… (Приносит шпоры, прикрепляет их к сапогам Оскара.) Ну, шагай!

О с к а р (ходит взад-вперед, щеголевато прищелкивает каблуками, — шпоры звенят). Ну, как?..

Т у в и к е. А что, сила!

Н у р к. Сила! Курам на смех…

О с к а р. Думаешь?

Р о б и. Ты же не умеешь ездить верхом… Каптенармус со шпорами!

О с к а р. А ты почему знаешь, что не умею?

Н у р к. Да, сложен ты как кавалерист… Но вот никак не пойму, зачем тебе шпоры, — хлеба без них не взвесить, что ли?

О с к а р. Думаешь, не нужны? (Отсыпает Тувике табаку.) Первый сорт… На десять самокруток. Как и договаривались!

Н у р к. Тут только на пять приличных самокруток, а, Тувике?

О с к а р. Поскольку работа хорошая, добавим еще столько же — как премию! Пусть не говорят, что Оскар скупердяй. Ты что-то сказал, Тувике?

Т у в и к е. Ничего.

О с к а р. Я думал, ты поблагодарил!

Т у в и к е. Ослышался. Скручивайте, ребята, — табак что надо. Честно заработан. Обтачивал так, что глаза на лоб вылезли!

Пока все скручивают цигарки, на лестнице один за другим появляются К и к е р п у, А л е к с и у с  и  Ф у к с. Они в драных и залатанных ватниках и брюках. У Алексиуса на голове что-то вроде папахи, на ногах разного цвета валенки. На Фуксе рваная шапка-ушанка, ноги обуты в дырявые сапоги. У Кикерпу от очков остались лишь скрепленная проволокой оправа и половина одного стекла. На ногах огромные лапти.

К и к е р п у. Добрый вечер, господа!

Ф у к с. Разрешите перелетным птичкам, вестникам весны?..

А л е к с и у с. Привет товарищам красноармейцам…

Р о б и (помедлив). Здравствуйте и вы…

К и к е р п у. Дай-ка разок затянуться, Тувике!

Т у в и к е (протягивает каждому бумагу и табак). А ты откуда меня знаешь?..

К и к е р п у. Спасибо… Глядите — Аап Рооп?..

Ф у к с. И не за решеткой?!

Р о о п. Чертовщина… Профессор танцев?!

К и к е р п у. Он самый. Прошу, господа! Итак, на чем мы прошлый раз остановились? Ах да, вариация основного па румбы… Одну минутку, я только выберу даму… (Подходит к пирамиде, берет винтовку со штыком; поет и танцует румбу. Останавливается.) Неужели моим следующим танцем будет военный танец?.. И с такой пылкой дамой? (Относит винтовку на место.)

Ф у к с. Иезус-Мария! Ну и аромат у этого табака…

А л е к с и у с. Живете вы здесь — как в раю!

К и к е р п у. Хотите — верьте, хотите — нет, а я действительно тот самый Руди Кикерпу, всегда dernier cri, что означает «последний крик моды». Изысканнейший мужчина во всем Таллине!

Р о о п (Фуксу). А ты тот самый парень, которому Тувике собирался дать по морде, — ведь это ты сказал, что Гитлер выиграет войну…

Ф у к с. И выиграет.

Т у в и к е. Врезать, а?..

Ф у к с. Непременно выиграет! Уже на Сталинград жмет… Победа у него, считай, в кармане.

О с к а р. У нас здесь верят в обратное. И крепко верят. Вот Роби не далее как вчера вступил в кандидаты партии.

Ф у к с. Прими мое глубокое соболезнование.

Р о б и. Мы еще поглядим, кто кому в конце концов выразит соболезнование. Откуда идете, человеки? Из Котласа?

Ф у к с. Отовсюду. И из Котласа тоже. Мы туристы. Попутешествовали немного по матушке России! Явились сюда впятером… все в таком виде, что близко лучше и не подходи. Двое сразу же заковыляли в санчасть… Почему с нами так поступили?!

А л е к с и у с. Да. Почему нам не поверили?!

Ф у к с (бросает шапку на землю, туда же летит и ватник). И после всего этого еще могут думать, что мы рвемся воевать за Советскую власть!

А л е к с и у с. Ты власть сюда не приплетай. Командир рабочего батальона — это еще не Советская власть. (Пауза.) Или ты, Кикерпу, думаешь иначе?

К и к е р п у. Не знаю, что я думаю. Хочу видеть и оборотную сторону медали…

Р о б и. Ваше счастье, что догадались прийти сюда!

А л е к с и у с (разглядывает винтовку). А что вы тут делаете с этими деревянными ружьями? Играете в войну, а? Настоящих-то не хватает?

Т у в и к е. Пока вроде бы и впрямь не хватает… Но скоро будет хватать. Всего будет хватать! И тогда ударим так, что…

Ф у к с. Бедная гитлеровская армия!.. Знала бы она свой печальный конец…

Н у р к. Мы здесь и вправду готовимся к страшной схватке. Вот гляди — учимся делать шашлык из Адольфа! (Берет винтовку со штыком, делает молниеносный выпад и классическим ударом протыкает «врага».) Гитлер капут!

На лестнице появляется  М а р и н а. Она в шапке-ушанке, зеленой солдатской фуфайке и кирзовых сапогах.

Р о б и. Мама!..

М а р и н а. Роби! (Сбегает с лестницы, бросается в объятия сыну.) Я все-таки нашла тебя… Нашла…

Р о б и. Мама… Мамочка… Дорогая мама! Откуда же ты?

М а р и н а. Из Ленинграда, из блокады… через Ладогу — лед уже ломался… Многое видела, и смерть видела, а вот жива… Дорогой сын, дай я посмотрю на тебя…

Р о б и. Ты давно из Таллина? Ты видела Мирьям еще хоть раз?

М а р и н а. Видела. Мирьям была… ну, как тебе сказать… В общем, настроение у нее неплохое, мать стала поправляться. Что правда, то правда — Микк заботился о них как мог. И совершенно бескорыстно. Мирьям пришлось бы плохо без него. Как-то они там теперь?.. (Роется в котомке.) Вот… конверт с фотокарточкой и письмом от Мирьям. Все время лежал у меня за пазухой. Я завернула его в кусок материи. А то порвался бы. Трижды наш корабль подрывался на минах — в последний раз я всю ночь проплавала в море неподалеку от Сууресаара… утром меня подобрал катер… (Развертывает материю, достает конверт и передает Роби.) Сколько раз сушила его…

Роби целует мать, распечатывает конверт и вынимает из него письмо и фотографию, вернее, то, что осталось от нее, — кусок белого картона.

М а р и н а (с ужасом). Что же это такое?! Господи, беда какая… Ничего не осталось… Все смыла вода…

Роби печально переворачивает в руках белый прямоугольник.

Картина третья

Подвал разбомбленного большого жилого дома. Слева, в той части, где потолок цел, перед стиральным катком, на ящике с боеприпасами, сидит  м а й о р  Т а р м и к, в обгоревшем полушубке, перепачканный, весь в ссадинах, и что-то пишет. В том же углу около аппарата — Э л ь т с, в валенках, в чуть тронутой огнем шубе и шапке-ушанке.

Справа с потолка свисают чудом удержавшиеся на арматурном каркасе большие бетонные глыбы, у печки, скомбинированной из бензинового бочонка, греется  Н у р к  в сильно обгоревшем полушубке. Снаружи время от времени доносятся выстрелы, разрывы снарядов и пулеметные очереди.

По разрушенной каменной лестнице спускается  А л е к с и у с  в полушубке и валенках. Кладет автомат на ступеньку и долго, скрестив руки, хлопает себя по плечам, стараясь согреться.

Т а р м и к. Неужели никак не натопить эту чертову дыру?!

Н у р к (показывает на пролом в потолке). Вентиляция чересчур хороша, товарищ майор.

Т а р м и к. Не понимаю, что это с Роопом — заснул он там, что ли? Спросите!

Э л ь т с (в трубку). Наш связной Рооп еще у вас?.. (Слушает.) Они говорят, что Рооп уже час как ушел. (Кладет трубку.)

Т а р м и к (встает). Что бы это значило? Оттуда сюда рукой подать…

Пауза.

Н у р к. С Фуксом под Алексеевкой было то же самое. Час пропадал, два, три, день, два, три… и до сих пор нет.

А л е к с и у с. Рооп не Фукс. Фукс перебежал к немцам.

Э л ь т с (горячо). Он что, сказал тебе, что перебежит? Подозревать легко. Может быть, убили…

Тармик подходит к Эльтс, нежно успокаивает ее.

А л е к с и у с. Рооп честный. В десять раз честнее Фукса.

Э л ь т с. Честный? Говорят, Рооп был вором!

А л е к с и у с. Мало ли что — был. Важно, какой он сейчас. Фукс постоянно твердил, что он порядочный… а сам ночью тайком таскал хлеб у товарищей…

Н у р к (старается обратить внимание Алексиуса на Тармика и Эльтс; двусмысленно). Не говори сейчас о хлебе… Я вспомнил один анекдот…

Т а р м и к (поймав его взгляд, отходит от Эльтс). Не говорите с ним сейчас о хлебе… Лучше скажите, чтобы сменил вас и подежурил перед этой дырой, а не рассказывал здесь анекдоты…

Н у р к (кряхтя, встает). Что-то кости ломит… Нет ли у меня температуры?.. В самом деле!

Т а р м и к. От лени жара не бывает.

Нурк берет автомат и, прихрамывая, медленно поднимается по ступенькам. С лестницы навстречу ему сбегает разгневанная  М а р и н а — в полушубке, шапке-ушанке, с карабином в руках.

Э л ь т с. Марина! Наконец-то!..

Н у р к. А ну, приветственный марш! (Поет «Свадебный марш» Мендельсона.) Ты привезла поесть?! У меня в брюхе пусто, как в Голодной степи…

М а р и н а. Привезла! Как бы не так! Черт знает что…

Т а р м и к. В чем дело?

М а р и н а. Мины стали рваться совсем близко… и лошади, будь они прокляты, понесли. (Плачет.) Термосы с горячей едой… ящик с хлебом… все потеряла! Все…

Н у р к. Марина… дуреха, перестань реветь! Я же глупо пошутил, когда сказал, что у меня в брюхе пусто… Честно говоря, я даже думать не могу сейчас о еде!

Т а р м и к. Нурк говорит чистую правду. У него… (Смотрит на Нурка; сердито.) Нурк!

Н у р к. Слушаюсь! (Уходит.)

Входят  Э н н о к  в белом перепачканном полушубке и  Т у в и к е с винтовкой, в руке у него портфель.

Т у в и к е (Энноку). Ну, вот… Мы и на месте.

Э н н о к. А где… мой портфель?

Т у в и к е (протягивает). Этот?

Э н н о к. Нет, у меня был целый… и чистый… Покажите… Этот, да… (Заглядывает внутрь.) К счастью, все бумаги целы… Портфель был между мной и шофером. А где мой шофер?

Т у в и к е. Ваш шофер… Его же убило… (Пауза.) Да, его убило на месте, товарищ командир… не знаю, как вас называть… В шубе звания не видно, сразу не разберешь, где солдат, а где генерал…

Входит  А а п  Р о о п  с большим узлом, следом за ним — любопытный  Н у р к.

Т а р м и к (приподнимается). Начальник связи полка майор Тармик.

Э н н о к. Военный прокурор Михкель Эннок.

Р о о п (украдкой сплевывает три раза, делает несколько шагов к авансцене). Надо же — и везде-то их хватает, этих чертовых прокуроров.

Э н н о к. Что? Вы что-то сказали? Повторите!

Р о о п (громко отчеканивая). Я сказал: как хорошо, что у нас везде хватает прокуроров.

Э н н о к. Ах вот что?.. Значит, мне послышалось.

Р о о п (Тармику). Товарищ майор, связист Рооп вернулся с задания!

Тармик кивает. Рооп поворачивается — на его полушубке сзади огромная дыра с рваными краями.

Т а р м и к. Рядовой Рооп! Что это с вами?!

Р о о п. Вы ведь знаете про контейнер, который фрицы сбросили сегодня с самолета. Он упал на поле между нами и немцами. Все ждали вечера, чтобы пойти посмотреть… Ну а я решился сходить туда засветло. Ползу, разгребаю себе в снегу дорожку… И тут полушубок, дрянь этакая, почему-то вздыбился у меня на спине, а немецкий пулеметчик и полоснул по нему длинной очередью. Но я все-таки добрался. Вы же знаете, что говорили об этих контейнерах!.. Битком набиты деликатесами!

Н у р к. Ох, парень! Там же, наверно, шоколад, копченая колбаса… Этот узел у тебя оттуда?

Р о о п. Оттуда. Я весь контейнер облазил. Он был набит — дальше некуда… Посмотрите сами, что им Гитлер послал… (Развязывает узел.)

Н у р к (засовывает туда руку, прыскает со смеху). Железные кресты!.. (Вынимает кресты.) Смотрите — одни железные кресты…

Т а р м и к. В самом деле — железные кресты… (Смотрит на Нурка; гневно.) Нурк!!

Н у р к. Слушаюсь. (Бежит наверх, на свой пост.)

Э н н о к. Значит, здесь командный пункт?

Т а р м и к. Точнее, здесь был командный пункт еще полчаса тому назад. Сейчас он перенесен вперед. Вам кого?

Э н н о к. Командира полка подполковника Кроокуса.

Т а р м и к. Он сейчас впереди, на новом командном пункте.

Э н н о к. Еще ближе к передовой?

Т а р м и к. Да. Еще ближе. Там, где оперативный отдел штаба. Если желаете, я провожу вас туда.

Неподалеку разрывается несколько тяжелых мин.

Э н н о к. Сперва отдышусь немного… Мне, старику, в самом деле здорово сейчас повезло. То ли мина, то ли снаряд… Машина опрокинулась, загорелась, и я очутился под ней. Меня только оглушило и помяло немного… А шофер… Жаль… Очень жаль. Какой-то боец вытащил меня. Молодчина. Если бы не он, то, очевидно, я…

Т у в и к е. Это Лааст… старший сержант Роберт Лааст.

Э н н о к. Старший сержант Роберт Лааст?.. Молодчина! Его легко могло ранить, кругом шла такая пальба…

Т у в и к е (быстро взглянув на Марину). Да, палили там основательно… (Шутливо обнимает Эльтс; Тармик ревниво взглянул на него.) Эльтс, у тебя больше не найдется хлеба? Живот так подвело, что…

Э л ь т с. Мой последний хлеб ты съел утром.

Т а р м и к. Что ж, тело большое, постоянно требует заправки! А я вот даже и не чувствую, что не ел. Да мне Эльтс и не предлагала хлеба.

Э л ь т с. Да, кажется, не предлагала.

Т а р м и к. А я всегда предлагаю Эльтс свои бисквиты.

Э н н о к. Что я слышу? У вас даже хлеба нет?.. А горячей пищи?

Т а р м и к. Пустяки. Иногда получаем… Сюда ведь не добраться!

Э н н о к. Ну, разумеется… повара — известные трусы!

Т а р м и к. Сегодня наша повариха сама взяла вожжи в руки, и ничего — пробилась. Только так гнала, что, к несчастью, растеряла всю провизию.

Э н н о к (смеется). Да неужели?! Растеряла провизию? Ну, ясно, у страха глаза велики. Посмотреть бы на нее сейчас!

М а р и н а. Смотрите.

Т у в и к е. Она не робкого десятка! Она мать того самого парня, Роберта Лааста, который был ранен, когда спасал вас.

Длинная пауза.

М а р и н а. Роби ранен?! Тяжело?

Т у в и к е. Не страшно. Осколок пробил руку, вот тут, прошел через мякоть. Успокойся, Марина… Роби скоро вернется.

Э н н о к. Значит… вы?.. Я прошу простить меня. Очень прошу простить меня… Я не знал, что этот юноша — ваш сын и что он ранен…

Появляется  Р о б и, левый рукав его полушубка пуст, рука на перевязи.

Р о б и. Товарищ майор, я вернулся в строй.

Т а р м и к. Значит, рана несерьезная? Отлично, отлично…

М а р и н а. Роби… Ну, слава богу!.. (Энноку.) Это он и есть…

Э н н о к. Роберт Лааст? До самой своей смерти я — ваш должник! Вас надо представить к медали… нет, к ордену!

Р о б и. Дорогой товарищ…

Э н н о к. Майор юстиции Эннок.

Р о б и. Дорогой товарищ майор, за что меня награждать? Я помог вам, вытащил вас из-под машины — ну и хорошо. Быть может, будет такой день, когда вы меня вытащите из-под какой-нибудь машины, вот мы и сочтемся! Согласны?

Э н н о к (после паузы). Если вы так думаете… Вы занятный человек. Рана не болит?

Р о б и. Пустяки. Перевязали как следует, через несколько дней забудется. У меня все раны отлично заживают, ведь правда, мама?..

Картина четвертая

Ночь. Все залито лунным светом. На снегу поблескивают крошечные ледяные кристаллики. Перекресток дорог с гладко утоптанным голубоватым снегом, посередине столб с указателем дороги.

Через сцену, по диагонали, в том направлении, куда показывает дорожная стрелка, нескончаемой колонной идут  с о л д а т ы, они несут на плечах противотанковые ружья, тянут установленные на лыжах минометы, пулеметы и прочее военное снаряжение. Очень далеко, за черным горизонтом, грохочут, выбрасывая огонь, пушки, трепещут огни взлетающих в воздух ракет и красным заревом полыхают далекие пожары.

Где-то в стороне слышится сигнал трубы, и вслед за этим раздается команда, которая передается по колонне: «Стой! Привал десять минут!» Этот возглас звучит все ближе и ближе. Солдаты, которые в этот момент пересекают перекресток, останавливаются.

С а у л у с (кричит идущим впереди). Стой! Привал десять минут!..

Мы слышим эту фразу еще несколько раз — все дальше и дальше, пока она наконец не замирает.

Т у в и к е (опускает на землю противотанковое ружье, которое он нес). Проклятье… плечо совсем онемело…

С а у л у с. Длинное ружье — неплохая штуковина, но тяжелая…

Н у р к. (ложится на снег). Сколько раз я тебе говорил — понесем вдвоем!

К и к е р п у (ложится). Это противотанковое чудище и рассчитано на двоих… одному не под силу…

Т у в и к е. Подумаешь, не такое и тяжелое… просто под конец надоедает. (Садится на снег.)

Р о о п. Оно, конечно, надоедает… Курить будешь?

Т у в и к е (растягивается на снегу). Спасибо… пожалуй… не буду.

Р у у т. Звезды-то как сияют! Крепкий морозец…

С а у л у с (тоже ложится). Градусов двадцать, не меньше.

Н у р к. Больше. Видишь, ободок вокруг луны… Тувике, как ты думаешь — сколько градусов, а? Тувике?.. Заснул…

Появляется  О с к а р, смотрит вдаль, затем читает надпись на дорожном столбе.

О с к а р. «Бер-ли-ин»… Ну и фантазия у людей!

Н у р к. Зато у тебя ее ни на грош… Это плохо!

Появляется  Р о б и.

Р о б и. Что — плохо?

Н у р к (зевая). Оскар не верит, что мы когда-нибудь войдем в Берлин.

О с к а р. Да, не верю. Говорят, у немцев какое-то чудо-оружие… Фау.

А л е к с и у с. До чего же мне порой хочется как следует врезать тебе, Фау!

О с к а р. Ясно — ты ведь комсомолец…

Р о б и. Шел бы ты на свои сани с хлебом. Ну, шагай, шагай!

О с к а р  набычивается, уходит.

А л е к с и у с (кладет под голову рюкзак, осматривается вокруг). Спят…

Р о б и. Ребята устали… Гляжу я на эти звезды и думаю: может быть, и дома кто-нибудь сейчас смотрит на них и вспоминает меня…

Пауза.

А л е к с и у с. Она красивая?

Р о б и. Очень.

А л е к с и у с. Работает?

Р о б и. Она еще только училась… хотела стать балериной… Тебя тоже кто-нибудь ждет?

А л е к с и у с (не сразу). Мою девчонку убили в сорок первом. Выстрелом через окно. Она была активисткой…

Р о б и. Кто убил, знаешь?

А л е к с и у с. Мне сразу сказали. Я взял у брата винтовку и отправился вечером к их дому. Он сидел за столом и — уплетал… я видел в окно. (Пауза.) Там и остался…

Долгая пауза. Алексиус тоже задремал. По-прежнему далеко громыхают орудия, вспыхивают и гаснут огни ракет. Роби стоит среди спящих на снегу солдат и смотрит на далекие всполохи. Где-то очень высоко с воем проносятся снаряды дальнобойных орудий. Роби выходит вперед, к самому краю авансцены. Сцена темнеет еще больше. Пауза.

Следует картина, возникающая в воображении Роби. Раздаются тихие звуки далекой мелодии, исполняемой на трубе, — странная, пронизанная каким-то особым настроением музыка. Она приближается, ширится и в конце концов начинает звучать со всех сторон.

Из темноты ночи появляется улыбающаяся  М и р ь я м; она одета, как и в первой картине.

Г о л о с  М и р ь я м. Ты ведь написал ее для меня?.. Конечно, она мне нравится. Она мне очень нравится… нравится… нравится! Нравится… нравится… (Начинает делать близкие к танцу ритмические движения. Останавливается возле Роби.) Дорогой… Как хорошо, что ты меня любишь… Никогда не оставляй меня! Никогда… никогда… никогда… никогда… (Танцует.)

Отрывистая, с быстро меняющимися ритмами музыка внезапно переходит в высокий, протяжный сигнал трубы. М и р ь я м  исчезает. Роби, вздрогнув, оборачивается.

Н у р к. (садится). Что такое? В чем дело?!

С а у л у с (встает). Поднимайтесь, ребята!

Все встают.

Ну, братцы, вперед, в Эстонию, — ммарш!

Т у в и к е (взваливает на плечо противотанковое ружье, Нурк пытается помочь ему). Оставь… Я сам как-нибудь.

И снова бесконечная колонна солдат потянулась сквозь снежную мглу, туда, к горизонту, где небо все чаще озаряют вспышки орудийного огня, где слышится далекий гул и где красным заревом полыхают пожары.

З а н а в е с.

Действие второе

Картина пятая

Ночь. Просторная землянка штаба войсковой части. Стены, потолок и пол — из расколотых стволов деревьев и еловых жердей. В задней стенке большое прямоугольное окно. Рубленные топором табуретки, несколько столов. На видном месте — пишущая машинка, полевые телефоны, аппаратура радиосвязи, знамя войсковой части и прочие характерные для штаба предметы. Под потолком тянутся разноцветные телефонные провода. Слева — двери в карцеры, направо — лестница с несколькими ступенями, ведущая наружу.

У наружной двери стоит вооруженный часовой. Это  А л е к с и у с. У стены, в маскировочных халатах и шлемах гитлеровской армии, стоят  М и к к, Л о о к  и  Ф у к с. Их охраняют  Н у р к  и  Р у у т  с автоматами наготове. За столом, на котором лежат изъятые у «легионеров» документы и оружие, сидят  С а у л у с, К и к е р п у, Э л ь т с  и  Т у в и к е. Л а й д  заканчивает перевязку руки Фукса. Долгая напряженная тишина.

С а у л у с. Итак, все вы эсэсовцы чистой эстонской породы — красивые, белые… Только уж больно вислоухие, как я погляжу.

Л о о к. Эстонской — это верно, но не эсэсовцы… по крайней мере я и…

С а у л у с. Отставить разговоры! Вы все — эсэсовцы. Есть на ваших воротничках и шлемах этот проклятый знак?! Я поражаюсь, Фукс, твоей наглости… и невезучести.

Л а й д. Так. Рана у вас пустяковая. Через несколько недель все заживет.

Ф у к с. Благодарю. (Нурку.) Этого я тебе, гад, не прощу!

Входят  К р о о к у с  и  К а д а к а с.

Н у р к. Руки коротки… Внимание!

С а у л у с. Встать! Смиррно! Товарищ полковник, наш разведывательный патруль взял в зарослях у реки этих трех фрицев эстонской породы. Один из них оказался нашим старым знакомым!

К р о о к у с. Вольно. (Садится вместе с Кадакасом за стол.) Обыскали?

С а у л у с. Так точно! Оружие и прочие вещи — на столе.

К р о о к у с. Как вам удалось взять их?

Н у р к. Мы курили в кустах, около лодок, вдруг один из них как чихнет! Будто мина разорвалась!

К а д а к а с. Вот как — курили на переднем крае?.. А развести костер у реки вам не хотелось?.. Какой же это умник чихнул?

Л о о к (показывает на Микка). Он.

К а д а к а с. Знакомое лицо… Погоди, погоди…. Правильно! Это вы решили принципиально не надевать никакой военной формы… помните, в Таллинской гавани? Черт побери, брат Роберта Лааста? Младший сын нашей Марины… (Пауза.) Позовите сюда лейтенанта Лааста. И Марине скажите — пусть придет.

М и к к. Не зовите мать!..

Э л ь т с (в трубку полевого телефона). Передайте лейтенанту Лаасту и Марине Лааст, что в штабе их ждет командир полка… Да. Сразу же!

К р о о к у с (просматривает документы). Значит, вы Микк Лааст… Арчибальд Фукс… (Пауза.) Вот это неожиданность! Перебежчик попался… Выходит, гитлеровцы сразу же запрягли вас? Какой чин вам дали? Отвечайте! Какой у него чин?

Л о о к. Унтер-офицер.

К р о о к у с. Он, очевидно, уже и родного языка не понимает?.. (Берет следующий документ.) Вы — Матс Лоок. Какое великолепное эстонское имя — Матс, то есть неуч. И лицо… С какой целью вы пришли? Отвечайте, Матс Лоок.

Л о о к. Сдаться в плен.

Ф у к с. Он врет!

М и к к. Заткни пасть!

К р о о к у с. Молчать! Будете говорить, когда спросят, и скажет тот, кого спросят. Кто вставит еще хоть слово, отправится прямиком в карцер! Продолжайте, Матс Лоок. Значит, вы пришли, чтобы сдаться в плен?

Л о о к. Так мы порешили — я и Микк Лааст, — прежде чем переправиться на этот берег. К тому же Микк знал, что здесь — его брат.

К р о о к у с. Как вы это узнали?

М и к к. Из громкоговорителя. Я слышал, как Роберт звал наших переходить. Я сразу узнал его голос… Да и те, кто под Великими Луками перебежали к немцам, тоже рассказывали о Роби.

Ф у к с. Разрешите сказать!

К р о о к у с. Говорите.

Ф у к с. Они врут. Мы разведчики. Реку переплыли в резиновой лодке. С определенным заданием — взять «языка».

К р о о к у с. Кто-то из них действительно врет!

К а д а к а с (Рууту). Это вы схватили их?

Р у у т. Я и Нурк. Эти двое (показывает на Микка и Лоока), как только услышали команду, сразу же кинули оружие… а вот Фукс встретил нас свинцом. Этот (показывает на Лоока) отвел его автомат, и тогда Нурк продырявил Фуксу руку маленьким кусочком никеля.

Н у р к. Но до этого Фукс успел ранить Руута.

Л а й д. Что?.. Вы ранены?

Р у у т. Пустяки… Немного поцарапало шею…

Л а й д. Покажите… Покажите, покажите! (Смотрит.) Ну, знаете… Это достаточно… серьезная рана. Товарищ полковник, разрешите отвести сержанта Руута в санчасть на перевязку!

К р о о к у с. Если считаете необходимым, — пожалуйста.

Р у у т. Стоит ли беспокоиться…

Л а й д. Сержант Руут, выполняйте приказ, следуйте за мной.

Р у у т. Слушаюсь! (Уходит вслед за ней.)

К а д а к а с (перебирает лежащие на столе документы, рассматривает вложенные в записную книжку фотографии). Фотографии… и даже цветные… (С интересом разглядывает одну из них, затем вдруг мрачнеет.) Это чья?

Все молчат.

К а д а к а с. Я спрашиваю: это чья записная книжка?

М и к к. Моя. Пожалуйста, порвите эту фотографию!

К р о о к у с (берет фотографию). Почему?

М и к к. Она уже не поможет… Только несчастье принесет… Я передумал, я не скажу ему…

К р о о к у с (разглядывает фотографию). Кто это тут, на коленях?

М и к к. Вы ее не знаете…

К р о о к у с. А почему у нее на груди красная роза?..

М и к к. Это не роза… Ее… ее расстреливали…

Пауза. Входит  Р о б и.

Р о б и. Товарищ полковник, младший лейтенант Лааст явился по вашему приказанию.

К р о о к у с. Садитесь. Вам знаком этот человек?

Р о б и. Микк?! Ну конечно. Это мой брат.

Входит  М а р и н а.

М а р и н а. Пресвятая дева! Микк?! Ты как здесь очутился?! Товарищ полковник, это мой младший сын…

М и к к. Пожалуйста, порвите эту фотографию…

М а р и н а. Какую фотографию?

К р о о к у с. Мы нашли ее в записной книжке вашего сына. (Протягивает фотографию Марине.)

Марина смотрит на нее и в ужасе вскрикивает. Роби выхватывает у нее фотографию и застывает на месте. Пауза. Затем, словно потеряв рассудок, он достает из кобуры пистолет и целится в Микка. Кадакас хватает его за руку.

К а д а к а с. Отдайте оружие, лейтенант Лааст! Отдайте оружие! Держите его!

Кадакасу и Кроокусу удается обезоружить Роби. Тогда он хватает табуретку, чтобы обрушить ее на Микка. Саулус и Нурк удерживают его.

К р о о к у с. Уведите пленных! Быстро! А этого Лааста заприте отдельно.

П л е н н ы х  уводят.

К р о о к у с. Вы сошли с ума, Лааст?!

Р о б и. Мама, ты видела, кто стоит на коленях… на этой фотографии… Это же Мирьям… Пустите меня! Товарищ полковник, скажите, чтобы они отпустили меня!

К р о о к у с. Если дадите слово вести себя как подобает офицеру и не буйствовать.

Р о б и. Даю слово.

К р о о к у с. Отпустите его. Садитесь…

Роби садится, берет со стола фотографию. Пауза.

М а р и н а (тихо). Почему ты думаешь, что именно Микк виноват в ее смерти? На фотографии ведь ясно видно, кто стреляет в Мирьям…

Пауза.

К р о о к у с. Товарищ Лааст, когда началась война, у меня было три сына. И все они погибли. Жену и дочь арестовали немцы — это все, что я о них знаю. (Пауза.) Мужчины должны быть сильными… Особенно те мужчины, которые воюют. Подумайте об этом… Приведите сюда Матса Лоока. Вы, Кикерпу, будете вести протокол.

К и к е р п у. Слушаюсь!

Вводят  Л о о к а.

К а д а к а с. Скажите, Лоок, вам что-нибудь известно об этой фотографии?

Л о о к. Только то, что говорил мне Микк Лааст.

К а д а к а с. Расскажите.

Л о о к. Он сказал, что девушку звали Мирьям Гордон и что она была невестой его брата и оставалась верна ему. Еще он сказал, что Мирьям была очень хорошей и честной девушкой. Ее арестовали и отправили вместе с матерью в лагерь.

К а д а к а с. За что ее арестовали?

Л о о к. Отец Мирьям был еврей, только поэтому. Тогда, чтобы спасти девушку, Микк Лааст добровольно вступил в немецкую армию. Он каким-то образом сумел сделать так, что его направили охранником в тот самый лагерь, где были Мирьям и ее мать… Но он так и не смог помочь девушке.

К р о о к у с. Почему?

Л о о к. Он сказал, что у него не хватило смелости. В лагере умерла мать девушки, а девушку убили…

К р о о к у с. Почему Микк Лааст носит с собой эту фотографию?

Л о о к. На ней же ясно видно лицо этого душегуба.

К а д а к а с. Вы рассказали нам всю правду?

Л о о к. Я рассказал то, что слышал от Микка.

К а д а к а с. Вы полагаете, что это правда?

Л о о к. Да.

К р о о к у с. Что вы еще можете добавить?

Л о о к. Больше ничего.

К р о о к у с. Как Микк Лааст попал на этот фронт?

Л о о к. Он сам попросился на Нарвский фронт. Эти просьбы удовлетворяют сразу же… Меня тоже назначили в лагерь охранником, но я не в силах был находиться в лагере смерти. Если бы вы знали, как там обращались с заключенными! Вспомнить страшно… Микк Лааст — мой школьный товарищ, классом старше… Когда он рассказал мне о своем намерении, я тоже сразу решил — попрошусь на фронт.

К р о о к у с. Все?

Л о о к. Все.

К р о о к у с. Уведите его. Подождите… А этот… Фукс знает что-нибудь про фотографию?

Л о о к. Едва ли. Но если и знает, то только от капитана Раллинга, с которым знаком лично.

К р о о к у с. Кто такой Раллинг?

Л о о к. Тот самый, который стреляет в девушку. Садист. Он уничтожил в лагере многих людей…

К р о о к у с. Из чего вы заключаете, что Фукс лично знаком с Раллингом?

Л о о к. Раллинг сейчас в Нарве. Вчера он заходил к командиру заградотряда, куда направили всех нас. Я сам слышал — он разговаривал с Фуксом как с хорошим знакомым.

К р о о к у с. Вас направили в заградительный отряд? И что вы должны были там делать?

Л о о к. Что? Не давать отступать парням, которые стоят на том берегу, напротив вас. Когда немецкая армия станет отходить, они обязаны будут прикрывать ее. А если они сами начнут под вашим натиском отступать, нашей зондеркоманде велено открыть по ним огонь.

К р о о к у с. Расстреливать отступающих?

Л о о к. Да. (Пауза.) Там много очень молоденьких и… глупых… (Очень тихо.) Микк Лааст тоже сказал, что, скорее, пустит себе пулю в лоб, но мальчишек убивать не станет…

К р о о к у с. Все?

Р о б и. Разрешите задать вопрос, товарищ полковник?

К р о о к у с. Разрешаю.

Р о б и. Вы сказали, что… Раллинг в Нарве. Но где именно?

Л о о к. Понятия не имею. (Пауза.) Может быть, Фукс знает.

К р о о к у с. Все? Уведите арестованного.

Л о о к а  уводят.

К а д а к а с. Как будто не врет. Проверим… Введите Фукса!

Вводят  Ф у к с а.

К р о о к у с (показывает фотографию). Кто этот человек?

Пауза.

Ф у к с. Меня… Меня расстреляют?!

К р о о к у с. Многое будет зависеть от вас.

Ф у к с. Я расскажу вам все… Чистосердечное признание учтут, не правда ли?..

Р о б и. Где он живет, знаете?

Ф у к с. В точности. Он сам нарисовал схему, как его найти. Она тут, на столе, в моем бумажнике… Я должен был завтра вечером зайти к нему.

К р о о к у с. Зачем?

Ф у к с. Отнести письмо.

К р о о к у с. Какое письмо?

Ф у к с (помолчав). Хорошо, я скажу… Раллинг обещал, как только вернется в Таллин, устроить так, чтобы меня отправили в тыл. За это он получит тысячу долларов.

К а д а к а с. От кого?

Ф у к с. Вы же знаете моего дядю, судовладельца Фукса…

Пауза.

К р о о к у с. Все? Уведите его.

Ф у к с а  уводят.

Пленных мы еще сегодня ночью переправим дальше, в штаб корпуса. Машина прибудет через несколько часов. Часовой!..

А л е к с и у с. Я!

К р о о к у с. Как только придет машина, сразу же сообщите мне.

А л е к с и у с. Слушаюсь. Как только придет машина, сразу же сообщить вам! (Продолжает неподвижно стоять у входа.)

М а р и н а  медленно и как бы в нерешительности уходит. Покидают помещение  К а д а к а с, К р о о к у с  и другие.

Роби сидит и пристально смотрит на Алексиуса. Кроокус, дойдя до двери, возвращается и садится на стол против Роби. Пауза.

К р о о к у с. Пойди поспи…

Р о б и. Товарищ полковник, разрешите мне отпуск на несколько дней.

К р о о к у с. В Нарву решил?

Р о б и. Да. Чтобы он больше не убивал невинных людей! Разрешите. Вдруг он исчезнет! (Пауза.) Товарищ полковник, я прошу вас!

К р о о к у с. Я не могу отпустить тебя туда.

Р о б и. Иначе этот Раллинг исчезнет!.. Я чувствую это…

К р о о к у с. Нет! Не проси у меня невозможного! (Пауза.) Сейчас ты получишь задание на завтра. Рано утром сосед передаст нам свой наблюдательный пункт. Примешь его и продолжишь журнал. Выяснишь также, сколько боеприпасов получит за день вражеская батарея, что за ветряной мельницей. Ясно? (Пауза.) Теперь иди и отдохни пару часиков. (Уходит.)

Роби идет к самому краю авансцены, закрывает лицо руками. Следует картина, возникающая в его воображении. Раздаются отрывистые, похожие на всхлипывания звуки. Такое впечатление, будто они доносятся из огромной пустой пещеры.

Появляется  М и р ь я м. На ней то же платье, что и в первой картине. Глаза широко раскрыты, на лице тень легкой улыбки. Она держит руку у сердца. Звучит быстрая, ритмичная барабанная дробь — это похоже на глухую автоматную очередь. Мирьям беззвучно вскрикивает и падает на колени. На ее груди кроваво-красная роза… М и р ь я м  исчезает.

Роби отнимает руки от лица; он все еще не знает, что ему делать. С лестницы спускается  М а р и н а.

М а р и н а. Ждала тебя на улице… Теперь оба мои сына здесь, а как будто ни одного нет… Ты не должен идти туда! Помни — ты солдат. Против запрета нельзя! Скажи, что ты замышляешь?.. Посмотри на меня. Покажи мне свои глаза! Покажи… (Долгая пауза.) Да… когда ты вот так смотришь… я… И все-таки я не разрешаю тебе идти, Мирьям ты все равно уже не вернешь…

Р о б и. Алексиус, друг… Отопри карцер, где Микк Лааст!

Алексиус отпирает.

Теперь запри. Когда постучу, откроешь. (Входит в карцер вместе с Мариной.)

Алексиус закрывает за ними дверь. Теперь карцер виден изнутри. М и к к, который сидел на нарах, встает. Роби и Марина останавливаются у дверей. Пауза.

М а р и н а. Ох, сыновья… сыновья… Вы же оба мои сыновья… Братья…

Долгая пауза.

Р о б и. Ты в лагере видел Мирьям живой?..

М и к к. Видел…

Р о б и. Они… как они обращались с ней? Ничего не таи.

М и к к. Хуже нельзя… Молодая, красивая девушка…

М а р и н а. …среди скотов.

М и к к. Среди пьяных скотов!

Пауза.

Р о б и. Ты разговаривал с ней?

М и к к. Да. Дважды. Она просила достать лекарство для матери… Я достал, но…

М а р и н а. Она понимала, почему ты там?

М и к к. Думаю, что да… В следующий раз она спросила, почему во всем рейхе объявлен трехдневный траур — это было после Сталинграда… В тот раз она взяла с меня слово, что я все расскажу тебе, Роби… конечно, если увижу.

Р о б и. Что она еще сказала? Говори все!

М и к к. Велела передать, что… что она тебя крепко любит… только тебя… И попросила меня…

Р о б и. О чем? О чем?.. Говори!

М и к к. Попросила… Сказала, что если ее пошлют еще раз на работу и я окажусь надзирателем, то…

Р о б и. Продолжай.

М и к к. Она сделает попытку бежать, и тогда я должен буду застрелить ее… Но они больше… не выводили… ее… Там и сейчас каждый день расстреливают людей! Женщин, детей… совсем крохотных… Особенно свирепствует этот Раллинг…

Р о б и. Ты слышишь, мама!..

М а р и н а. Да… Я глупая женщина… Даже если мне и суждено потерять тебя — все равно ступай. Ступай и уничтожь этого душегуба.

Р о б и (Микку). Дай свой мундир. Быстро!

Микк поспешно раздевается. Роби забирает его одежду, кладет на стол лист бумаги.

Р о б и. Покажи, где на том берегу проходы в минных полях. Напиши и нарисуй все что надо!

Микк быстро склоняется над бумагой.

Пароль?

М и к к. «Честь фюрера».

Р о б и. «Честь фюрера»?.. (Стучит в дверь.)

Алексиус открывает дверь и выпускает Марину и Роби. Роби достает из шкафа документы немецкого разведчика и оружие.

М а р и н а. Берешь бумаги Микка?

Р о б и. Да.

А л е к с и у с. В гости к Раллингу?

Р о б и. Да. Через полчаса позвонишь командиру полка. Скажешь — лейтенант Лааст велел доложить, что отправился на другой берег на особое задание!

А л е к с и у с. Ясно!

Р о б и. Если я не вернусь через два дня… передай привет ребятам и скажи, чтобы не поминали лихом. Прощайте! (Целует Марину. Уходит.)

Картина шестая

Неровная полоса дюн с золотисто-коричневыми стволами высоких сосен. Змеевидные корни тянутся во все стороны и уходят вниз, в природную траншею. Готовый вот-вот обвалиться, вертикальный ее край укреплен плетенкой, сделанной из крепких прутьев. Здесь сооружен хорошо замаскированный наблюдательный пункт командира полка. С о л д а т ы, голые по пояс, сильно загорелые, только что закончили работу. Один лишь  Н у р к  еще возится, устанавливая стереотрубу.

Черную грозовую тучу, заслонившую небо, прорезает ослепительная молния, и сразу же над головой звонко и грозно прокатывается гром.

Н у р к. Старик громовержец старается…

На противоположном берегу начинается и вскоре стихает ожесточенная винтовочная, автоматная и пулеметная стрельба.

Какая муха их укусила?.. (Смотрит в стереотрубу.) Ничего не видать… словно белая стена на реке. Это уже не ливень, это — потоп.

Т у в и к е (сворачивает самокрутку). Юмбо, перекур!

Появляется  О с к а р  с узлом под мышкой.

О с к а р. Майора Тармика нет?

А л е к с и у с. Как видишь, нет.

О с к а р. А собирался прийти.

Р у у т (подходит к стереотрубе). Дай-ка я посмотрю… (Смотрит.) Ну и льет! До самой Нарвы — водяная завеса…

С а у л у с. Загасит пожары.

А л е к с и у с. Фашисты сровняли Нарву с землей. Смотреть жутко!

О с к а р. Только ли фашисты?

Т у в и к е. Только! Если б их там не было, разве мы послали бы туда хоть один снаряд.

Р у у т. Пожалуй, это верно… Сегодня четвертый день, как Роби ушел…

А л е к с и у с. Обещал вернуться через два дня, не позже…

С а у л у с. Наверное, зацапали и отправили на тот свет…

О с к а р. Сумасшедший парень! Пуля ждет его и там и тут…

С а у л у с. Да, видно, конец пришел храброму парню…

Раскаты грома слышны уже где-то в стороне. По стволам сосен скользит неожиданно яркое и теплое солнце.

Н у р к (растягивается на песчаном склоне). Ребята, живо на солнышко! (Саулусу, который встал перед ним.) Отчаливай, загородил солнце…

С а у л у с. Что?.. Ты как со старшиной разговариваешь! Я тебе отчалю! Встать! Встать!..

Н у р к (приподнимается). Опять начинаешь?..

С а у л у с. Пойми — иначе нельзя. Ефрейтор Нурк, ты что, отдыхаешь на пляже в Пирита или ведешь бой с врагом на берегу Нарвы?

Н у р к. В настоящий момент я и враг отдыхаем на берегу Нарвы. Один — на одном, другой — на другом.

С а у л у с. Два наряда на уборку помещений за мягкое отношение к смертельному врагу!

Н у р к. Дай два на кухню, будь человеком… там хоть поешь вдоволь!

С а у л у с. Ладно. За торговлю добавим тебе два наряда на кухню. А станешь дальше торговаться, заработаешь еще два, и не на кухню, а… (Зажимает пальцами нос.)

Н у р к (вздохнув). Ясно! Хватит… Ты настоящий старшина!

С а у л у с. Спасибо за признание.

Н у р к. А тебе известно, в чем различие между старшиной и генералом?

С а у л у с. А то как же! Чин!

Н у р к. Ну, так вот… если ты обратишься к генералу как к старшине, то настоящий генерал никогда не станет вести себя как старшина. (Снова растягивается на песке.) Но если ты обратишься к старшине не как к генералу, то старшина поведет себя так, как никогда не повел бы себя ни один настоящий генерал.

С а у л у с. Да?.. Поведет… не поведет… Повтори, деточка!.. Повтори… Повтори!..

Н у р к. Очевидно, будет лучше, если я промолчу.

Входит  Т а р м и к; Тувике смотрит на него с неприязнью.

Т а р м и к. Сидите, сидите… Я вижу, наблюдательный пункт командира полка готов!

С а у л у с. Готов, товарищ майор. Только связи пока нет.

Т а р м и к. Связь сейчас будет.

Слева появляется  К и к е р п у, держа в руках катушку со сбегающим проводом, за ним — Э л ь т с  с тремя полевыми телефонами.

Э л ь т с. Ну и сонное царство! Лодыри… Хотела бы я знать, когда мы этак до Эстонии доберемся!

Т у в и к е. А я хотел бы знать, когда некоторые милые молодые женщины пошире раскроют свои глазки и возьмутся за ум.

Пауза. К и к е р п у  выводит провод в наблюдательный пункт и уходит направо.

С а у л у с. Да, ребята, поднимайтесь! Лежа войну не выиграешь… Работа ждет! Разрешите увести людей, товарищ майор?

Т а р м и к. Разрешаю.

С а у л у с. Взять лопаты и оружие! За мной — шагом ммарш! (Уводит свою команду.)

О с к а р (достает из вещевого мешка парусиновые сапоги). Примерьте… Я подумал — такая зверская жарища… и принес вам…

Т а р м и к. Спасибо! (Натягивает сапоги.) Ничего, впору… Вечерком загляните.

О с к а р. Так точно! Успеется… Главное — вы довольны. Разрешите идти? А эти прихватить с собой?..

Т а р м и к. Да, да… забирайте… Идите, идите…

О с к а р  сует сапоги Тармика в вещмешок и уходит.

Эльтс… Послушай, Эльтс!

Э л ь т с (присоединяет провод к аппарату). Что — Эльтс?.. Скоро явится Кроокус, а у меня связь еще не налажена!

Т а р м и к. Я хочу поговорить с тобой. Слышишь, Эльтс? Почему ты все время обманываешь меня? Обещаешь прийти и не приходишь. Уже три вечера подряд…

Э л ь т с. И не приду.

Т а р м и к. Но ведь однажды пришла и осталась?..

Э л ь т с. Слушай, майор, тебе пятьдесят пять, а мне двадцать три. Для твоего же здоровья будет лучше, если я не приду! А что касается того, что я однажды пришла и осталась, то… Если б я не выпила лишнего в тот раз, на дне рождения дивизионного деятеля, то едва ли на следующее утро проснулась бы рядом с тобой… Вернее, нас разбудил твой посыльный… и теперь…

Т а р м и к. Эльтс?

Э л ь т с. Нет-нет. Я не хочу, чтобы все смеялись надо мной… И так уши постоянно красные…

Т а р м и к. Кто?.. Этот Тувике? Ну, знаешь…

Э л ь т с. Тувике — хороший парень. К тому же он холост.

Т а р м и к. Я тоже могу оказаться холостяком, когда вернусь домой. Жена наверняка удерет в Германию… Эльтс…

Э л ь т с. Оставь! Кто-то идет!.. Я отнесу этот аппарат соседу.

Т а р м и к. Возвращайся скорее!

Э л ь т с. Нет.

Справа появляется  Р о о п, в руке у него катушка, с которой сбегает провод; он выводит концы в наблюдательный пункт. Эльтс берет под мышку один аппарат и идет направо.

Т а р м и к (кричит ей вслед). Рядовой Сепп!

Э л ь т с (останавливается). Я.

Т а р м и к. Отнесите аппарат соседу и немедленно возвращайтесь. Получите новое задание. Ясно?

Э л ь т с. Ясно, товарищ майор. (Уходит.)

Т а р м и к. Видимо, погода сегодня совсем разгуляется…

Р о о п (возится с аппаратом). Вполне возможно, товарищ майор!

Т а р м и к. Если только к вечеру снова не соберется гроза…

Р о о п. Вполне возможно, что и соберется, товарищ майор! (Берет катушку и уходит налево.)

Слева появляется  В а л ь д е к  С е п п.

С е п п. Майор Тармик?

Т а р м и к. Я.

С е п п. Пакет из штаба корпуса на ваше имя.

Т а р м и к. Могли бы оставить в штабе. (Принимает пакет.)

С е п п. В штабе сказали, что вы здесь. Я тут кое-что слышал о вас, хотел сам посмотреть на вас, товарищ майор.

Т а р м и к. Что ж, смотрите… (Расписывается.) Можете идти!

С е п п. Вот вы, значит, какой?.. Честно говоря, я вас представлял иным… А вы и не производите очень уж плохого впечатления.

Т а р м и к (садится, закуривает папиросу). Я сказал — можете идти!

С е п п. А я не спешу. (Садится рядом с Тармиком, берет из его коробки папиросу.) Посидим побеседуем, к примеру… о женщинах и девицах… Вам как, девицы нравятся?

Т а р м и к. Что?.. Что вы себе позволяете? (Достает спички; очень иронически.) Дорогой товарищ рядовой, вы разрешите предложить вам огня?

С е п п (закуривает). Спасибо, дорогой товарищ майор!

Т а р м и к (идет к телефону, крутит ручку). Говорит Тармик! Пришлите в «Чайку» двух-трех человек… Да, двух-трех караульных, разумеется, и как можно быстрее!

С е п п (с наслаждением курит). Черт побери, хорош все-таки «Казбек»… Напрасно вы себя утруждаете.

Т а р м и к. Чего не сделаешь для дорогого гостя… Хочу послушать, дорогой товарищ рядовой, какую песенку вы скоро запоете!

С е п п. Вместе запоем, дорогой товарищ майор… вместе!

Т а р м и к. Вы на редкость бесстыжий тип!

С е п п. Однако менее бесстыжий, чем вы.

Т а р м и к. Ну, знаете, этот день запомнится вам на всю жизнь!

С е п п. Вам тоже.

Появляется  Э л ь т с, в испуге застывает на месте.

Э л ь т с. Отец!.. Господи… отец… (Бежит к нему, обнимает.) Какая неожиданность… Как ты меня разыскал?

С е п п. Спросил тут у одного обозника, не знает ли он Эльтс Сепп. Ответил: «Кто же ее не знает — это же нашего начальника связи…» Так… спасибо за приятную новость, дочка!

Быстро входят  д в о е  к а р а у л ь н ы х.

К а р а у л ь н ы й. Товарищ майор, караульные явились по вашему приказанию.

Т а р м и к. Вы… вы мне не нужны. Вы свободны. Да, да… можете идти.

К а р а у л ь н ы е  уходят.

С е п п. Так когда же свадьба, дорогие детки?.. (Пауза.) Вы чертовски красивая пара… Тебе сколько лет, зятек? Больше шестидесяти, пожалуй, не дашь… Мне сорок пять. Дочь у меня уже давно взрослая, сама знает, что делает… Ну, черт с вами! (Пауза.) А сердце все-таки ноет…

Появляются  К р о о к у с, К а д а к а с  и  К и к е р п у.

С е п п. Так… Очень интересно было побеседовать с вами! Разрешите идти, товарищ майор? (Отдает честь и уходит налево.)

Э л ь т с. Разрешите идти, товарищ майор?

Т а р м и к. Идите, идите…

Э л ь т с  быстро идет вслед за отцом.

К р о о к у с. Ну, Тармик, какова картина?

Т а р м и к. Неважнецкая…

К р о о к у с. Что?!

Т а р м и к. Ах картина? Честно говоря, я еще не смотрел в стереотрубу.

К р о о к у с (подходит к стереотрубе, смотрит). Тот берег словно вымер… ну и льет там! (Всматриваясь.) А что за базар на нашем берегу?.. Кадакас, взгляни-ка ты!

К а д а к а с (смотрит в стереотрубу). По-моему, там… Какой-то голубчик, черт бы его побрал, искупался. Голый как будто… Посмотри-ка сам…

К р о о к у с (смотрит). Ну конечно. Черт знает что! Кикерпу, пойдите и приведите сюда этого… Как следует маскируйтесь.

К и к е р п у. Так точно, товарищ полковник. (Уходит.)

К а д а к а с. Смотри!..

Кроокус смотрит в стереотрубу. Он и Кадакас смотрят друг на друга. Пауза.

Ну, сейчас они будут здесь…

Слева, из-за дюн, выходит  К и к е р п у, затем — Р о б и  Л а а с т, в одних трусиках, с прилипшими к плечам водорослями, на голове каска гитлеровской армии; за ним — солдат с автоматом.

С о л д а т  с  а в т о м а т о м. Стой!

Роби снимает с головы шлем, достает оттуда пакетик и кладет на ящик полевого телефона перед Кроокусом.

К р о о к у с. Что это?

Р о б и. Его документы…

К р о о к у с. Чьи?

Р о б и. Раллинга. Убийцы.

Долгая пауза.

К р о о к у с. Если все мы самовольно, очертя голову отправимся мстить — а повод найдется у каждого, — что получится?.. (Пауза.) Мой приказ вы не выполнили. Не помните? Вы должны были выяснить, сколько боеприпасов в течение дня получит вражеская батарея за ветряной мельницей. (Пауза.) Вы получали такой приказ?

Роби молчит.

К а д а к а с. Ты знаешь, что тебя ждет? (Пауза.) Трибунал. (Пауза.) Вся эта история кончится для тебя очень плохо. Очень плохо.

Пауза.

К р о о к у с. Уведите его!

К и к е р п у — впереди, с о л д а т  с автоматом — позади уводят  Р о б и.

Картина седьмая

Штабная землянка. Слева, у входа в карцер, стоит  ч а с о в о й  с автоматом. В глубине большой стол, покрытый красным сукном, и три стула. За столом, спиной к зрителям, сидит  с е к р е т а р ь  т р и б у н а л а. Справа, у лестницы, стоит  М а р и н а.

Входят  Э н н о к, К а д а к а с  и  Л а й д. Проходя мимо Марины, Эннок останавливается.

Э н н о к. Здравствуйте. Знакомое лицо… Где я вас видел?.. Погодите, погодите… вы тот самый бесстрашный повар, который растерял… термосы с пищей? Это было под Великими Луками? Помните?..

М а р и н а. Отлично помню. И с вами там приключилась беда…

Э н н о к. Да, приключилась. Погодите… как вас зовут?

М а р и н а. Лааст. Марина Лааст. Я мать того самого Роберта Лааста, который вытащил вас тогда из-под горящей машины. Его еще ранило там осколком мины…

Э н н о к. Потому-то эта фамилия и показалась мне такой знакомой, когда я читал дело… Годы уже не те, быстро забываю. Так, значит, это действительно тот самый?..

М а р и н а. Тот самый.

Э н н о к. Странная история, но плохая история, очень плохая история. Вы ведь не собирались просить меня за него?

Марина молчит.

Не собирались. Это хорошо… Это хорошо, что вы не собирались просить меня…

М а р и н а. А… остаться послушать можно?

Э н н о к. Заседание закрытое.

М а р и н а. Но доктор Лайд — здесь!

Э н н о к. Капитана Лайд и подполковника Кадакаса полк выбрал заседателями трибунала. (Пауза.) Но если вы где-нибудь совсем тихонечко… так, чтобы я вас не видел…

М а р и н а. Спасибо.

Э н н о к. За что? Я ничего не обещал вам. (Проходит в помещение штаба.) Итак, товарищи, начнем. (Смотрит на часы.) У меня сегодня еще одно заседание… Здесь все ясно, много времени не займет. (Секретарю.) Пусть введут арестованного Роберта Лааста!

Секретарь делает знак часовому. Вводят  Р о б и.

Он без ремня и погон. На мгновение задерживается, заметив у лестницы Марину, затем проходит дальше, до места, которое ему указывает часовой Алексиус.

Объявляю заседание трибунала открытым. Рассматривается дело по обвинению Роберта Лааста. Подсудимый, ваше имя, отчество и фамилия, год и место рождения?

Р о б и. Роберт Лааст, сын Марта. Родился второго мая тысяча девятьсот пятнадцатого года в Таллине.

Марина кивает.

Э н н о к. С обвинением знакомы?

Р о б и. Да.

Э н н о к. Признаете ли вы себя виновным в том, что нарушили приказ командира полка и дезертировали из части?

Р о б и. Да.

Э н н о к. Признаете ли вы себя виновным в том, что самовольно отправились на территорию, оккупированную врагом?

Р о б и. Да.

Э н н о к. С какой целью вы туда пошли?

Р о б и (долгое время смотрит на Алексиуса). Отомстить. Уничтожить убийцу.

К а д а к а с. Почему вы не подождали? Ведь наши войска настигли бы преступника.

Р о б и. Я боялся, что он убежит, а отомстить потом будет очень сложно, если не невозможно.

Долгая пауза, во время которой Эннок смотрит на лежащие на столе предметы и документы, но будто не видит их.

К а д а к а с. Как вы нашли… этого… Раллинга?

Р о б и. Я пошел к нему в тот самый вечер, когда он ждал Фукса, и по дороге встретил его. Он гулял. Я сразу же узнал его по фотографии. Он был в великолепном настроении, вежлив, предложил мне сигарету. Я передал ему письмо и попросил прочитать. Оно было написано мной, и в нем говорилось, что во имя человечности он приговаривается к смерти. Раллинг оказался трусливой тварью… ползал на коленях, умолял…

Э н н о к. И вас не схватили?..

Роби молчит.

К а д а к а с. Как вы пробрались обратно к своим?

Р о б и. Я пережидал на том берегу… на кладбище… два дня. Во время ливня переплыл реку. Немцы заметили, как я прыгнул в воду, и открыли огонь, но… мне снова повезло.

Э н н о к. Повезло?.. Вы думаете, что здесь вас не накажут?

Р о б и. Мне повезло, что я остался жив, — я во что бы то ни стало хотел вернуться. Я хотел, чтобы все знали, что мой поход туда удался… Я только поэтому и боялся смерти… только поэтому. А наказание? Я знал, что меня накажут. Наказание — неизбежная цена за ту месть, которую мне удалось осуществить.

Пауза.

Э н н о к. Еще есть вопросы к Роберту Лаасту?

К а д а к а с. Вы, безусловно, раскаиваетесь, что совершили такой тяжкий проступок, как дезертирство из части?

Р о б и. Нет, я не раскаиваюсь.

Л а й д. Совершенно очевидно, что он действовал под влиянием тяжелого психического потрясения. Это почти полностью снимает с него ответственность. Я бы даже сказала, что он не отдавал себе отчета в своем поступке.

Р о б и. Я точно знал, что делал. И если бы мне пришлось повторить все это, я не колеблясь повторил бы!

К а д а к а с. Несмотря на то, что вы офицер… то есть, что вы были офицером Красной Армии?

Пауза.

Э н н о к. Еще вопросы есть? Нет? Подсудимый, вам предоставляется последнее слово.

Р о б и. Я все сказал.

Э н н о к. Тогда трибунал начинает совещание. Уведите арестованного.

Р о б и  уводят обратно в карцер. С е к р е т а р ь  удаляется. Долгая пауза.

Ну, что вы скажете?

Л а й д. Я впервые в жизни заседаю в трибунале… Я могу сказать лишь одно — его надо оправдать и представить к ордену!

К а д а к а с. Правильно!

Э н н о к. К сожалению, неправильно. К сожалению… Он очень серьезно нарушил законы военного времени. Своей партизанщиной он показал крайне плохой пример всему личному, а особенно рядовому составу воинской части. Дезертирство! Самоуправство! И что хуже всего, он не выполнил боевого задания командира полка. Это проступок, за который предусмотрена высшая мера — расстрел. (Пауза.) Но, к счастью, есть кое-какие смягчающие обстоятельства. К счастью. И все же он совершил тяжкий проступок. Очень тяжкий. Резюмирую мое мнение — Роберта Лааста отправить в штрафной батальон.

К а д а к а с. Но это равносильно смертной казни!

Э н н о к. Смертная казнь через расстрел — это смерть. В штрафном батальоне человеку дается шанс остаться живым!

Л а й д. Ничтожный шанс…

Э н н о к. Но все-таки шанс.

Занавес закрывается и тут же открывается снова.

В тускло освещенном помещении штаба неподвижно стоят  ч а с о в ы е, один — у знамени, другой — у двери. Но вот все это исчезает в темноте, и слева мы видим карцер.

На нарах, подложив руки под голову, тихо лежит  Р о б и. Он прислушивается к музыкальным фразам, рождающимся в его воображении, и мы тоже слышим эти странные, отрывистые, будто идущие из огромной пустой пещеры глухие звуки, напоминающие крик.

Появляется  М и р ь я м. Она держит руку у сердца.

Г о л о с  Р о б и (словно откуда-то издалека). Я не хочу жить…

Г о л о с  М и р ь я м. Надо жить!..

Г о л о с  Р о б и. Я ведь уже отомстил!..

Г о л о с  М и р ь я м. Надо жить — живые должны отомстить за всех невинно убитых…

Долгая пауза.

Г о л о с  Р о б и. Как Мирьям танцевала… Как она танцевала.

Сверху льются звуки музыки. Кажется, сотни серебряных труб рассыпали их в воздухе и теперь они потоком падают вниз. Мелодичные звуки все падают, падают, падают… Мирьям танцует. Глухая автоматная очередь. Еще раз. Еще. Мирьям спотыкается и падает на колени. На ее груди — кроваво-красная роза…

Р о б и (вскрикивает). Мирьям!

Карцер погружается в темноту. И снова перед нами лишь штабная землянка и двое неподвижно застывших часовых…

З а н а в е с.

Действие третье

Картина восьмая

Таллинская гавань, как в первой картине. Но теперь здесь все разрушено. Портальный кран разбит и завален железным ломом. В глубине — разбитый край причала с одиноким палом. Огромный диск заходящего солнца. Сквозь серые облака пламенеет огненно-красное небо. Тени длинные, темно-синие.

Появляются  К и к е р п у, Т у в и к е  и  Н у р к. Долго, с грустью смотрят на развалины.

К и к е р п у. Реветь хочется… Кричать!

Т у в и к е. Нет, это не то место.

Н у р к. То самое, ребята. Честное слово! Наше судно стояло вот там… помните?

Появляется  О с к а р, грудь его увешана медалями.

Именно тут Оскар, черт бы его побрал, дочиста обыграл меня в карты.

О с к а р. Здрасте, товарищи! (Осматривается.) Ну, ничего, — все заново отстроим. К тому времени, когда в коммунизм шагнем, жизнь снова будет приятной и легкой… Чем займемся, ребята? Предложения есть?

Н у р к. Не перекинуться ли нам на скорую руку в картишки? Ты отлично воевал, каптенармус. Сержантские погоны, грудь в медалях… Заслуг, видать, много. Вот Тувике действительно воевал, а медалей у него нет. Скоро, вероятно, и в партию попытаешься пролезть…

Т у в и к е. Ладно, Юмбо, пора бы уж забыть тот проигрыш. Давно было. (Оскару.) Дом в порядке? По лицу вижу — сгорел…

О с к а р (мрачно). Дом, в котором я жил, цел. А вот жена… да нет, все в порядке. Даже кое-каким барахлишком обзавелась. Она у меня ничего… молодчина.

Н у р к. Молодчина, ясно. В самом деле, барахлишком обзавелась. Мне моя мамаша говорила — Оскара ждет дома большая радость. Его мадам Меета недавно произвела на свет здорового парнишку, и первое, что он сказал, было: «Гутен морген, либе муттер!»[25]

Оскар замахивается на него.

Ну-ну, нечего тут кулачищами размахивать… у других тоже руки есть!

Т у в и к е. Да, да, нечего размахивать. Если Нурк треплется, так и скажи!

Входит  С а у л у с.

Н у р к. Старшина-то наш как сияет, глядите… Как дела дома?

С а у л у с. Дома — чин чином. Парню два с половиной года… Сходится! Минута в минуту. Вылитый я. Даже несколько темных волосков на подбородке. И как громко орет! Что он, что я — не отличишь!

Н у р к. Значит, действительно твой. Квартиру как следует обыскал? Младенцев не обнаружил? А вот у Оскара на голове — красивые импортные рожки. Младенец вырвался у него из рук и как завопит — подавай ему настоящего папочку… Твоя жена, значит, чужого не подпустит?

С а у л у с. Она и меня-то не всегда подпустит… Угадайте, кого я сейчас встретил в городе?.. Роби!

Все поражены.

Н у р к. Да ну?.. Ну и как, изменился?

С а у л у с. Мрачный. Больше молчит. А так все по-прежнему — снова погоны, снова в нашей роте. Говорит — в бою легко ранило, и все…

О с к а р. Поучительная история!

Н у р к. Тебя бы в штрафную роту. Ну, да война еще не кончилась. Успеешь.

О с к а р. Я, дорогой товарищ, отвоевался. Дружки вытащили меня… Тыл надо восстанавливать. Не жалея сил! Ударю по своей специальности.

Н у р к. В карты, стало быть, начнешь сражаться?

О с к а р. Заведовать большим магазином ставят.

Н у р к. Ловок, черт… Ну ничего, для каждой крысы найдется своя крысоловка!

Горланя песню, появляются  Р о о п  и  С е п п, оба сильно навеселе. Они поют.

Р о о п. «Как за баней у пруда…

С е п п. …Маннь играла с Микком.

Р о о п. Лягушат они ловили…

С е п п. …старой сковородкой. Валери-и-валераа!»

С а у л у с. Отставить! Кто вам разрешил напиваться в стельку?

Р о о п. С пьяными людьми надо разговаривать тихонечко, ласково…

С е п п. А у меня свой старшина есть, чтобы орать на меня. (К Тувике.) Здравствуй, мой истинный зятек! Ну и дочка у меня, чуть было не стала госпожой майоршей, да только у майора своя мадам оказалась… Не хмурься, ты в сердце у Эльтс крепко сидишь…

Р о о п (вытаскивает из карманов несколько бутылок, поет). «Ты меня никогда не расспрашивай, почему я…». Кто нам разрешил выпить? Ты и впрямь хочешь знать кто? Это моя тайна. Огромная тайна. Видишь — это все дорогой, заграничный товар… И это тоже большая тайна…

О с к а р. Для милиции. Наверняка уже ищут тебя с собаками.

Р о о п. За что ты меня так?.. (Трижды сплевывает.) Ну ладно. Раз я почти твердо решил стать честным человеком, объясню вам, как было дело с этими бутылками… Со мной по соседству живет старый маклак, перекупщик всякого барахла. Он натаскал себе полный дом трофеев из того, что побросали немцы, — сицилийские сардины, французские вина и коньяки… Уйма ящиков — от пола до потолка. Честное слово! Спросите у Сеппа, он своими глазами видел…

С е п п. Честное слово! А вот эти мы у него купили… вернее, выменяли.

О с к а р (разглядывает бутылки). Солидный товар… Говоришь, у него много этого добра?

Р о о п. Хватает…

Оскар сует бутылку в карман, но Рооп ловко вытаскивает ее.

О с к а р (смотрит на часы). Пойду туда, взгляну…

Н у р к. Да, чувствуется, что ты уже начинаешь восстанавливать тыл. Оно и лучше, если ты отсюда смотаешься.

О с к а р. Это почему же?

Н у р к. Не годишься в нашу компанию. Калибр не тот.

Т у в и к е. Юмбо прав — твой калибр и правда слишком сильно отличается от нашего. Мотай отсюда. Мотай, мотай!

Входят  Р у у т  и  Л а й д.

Р у у т. Разрешите обратиться, товарищ гвардии капитан!

Л а й д. Но только с разумной речью!

Появляется  Р о б и. Заметив Лайд и Руута, останавливается, хочет уйти.

Л а й д. Здравствуй, Роби!

Р о б и (после долгого молчания). Здравствуй…

Л а й д. Роби, мы понимаем твое горе…

Р о б и (прерывает). Прошу тебя — не надо. Ты хорошая девушка, Эстер… Я много раз думал, — в сущности, вам надо пожениться… тебе и Рууту…

Л а й д. Как раз сегодня мы и поженились. Ты не хочешь поздравить нас?

Р о б и. Вас — поздравить? Да… конечно… Поздравляю. Когда кончится война, я возьму на воспитание ребенка, маленькую девочку. Маленькую еврейскую девочку, у которой нет никого. Не знаю, осталась ли еще где-нибудь в живых такая еврейская девочка…

Пауза. Роби прислоняется к железной решетке. Сгустились сумерки. Л а й д  и  Р у у т  тихо уходят.

Сцена погружается в темноту.

Следует картина, возникающая в воображении Роби. За спиной у него появляется М и р ь я м, на груди у нее — кроваво-красная роза.

Тихо звучит музыка — соло для трубы из первого действия, создавая ощущение, будто все время разбивается что-то хрупкое и нежное…

Г о л о с  Р о б и (откуда-то сверху). Как неузнаваемо изменилось место нашей последней встречи…

Г о л о с  М и р ь я м. Многое изменилось до неузнаваемости…

Г о л о с  Р о б и. У счастья было лицо Мирьям!

Г о л о с  М и р ь я м. Лицо счастья тоже изменилось…

Г о л о с  Р о б и. Хотя бы один еще раз увидеть, как танцует Мирьям.

Г о л о с  М и р ь я м. Я не могу… не могу, не могу, не могу. Нужна музыка, которая заставила бы меня танцевать… твоя музыка… В ней должно быть много огня… потому что мне холодно-холодно, холодно… холодно… холодно…

Г о л о с  Р о б и. Разве Мирьям не слышит моей музыки?..

Снова звучит несколько тактов той же самой странной музыки. Словно тяжелые холодные капли падают с высоты на что-то очень нежное и, разбиваясь, издают хрупкий звон. Звуки возникают внезапно и затем растворяются наверху…

Г о л о с  М и р ь я м. Нет, не эта. Нужна радость… радость, радость, радость… радость…

И снова повторяется та же музыкальная фраза. М и р ь я м  печально качает головой и исчезает в темноте.

Картина девятая

Большой бетонированный подвал со сводчатым потолком. На переднем плане слева — проход, ведущий в соседнее помещение. В центре его — стереотруба, выведенная наружу через вентиляционное отверстие в потолке. Рядом, на низкой широкой бочке, — большая дверь с ручкой, своего рода стол, на котором стоят котелки с дымящейся кашей, жестяные кружки и ковшики.

Когда открывается занавес, подвал пуст. В углу на ящике хрипло надрывается радиоприемник, извергая поток немецкой пропаганды. Мы различаем такие слова, как „Wunderwaffe“, „Sieg heil!“, „Lebensraum“, „Adolf Hitler“[26]. Снаружи доносятся короткие пулеметные очереди и редкие разрывы мин.

Слева, крадясь по проходу, появляются  К а д а к а с  и  Р о б и  с автоматами наготове, за ними — К и к е р п у, А л е к с и у с  и  Р о о п.

Р о б и (выключает радио). Удрали через этот выход! (Подходит к дверному проему, осторожно выглядывает.) И след простыл…

А л е к с и у с. Далеко не уйдут. Не так уж велик этот полуостров Сырве.

Слышна пулеметная очередь. Над головой Роби сыплется сорванная пулями штукатурка. Все отходят подальше от двери. Пулемет умолкает.

К а д а к а с. Бдительны, черти! (Идет к стереотрубе, смотрит.) Ребята, вполне исправная труба! Она и нам пригодится. Ты, Алексиус, понаблюдай за ними.

Алексиус смотрит в трубу.

Хороши подвалы…

К и к е р п у. Рыбак-богатей хранил в них рыбу!

К а д а к а с. Нагонял цену на угря и лосося…

Р о о п (подходит к столу). Вас ист дас?! Что тут? Каша?.. Не волнует… (Тянет носом, пробует, что в кружках.) Вино… Честное слово, вино!

К и к е р п у. Может, отравлено?

Р о о п. Ясное дело, отравлено… (Пьет с удовольствием.) А мне отравленное особенно по вкусу.

К а д а к а с. Лааст, останешься здесь за хозяина. Держи связь. Алексиус отправится со мной. Пойду взгляну, как там люди расставили пулеметы.

Появляется  Э л ь т с. За ней — Т у в и к е  и  Р у у т, они несут аппаратуру радиосвязи.

Э л ь т с. Ставьте сюда. Аккумуляторы — сюда… вот так… Спасибо! (Садится, надевает наушники и начинает передачу.) «Ястреб»… «Ястреб»… «Ястреб»!.. Я «Ласточка». Прием. (Пауза.) «Ястреб», слышимость хорошая. (Слушает.) Роби, начальник штаба вызывает!

Р о б и. Руут, становись к трубе. (В радиотелефон.) Да, Лааст слушает… Нет, с соседом связи пока еще нет, он между морем и нами… Слушаюсь. Одну минуту, товарищ подполковник.

Снаружи раздается короткая очередь и крик. Тувике и Кикерпу бегут налево и сразу же возвращаются, ведя за собой  Н у р к а, раненного в ногу. У Нурка на шее катушка, с которой сбегает провод.

Н у р к. Спасибо, ребята… Вот видите, у самой двери сразил парня смертельный выстрел… Не могу смотреть… не могу видеть своей крови. Оторвало ногу, да?! Все одеревенело сверху донизу…

Т у в и к е. Перестань чепуху пороть, все у тебя на месте! Сверху донизу! И нога на месте. Только малость поцарапана…

К и к е р п у (зубами разрывает индивидуальный пакет первой помощи). Сейчас наложим ему белую повязочку.

Т у в и к е (гладит Нурка по голове). Юмбо, не скули… главное, не скули…

Р о о п (наладил телефонную связь). Я «Ласточка»… Да! Сосед на проводе… Роби, «Сокол» на проводе!

Р о б и (в радиотелефон). Товарищ подполковник, связь с «Соколом» налажена… Так точно. Через десять минут передам сведения.

Т у в и к е. Роби, разреши мы с Кикерпу отведем Юмбо?..

Р о б и. Хорошо. Только сразу же возвращайтесь!

Т у в и к е  и  К и к е р п у  сажают  Н у р к а  на винтовку и уносят его.

Р у у т. Значит, тебя, Аап, в Таллине семья дожидается?..

Р о о п. Да, чудеса… Просто чудеса! Девочка, с которой я гулял до мобилизации, — милая крошка, ох, до чего милая крошка — разрешилась за это время двойняшками, ей-ей, не вру. Два прехорошеньких младенца… Девчонка — ну прямо мисс вселенная, такие глазищи… вот только имя позабыл — не то Кисси, не то Тисси… А второй — парень… Зовут его Яап. Так что — Яап Рооп, сын Аапа. Сногсшибательное имя, а? Да, черт побери, жизнь все-таки прекрасная штука… Кончится война — пойду на завод слесарем. Хватит, поработал специалистом по замкам.

Р у у т. Печально. Еще, чего доброго, оставишь милицию без хлеба.

Р о о п. Когда кончится война, люди станут благородными — никто не будет пить, воровать… поносить ближнего… клеветать… Даже язык не будут показывать.

Р у у т. Воры все равно останутся. И милиция останется.

Р о о п. Пройдут годы, и в краеведческом музее будут показывать чучело вора. Поверь мне, полицейский! И рядом с чучелом вора будет стоять чучело последнего полицейского…

Р у у т. Хорошо бы!

Р о о п. Через двадцать лет… будет тысяча девятьсот шестьдесят четвертый год. Моей красавице дочери Кисси или Тисси и ее умному и мужественному брату Яапу минет двадцать два года, они будут разговаривать по-русски и по-английски. У них будет высшее образование. Девчонка… не знаю, что получится из девчонки… авось замуж выскочит, а? А Яап станет конструктором. Он будет выполнять очень важную работу. Что бы такое ему сконструировать? Как ты думаешь?..

Р у у т. Надежный замок от воров.

Р о о п. Да?.. Возможно… Скажи, Руут, почему ты стал полицейским? Я вот вырос в колонии… а ведь ты, наверное, из порядочной семьи!

Р у у т. Да… Однажды нас обокрали до нитки. Отец остался в одной спецовке. Полгода так ходил. Мне было лет четырнадцать-пятнадцать…

Сигнал зуммера.

Р о о п (берет трубку). «Ласточка» слушает… Сейчас позову! Роби, «Сокол» вызывает!

Р о б и (берет трубку). Лааст слушает. Да, сейчас запишу.

Снаружи доносится уханье пятиствольного миномета.

Алло, алло?.. Немец словно подслушал, что «Сокол» говорил об их гаубицах… Дьявол, неужели снова порвал линию?!.

Р у у т. Пристрелянный участок. Им тут каждый квадрат знаком.

Р о б и. Алло! Алло! «Сокол»… «Сокол»…

Р о о п. Там, на этом пустыре, даже рельсы не уцелели бы, а эта тоненькая проволочка и подавно.

Р о б и. «Сокол»!.. Алло?!. Молчит. Немец снова все разворотил.

Р о о п. Пойду взгляну. (Встает, берет катушку с проводом.)

Р у у т. Погоди, Аап… мой черед. (Хватается за катушку.) Давай…

Р о о п. Отпусти!

Р у у т. Если ты пойдешь, твой Яап может остаться сиротой. Давай сюда, воровская твоя морда! (Вырывает катушку, идет к двери.) Почему там нет каменной ограды? Немножечко чересчур открыто…

Р о о п. Помни: там, на поле, — смерть… для солдата это самое высокое начальство, оно не жалует слишком прямую спину… Так вот, там уж — ползи!

Р у у т. Ты суеверный.

Р о о п. Все воры суеверны. Пусти, я пойду!

Р у у т. Иди знаешь куда!.. Я проворнее тебя и сильнее. Я спортсмен, а ты? Килька. Прощай, воровская морда! (Выходит.)

Снаружи долгое время очень тихо.

Р о о п (в дверях). Почему он не маскируется как положено?!

Р о б и (отложив в сторону наушники, подходит к двери). Да, жарко… Ну вот, теперь начинается пустырь… Смелый, дьявол! Бежит как на стадионе… Уже чинит… Если…

Доносится отвратительное хрюканье пятиствольного миномета, завывание мин и грохот разрывов. Роби и Рооп всматриваются: с Руутом что-то случилось. Рооп хочет бежать на помощь Рууту.

Куда ты лезешь, Аап? Остановись…

Р о о п. Где он?.. Роби… скажи, куда он делся?!

Р о б и. Очевидно… мина… прямое попадание…

Р о о п. Но почему он?.. Я же рядом с ним — дрянь, ничтожество… почему он?!. Я сам пойду. (Берет катушку с проводом.)

Р о б и. Никуда не пойдешь!

Р о о п (смотрит в стереотрубу). Не вижу… Почему я позволил ему?

Э л ь т с (кричит из прохода). Лейтенант Лааст, сосед вызывает, «Цапля». Вы слышите, товарищ лейтенант?.. Роби!

Р о б и. Да… (Идет в проход, берет трубку.) Лааст слушает. Да. Нет. Связь с «Соколом» ежеминутно прерывается.

Р о о п  берет катушку с проводом и быстро выходит.

У меня сейчас никого, кроме Роопа, нет… Отлично, товарищ подполковник, подождем, пока стемнеет… Так точно. Слушаюсь. (Кладет трубку.)

Сигнал зуммера на другом полевом телефоне.

Э л ь т с (недоверчиво берет трубку). Как же так?.. «Ласточка» слушает. «Сокол»?!. Да, очевидно. (Передает трубку Роби.)

Р о б и. Лааст слушает. Повторите координаты! (Быстро записывает.) Сейчас передам. Так точно. (Кладет трубку.) Дайте штаб!.. Говорит Лааст. Три с половиной вправо от елки со сломанной верхушкой — гаубицы фрицев… Точно… Да. Все. Так… (Кладет трубку. К Эльтс.) Что за чертова метаморфоза? Кто починил эту линию? (Входит в подвал.) Рооп?.. Аап Рооп!

Снаружи доносятся пулеметные очереди.

(Быстро идет к двери и сталкивается с вбегающим в подвал Роопом. Резко.) Ты где был, болван?

Р о о п (мрачно). Где надо, там и был.

Р о б и. Отвечать как положено!

Р о о п. Товарищ лейтенант, рядовой Рооп исправил разрушенную врагом линию связи. Сделал четыре соединения. Вот, гляди, ранило в руку. Теперь и моя ничтожная кровь на алтаре Великой Отечественной войны!.. Возможно, кто-нибудь другой на моем месте и остался бы в строю, боевой орден заработал бы… Но моя мораль помельче. Пойду в санчасть. Лягу на белые простыни. А потом — в Таллин, отдохну немножечко… Разрешаешь?

Р о б и. Отправляйся! Ты все-таки молодчина… Эльтс, окажи ему первую помощь…

Э л ь т с. Поди сюда, Рооп!

Р о о п. Видел Руута. Лежит в углублении, будто спит… Вот, принес его документы и карманные часы… (Кладет на стол.)

Р о б и (наклоняется над часами). Остановились в пятнадцать ноль четыре… А как будто целые… Даже стекло целое…

Пауза. Слышен свист пролетающих снарядов, и сразу же в расположении немцев раздается четыре разрыва. Еще раз пролетают наши снаряды — и снова разрывы. И еще раз… Звучит телефон.

Э л ь т с (в трубку). «Ласточка» слушает! «Сокол» благодарит и сообщает, что немецкие гаубицы только что взлетели в воздух!

Вблизи грохочут немецкие пятиствольные минометы. Быстро входят  К и к е р п у  и  Т у в и к е.

Р о б и. Иди к трубе, Кикерпу!

К и к е р п у (смотрит в стереотрубу). Слева от нас немецкие мины подожгли жилой дом. Горит…

Р о б и. Эльтс, спросите у «Сокола» координаты этой пятистволки.

Э л ь т с. Сейчас. (Идет в проход, пытается наладить связь по телефону. К Тувике.) Садись сюда… ну, быстро! Как у меня болело сердце… Товарищ лейтенант, «Сокол» не отвечает. Очевидно, линия снова повреждена.

Р о о п. Лааст…

Р о б и. Молчать!

Т у в и к е. Я пойду починю…

Р о б и. Я сказал — молчать!

Входит  Л а й д.

Л а й д. Добрый день. (Роопу.) Покажите… (Смотрит.) Кость цела.

Р о о п. В санчасть, да? А если остаться в строю?

Л а й д. Нет. Сразу же на перевязку, а потом отправлю дальше. (Замечает на столе часы Руута.) Это же часы Юри!.. Как они сюда попали?

Р о о п (тихо). Остановились…

Л а й д. Ах, поэтому… А где он сам?

Р о о п (показывает). Там…

Л а й д. У соседа? (Берет часы, на мгновение прикладывает к щеке. Слушает, встряхивает, снова слушает.) Идут… в самом деле идут. (К Роби.) Послушай… ведь идут. (Снова кладет часы на стол.) Будет ему сюрприз… Пойдемте, Рооп!.. Роби, если я понадоблюсь, то пункт первой помощи и перевязочная теперь на опушке того ельничка, двести метров от командного пункта… В таком же надежном железобетонном подвале… (Уходит вместе с Роопом.)

Р о б и (берет часы Руута, слушает). В самом деле, идут… и стекло цело… (Кладет часы на прежнее место.)

Из прохода доносится женский крик и плач. Снаружи снова слышны короткие пулеметные очереди. Входит  С а у л у с.

Что за шум?

С а у л у с. Вот ведь оказия… В подвале того красного дома, что горит… прятались какие-то люди. Теперь все гурьбой прибежали сюда!

Из прохода появляется  А л е к с и у с. За ним — Ш и п п а й, его жена Э в а - М а й  и сестра Шиппая, А н н и. У всех в руках перевязанные веревками узлы и чемоданы.

А л е к с и у с. Зачем таскаете за собой эту поклажу?

Э в а - М а й. Если не будем таскать, останемся без всего. Великий боже, вы все тут говорите по-эстонски? Разве это не армия красных русских?..

Т у в и к е. Она самая! Без русских нам бы сюда не дойти…

Слышен грохот рвущихся мин.

К и к е р п у (смотрит в стереотрубу). Шпарит, проклятый, по вашему дому так, что бревна летят!

Э в а - М а й. Пусть себе шпарит. Дом-то ведь не наш!

А л е к с и у с. В последний момент вылезли. Сами-то откуда?

Ш и п п а й. Я портной Шиппай из Таллина. Жена и сестра тоже из Таллина.

Т у в и к е. А тут что делаете?

Э в а - М а й. Пресвятая Мария… мы беженцы.

А л е к с и у с. От кого бежите?

Молчание.

Т у в и к е. И с кем бежите?..

Все молчат.

Ш и п п а й. Про вас говорили… придут и убьют…

А н н и. Моего брата несколько дней тому назад постигло страшное несчастье — отобрали все золотые монеты. А самого оставили на берегу на коленях…

Ш и п п а й. Что ты болтаешь!

А л е к с и у с. Кто же это отнял у вас золото? Русские?

Вновь молчание.

К и к е р п у. Или немцы?

А н н и. Свои. Обещали переправить в Швецию…

А л е к с и у с. И много у вас было этого золота?

А н н и. Да небольшая жестяная банка, почти доверху!

Ш и п п а й. Анни, я же сказал — чего ты болтаешь?!

К и к е р п у. Почему же они надули вас?

Никто не отвечает.

Э в а - М а й. А этот, который все время молчит, — ваш начальник?

А л е к с и у с. Начальник.

Э в а - М а й. Разумеется, русский?

Р о б и. Разумеется, русский.

Входит  М а р и н а, на ремне у нее термос, под мышкой карабин.

М а р и н а. Здравствуйте, ребята! Здравствуй, сын… Принесла вам поесть горяченького.

Р о б и. Здравствуй, мама! Черт, как же ты добралась с термосом? Пришлось, наверное, ползти, а?..

М а р и н а. Где надо ползла. Что за базар у вас тут?

Э в а - М а й. Пресвятая дева… у вас и женщины под ружьем?!

К и к е р п у (смотрит в стереотрубу). Роби! Там, в доме… глянь-ка, там, у окошка, — маленькая девочка!..

Р о б и. Не может быть. (Смотрит.) Верно. В самом деле, совсем крошка, едва до окна дотянулась.

А н н и. Я тоже говорила, что слышала детский плач…

Э в а - М а й. Я ничего не слышала.

Р о б и. Ребенка надо перетащить сюда! Все это общество пусть убирается.

Б е ж е н ц ы  уходят. Роби идет в проход.

К и к е р п у (смотрит в стереотрубу). Дом с одного боку пылает вовсю…

Вблизи начинают ожесточенно стучать пулеметы.

Немец держит дверь под прицелом.

Р о б и (возвращается). Фриц и носа высунуть не дает — сразу начинает палить! Кикерпу, смерти не боишься?

К и к е р п у. Не боюсь. Честное слово. Хоть и был учителем танцев, а смерти, ей-ей, не боюсь.

Р о б и. Молодец. Тогда слушай. У тебя трезвая голова и быстрые ноги. Побежишь к дому. Возьмешь ребенка и доставишь сюда. Ясно?

К и к е р п у. Ясно. Взять ребенка и доставить сюда. Разрешите выполнять?

Марина движением руки останавливает его.

Р о б и. Стой! Ты хочешь что-то сказать, мама?

М а р и н а. У подвала с той стороны — два выхода. Один, что обращен к немцам, все время под обстрелом…

Р о б и. Знаю. Слушай, Кикерпу, — я выбегу отсюда на несколько секунд раньше тебя и побегу вдоль каменной ограды к пустырю. Немцы сразу откроют по мне огонь и, возможно, тебя не заметят.

К и к е р п у. А как же ты, Роби?.. Они изрешетят тебя.

Р о б и. Ерунда. Успею добежать до другой каменной ограды и там залягу. Тут метров двести, не больше… Держу пари, что покажу лучшее время в своей жизни! Немцы подумают, что я побежал чинить линию, и все внимание сосредоточат на мне. Назад выбегу тоже на несколько секунд раньше тебя. Ты увидишь меня и…

К и к е р п у. Так-то так, но…

Р о б и. Без всяких «но»! (Снимает ремень, расстегивает крючки на воротничке. Марине.) Ты не волнуйся, мама… Но все-таки держи за меня кулак! Тувике скомандует Кикерпу, когда ему выбегать. (Подходит к двери, берет в руки пилотку.) Пошел! (Выбегает.)

К и к е р п у  идет в проход.

Снаружи начинается бешеная стрельба.

Т у в и к е (кричит в проход). Кикерпу!

Г о л о с  Э л ь т с. Кикерпу пошел… бежит… бежит… бежит… Уже в доме.

М а р и н а (в дверях). Роби упал… Неужели он?..

А л е к с и у с (смотрит в стереотрубу). Пересек пустырь и бросился на землю. Ну и скорость! Как молния!

Г о л о с  Э л ь т с. У Кикерпу на руках ребенок… Стоит под навесом дома…

А л е к с и у с. Роби вскочил… летит как стрела…

Огонь снаружи становится все сильнее. Тувике отскакивает от двери, Р о б и  вбегает и, словно споткнувшись, падает на пол.

Р о б и. Кикерпу?..

Э л ь т с. Кикерпу с ребенком здесь. Цел и невредим!

Р о б и (смеется сквозь кашель). Удалось!! Удалось…

Появляется  К и к е р п у.

К и к е р п у (задыхаясь). Да, удалось… эта Анни взяла девочку…

Марина пытается поднять Роби; Эльтс и Тувике помогают ей.

Р о б и (стонет). Оставьте… больно…

К и к е р п у. Ты ранен?!. (Рвет на нем гимнастерку, мрачнеет, разрывает индивидуальные пакеты первой помощи, сует бинты ему за пазуху.)

М а р и н а. Врача… Роби… Роби?!

К и к е р п у. Потерял сознание… Врач! Нужен врач! Пули прошли через грудь навылет…

Зуммер полевого телефона.

Э л ь т с (в трубку). «Ласточка» слушает. Лейтенант Лааст тяжело ранен. Саулус? (Передает трубку Саулусу.)

С а у л у с. Старшина Саулус слушает. Понимаю. Остаюсь за командира наблюдательного пункта.

А л е к с и у с (смотрит в стереотрубу). В можжевельнике зашевелились немцы. Очевидно, собираются в контратаку…

С а у л у с (в дверях). Ребята! Взять оружие…

Э л ь т с (прерывает). Можно я тоже?

С а у л у с. Пошли, девочка. Быстро! Тувике… всем за каменную ограду, занять оборону. Марина останется здесь.

С а у л у с, К и к е р п у, А л е к с и у с, Т у в и к е  и  Э л ь т с, взяв автоматы, быстро уходят; тотчас же начинают трещать автоматы и пулеметы.

Р о б и (поднимает голову). Мама…

М а р и н а. Да, сын?

Р о б и. Жарко там…

М а р и н а. Да, сын. Немец наступает.

Р о б и. Дай… мой автомат… (Хочет встать, не может.)

М а р и н а. Тебе нельзя… лежи!.. Скоро придет доктор…

Р о б и. Зачем?.. Мирьям… Как ты прекрасна, Мирьям… (Теряет сознание.)

М а р и н а. Роби!.. Роби!..

Входит  С а у л у с, пробует позвонить — соединения нет.

С а у л у с. Марина!

М а р и н а. Да?

С а у л у с. Ты ведь знаешь, где командный пункт, — тут неподалеку, у самого ельника. Сбегай туда и скажи, что хоть мы и отбили атаку, но нужна подмога. И захвати врача. Быстро!

М а р и н а. Хорошо… (Хватает свой карабин, уходит.)

Саулус стоит возле Роби, меняет в автомате обойму. Доносятся автоматные и пулеметные очереди. С а у л у с  быстро выходит. Роби пытается приподняться. Следует картина, возникающая в его воображении. Сцена темнеет. Где-то начинает звучать соло на трубе. В вихре танца появляется  М и р ь я м. К ее светлому платью приколота кроваво-красная роза, на лице улыбка. Мирьям прекрасна.

Г о л о с  М и р ь я м. Любимый…

Г о л о с  Р о б и. Ты?.. Здравствуй, Мирри, дорогая… Я… кажется, спал?.. У тебя все еще цела эта красная роза… ты не потеряла…

Г о л о с  М и р ь я м. Ее нельзя потерять… она со мной навсегда… Расскажи, как ты?

Г о л о с  Р о б и. Чудесно. Ведь ты здесь!.. Я только одного боюсь…

Г о л о с  М и р ь я м. Да?..

Г о л о с  Р о б и. Вдруг ты снова уйдешь…

Мирьям опускается перед Роби на колени, целует его. Сцена на мгновение погружается в темноту. Когда снова становится светло, М и р ь я м  уже нет. Входят  Л а й д  и  М а р и н а. Снаружи доносятся редкие пулеметные и автоматные очереди.

М а р и н а. Как оставила, так и лежит… Как хорошо, что я сразу же разыскала вас… К счастью, он у меня крепкого здоровья.

Лайд склоняется над Робертом, берет его руку, долго держит и осторожно кладет.

Много занимался спортом. И вообще такой…

Долгая пауза. Лайд натягивает на лицо Роби плащ-палатку. Марина молчит. Дотронувшись до ее плеча, Лайд уходит. Марина долгое время стоит около сына. Снаружи раздается громкое «ура!» и треск выстрелов. В проходе появляются К р о о к у с, С а у л у с, А л е к с и у с, Т а р м и к, К а д а к а с, Т у в и к е, К и к е р п у  и  д р у г и е.

К р о о к у с. Быстренько организуйте здесь командный пункт. А наблюдательный двинется следом за немцами и расположится где-нибудь впереди, на новом месте. Марина?.. Как сын? Я слышал, он ранен… (Подошел к Роби.)

Входят  с о л д а т ы. Минута большой тишины.

Да… вот она, эта проклятая война… Вперед, ребята! Нам за многое еще нужно отомстить…

Сцена темнеет. Звучит музыка — «Идет война народная…», все громче и громче.

З а н а в е с.

1965

«КРИМИНАЛЬНОЕ ТАНГО» И ВЕСЬМА ПОРЯДОЧНЫЕ ЛЮДИ

Сатирическая пьеса в трех действиях

Действующие лица

Отец, 47 лет.

Мать.

Янус.

Юки.

Лилия.

Майор госбезопасности, 58 лет.

Лейтенант милиции, 22 лет.

Сержант

Милиционер — сотрудники милиции.

Философ.

Супербой.

Секс-бомба.

Мурка.

Время действия — середина 70-х годов.

Действие первое

Действие происходит на фоне черного занавеса и светло-лиловых щитов.

Гостиная. Здесь в беспорядке стоят модные легкие стулья и кресла; низкий, с прямоугольной массивной доской стол. Посередине — секционная полка, на ней — книги и керамика, за полкой — кушетка. На стене слева — работа Вийральта[27]: обнаженная лежащая берберка. Справа, чуть повыше, — значительно более крупная по формату ультрамодернистская картина, на которой в резкой цветовой гамме изображена уродливо вытянутая человеческая фигура.

В гостиной  м а т ь  и  о т е ц. В первый момент кажется, будто тихо сидящая слева за пишущей машинкой очень просто одетая мать одних лет с отцом — в ее пышных темных волосах довольно сильно проступает седина; на самом же деле она моложе его. Мать еще вполне привлекательна, но, болезненно ревнуя мужа, часто бывает нервной и неуравновешенной. Временами кажется простодушной, однако за этим скрывается острый ум; если дело касается интересов семьи, особенно сына, она бывает даже жестока. У отца приятная внешность (сам он считает себя на редкость красивым мужчиной). Высокий, сильный, гибкий. На лице его постоянное выражение мировой скорби — так, считает он, должен выглядеть высокоэрудированный человек. Одет с элегантной небрежностью. Вел бы себя еще легкомысленнее, если бы не боялся сплетен. М а т ь — ей надоело ждать — тихо встает и уходит. Отец, не заметив этого, в задумчивости шагает по сцене. Вдруг он почувствовал отсутствие жены. Поворачивается — место за пишущей машинкой пусто.

О т е ц (недовольно). Жена?.. Жена!

М а т ь  сразу же появляется справа. Отец делает нетерпеливый жест рукой в сторону пишущей машинки. Мать послушно садится на место.

О т е ц (снова молча шагает, листает газеты, которые держит в руках, останавливается; раздраженно). Прошу тебя, не пыхти! Сиди тихо и жди.

М а т ь. Я и сижу тихо.

О т е ц. Как же ты сидишь тихо, если ты со мной споришь?! Я должен скон-цен-три-роваться. Написать статью о проблемах современной молодежи — это тебе не «здрасте» сказать знакомому! Приходится с предельной осторожностью взвешивать слова. Подобная задача, мягко говоря… крайне неприятна.

Справа входит  Я н у с — высокий юноша симпатичной наружности. Его что-то тяготит, но он это умело скрывает. На нем ладно сшитый темный костюм. Заметив предостерегающий жест матери, Янус останавливается у секционной полки. Отец не замечает его.

Ну ладно. Давай продолжим… (Диктует с неожиданным пафосом.) «Никто не должен препятствовать приходу нового…

Мать торопливо стучит на машинке.

Вчерашние истины — это вчерашние истины, они должны уступить место новым истинам!» (Так же внезапно «остыв», озабоченно.) Стоп. Звучит словно протест поэта, рисующегося перед мещанством… Нет, в настоящий момент так уже не пойдет. Продолжим, пожалуйста… «Сейчас много говорят о том, будто большая часть нашей молодежи свернула с правильного пути…». Стоп! Пожалуй, это уж несколько чересчур, а? Может быть, сказать — «молодежь Запада»! Нет, умнее всего будет сказать… продолжим!.. «будто молодежь всего мира свернула с правильного пути, будто современную молодежь чрезмерно интересуют вопросы секса, будто в ее среде распространены наркомания, пьянство, случаются даже преступления и что очень многие молодые люди живут без идеалов…». Стоп! Черт его знает, умно ли сейчас так прямо трубить обо всем этом?..

М а т ь (иронически). Но ты же утверждал, будто слышишь даже, как трава растет, — как же ты сейчас вдруг ничего не знаешь и не слышишь?

О т е ц. Иногда и со слуховым аппаратом не услышишь, кто и где говорит истинную правду. Живешь как в мешке… А должен делать вид, что тебе все ясно… Продолжим, пожалуйста. «Автор данных строк, разумеется, не отрицает некоторого наличия этих явлений.

Мать быстро стучит на машинке.

Однако считает, что в этом нет ничего ненормального, тем более — катастрофического. Молодость во все времена была строптива!» Стоп!.. А что, если сказать так: «На мой взгляд, эти разговоры о чрезмерной порочности нашей молодежи — вульгарное преувеличение!»

Пауза.

М а т ь. Прости, я тебя прерву… Я только сейчас вспомнила. Сегодня утром у меня делала прическу… ну, ты знаешь, чья жена. Ты еще хотел, чтобы я завела с ней разговор о…

О т е ц (перебивает ее). Знаю. Ну?

М а т ь. Прежде всего ты должен расцеловать меня — я, кажется, уберегла тебя от большой неприятности! Ее мужу этот роман не нравится. И он якобы открыто говорит об этом. Я горда, потому что и мне эта книга не понравилась. Помнишь?

О т е ц. Интересно… Интересно, что (делая ударение на последующих словах) он, и открыто, он открыто выступает против романа. Весьма интересно…

М а т ь. А мое мнение тебя по-прежнему не интересует… Погоди, когда она ушла, я записала все, что она сказала… (Вынимает из сумочки записную книжку.) Послушай… Ее муж будто бы говорит, что этот автор крепок задним умом. Что в свое время он был ревностным поборником и приверженцем культа личности, потом яростно поносил его… А теперь, если нужно, готов принести свои извинения за эти нападки. И еще — что на войне с таким, как этот автор, не хотелось бы идти в разведку. (Пауза.) Что он подразумевает под этим?

О т е ц (притворяется, будто не слышит вопроса матери). Откровенно говоря, и мне этот роман показался омерзительно…

М а т ь. Ах, откровенно говоря, и тебе? А сам расхвалил его до небес. Как хорошо, что рецензия еще не опубликована! Теперь ты, разумеется, переделаешь ее?

О т е ц. И поссорюсь со всей этой ловко маскирующейся компанией конъюнктурщиков?..

М а т ь. А ты чихай на них и пиши так, как нужно.

О т е ц. Благодарю покорно. Я хочу жить. И надеюсь получить место — ты знаешь какое. Все молнии, громы, бури и туманы будут у меня в руках, когда я поднимусь на орбиту печати. Уж тогда-то я сумею рассчитаться за все обиды и издевательства прошлых лет. Но у этой на первый взгляд бессильной компании влиятельные покровители за рубежом… (Делает многозначительный жест.) Именно им там нужны инакомыслящие здесь. Слушай меня теперь внимательно… (Раздельно, подчеркивая отдельные слова.) Мыслящих иначе, чем инакомыслящие, эта компания критиков старается оттеснить в сторону, опорочить, замолчать, а своим это стадо баранов с закрытыми глазами поет дифирамбы даже за очевидно низкопробные произведения. Соображаешь?

Пауза.

М а т ь. Или позволяют, чтобы дифирамбы пел какой-нибудь другой болван… Ясно! Значит, ты свою рецензию переделывать не будешь. (Пауза.) Только теперь я до конца поняла, почему с иным человеком не хотят идти в разведку. Значит, «…и ты, Брут!»

Отец вздрагивает, сердито оборачивается.

Ведь это же правда… Потому что ты порвал с честными критиками.

О т е ц. Я ничего нечестного не делаю. Я просто… сам так думаю…

М а т ь. А разве эта ваша компания конъюнктурщиков не ведет очень некрасивую игру? Какую цель они преследуют? Не пора ли наконец перестать без устали твердить о вчерашних ошибках?.. Виновные давно уже строго наказаны…

О т е ц. Жена, жена… Твоя комсомольская мудрость, которую ты усвоила двадцать лет назад, звучит сегодня не очень-то умно! Перестать без устали твердить о вчерашних ошибках?.. И вместо этого… (С насмешкой.) По-твоему, надо петь лишь о цветах и птичках? Литература, вероятно, могла бы взять под обстрел — но, разумеется, умно — недостатки сегодняшнего дня, чтобы уберечь от них завтрашний?.. А?.. И вообще, куда ты гнешь? Скажи прямо…

М а т ь. И скажу! Если рану без конца посыпать солью, она никогда не заживет.

О т е ц. И не надо, чтоб заживала. Не должна заживать!

М а т ь. Но так могут возникнуть неприятные осложнения…

О т е ц. Ты говоришь абсолютную чепуху. (Однако смотрит на мать с тревогой.) Занимайся, пожалуйста, своими прическами, а литературную политику предоставь мне! И вообще, будь сдержаннее в такого рода разговорах. Поняла? Гораздо сдержаннее. (Пауза.) Ладно, продолжим работу над статьей. (Диктует.) «Из всего сказанного выше мы можем сделать один вполне определенный вывод: никаких оснований для тревоги нет. Наша молодежь, за очень редкими исключениями, честная, трудолюбивая и талантливая».

Мать быстро стучит на машинке.

Готово? Продолжим, пожалуйста… «Современная советская молодежь сама знает, как ей жить, отдыхать и учиться. Администрированием мы принесем только вред». Дальше… «Ей не нужны няньки, которые водили бы ее за ручку. Ей необходимо доверие. Только доверие. Она хочет сама смотреть на мир, сама делать выводы…». (Неожиданно заметил усмехающегося Януса.) Ты что? Подслушиваешь? Над чем смеешься? Над статьей, которую я пишу?.. Может быть, ты думаешь, что я подлизываюсь к таким молокососам, как ты, ищу дешевой популярности? Демонстрирую солидарность с этими инакомыслящими, черт бы их побрал?.. А?..

Я н у с (зевает, даже не стараясь приглушить зевок; с плохо скрытым равнодушием). Пардон! Пожалуйста, успокойся, я ничего не думаю. Да я и не слушал.

О т е ц. Что это значит?.. И это уважение к отцу и его труду! Разинул пасть, как нильский гиппопотам… Зевает, когда я работаю! И вообще, зачем ты лезешь сюда мешать мне?

М а т ь (чтобы предотвратить ссору). Может быть, продолжим?.. У тебя сейчас так хорошо пошло…

О т е ц (едва сдерживаясь). Да, у меня пошло хорошо, а он издевается. Он зевает!

Я н у с. Еще раз прошу прощения. Я действительно…

О т е ц. Вон отсюда!

М а т ь. Отец!

О т е ц. Заносчивый наглец! Вон!..

М а т ь. Я прошу, Янусик, уходи скорее, прошу тебя!

Я н у с  уходит. Мать хочет последовать за ним, но отец взглядом останавливает ее.

Ты же сам говорил, дорогой, что одно грубое слово может свести на нет добрые плоды долгой воспитательной работы…

Пауза.

О т е ц. Мне очень жаль… но он, дьявол, вывел меня из себя!

М а т ь. А ты? Сказать сыну в день его рождения «заносчивый наглец» — это не только некорректно, это непорядочно.

О т е ц. Позволь мне самому судить, что порядочно и что непорядочно.

М а т ь. Ну, разумеется, кому, как не тебе, судить об этом.

О т е ц. Ты на что намекаешь?

М а т ь. Я сказала: кому, как не тебе, судить, что порядочно и что непорядочно.

О т е ц. Ты была гораздо вежливее со мной, когда стучала в редакции на машинке. Но с тех пор, как начала заниматься этим парикмахерским делом, твоему зазнайству нет границ.

М а т ь. Прошу поделикатнее, мой дорогой, — я не просто какая-нибудь парикмахерша, я мастер, к которому мечтают попасть известнейшие дамы столицы. И не забывай, что я кормлю семью. Твоего заработка уже давно хватает лишь на твои карманные расходы. Так что, мой дорогой знаток этики или эстетики — прости, я вечно путаю все эти твои мудреные названия, — не забывай о главном… И в благодарность за все это ты мне лжешь.

О т е ц. По-моему, в последнее время я тебе ни разу не солгал.

М а т ь. В последнее время я не старалась разоблачать тебя. Не далее как вчера я обнаружила на заднем сиденье нашей машины следы губной помады… Кого ты катал? Опять какую-нибудь молоденькую поэтессу или восходящую звезду провинциального театра?

О т е ц. Перестань.

М а т ь. И ты ее тискал, да? Ты же любишь тискать женщин.

О т е ц. Ты истеричка, у тебя мания подозрительности.

М а т ь. Значит, я подозреваю ни в чем не повинного? Всю жизнь ты обманывал меня со всякими бабами и девчонками!

О т е ц. Я прошу тебя — перестань.

М а т ь. Покупать машину было последней глупостью… Я неделями не вижу тебя. Только и слышу — опять обхаживал в курортном городке какую-то…

О т е ц. Ты веришь всему, что болтают? (Подходит.) Глупышка, я же люблю только тебя одну. (Улыбается своей много раз проверенной улыбкой, зная, что жена не в силах противостоять ему.)

М а т ь. Врешь. (Однако она уже сдалась и на улыбку мужа невольно отвечает улыбкой.) Только… это по крайней мере хоть приятно слышать… (Прижимается к нему.)

О т е ц. Ну вот… вот ты и опять моя добрая, послушная жена… Да?

М а т ь. Конечно. Но скажи — почему ты такой негодяй по отношению ко мне?

О т е ц. Негодяй? Какого черта…

М а т ь. А разве нет? Пользуешься моими слабостями… А я из сил выбиваюсь, чтобы тебе… и твоим… ох…

О т е ц, которого эти слова неприятно задели, машет рукой и мрачно уходит налево.

(После грустной паузы, улыбаясь.) Янус!.. Янус!

Входит  Я н у с.

Я н у с. Ты меня звала, мама? Тебе что-нибудь надо?

М а т ь. Нет, просто я хотела еще раз увидеть своего дорогого мальчика… (Гладит Януса по голове.) Не обижайся на отца… Он в последнее время какой-то странный… Как летит время! Совсем недавно я носила тебя на руках — и вот ты уже взрослый мужчина. Мой маленький Янусик…

Я н у с (прерывает ее). …все еще как ребеночек. Просто стыдно! Один мой приятель недавно отпраздновал свое восемнадцатилетие в ресторане «Виру». Потрясный ужин «а-ля карт», пропустили ледяную «Столичную», сухое шампанское, марочный коньяк, кофе… Откалывали рок, все глазели. Здорово шикарно было!

М а т ь. Дорогое дитя… ты говоришь как старый пьяница: «ледяная «Столичная»… «пропустили»… «сухое шампанское»… «марочный коньяк»!.. Ну и лексикон! Вы и здесь могли бы «откалывать» свой рок. (Заметив, что сыну этот разговор неприятен.) Успеешь еще походить по ресторанам! Я бы не возражала, но ты же знаешь, с отцом лучше сейчас этой темы не касаться.

Я н у с. Не обязательно докладывать ему.

М а т ь. Нет, нет, так нельзя. Обманывать и врать нельзя.

Я н у с. Ты это серьезно?

М а т ь. Серьезно. В нашей семье не принято лгать.

Я н у с (как бы шутливо). Так уж и не принято?

М а т ь (немного неуверенно). Разумеется… нет.

Пауза.

Я н у с. Отец всегда говорит тебе правду?

Пауза.

М а т ь. А ты как думаешь?

Пауза.

Я н у с. Ах я? Я… просто спросил у тебя.

Звонок. Входит  о т е ц, в руках у него маленькая корзинка цветов.

О т е ц (протягивает корзинку Янусу). Что было, то прошло. Забудем… Погляди, что я нашел за дверью…

М а т ь (достает из корзинки конверт). Можно я посмотрю, Янус?.. (Читает.) «Другу Янусу от Лиль».

О т е ц. Гм… Друг Янус… Между прочим, лично я не верю в дружбу парня и девушки.

Я н у с. Прошу прощения, а я верю.

М а т ь (все еще разглядывает корзинку). Отец, ты не находишь, что эта девчонка, эта Лилия… придумали же имя! Лилия!.. У меня такое чувство, что она все больше и больше пускает корни у нас…

Я н у с. Что ты хочешь этим сказать, мама, — пускает корни?

М а т ь. Какой он еще невинный, наш Янус… чистый, как белый лепесток. Мой дорогой мальчик… всегда оставайся таким же чистым, возвышенным… Ты мне обещаешь?

Я н у с. Ну, разумеется, если ты этого хочешь… Прости, но ты только что довольно зло сказала о Лиль… а Лиль — чудесная девчонка!

М а т ь. В каком смысле, мой дорогой?

Я н у с. В любом. Она очень красивая… В ней все красиво — лицо, ноги… тело…

О т е ц. Ты только послушай, как твой чистый, белый лепесток разбирается в этих вещах!

М а т ь. Янус!

Я н у с. То есть… я хочу сказать… что она очень умна, отзывчива… Я чуть было не остался на второй год, и если бы не она…

О т е ц. Да, удивительно. Башка у тебя вроде бы варит, а вот школьную премудрость никак не может усвоить.

М а т ь. Что за невыносимый жаргон! «Башка»… «варит»… К счастью, наш сын так прекрасно воспитан… Ни дать ни взять венгерский гусар прежних времен. Даже будто звон шпор слышится, когда он здоровается! Такой внимательный, такой галантный…

О т е ц. Да, если этот бездельник захочет, он действительно и зазвенит и засверкает, как золотая монета, упавшая на каменный пол…

М а т ь. Как ты сказал — бездельник?.. По-твоему, мой ребенок — бездельник? И потом ты еще сказал — как золотая монета. Почему именно золотая?

Янус настораживается.

О т е ц. Какая муха тебя укусила? Ну ладно, как серебряная. Или как медный пятак. Дура!

М а т ь. Благодарю. Какой замечательный пример…

Пауза.

О т е ц. Так ты, гусар, в самом деле не хочешь праздновать свой день рождения дома?

Я н у с. Нет. Благодарю.

О т е ц. Как знаешь. А может, поедешь с нами в деревню?

Я н у с. Нет, благодарю.

М а т ь. Бедняжка, так и просидишь весь вечер один?

Я н у с. Товарищи хотели зайти.

О т е ц. Разумеется, невзначай зайдет и Лилия?

Я н у с. Вполне возможно. Вероятно, зайдет и еще кое-кто… из нашего содружества. (Со скрытой иронией.) Разберем некоторые актуальные проблемы. Ну, как бы маленький семинар по эстетике…

О т е ц. Похвальные намерения, похвальная встреча… Я, мамуся, кину кое-какие вещички в чемодан, скоро поедем. (Уходит.)

Пауза. Мать хочет сказать сыну что-то неприятное, однако не знает, как начать. Янус понимает это.

Я н у с. Спокойно выкладывай. Насчет Лиль?

М а т ь. Не сердись, но… эта Лилия действительно начинает тревожить меня. Она, очевидно, считает себя здесь своим человеком.

Я н у с. Она и станет своим человеком.

М а т ь. Как так?

Я н у с. Очень просто. Я уйду из школы, буду работать. А затем…

М а т ь (перебивает его). Работать? Мальчик мой, ты же ничего не умеешь.

Я н у с. Было время, когда я и ходить не умел, однако видишь — быстро научился. Мне ничего не стоит получить шоферские права третьего класса. А хороший шофер легко заработает в месяц свои двести-триста. Плюс концы налево.

М а т ь. «Концы налево»? Концы налево! И где только ты понабрался таких выражений?.. (Короткая пауза.) Несколько лет назад ты ни о чем другом, кроме университета, и слышать не хотел.

Я н у с. Тогда я был еще твердо убежден, что стану врачом.

М а т ь. Врач да врач… Отец не раз объяснял тебе: надо приобретать такую профессию, которая позволяет заработать! У врача же ответственность огромная, а зарплата… (Многозначительный жест.) Посмотри, сколько зарабатывает поэт, или оборотистый адвокат, или…

Я н у с (перебивает). Я не умею жонглировать словами. Лучше уж пойду в маляры. Вот именно! Кто выкрасил здесь все окна, двери и полы? Я! И ты даже сказала, что не хуже заправского маляра-пьяницы…

М а т ь. Маляром?!

Я н у с. Хороший маляр зарабатывает не меньше двухсот в месяц.

М а т ь. Простым рабочим? Какая бессмыслица…

Я н у с. Почему — бессмыслица? У нас ведь государство рабочих, и, насколько я знаю, это государство стоит на вполне правильных основах. Квалифицированные рабочие зарабатывают куда больше многих окончивших вуз.

М а т ь. Через год закончишь школу, тогда и поглядим…

Я н у с. Нет. Начну работать и женюсь.

М а т ь (садится). Женишься? На ком, если не секрет?

Я н у с. На Лиль. Совершенно точно, мама. Это решено.

М а т ь (от души смеется). Ох и фантазер! Оставит школу, пойдет работать… женится… Ну, с этим можешь не спешить. Ты же еще совсем ребенок… семнадцать лет…

Я н у с. Восемнадцать. И с женитьбой я спешу. Вот именно. Очень спешу. Очень.

Пауза. Мать внезапно осеняет мысль, заставляющая ее испуганно вскрикнуть.

М а т ь. Почему ты так спешишь с этим? Говори! Не скрывай! Ничего не скрывай! Неужели зашло так далеко? Скажи…

Я н у с (действительно не понимая). Как? Что — зашло?

М а т ь. Послушай, мальчик… уж не ждете ли вы ребенка?!

Пауза. Янус смущен.

М а т ь. Ну да, я сразу почуяла, что надвигается что-то страшное…

Входит  о т е ц.

О т е ц. Мать, ты не видела…

М а т ь (прерывает его). Я ничего не видела и не слышала… ничего… Где были мои глаза?.. Дедушка!.. А я — бабушка.

О т е ц. Не понимаю.

М а т ь. Зато я понимаю. Подумать только, что эта негодная, распутная девчонка сделала с нашим мальчиком… с нашим дорогим невинным Янусом… Опутала, соблазнила… Янус и Лилия ждут ребенка.

Пауза.

О т е ц (иронически). Поздравляю, сын!

Я н у с (улыбаясь). Спасибо, отец.

М а т ь. Что в этом смешного?

Я н у с. Когда-то ты родила меня.

М а т ь. Я была замужем за твоим отцом.

Я н у с. Вот поэтому и я хочу…

М а т ь. Молчи! Мальчишка из десятого класса средней школы…

Я н у с. Мы перешли в одиннадцатый.

М а т ь. Молчи! Сопливый сосунок из десятого класса — отец ребенка!

О т е ц (иронически). Этот новоиспеченный господин папа мог бы в школьные каникулы месяц-другой поработать, если бы поменьше ленился. Но, оказывается, прилежание понадобилось ему в другом…

М а т ь. Прошу тебя — попридержи язык! Успеет набатрачиться. С ума сойти можно… То-то вы тут без конца повторяли эти уроки. А я-то, глупая, удивлялась: как это вам не надоест?.. (После паузы.) Я ведь мечтала, что ты поступишь в университет… Окончишь его, приобщишься к интеллигенции. Станешь образованным человеком.

Я н у с. Образованный пролетариат тоже нужен.

М а т ь. Напишешь диссертацию… станешь кандидатом наук… А ты вместо этого… От одной мысли краснею… Я хочу знать: как этой девчонке удалось так вскружить тебе голову? Говори! Слышишь?

Янус, чтобы избежать допроса, подходит к магнитофону, нажимает на кнопку. Звучит рефрен «Криминального танго» Марино Марини — настолько громко, что слов матери не разобрать.

О т е ц (выключает магнитофон). Ни к чему, чтобы соседи без конца слышали эти криминальные вопли.

Звонок у двери.

Я н у с. Это, вероятно, Лиль — ее звонок… (Хочет пойти открыть.)

М а т ь. Куда? Вот как! Он уже и звонок узнает! Не откроешь. Вот именно — не откроешь!

Звонок повторяется.

Ну, эта теперь ни за что не отойдет от нашей двери… Что делать? Что? Отец, пойди впусти эту… Иди. Дедушка!..

О т е ц  уходит и возвращается с  Л и л и е й — стройной, привлекательной девушкой, которая так и сияет здоровьем и жизнерадостностью.

Л и л и я. Добрый день! Поздравляю тебя, дорогой Янус. От всей души поздравляю!

Я н у с. Спасибо, милая Лиль. Спасибо за все!

Пауза.

Л и л и я. Может быть, я помешала? Мне уйти?

М а т ь. Теперь уже не поможет… (Ходит по комнате, старается незаметно со всех сторон оглядеть девушку; Лилия замечает это, но, естественно, не понимает в чем дело.) Ну, хоть то хорошо, что еще ничего не видно. Недаром последнее время у меня сердце щемило… По ночам не сплю.

О т е ц (смотрит на часы). Нам пора собираться, мать.

М а т ь. Я отсюда никуда не уйду.

О т е ц. Спохватилась — теперь поздно сторожить.

М а т ь. Никакой свадьбы не будет… Стыд… Нам нигде нельзя показаться. Людям на посмешище!

О т е ц. Позор! А нашего молодого барина это не волнует. Безмозглый, похотливый мальчишка — ведь вот что придумал… И как раз сейчас, когда у меня есть шанс выйти на орбиту.

Янус, позеленев от обиды, мстительно сверкнул глазами.

М а т ь. Ты даже не представляешь себе, Лилия, какое ужасное время мы пережили. Какой грязью облили нашего отца, а потом выгнали из редакции…

Я н у с. Кое-кто и сейчас говорит, что моего старика выгнали тогда из редакции отнюдь не без оснований. За какие-то махинации.

О т е ц (разозлен и напуган — он не ждал от сына столь бесцеремонного контрудара, и, кроме того, его раздосадовали слова жены). Не «за какие-то махинации». И не выгнали! А оклеветали и вынудили уйти! (Лилии.) Меня «сослали». На мебельную фабрику. Сколачивать табуретки. Меня!

Я н у с. А в чем же они тебя обвиняли?

О т е ц (после долгого молчания). В чем?.. Да-а… В чем? Законный интерес… Когда-нибудь в другой раз я тебе расскажу… когда будет побольше времени… Напомни мне.

М а т ь. Нам пора ехать… скоро стемнеет.

О т е ц (многозначительно). Только обязательно напомни… (Уходит вместе с матерью.)

М а т ь (возвращается, тихо, озабоченно). Дети, дети… на что вы будете жить? Где возьмете деньги? Ты знаешь, мой мальчик, что значит это слово? Ты заработал в своей жизни хоть одну копейку? У тебя, Лилия, наверняка больше здравого смысла… подумаем, обсудим… может быть, сумеем как-нибудь по-другому?..

Л и л и я. Я ничего не понимаю… Какие деньги? Что — по-другому? Янус, что здесь происходит? Это касается меня? Скажи, или я уйду. (Берет свою сумочку.)

Я н у с. Подожди! Я… я солгал тебе, мама.

М а т ь. В чем?

Я н у с (мрачно). Ну, про Лиль… и про ребенка.

М а т ь. Зачем ты это сделал?

Я н у с. Сочинил. Хотел посмотреть, какое у тебя будет лицо. Просто психологический эксперимент. Вдруг начну изучать психологию. Это теперь входит в моду. Психолог! Звучит неплохо.

Л и л и я. Ты не психолог — ты психопат!

М а т ь. А хотя бы и психопат? Главное — нафантазировал. Слава богу! Камень с души свалился…

О т е ц (заглянув в комнату, нетерпеливо). Мать, иди же наконец!

М а т ь. Сейчас!.. Ох, сразу отлегло от сердца… (Уходит.)

Л и л и я. Негодяй! Как ты смел говорить обо мне такие гадости?

Я н у с. Я экспериментирую. Честное слово! У меня всегда потрясающие идеи. Самые разные. Я, знаешь ли, даже пробовал учиться во сне. Включу «маг» — перед этим наговорю урок на пленку, — поставлю у кровати, и он бубнит себе тихонечко.

Л и л и я. О!.. Ну и как?

Я н у с. Отлично. Я никогда так быстро не засыпал, как в эти несколько вечеров. Но ничего не запомнил и не поумнел.

Л и л и я. Ты же чокнутый, просто чокнутый. Учиться во сне… Хоть бы наяву учился.

Я н у с. Хватит зубрить азы. Пойду работать.

Л и л и я. Куда? В Академию наук?

Я н у с. А что, если им нужен грузчик?.. Двести рублей в месяц, не меньше. Может быть, ты все-таки выйдешь за меня?

Л и л и я. Я никогда не мечтала выйти за грузчика, а за тебя и подавно. Да я и не люблю тебя!

Я н у с. А вот и любишь. Стала бы ты иначе возиться со мной, натаскивать!

Л и л и я. Мне тебя, дурачка, жалко. Просто жалко, и больше ничего.

Я н у с. И больше ничего?

Л и л и я. Честное слово. Я думала — мы друзья.

Пауза.

Я н у с. А что касается твоей жертвенной помощи, то учти, пожалуйста, — без тебя я бы легче переходил из класса в класс. Просто мне нравилось, что ты возишься со мной, опекаешь…

Л и л и я. Неужели ты в самом деле такой бессовестный?..

Я н у с. Такой влюбленный. Или — такой глупый… Я думал, что нравлюсь тебе.

Л и л и я. В самом деле — глупый…

Входят  м а т ь  и  о т е ц. У отца в руке легкий модный чемодан.

О т е ц. Так мы поехали. Оревуар!

М а т ь (целует сына). Ты мой нехороший.. Ну, до свидания! До завтрашнего вечера! (Уходит вместе с отцом.)

Л и л и я. Ты идиот на уровне европейских стандартов! Я ухожу.

Я н у с (после ухода родителей резко изменил манеру держаться: закурил сигарету, набирает номер телефона). Подожди минутку… Кафе «Энергия»?.. Пожалуйста, позовите к телефону Философа… (Лилии.) Прошу тебя, подожди! (В трубку.) Говорит Янус. Воздух чист. О’кэй. (Кладет трубку.) Пожалуйста, не уходи! Пожалуйста… Я все понял, я совершил ужасную глупость — так гадко наврал про тебя. Прости меня! Скоро придут остальные.

Л и л и я. Кто?

Я н у с. Упадешь, когда услышишь. Философ со своей свитой!

Звонок.

Л и л и я. Идут?

Я н у с. Черт побери, что-то слишком быстро… (Идет открывать дверь.)

Входит  Ю к и — худощавый, стройный, с очень приятным волевым лицом, сильно загорелый, волосы у него выгорели почти добела. На нем темная рубашка с засученными рукавами, синие «техасы». За ним идет Янус, очень смущенный.

Я н у с. Ты же собирался куда-то за леса и горы с геологами?

Ю к и. Я и был. Но когда получил письмо от Лиль… Здравствуй, Лиль! Здравствуй, самый прекрасный цветочек моих тайных грез…

Л и л и я. Юки!.. Здравствуй, Юки! Ты приехал… это замечательно!

Я н у с. Письмо от Лиль?..

Ю к и (все еще держа руку Лилии). Она написала, что дела твои плохи. Или это не так?

Л и л и я. Так. Почему ты так странно смотришь на меня?

Ю к и. Цветы ведь любят, чтобы на них смотрели. Ты очень похорошела за это лето… Очень.

Я н у с. Очень похорошела… Мне жаль нарушать радость вашего свидания, но ты бы мог наконец отпустить ее руку. Противно смотреть!

Ю к и (отпуская руку Лилии). Извини.

Я н у с. Я тебе сразу скажу, Юки, — ты должен быстренько смотаться отсюда: скоро явится Философ со своей компанией.

Ю к и. Рад слышать. Значит, отпадает необходимость искать его.

Я н у с. Ты ведь знаешь — он тебя не переваривает.

Ю к и. Я его — тоже.

Л и л и я. Как ты можешь допускать, Янус, чтобы такие типы являлись в твой дом?

Ю к и. Сегодня он явится сюда в последний раз. Понял, мальчик?! Откуда у него такая власть над тобой? Ты что, должен ему?

Пауза.

Я н у с. Я не желаю, чтобы вмешивались в мои личные дела.

Ю к и. У тебя не должно быть сомнительных личных дел. Понял, мальчик? Я тебе друг?

Я н у с. Ну, друг…

Ю к и. Тогда не крути!

Пауза.

Л и л и я. Это правда, что и Мари теперь в их компании?

Ю к и. Мари? Не думаю.

Я н у с. Да, правда. Мари и Секс-бомба — подруги.

Л и л и я. Я не понимаю. Мари всегда была такой хорошей девчонкой. Правда, она бросила школу, хотела выучиться какой-нибудь специальности.

Ю к и. Она и учится. У Секс-бомбы. Так же как Янус — у Философа. Ты что, не понимаешь, что это явно криминальная компания?

Я н у с. Иди к черту! Криминальная? Ну и что? Криминальность — это козырь… (Включает магнитофон. Снова звучит «Криминальное танго» Марино Марини. На лице Януса появляется жестокое выражение. Музыка обрывается. Янус выключает звук и перематывает ленту.) Слыхали? Философ говорит, что на Западе криминальность — верное средство быстро разбогатеть и…

Ю к и (перебивает его). …угодить в тюрьму. Да, Философ тебя за лето, кажется, здорово обработал.

Пауза.

Я н у с. У Философа в последнее время завелись большие деньги. А что такое деньги? Даже мой отец говорит: когда у тебя деньги, ты король. Чем больше денег, тем король могущественнее… И он прав. Я тоже хочу иметь много денег.

Л и л и я. Твоя жизненная философия отвратительна. Ты понимаешь? Отвратительна!

Я н у с. Вся жизнь — отвратительная и несносная чепуха! Бессмысленная, гнусная чепуха… Иной раз так все опротивеет, что хоть веревку на шею. Честное слово. Просто не знаю, что делать… Превратиться бы в насекомое!.. Как у Кафки в одном из его рассказов… Или переселиться, как он, в собаку. Залез бы в собаку и глядел на мир с ее точки зрения. Думал бы и жил, как собака.

Ю к и. Значит, и ногу поднимал бы?

Я н у с. Кафка где-то говорит примерно так: доколе ты будешь терпеть, что собаки молчат… Нет, погоди, он сказал не «собаки», а «собачество».

Ю к и. «Собачество»? Вероятно, это что-то вроде вашего содружества?

Я н у с. Твое счастье, что здесь нет Философа. При нем нельзя задевать ни Кафку, ни содружество!

Ю к и. По-моему, Философ — это перевоплотившийся гнуснейший бешеный пес.

Л и л и я. Сказал бы это кто-нибудь Философу.

Я н у с. Философ сразу же натравит Супербоя.

Ю к и. Все лето мы каждый вечер тренировались в каратэ с одним геологом, здоровым парнем. Потрогай мои мускулы, Янус!

Я н у с. Супербой очень силен. И драчун. Грубая, наглая скотина. Он…

Звонок.

Идут!..

Ю к и. Я провожу тебя, Лиль, и сразу же вернусь!

Л и л и я. Я остаюсь. Хочу их видеть.

Я н у с. Тебе лучше уйти. Эта компания не для тебя!

Л и л и я. А для тебя, да? Не беспокойтесь, я сумею постоять за себя.

Звонок.

Пойди открой, Янус.

Я н у с  выключает магнитофон, идет открывать дверь. Слышны приветственные возгласы — и, ритмично ступая, застывшие, словно роботы, входят  Ф и л о с о ф  и  С у п е р б о й. Следом за ними  С е к с - б о м б а  и  М у р к а. Их появление производит зловещее впечатление.

Философ строен и хрупок. У него красивое лицо с тонкими чертами. Светлая челка падает на девический лоб. Супербой — высокого роста, сильный, с грубой, но не отталкивающей внешностью. Оба парня в джинсах, кожаных пиджаках, белых рубашках, у обоих узкие красные галстуки. Секс-бомба — в платье довольно вульгарного покроя моды середины 70-х годов, очень красива, очень чувственна, на лице ее отпечаток порочности. Мурка — попросту малоразвитая девчонка, которая все же еще как-то пытается сдерживать себя. Она тоже привлекательна, но значительно проще и в ультрамодном платье выглядит смешной и жалкой. Девочки мило делают книксен и здороваются со всеми по очереди. Входит  Я н у с.

С е к с - б о м б а (поздоровавшись с Юки, прижимает его руку к своей груди и сразу же отталкивает). Ты что трогаешь, симпатичный мальчик?.. Постыдился бы при всех… Ты мне нравишься!

Ф и л о с о ф. Какая пошлость. Потерпи немножко, Сексинька… Привет, Янус! (Лилии.) Здравствуйте, очаровательная девушка моего друга Януса. Я слышал о вас.

Я н у с. Ты, кажется, не заметил Юки?

Пауза.

Ф и л о с о ф. Я не замечаю тех, кто плюет на законы нашего содружества. (Внезапно поворачивается к Юки.) Мог бы сказать весной, что идешь работать. Мы бы и другим путем раздобыли для тебя деньги. Антимудрец!

С у п е р б о й. Плиз, милорды… (Предлагает всем жевательную резинку.) Американская. Жуйте на здоровье! Говорят, делает умным и смелым…

Ю к и. По тебе что-то незаметно, чтоб ума прибавилось.

С у п е р б о й. Здесь, в комнате, жужжит несносная навозная муха… Я, кажется, скоро прихлопну ее. (Лилии.) Миледи, сегодня я сорву цветок вашей невинности, но джентльменом все-таки останусь… Ваш убыток — слово! — покрою солидной монетой. Факт.

Л и л и я (взглядом успокаивает Юки). Какой вы пошляк.

С у п е р б о й. Я? Что ты, цветочек, мелешь?

Ф и л о с о ф. Что такое пошлость?

Л и л и я. Яд.

Ф и л о с о ф. Дорогое дитя, мы должны вкусить всех плодов от древа познания добра и зла. В том числе и ядовитых, ибо только так мы поймем, что они ядовитые.

Л и л и я. Ценой отравления? Ценой развращения?

Ф и л о с о ф. Ах, какая пошлость… Поймите, девушка: только тогда бесследно исчезнет развращенность как понятие, когда все вокруг будут развращены до мозга костей…

С у п е р б о й. Слышала, детка? А теперь дай как следует лапку… Меня зовут Супербой. Как в Америке.

Ф и л о с о ф. В Америке таких, как он, называют гориллами.

С у п е р б о й. Босс…

Ф и л о с о ф. В чем дело? (Пауза.) Обиделся?.. Отвечай, Супербой!

С у п е р б о й. Нет, босс, не обиделся. На тебя я никогда не обижаюсь. Честное слово! (С любопытством озирается вокруг.) У тебя, Янус, мировая хата! Изысканно живете… Как в ресторане… картины… Ух, какая мощная мазня! Это что — человек? Так бы и я сумел… Гляди-ка, тут один пингвинчик всю скорлупку с себя сбросил. Иди взгляни, босс… У твоих предков губа не дура, Янус.

Ф и л о с о ф. Это, кажется… постой, ну, как его…

Я н у с. Вийральт. Лежащая девушка. Голая. Это называется «ню» или «акт».

Ф и л о с о ф. Ну, разумеется, Вийральт.

С е к с - б о м б а. Значит, он сперва заставляет голых женщин ложиться, а потом рисует или, как это называется… «актирует»? Интересно!

Пауза.

Ф и л о с о ф (Янусу). Твои родители укатили на машине в деревню? Так, так… А ты не забыл, что послезавтра утром понадобишься мне с машиной? Запомни: поедешь туда один.

Я н у с. Не забыл. Старики вернутся завтра к обеду.

С у п е р б о й. Значит, можно располагаться. Факт!

Л и л и я. Расскажи, Мари, как ты живешь? Где работаешь? Мари!..

С у п е р б о й. Мари умерла, да здравствует моя дорогая Мурка! (Обнимает и целует девушку, насвистывая ей «Свадебный марш» Мендельсона.)

М у р к а. Я живу хорошо…

Л и л и я. Почему они называют тебя Муркой?

С у п е р б о й. Она усердно служит. Умеет давать лапку. Умница, Мурка!

Л и л и я. Значит, правда, что приобретаешь профессию? Не ожидала от тебя!

С е к с - б о м б а. Намекаешь? Если вздумаешь читать мораль, живого места на тебе не оставлю. Запомни: работа — все, что кормит. А мы едим только булочки и пирожные. Так что не советую оскорблять.

С у п е р б о й. Понятно? Босс! Мне что, построить этих сосунков или раздать им так?

Ф и л о с о ф. Можно так. Сегодня я праздную день появления на свет моего лучшего друга.

Супербой разгружает рюкзак — на столе появляются бутылок десять коньяка, ликера, вина, шоколад в плитках и коробках, различные консервы; в завершение всего Супербой высыпает на стол гору конфет.

Вроде как помощь Соединенных Штатов малоразвитым странам.

С у п е р б о й. Только оружия не хватает…

Ф и л о с о ф (к Юки, который зло разглядывает его). Ты чем-то недоволен, дорогой Юки? Выкладывай. Смело!

Ю к и. Ломаю голову, как вытащить Януса из этого твоего преступного содружества.

Ф и л о с о ф (вкрадчиво). Пожалуйста, извинись перед содружеством! Я прошу тебя!

Ю к и. Не считаю нужным.

Супербой смотрит на Философа — тот едва заметно кивает, затем подходит к Юки, левой рукой молниеносно бьет в лицо, а правой одновременно наносит резкий удар снизу в диафрагму.

Ф и л о с о ф. Перестань.

Супербой стоит над упавшим Юки. Все застыли на своих местах, напуганные зверским выпадом Супербоя. Супербой, победоносно поглядывая вокруг, делает шаг, и в ту же секунду Юки левой ногой захватывает ногу Супербоя, а правой изо всех сил ударяет его по голени. Тот, взревев от боли, падает. Хочет вскочить, но снова падает и, схватившись за ногу, тихо стонет. Юки, шатаясь, встает.

Ю к и. Если ты, суперподонок, еще раз подойдешь ко мне, я переломаю тебе твои ходули! На четыре части!

С у п е р б о й. Получишь нож в спину!..

Ю к и. Я твоих угроз не боюсь.

Ф и л о с о ф. В самом деле — не боишься?

Ю к и. Какой же я мужчина, если мне таких подонков, как вы, бояться!

Долгая пауза, во время которой большинство двигают челюстями, жуя резинку. Лилия прикладывает платок к глазу Юки. Когда тот поворачивается лицом к залу, мы видим у него под глазом большой синяк. Супербой, массируя ногу и тихо постанывая от боли, медленно подходит к Юки.

Ф и л о с о ф. Погоди, Супербой. А ты, Юки, запомни, в последний раз предупреждаю тебя: если не будешь подчиняться законам содружества — пеняй на себя.

Ю к и. А если ты не будешь подчиняться законам нашего общества — тебя заставят!

Ф и л о с о ф. Видишь, Юки, какой я терпеливый. Выпьем коньяку. (Наливает полные рюмки. Себе — чуть-чуть.)

Л и л и я. Мне, пожалуйста, не надо.

Ф и л о с о ф. Одну каплю. (Наливает.) Столько, сколько и мне. А тебе, Юки, в последний раз предлагаю — давай дружить. Выпьем за это?

Лилия кивает.

Ю к и. Выпьем. Но первую рюмку — просто так, для почина.

Ф и л о с о ф. Ладно. Для почина так для почина.

Ю к и (наливает Философу полную рюмку коньяку). Поехали.

Ф и л о с о ф (колеблется, но затем видит, что Лилия поощрительно кивает ему, и протягивает рюмку — чокнуться). О’кэй, за здоровье вашего друга — нашего именинника! Прошу, моя красавица!

Ю к и. До дна!

Ф и л о с о ф. Ладно, до дна. За успех нашего общего дела! Повтори.

Ю к и (смотрит на Лилию). За успех нашего общего дела!

Пьют.

С у п е р б о й (с непритворной заботой). Ты не повредишь себе, босс? (Лилии.) Он не бог весть какой любитель спиртного.

Ф и л о с о ф. Попридержи язык! (Коньяк быстро действует на него.) Я скажу тебе, Юки… Слушай меня внимательно. Будь осторожен. Не серди меня… Поклянись, что не будешь больше сердить меня. Поклянись.

Ю к и. Ладно, не буду.

Ф и л о с о ф. Удивительно приятное чувство! (Наливает полные рюмки.) Выпьем, Юки. Выпьем за настоящую дружбу… За тех, кто для нашей компании является светлым символом дружбы и верности. Те двое получили зимой по четыре года… Они сидят, но Януса не подвели… Это настоящие друзья Януса. А кто лучший друг Януса? Ответь, Янус. Янус!

Я н у с (словно прирос к месту). Ты.

Ф и л о с о ф. Слыхали?.. Где бы ты был сейчас, если бы не Философ? В тюрьме.

Ю к и. Это неправда!

Ф и л о с о ф. Ответь ему, Янус. Янус!

Я н у с (по-прежнему не двигаясь с места). Это правда.

Л и л и я. Что же ты сделал, Янус?..

Пауза.

Ф и л о с о ф (заметил, что Супербой пристает к Секс-бомбе, давая рукам волю, и девушка не протестует). Какая пошлость. Ты, Супербой, веди себя деликатнее в обществе. И ты, Секс… Человек должен уметь управлять собой. Вот я — у меня, как говорит Кафка, всегда кусок льда в голове.

Ю к и. Ты, кусок льда… Тебе знаком рассказ Кафки, где он говорит, что можно перевоплотиться в собаку?

Ф и л о с о ф. Разумеется. И я верю в это. А ты не веришь?

Ю к и. Верю. Крепко верю. В тебя, Философ, перевоплотился отвратительный бешеный волк. Иначе почему все, кто имеют дело с тобой, становятся бешеными? Ведь преступность тоже вид бешенства… Вот и Янус заразился.

Долгая пауза. Все затаив дыхание ждут, что будет дальше.

Ф и л о с о ф (в упор смотрит на Юки). Мой дорогой друг Юки, если ты затеешь что-нибудь против меня и содружества — ставь крест на свободе Януса. Видишь, и Лилия с нами… она выбрала правильную дорогу. Поздравляю тебя, Янус, — у тебя стойкая и смелая подруга. (Наливает себе коньяку, пьет.) Итак, продолжим нашу повестку дня. Все вы постоянно, а также и сейчас страдаете хроническим отсутствием денег… кроме меня. Я вру, Янус? Янус?

Я н у с. К сожалению, нет.

Ф и л о с о ф. Но я и вам дам денег. Всем. Много денег. И довольно скоро. Взамен не хочу ничего, кроме вашей дружбы и доверия. Полного доверия. Это много, Янус?

Я н у с. Не очень.

С у п е р б о й. Да, скоро заживем! Девчонка на коленях, коньяк на столе, колбаса в зубах!

Ф и л о с о ф. Текущие же доходы будут увеличиваться путем торговли с иностранными туристами.

Я н у с. А что, если мы все-таки влипнем и нас накроет милиция?

Ф и л о с о ф (трижды сплевывает через левое плечо). Тогда главное — будьте хладнокровны и молчите как рыбы. Не признавайтесь. Ведь если порвется одно звено, полетит вся цепь. Повесьте на рот замок! Скооль[28]!

Пьют.

А теперь я прочитаю вам свое последнее творение, в котором выразил свою сущность. Пусть это станет и для вас всех священным кредо! Слушайте.

МЫ — СУПЕРМЕНЫ!

Молодость — наше богатство.

Но, как и любое богатство, это богатство не вечно.

Антитеза юности — старость.

Мы не хотим стариться — как не хотим быть и бедными!

Но жизнь устроена глупо, она не спрашивает о наших желаниях.

Мы не хотим быть бедными — однако богатство запирают от нас на замки и засовы.

Но человек должен быть настолько человеком, чтобы не останавливаться перед замка́ми, сделанными человеком.

Человек должен задушить в себе человека, чтобы стать сверхчеловеком!

С у п е р б о й  и  С е к с - б о м б а (орут). Урра-а!

С у п е р б о й. Сейчас же сунем в печать. Пошлем в молодежный журнал.

Ф и л о с о ф. Сомневаюсь, чтобы там напечатали…

С у п е р б о й. Скооль!

Пьют.

Ф и л о с о ф (в обнимку с Янусом выходит вперед; тихо). Проверни, дорогой, за меня завтра одно маленькое дельце.

Я н у с. Справлюсь ли?

Ф и л о с о ф. Справишься. Будь завтра в десять утра у магазина «Турист». В руке будешь держать вот этот мой портфель. К тебе подойдет коренастый человек, похожий на финна, но абсолютно трезвый, и спросит тебя на чистейшем эстонском языке, который час. Запомни его лицо — послезавтра повезешь его на своей машине километров за шестьдесят, к морю. Он должен будет встретиться там… кое с кем. Понимаешь? От него получишь завтра два пакетика. Положишь их в портфель и уйдешь.

Я н у с. Сколько ему платить?

Ф и л о с о ф. Все уплачено. Тебе остается лишь принести товар. Ясно?

Я н у с. Ясно.

С е к с - б о м б а (к Юки). Лучше всего я знаю… Америку. Там все миллионеры! Все! И у каждого полон дом прислуги… Не то что у нас. (С презрением проводит рукой по столу — нет ли пыли.) Хочешь побороться со мной? Я с тобой — с удовольствием: я хочу, чтобы ты меня положил на обе лопатки.

Ф и л о с о ф. Янус, ты достал желтые колесики?

Я н у с (после небольшого колебания). Нет… еще нет… Но я надеюсь…

С е к с - б о м б а (она уже очень пьяна). Прозит! Выпьем… (Лилии.) И ты должна выпить… Хочешь, научу тебя шикарным постельным штучкам?

Ф и л о с о ф (Лилии). Ты смотри, держи язык за своими красивыми зубками. Иначе… Я не шучу! За тебя здесь в ответе Янус.

Л и л и я. Да. Конечно… Я, пожалуй, пойду, Янус.

С у п е р б о й. Никуда не пойдешь! Потанцуем… Включите «маг», парни, мистер Супербой хочет веселиться.

Звучит «Криминальное танго». Все начинают танцевать. Шум достигает апогея. Супербой грубо хватает Лилию в объятия, как бы в танце увлекает ее за полку и толкает на диван с явным намерением кинуться на нее.

Л и л и я. Пустите меня! Янус!.. Помогите!.. Юки!

Янус еще не успевает сообразить в чем дело, как Юки уже бросается к Лилии. Между ним и шагнувшим ему навстречу Супербоем даже не возникает драки. Польза от постоянных тренировок Юки, очевидна. Применив приемы каратэ, он несколько раз сильно бьет озверевшего противника, но тот не сдается. Тогда Юки ребром кисти ударяет Супербоя в сонную артерию, и тот падает как подкошенный.

В этот момент входят  м а т ь  и  о т е ц. Они вначале не верят своим глазам. Их долго никто не замечает. Янус стоит над Супербоем и считает до десяти, как вдруг Секс-бомба с радостным криком бросается на шею отцу. Янус, шатаясь, подходит к магнитофону, выключает его.

С е к с - б о м б а. Любимый… (Несколько раз целует отца.) Разве ты меня не помнишь? Я же Секс-бомба… В машине. Мы ехали с тобой… Господи, ты же меня так затискал!..

О т е ц. Что за глупости? (Отталкивает ее.) Вы меня с кем-то путаете. Поняли? Вы меня никогда не видели!

Я н у с. Мама?.. Отец?.. Разве вы не уехали?

М у р к а. Господи… Тени предков… (Истерически громко смеется.)

С е к с - б о м б а (пронзительным голосом). «Криминальтанго»!.. « Криминальтанго»!

М а т ь. Янус, что здесь происходит? Янус! Тише! Тише!

Философ что-то говорит Супербою, который с большим трудом поднялся с пола.

С у п е р б о й (кричит). Тихо!..

Все умолкают.

Я н у с (сильно пьян). Прошу… это мой отец… моя мать… Прошу, мама, познакомься с моими друзьями. С Лиль и Юки ты знакома… а это…

Ф и л о с о ф (целуя матери руку). Меня зовут Философ, уважаемая мадам. Эти две невинные крошки — мои личные подруги. Очень порядочные девушки. А это мой адъютант — Супербой.

С у п е р б о й (целуя матери руку). Супербой. Меня зовут Супербой, сударыня.

М а т ь. Очень мило… Но почему вы только что лежали на полу?

С у п е р б о й. Ах, я? (Потирая подбородок.) Отдыхал, дорогая мамочка… просто-напросто решил немножко полежать… Послушай, а ты еще ничего, пухленькая крошка.

М а т ь (отталкивая лезущего к ней Супербоя). Отец! Разве ты не видишь?

О т е ц. Ах, не обращай внимания… Молодой человек немножко захмелел.

С у п е р б о й. Золотые слова, старик! (Показывает на Секс-бомбу.) Как тебе нравится этот пингвинчик? Похоже, что вы уже где-то… (Наливает полные рюмки.) Пока живы!

С е к с - б о м б а. Я давно хотела иметь солидного любовника… чтобы на висках седина… как у тебя…

О т е ц. Я сказал — отойдите от меня подальше!

С у п е р б о й. Пей, старик… И ты пей, милая мамочка! (Обнимает мать.) Ну-ка, опрокинь среднюю! Опрокинь! Черт побери, не стесняйся. И ты тоже…

Мать и отец пригубили.

М а т ь. Ох!.. Благодарю. Все это какой-то кошмарный сон!

Ф и л о с о ф. Сударыня не ошибается — вся жизнь только сон. Кто был поэт, который это сказал? А?..

М а т ь (к Юки). Ваше лицо мне очень знакомо…

Я н у с. Мама, это же мой старый друг, мой школьный товарищ Юки! Ему поставили фонарь, поэтому ты не узнала его…

Ю к и. Нечаянно. Здесь…

М а т ь. В нашей квартире? Драка?.. Так поступают только хулиганы. Уходите отсюда. И очень прошу вас — оставьте моего сына в покое. Пожалуйста, уходите! Все уходите! Кошмар!.. Уходите же! Неужели среди вас нет ни одного порядочного человека?

Ф и л о с о ф. Сию минуту, сударыня. (Что-то шепчет Супербою.)

С у п е р б о й (орет). Содружество! Лежащим — встать и моментально сматываться. Испаряйтесь! (Начинает убирать со стола бутылки, но Философ жестом останавливает его, показывая, что все должно остаться на месте.)

Л и л и я. Юки, пожалуйста, проводи меня домой. Прошу тебя!

Ю к и. С большим удовольствием, Лиль. До свидания, Янус. До завтра. (Уходит вместе с Лилией.)

Я н у с. Подождите!.. Почему ты идешь с Юки?.. Я тоже иду… Лиль!

М а т ь (силой останавливая Януса). Так поздно ты никуда не пойдешь.

Ф и л о с о ф (целуя матери руку). Всего доброго, сударыня.

М а т ь. До свидания. Большое спасибо, что вы уводите своих друзей.

Ф и л о с о ф. Не стоит благодарности, сударыня. Целую руку! До приятного свидания! (Уходит вместе с Муркой.)

С у п е р б о й (Секс-бомбе). Пошли, бесстыжая. Ты, проклятый пингвин, опять нализалась до чертиков… (Целует матери руку.) Гуд найт! (Уходит, утаскивая с собой визжащую и барахтающуюся Секс-бомбу.)

В комнате остаются мать, отец и Янус. Пауза.

М а т ь. Я полагаю, отец, ты объяснишь мне? Кто была эта отвратительная девчонка?

О т е ц. Понятия не имею. Я видел ее впервые. Честное слово!

М а т ь. Но она сказала, что ты любишь тискать женщин! Откуда она это знает?

О т е ц. Девчонка болтает спьяну, а ты слушаешь!.. Ну а что скажет наш дорогой сынок? Это свинство здесь и было семинаром по эстетике? Оргия!.. Только отвернешься — сразу полон дом всяких проходимцев и проституток!

Я н у с. Половина их — твои возлюбленные, дорогой папочка.

О т е ц. Что ты сказал? Мои возлюбленные? Вон! Вон, развратный молокосос!

Я н у с. А ты… ты отвратительный конъюнктурщик! Держишь нос по ветру! Я ухожу. Больше вы меня не увидите. (Всхлипывает.) И без вас проживу. Даже лучше. Плевать. (Убегает.)

М а т ь. Янус… Янусик… Подожди, мой дорогой мальчик… Янус! (Бежит за сыном, возвращается убитая горем.) Ушел… На твоей совести будет, если с ним что-нибудь случится! Жестокий отец!

О т е ц. Никуда не денется. Прогуляется, остынет и…

М а т ь (бессильно опускается за «праздничный» стол). Как дурной сон. Разбуди меня, отец, — ведь это действительно только дурной сон… Что за подозрительные типы были здесь?.. Единственный, кто произвел на меня неплохое впечатление, — это тот милый молодой человек с челкой — такой вежливый, корректный.

Звонок в дверь.

О т е ц. Слышишь, вот и вернулся!.. Я ему сейчас покажу — нос по ветру!

М а т ь. Я очень прошу тебя, не кричи на него. И не делай ему сегодня ни одного замечания.

Звонок повторяется.

Ну, иди, иди…

О т е ц  уходит и возвращается с двумя работниками милиции: л е й т е н а н т, привлекательной наружности, держится с большим спокойствием; с е р ж а н т — немного старше, крупный, сильный. Оба здороваются с матерью, затем оглядывают комнату, видят опрокинутые стулья и богатый стол, на котором сейчас невообразимый беспорядок.

О т е ц. Они… Представь себе, они ищут Януса!

М а т ь. Януса?.. Почему Януса? Что он сделал?! Это… это, наверное, недоразумение! Забавное недоразумение…

Л е й т е н а н т. Возможно. Его в самом деле нет дома?

О т е ц. Я же сказал вам…

М а т ь. Нет, нашего сына действительно нет дома.

Л е й т е н а н т. А где он может быть?

О т е ц. Не имею ни малейшего понятия. Но почему вы его разыскиваете?

Л е й т е н а н т. Мы хотели бы задать ему несколько вопросов. Вы разрешите, я загляну в другие комнаты?

О т е ц. Пожалуйста, если вы мне не верите.

Л е й т е н а н т. Откровенно говоря — не верю. Вы оба выпили, а когда человек выпьет, ему ничего не стоит солгать.

М а т ь. Что вы себе позволяете! Я напишу на вас жалобу! Если вы думаете, что я пила… (Встает, дышит сержанту в лицо.) Вот, пожалуйста, — пахнет?

Л е й т е н а н т. И как еще! Коньяком.

О т е ц. Ты забыла, мать, мы ведь с тобой чуть-чуть пригубили. Сегодня у нашего сына день рождения. То есть он не отмечал… зашел кое-кто из друзей и…

Л е й т е н а н т. Друзья? Кто именно?

О т е ц. Я их не знаю…

М а т ь. Честное слово!

Л е й т е н а н т. Честное слово? Вы разрешите? (Разглядывает все, что находится на столе.) Откуда у вас этот коньяк и вино?

М а т ь (обменявшись взглядом с отцом). Мы ничего не покупали… то есть все, что на столе… Видите ли… я, правда, не знаю… Вы что-то подозреваете?..

Л е й т е н а н т. Боюсь, что все это приобретено более чем сомнительным путем. (Достает за полкой несколько бутылок водки.) У вас еще есть где-нибудь?

М а т ь. «Сомнительным»… «Есть ли у нас еще»? На что вы намекаете? Да как вы смеете!..

Л е й т е н а н т. Все, что находится здесь на столе, соответствует перечню товаров, похищенных в одном из районных магазинов. К сожалению, нам придется побеспокоить вас. (Вынимает из портфеля бумаги, садится за стол, освобождает место, чтобы писать.)

М а т ь. Похищенных?.. (Опускается на стул.) Что все это значит?

Отец, встретив панический взгляд матери, лишь разводит руками.

З а н а в е с.

Действие второе

Утро следующего дня.

В глубине — тот же черный занавес. На сцене, разделенной серыми щитами, стоит массивный письменный стол и несколько стульев. В центре, между двумя щитами, висит выкрашенная бледно-розовой краской решетка. На ее левом краю прикреплено художественное изображение сдвоенного знака параграфа из черного кованого металла, напоминающее знак ключа на нотной линейке. Перед решеткой — большая низкая керамическая ваза с цветами.

Входит  с е р ж а н т  м и л и ц и и, с ним — Л и л и я  и  Ю к и; у Юки огромный синяк под глазом.

С е р ж а н т. Прошу… Вы по какому вопросу?

Ю к и. Мы пришли… по делу одной шайки. Шайки Философа.

С е р ж а н т. Подождите здесь, я доложу. (Уходит налево.)

Л и л и я (шепотом). Я ужасно боюсь… Мне так не нравится твой план. Как ты ему все это скажешь?

Ю к и. Коротко и логично. Иначе нельзя.

Входит  м а й о р  г о с б е з о п а с н о с т и, он в темном костюме, высокого роста, волосы с проседью; говорит тихим, спокойным голосом. Его сопровождает  л е й т е н а н т.

М а й о р. Здравствуйте. Я слышал, вы знаете что-то о шайке Философа. Рассказывайте, пожалуйста. Садитесь. (Садится за стол.)

Юки и Лилия продолжают стоять.

Ю к и. Да, дело касается Философа и его шайки. Видите ли, дело очень сложное…

Л и л и я. Мы пришли сюда, чтобы предать нашего друга.

Ю к и. Вернее, мы пришли, чтобы спасти нашего друга.

М а й о р. Дело обещает быть интересным. Прошу, садитесь!

Лилия и Юки садятся. Пауза.

(К Юки.) Это тоже имеет отношение к делу?.. (Показывает на глаз.)

Ю к и. Нет, синяк никакого отношения к этому не имеет.

Л и л и я. Как — не имеет? Философ же натравил его на тебя!

М а й о р. Философ?

Л и л и я. Да, Философ. Отвратительный главарь отвратительной шайки. Из-за него мы и пришли сюда…

Ю к и. Речь идет об одном нашем друге. Разрешите… мы пока не будем называть его имени. Этот юноша попал под влияние Философа, он в банде и рано или поздно плохо кончит. Мы хотели бы посоветоваться с вами, как с лицом компетентным…

М а й о р. Вы имеете понятие о том, чем занимается этот Философ?

Ю к и. Да. Вчера вечером мы узнали.

М а й о р. Только вчера вечером? Где?

Л и л и я. На дне рождения у того юноши. Там собралось все это содружество — так они называют свою шайку…

М а й о р (обменивается взглядом с лейтенантом). А как вы оба попали туда?

Л и л и я. Он же наш школьный товарищ, одноклассник…

Ю к и. И в комсомоле вместе. Мы не могли не пойти.

Л и л и я. Ну да. Мы зашли к нему просто так — беспокоились, что с ним.

Ю к и. У Философа в последнее время много денег. Не иначе, как совершил какое-то преступление… И в самое ближайшее время замышляет новое!

М а й о р. Он говорил об этом что-нибудь определенное?

Ю к и. Нет. Только упомянул, что скоро они нанесут новый удар, и на этот раз очень сильный.

Пауза.

М а й о р. Постарайтесь все-таки вспомнить — вы ничего такого не слышали там? Какого-нибудь разговора с вашим другом, шутки?..

Долгая пауза.

Л и л и я. Да, кажется… какой-то ничего не говорящий обрывок фразы… Философ спросил у нашего друга… помнит ли он, что послезавтра утром должен быть где-то с машиной… у них собственная машина.

М а й о р. Так… собственная машина. Послезавтра? Это все? Может быть, он назвал время или место? Постарайтесь вспомнить.

Ю к и. Нет, об этом речи не было. Философ, кажется, еще только добавил: «Запомни — отправишься туда один!»

Л и л и я. Да, он так сказал.

М а й о р. Чем вы объясните, что ваш друг находится под таким влиянием Философа?

Ю к и. Прошлой зимой он был замешан в каком-то преступлении, всех схватили и посадили, а его нет. Говорят, Философ велел им не выдавать его.

М а й о р. Где и когда произошло преступление?

Ю к и. Этого я не знаю. Но если мы дадим вам координаты нашего друга, вы безусловно легко узнаете!

Л и л и я. Вы накажете его?

М а й о р. Да, по всей вероятности.

Пауза.

Л и л и я. Может быть, нам лучше не называть его имени?

М а й о р (с улыбкой). Но ведь это было бы укрывательством. Ваша комсомольская совесть позволит вам поступить так?

Ю к и. Мой отец говорит то же самое.

М а й о р. Вот видите! У вас очень разумный отец… Где он работает?

Ю к и. Они с матерью управдомы. Мой отец — инвалид войны.

М а й о р. А ваши родители?

Л и л и я. У меня только мама. Она работает на трикотажной фабрике.

Пауза.

Ох, как я волнуюсь за него… Он ведь хороший парень!

Ю к и. Да, он действительно хороший парень!

Л и л и я. Наверное, нам все-таки следует назвать его имя?..

М а й о р. Нет. Это не обязательно. Разрешите поблагодарить вас за проявленную активность и чувство долга. А что касается шайки этого Философа, то сегодня ночью мы их арестовали.

Л и л и я. Арестовали? Значит, вы уже раньше знали о них?

Ю к и. Вот это приятная новость.

М а й о р. Сегодня утром сюда привели и вашего друга.

Сияющая улыбка сползает с лиц Юки и Лилии.

Ю к и. Януса?..

М а й о р. Да.

Л и л и я. Допрыгался… Что с ним теперь будет?..

М а й о р. Трудно делать прогнозы. Все зависит от того, в какой мере он причастен к преступлению Философа…

Ю к и. Жаль его родителей… Они очень порядочные люди.

М а й о р. Да, так, кажется, все считают… (Встает.) Еще раз спасибо вам. Прошу извинить, у нас скоро небольшое совещание. Я провожу вас… До свидания. Пожалуйста, сюда. (Вместе с Лилией и Юки уходит налево.)

Вскоре  м а й о р  возвращается и начинает шагать по комнате.

М а й о р. Будем продолжать здесь. Не стоит переводить их к нам в госбезопасность, это только насторожило бы их.

Л е й т е н а н т. Слушаюсь, товарищ майор.

М а й о р. Я скоро вернусь, а вы пока еще раз допросите Януса.

Л е й т е н а н т. Так точно, товарищ майор.

М а й о р  уходит налево.

Л е й т е н а н т (нажимает кнопку на столе, входит сержант). Приведите, пожалуйста, задержанного из первой.

С е р ж а н т  уходит направо и вскоре возвращается с  Я н у с о м. Уходит.

Л е й т е н а н т. Ну как, вы не передумали?

Янус устало пожимает плечами, отрицательно качает головой.

Л е й т е н а н т. Значит, вы ничего не скажете об ограблении магазина в Пярну?

Я н у с. Повторяю — я ничего об этом не знаю.

Пауза.

Л е й т е н а н т. Хорошо… Тогда перейдем к событиям сегодняшнего дня. Вы и раньше покупали что-нибудь у туристов?

Я н у с (со скучающим видом). Нет. Сегодня я тоже ничего не покупал.

Л е й т е н а н т. Значит, все эти вещи вам дали так, без денег?

Я н у с. Я ни у одного туриста ничего не покупал.

Л е й т е н а н т. Выходит, четыре пары американских джинсов фирмы «Ли Купер» и блок с сотней сигарет вам подарили?

Я н у с. Выходит.

Л е й т е н а н т. Подарок от незнакомого мужчины… Вы продолжаете настаивать на этом?

Я н у с. Да. Я полагаю, что принимать подарки разрешено?

Пауза.

Л е й т е н а н т. С какой стати он вам подарил эти вещи?

Я н у с. Очевидно, захотел и подарил.

Л е й т е н а н т. На каком языке вы разговаривали с этим человеком?

Я н у с. На эстонском. На почти безупречном эстонском языке.

Л е й т е н а н т (записывает). Так… Вы давно знакомы с ним?

Я н у с. Сегодня видел впервые.

Л е й т е н а н т. Как его зовут?

Я н у с. Не знаю.

Л е й т е н а н т. Как он выглядит, помните?

Я н у с. Не обратил внимания. Мне ни к чему.

Л е й т е н а н т. От кого вы получили приказ пойти туда?

Я н у с. Я никакого приказа ни от кого не получал.

Л е й т е н а н т. Зачем вы лжете? Кому вы должны были передать эти вещи?

Янус молчит.

Напрасно скрываете. Этим вы себе только напортите… Вы знаете, что́ в этих сигаретах?

Я н у с (удивленно). Табак, разумеется.

Л е й т е н а н т. А еще что?

Я н у с. Понятия не имею.

Л е й т е н а н т. Кто был у вас вчера вечером в гостях?

Пауза.

Л е й т е н а н т. Отвечайте.

Я н у с. Не помню. Пьян был, не помню.

Л е й т е н а н т. В блоке с сигаретами, под прокладкой, найдено десять десятидолларовых бумажек… За что вы их получили?

Я н у с. Повторяю — про доллары я действительно ничего не знаю!

Л е й т е н а н т. Ну а те две золотые монеты, которые нашли у вас за подкладкой пиджака!

Я н у с. Я уже сказал и повторяю снова — купил их у незнакомой женщины.

Л е й т е н а н т. Так… Купили. Сколько платили за штуку?

Я н у с. Не помню.

Л е й т е н а н т. С какой целью купили?

Я н у с. Просто так. Думал — понадобятся.

Л е й т е н а н т. Советую мотивировать поточнее.

Я н у с. Надо было — и все. Больше я ничего не скажу.

Л е й т е н а н т. Жаль вас. Будете молчать — попадете в тюрьму. Какие отношения у вас с Философом?

Я н у с. Такого не знаю.

Л е й т е н а н т. С Супербоем?

Я н у с. Не знаком…

Л е й т е н а н т. С Юки?

Пауза.

С девушками по прозвищу Секс-бомба, Мурка? С Лилией?..

Я н у с. Лилию сюда не приплетайте, ее, пожалуйста, оставьте в покое. Она порядочная девушка.

Л е й т е н а н т. Так. Значит, Лилия — порядочная. А те две?

Я н у с. Не… не знаю. Я их не знаю.

Л е й т е н а н т. Но вчера вечером эти незнакомые вам люди собрались у вас?.. Ведь так?.. Зачем вам золотые монеты? У вас кроме этих еще есть?

Я н у с. Нет.

Л е й т е н а н т. А если мы еще раз произведем у вас дома обыск? Может быть, обнаружим?

Я н у с. «Еще раз»… Но разве был обыск?

Л е й т е н а н т. Да, вчера вечером.

Я н у с. Незачем было волновать родителей.

Л е й т е н а н т. Это вы их волнуете, а не мы. Подумайте сами! Если бы вы не связались с преступной шайкой, никто не тревожил бы ни вас, ни ваших родителей.

Входит  м а й о р. Лейтенант встает из-за стола; медленно, колеблясь, встает и Янус.

М а й о р. Продолжайте, продолжайте. Из банды Философа?

Л е й т е н а н т. Так точно, товарищ майор. (Показывает на лежащие на столе предметы и банкноты.)

М а й о р. Так-так… Странные оборотные средства… (Янусу.) Школьник, а занимаетесь такими темными делами! (Открывает блок с сигаретами. Пауза.) Все еще запирается. Очевидно, подучили. Как могло случиться, что такой привлекательный юноша оказался таким опасным типом? (Янусу.) Отец и мать у вас есть? Наверное, порядочные люди. Как они расценивают ваше поведение?

Я н у с. Я сам за себя отвечаю. Я уже совершеннолетний.

М а й о р. Сомневаюсь. Совершеннолетние так не поступают. У вас нет чувства ответственности. Почему вы беспокоите туристов? Вы же компрометируете, позорите весь наш город… Где ваше гражданское достоинство?

Я н у с. Я туристов не беспокоил… Я покупал у них…

М а й о р. Ага, покупали. И, разумеется, продавали тоже? Значит, честный делец. Сколько вы платили за такой блок?

Я н у с. Как когда… (Встретив взгляд лейтенанта.) Ну да, покупал, покупал! Покупал заграничные сигареты. Покупать ведь не запрещено? К тому же многие туристы сами предлагают. Понимаете — показывают всякую всячину… Если б они не везли весь этот товар на продажу, то и мы бы…

Пауза.

М а й о р. Марихуану курили?

Я н у с. Марихуану?.. Но это же наркотик.

М а й о р. Да.

Я н у с. Так значит, эти сигареты…

М а й о р. Вот именно. Эти сигареты набиты вручную и содержат марихуану.

Пауза.

А для чего вам понадобились золотые монеты?

Янус молчит.

Доллары?

Янус продолжает молчать.

Кому вы должны были передать их?

Янус не отвечает.

Вы действительно были комсомольцем?

Я н у с. Я комсомолец.

М а й о р. Нет, вы были комсомольцем, теперь вы больше не комсомолец. (Листает дело.) Нашему народу не нужны такие комсомольцы. Вы только позорите нас. Только позорите! У вас редкая фамилия… У одного моего полкового товарища была такая же. Его звали Александр…

Я н у с. Александр Александрович?

М а й о р. Точно. Александр Александрович. Случайно, не родственник?

Я н у с. Дедушка.

М а й о р. Дедушка? Неужели ты действительно внук Алекса?.. (Берет Януса за плечи, разглядывает его.) То-то твое лицо показалось мне знакомым… Лоб и глаза совсем как у него… Значит, Алекс — твой дедушка?

Я н у с. Мой дедушка. Он… погиб под Великими Луками.

М а й о р. Да. Под Великими Луками… На моих глазах… (Помолчав.) Я лет на двадцать моложе, но мы с ним вместе и горькую попивали и смерти в глаза смотрели… Хороший боец был… Смелый как черт. Он как-то раз упомянул о своем сыне — тот, кажется, тоже был в армии, в запасном полку…

Я н у с. Это мой отец. Он пробыл там до конца войны.

М а й о р. На фронте так и не был? Вероятно, болел?

Я н у с. Нет. Говорит, что он и не стремился на фронт.

Пауза.

М а й о р. Ты не любишь отца?.. Чем он сейчас занимается?

Я н у с. Отец? Литературой. Пишет статьи и рецензии. Иногда читает лекции в каком-нибудь институте… по эстетике или этике… точно не знаю, в общем, что-то в этом роде…

М а й о р. Помню, был в нашем батальоне художник, он твоего деда рисовал. Так и не закончил. Алекса на следующий день убили. Да и художник погиб…

Я н у с. Эта картина у нас дома. Она попала к какому-то штабному писарю, а тот передал ее отцу. Такая довольно большая… Дед в зимней шапке. Он там совсем не похож на дедушку — такой молодой… Сидит в землянке, опираясь на автомат, и улыбается. А рядом сидит еще кто-то — видны только контуры — держит в руке что-то круглое…

М а й о р. Это я. Я держал в руке диск автомата. Заряжал. Так, говоришь, картина у вас дома? Хотелось бы как-нибудь взглянуть… Значит, у моего боевого друга Алекса такой внук?.. На этот раз яблоко от яблони ох как далеко упало!.. Жаль. Очень жаль. Он был герой, а ты кто? Ради кого и чего ты сейчас молчишь? А? Думаешь, наверно, что тоже поступаешь как герой? Хоть четвертуйте его, а он, с комсомольским билетом в кармане, он будет запираться, молчать, изворачиваться. Ты же молчишь! Когда-то твои сверстники молчали в застенках у эсэсовцев, — а ты молчишь здесь, у своих… Жаль тебя. Сам не знаю почему, а жаль… (Резко поворачивается; на ходу.) Продолжайте! (Уходит.)

Л е й т е н а н т. Прочитайте и подпишите. Слышите? К вам обращаются.

Я н у с. Извините, я бы хотел…

Л е й т е н а н т. Что? Дополнить свое первое показание?

Янус кивает.

Л е й т е н а н т. Отлично.

Я н у с. Но прежде скажите, пожалуйста: мои дела очень плохи?

Л е й т е н а н т. Скупка золотых монет и спекуляция валютой караются очень строго.

Я н у с. Как воровство?

Л е й т е н а н т. Значительно строже.

Пауза.

Я н у с. Не знаю, что делать… Наврал, что купил эти монеты у незнакомой женщины. На самом деле я… украл их.

Л е й т е н а н т. У кого? У кого вы украли?

Я н у с. У матери.

Л е й т е н а н т. Ваша мать знает о пропаже золотых монет?

Я н у с. Наверняка.

Л е й т е н а н т. В милицию она, разумеется, не сообщила?

Я н у с. Безусловно нет. Что теперь будет?..

Л е й т е н а н т. Дальнейшее зависит от вас. Что вы можете сказать относительно валюты, наркотиков и всего прочего? Чье задание вы выполняли?

Я н у с (ожесточенно трясет головой). Нет, нет… Мне больше нечего сказать!

Л е й т е н а н т. Советую как следует подумать. (Нажимает кнопку на столе.)

Входит  с е р ж а н т.

Уведите его обратно в одиночку и приведите задержанную из четвертой.

С е р ж а н т  вместе с  Я н у с о м  уходят направо. Вскоре возвращается с  М у р к о й; ее лицо распухло от слез. Она плохо владеет собой, поминутно вздрагивает и всхлипывает. С е р ж а н т  уходит.

Садитесь.

Мурка садится.

Ну как, немного успокоились?

Мурка кивает.

Что ж, продолжим… На чем мы остановились?.. В вашем дневнике, который нашли при обыске… (Берет дневник.) Очевидно, можно не сомневаться, что каждая строчка в нем соответствует действительности?

М у р к а. К сожалению… (Начинает тихо плакать.)

Л е й т е н а н т. Не плачьте. Лично вам этот дневник очень поможет на суде.

М у р к а (громко плачет). Но ведь Супербой из-за этого дневника влип как миленький! И зачем я только писала его?.. (Кричит, плачет.) Супербой — мой жених… Он всегда насвистывал мне свадебный марш…

Л е й т е н а н т. Девушка, почему вы кричите?

М у р к а. Я не хочу, чтобы читали мой дневник!

Л е й т е н а н т. А мы не хотим, чтобы вы стали преступницей. Дневники честных людей нас не интересуют. Вы, очевидно, просто капризничаете. Замолчите. Замолчите, я сказал!

Мурка замолкает.

Так. Теперь вытрите слезы и как следует высморкайтесь.

Мурка повинуется.

Ну вот, молодчина девочка! А теперь чистосердечно расскажите все дяде следователю. Без выкрутасов. Договорились? Да?

Мурка всхлипывает, кивает.

Л е й т е н а н т. Как вы попали в компанию Философа? На какие средства живете? Расскажите все обстоятельно.

М у р к а. Ну как я вам расскажу…

Л е й т е н а н т. Что вас смущает?

М у р к а. Что смущает… Вы молодой парень, как я буду вам…

Л е й т е н а н т. Я позову кого-нибудь постарше, расскажете ему.

М у р к а. Нет! Лучше уж вам. С того дня прошло уже года два-три… Я познакомилась с Секс в кафе «Энергия»…

Л е й т е н а н т. Как?

М у р к а. Она подошла к моему столику, села… возможно, случайно оказалась рядом. У меня в тот день денег было только на чашку черного кофе… Секс заказала пирожные, вино… И меня угостила… За все щедро расплатилась… Вечером позвала меня к кому-то на день рождения… там я, кажется, выпила лишнего… ничего не помнила. Утром проснулась — лежу в кровати… рядом какой-то лысый… Пожалуйста, дайте мне сигарету! (Берет сигарету, хватает со стола спички, закуривает и жадно затягивается.) Потом Секс дала мне десятку.

Л е й т е н а н т. Сколько вам тогда было лет?

М у р к а. Пятнадцать…

Л е й т е н а н т. У вас есть отец и мать?

М у р к а. И да и нет. Они уже много лет как разошлись. Отец работает где-то в районе… кажется, снова женился.

Л е й т е н а н т. А мать?

М у р к а. Живет тут с одним… пьянчугой.

Л е й т е н а н т. А вы живете у бабушки?

М у р к а. Прописана там. А живу где придется… Иногда — у Секс, иногда — еще где-нибудь.

Л е й т е н а н т. Как бабушка относится к вам?

М у р к а. Бабушка… (Всхлипывает, но быстро берет себя в руки.) Она относится ко мне очень хорошо. Почти никогда не ругает меня… И поесть дает, когда я на мели. Но сейчас редко случается, чтоб я сидела без гроша. Философ в последнее время здорово помогает мне. Всегда в долг дает, когда ни спрошу. Вот и платье купил… И белье… очень дорогое, красивое белье… И красивые туфли… Он хороший парень. Сердце у него очень доброе. И умный! Любит стихи…

Л е й т е н а н т. Он и вас посылает к туристам?

М у р к а. Вы имеете в виду… Да, но редко. Когда Секс не может или…

Л е й т е н а н т. Из дневника не ясно — вы тоже ездили в Пярну обворовывать магазин?

Пауза.

М у р к а. Я не должна об этом говорить.

Л е й т е н а н т. Философ запретил?

М у р к а. Да. Но одно скажу — я там не была. Я принципиально такими делами не занимаюсь. Там была Секс. Я только позволила ненадолго поставить ящики и мешки в наш сарай.

Л е й т е н а н т. Бабушка знала об этом?

М у р к а. Нет! Боже упаси!

Л е й т е н а н т. Почему вы бросили школу? Учиться не захотели.

Пауза.

Ваша бабушка пенсионерка? Ей очень тяжело, потому что вы…

М у р к а. У нее несколько вполне приличных мест, она уборщица. Я тоже иной раз помогаю ей вымыть окна или натереть паркет.

Л е й т е н а н т. В дневнике вы пишете, что недавно и Философ приходил помочь бабушке, когда надо было вынести и выбить большие ковры.

М у р к а. Да. Несколько дней назад… В квартире вдовы одного академика…

Л е й т е н а н т. Философ долго пробыл там?

М у р к а. Да… кажется, несколько часов… Он… Я…

Л е й т е н а н т. Дальше? Он ведь пошел туда не только чтобы помочь? У него был свой план. Какой? Что ему было нужно?

М у р к а. Я… я больше ничего не скажу…

Л е й т е н а н т. Хорошо. Ваш дневник гораздо разговорчивее вас. (Нажимает кнопку.)

Входит  с е р ж а н т.

Отведите девушку и приведите задержанного из пятой.

С е р ж а н т  уводит  М у р к у  и вскоре возвращается с  Ф и л о с о ф о м. С е р ж а н т  уходит.

Садитесь.

Философ быстро садится.

Расскажите о вашем последнем преступлении.

Ф и л о с о ф. Не понимаю…

Л е й т е н а н т. Об ограблении магазина в Пярну.

Ф и л о с о ф. Понятия не имею. Ложное обвинение. Советую не тратить мое и ваше время! К тому же я страдаю потерей памяти. Тяжелое заболевание.

Л е й т е н а н т. Вы и меня не помните?

Ф и л о с о ф. Не стану скрывать, гражданин начальник. Нам ведь довелось мальчишками жить в одном доме. Мой покойный отец, кажется, даже сшил вам пару брюк…

Л е й т е н а н т. Да, он был отличный портной.

Ф и л о с о ф. Только пил чересчур. С перепоя и умер.

Л е й т е н а н т. Я сразу узнал тебя… Хотя мы не виделись лет семь-восемь.

Ф и л о с о ф. А я подумал: едва ли гражданин начальник захочет знаться со своим несчастным другом детства…

Л е й т е н а н т. Да, стыдно признаться — вместе воровали яблоки.

Ф и л о с о ф. Вот видишь, мы даже коллеги… были. Тебя называли тогда Пинкертоном. Что ж, тебе сейчас вполне подошли бы трубка и лупа… Помнишь, мы всегда играли в сыщиков и жуликов?

Л е й т е н а н т. Как же. Ты всегда был жуликом.

Ф и л о с о ф. А ты — сыщиком. (С плохо скрытой ненавистью.) Им и остался!

Л е й т е н а н т. А ты — жуликом.

Пауза.

Сколько раз уже побывал в тюрьме?

Ф и л о с о ф. Один.

Л е й т е н а н т. И до этого — раз в колонии. Так что в общем — две отсидки. Это будет третья. Попадешь в категорию злостных рецидивистов. Рановато.

Ф и л о с о ф. А ты рановато в серебряных погонах. И медаль на груди! Так что мы оба преуспели! Значит, здесь работаешь? Ого, и цветы!.. Лакированная решетка. Ничего не скажешь! Вполне культурно сажаете под замок.

Л е й т е н а н т. Сами под замок лезете.

Ф и л о с о ф. Если не секрет, скажи, сколько ты получаешь в месяц?

Л е й т е н а н т. Какой тут секрет… Я не много получаю. Сотню с лишним.

Ф и л о с о ф. Ты просто благодетель — за такую ничтожную мзду выполнять такую тяжелую, черную работу…

Л е й т е н а н т. Это мое дело!

Ф и л о с о ф. Извини. Да, вот ведь как жизнь распорядилась, гражданин начальник… Ничего не попишешь! Ты в этом не волен. Неизбежность. Судьба!

Л е й т е н а н т. Чепуха! Такую же чепуху о судьбе и неизбежности ты порол и десять лет назад.

Ф и л о с о ф. Это свидетельствует о неизменности и твердости моих взглядов.

Л е й т е н а н т. Но почему ты все-таки стал преступником?

Ф и л о с о ф. Потому же, почему ты — милиционером. Все имеет под собою глубокую философскую подоплеку. У кошки и собаки от рождения эти зачатки — одна лает, другая мяукает. Уже мальчишкой тебе нравилось преследовать меня…

Л е й т е н а н т. И вот теперь поймал. Значит, Философ — это ты… Своеобразный почерк.

Ф и л о с о ф. А именно?

Л е й т е н а н т. Пораскинь умом — чем ты мог привлечь к себе внимание. Времени у тебя для этого скоро будет достаточно.

Ф и л о с о ф. Думаешь? А я отопрусь.

Л е й т е н а н т. Тебе не выкрутиться. Я знаю про тебя почти все.

Ф и л о с о ф. Почти?

Л е й т е н а н т. Я знаю про тебя больше, чем ты предполагаешь. Даже все твои планы нам известны. На пять лет, не меньше, гарантирую тебе надежное пристанище и спокойную работу.

Ф и л о с о ф. А если я все чистосердечно выложу? Если я честно выверну свою душу наизнанку, выпустишь меня до суда? Я подписку дам.

Л е й т е н а н т. Сомневаюсь. Ты хитер и изворотлив, Философ.

Ф и л о с о ф. А иначе как бы я жил? Видите ли, гражданин начальник, если бы штопор представлял собой гладкую проволоку, ни одной бутылки нельзя было бы откупорить… Кинь мне пару сигарет.

Лейтенант протягивает пачку.

Ну, слава богу, ты сохранил еще под милицейской формой каплю человеческого сердца… У меня к тебе одна маленькая просьба. Выполнишь ее — выпотрошу перед тобой всю душу без остатка. Сведи меня с Янусом. Ну хотя бы на десять минут… Что тебе стоит?

Л е й т е н а н т. Тебе очень нужно?

Ф и л о с о ф (проводит рукой по горлу). Вот так!

Пауза. Лейтенант нажимает кнопку. Входит  с е р ж а н т.

Л е й т е н а н т. Отведите его назад и последите, чтобы ни с кем ни единого слова. Сюда приведите задержанную из второй.

Ф и л о с о ф (кидает пачку сигарет к ногам лейтенанта). Спасибо, гражданин начальник! Вовек не забуду. (Уходит в сопровождении сержанта.)

Лейтенант поднимает пачку, кладет на стол, берет одну сигарету и закуривает, останавливается посреди комнаты. Пауза. С е р ж а н т  вводит  С е к с - б о м б у  и уходит. Секс-бомба прохаживается по комнате.

Л е й т е н а н т. Садитесь. (Садится за стол.)

С е к с - б о м б а. Успею, успею. Соскучились без меня, мой милый мальчик?

Л е й т е н а н т. Садитесь.

С е к с - б о м б а. Спасибо, постараюсь по возможности здесь не засиживаться… Цветы?.. И какая красивая решетка… Просто прелесть!

Л е й т е н а н т. Однако — решетка! Подумайте об этом!

С е к с - б о м б а. Да, решетка… В тюрьме такая же красивая?

Л е й т е н а н т. Скоро увидите.

Пауза.

Чем занимаются ваши родители?

С е к с - б о м б а. Колхозники. А я вот приехала в город искать легкой жизни.

Л е й т е н а н т. И нашли?

С е к с - б о м б а. И нашла. С моей внешностью да ходить за свиньями!..

Пауза.

Л е й т е н а н т. Может быть, побеседуем?

С е к с - б о м б а (садится около него на край стола). Что ж, начнем, пожалуй, нашу очередную приятную беседу… Хотя я все равно больше ничего не добавлю. Лучше помоги мне выбраться отсюда! Окажи хоть раз в жизни любезность даме — и дама не откажет в любезности тебе… Услуга за услугу.

Л е й т е н а н т. Прошу вас, сядьте на стул.

С е к с - б о м б а. Неужели тебе не нравятся мои ноги?.. Посмотри, какие ужасно длинные чулки… Красиво, а?

Л е й т е н а н т. Я прошу вас, сядьте на стул!

С е к с - б о м б а. У тебя есть девчонка? Едва ли, хотя ты довольно аккуратненький мальчик… Но ведь у тебя нет времени! Без конца преследуешь честных людей… Разве не так? Я скажу тебе… Если ляжешь со мной в постель… обалдеешь от удовольствия! (Внимательно следит за выражением лица лейтенанта.) Почему ты меня так рассматриваешь?.. Думаешь: какая красивая девчонка и какую похабщину несет! Ведь думаешь, да?

Л е й т е н а н т. Думаю.

С е к с - б о м б а. И как — жаль ее, да?

Л е й т е н а н т. Действительно жаль.

С е к с - б о м б а. Видишь, я читаю твои мысли… А ты мои мысли прочитать не можешь.

Л е й т е н а н т. К сожалению.

С е к с - б о м б а. Вот именно — к сожалению. А мне самой трудно рассказать о своих мыслях… да ты и не поверил бы. Я давно тебя заприметила. Тебя уже по одному только мундиру такие, как я, за километр узнают… Впрочем, как говорят наши девочки, ты и так вполне броский парень. Ты давно мне нравишься… Я была плохой девчонкой, это верно. Но что я могу поделать, если у меня это в крови… Полюби меня, мой дорогой лейтенантик, не пожалеешь! Отпусти меня…

Л е й т е н а н т. Пожалуйста, не кладите ноги мне на колени. Пойдите сядьте на стул и продолжим!

С е к с - б о м б а. Ты, парень, оскорбил меня. А что, если я сейчас порву на себе белье… вот тут, совсем чуточку… и побарахтаюсь у тебя на коленях… крикну на помощь… скажу, что ты схватил меня, хотел воспользоваться своей властью… Понимаешь, парень? Тебе это понравится? Похвалят ли тебя за то твои начальники?.. (В порыве гнева неосторожно разоткровенничалась.) Фиг ты увидишь мою подпись на этом протоколе, который ты состряпал сегодня утром! Да, магазин в Пярну мы действительно обчистили — лучший товар прихватили. Я была там с Философом и Супербоем, но я отопрусь. Понял? В последний раз по-хорошему советую тебе, дорогой мой лейтенантик, — отпусти меня, иначе я такую кашу заварю, что за десять лет не расхлебаешь! Ну, что скажешь теперь, дорогуша? Секс не такая глупая девчонка, а?

Л е й т е н а н т. А теперь послушайте несколько минут внимательно.

Нажимает кнопку под столом; из магнитофона доносится голос Секс-бомбы: «…Но что я могу поделать, если у меня это в крови… Полюби меня, мой дорогой лейтенантик, не пожалеешь! Отпусти меня…»; «…Пожалуйста, не кладите ноги мне на колени. Пойдите сядьте на стул и продолжим!» «Ты, парень, оскорбил меня. А что, если я сейчас порву на себе белье… вот тут, совсем чуточку… и побарахтаюсь у тебя на коленях… крикну на помощь… скажу, что ты схватил меня, хотел воспользоваться своей властью… Понимаешь, парень? Тебе это понравится? Похвалят ли тебя за это твои начальники?.. Фиг ты увидишь мою подпись на этом протоколе, который ты состряпал сегодня утром. Да, магазин в Пярну мы действительно обчистили — лучший товар прихватили. Я была там с Философом и Супербоем, но я отопрусь. Понял?»

(Выключает магнитофон.) Как, понравилось?

С е к с - б о м б а (испугана). Как вы посмели?.. Вы тайком записали на пленку все, что я вам рассказала?

Л е й т е н а н т. Слезьте со стола и сядьте там.

С е к с - б о м б а (выполняет приказание). Хитростью заставили меня предать!

Л е й т е н а н т (кладет перед Секс-бомбой открытое дело). Вы уже читали протокол. Если хотите, почитайте еще. Но подписать вам теперь придется.

С е к с - б о м б а (визжит, схватившись руками за голову, затем умоляет). Не давайте никому из наших слушать эту пленку… Философ велит прикончить меня… ему это ничего не стоит!

Л е й т е н а н т. Я не намерен торговаться с вами. Подписывайте.

С е к с - б о м б а. Господи, господи!.. Так подвести… (Ставит на нескольких листах внизу свою подпись.) Сотрите, пожалуйста, эту пленку. Пожалуйста! Я больше ничего не буду скрывать, только сотрите эту пленку!

Л е й т е н а н т. Я подумаю. А теперь вам придется пойти обратно в камеру.

На его звонок появляется  с е р ж а н т.

Отведите гражданку назад и приведите сюда задержанного из третьей.

С е к с - б о м б а  встает и идет за  с е р ж а н т о м. Через некоторое время  с е р ж а н т  возвращается с  С у п е р б о е м, который после вчерашнего сильно прихрамывает. С е р ж а н т  уходит.

Садитесь.

С у п е р б о й. Что ж, можно… У меня, у молодого, времени посидеть достаточно. (Садится.) Я смотрю — господин уголовный комиссар тоже совсем еще молодой человек, а уже вполне усвоил, как своих сверстников за жабры хватать.

Л е й т е н а н т. Вспомнили про взлом магазина в Пярну?

С у п е р б о й (с издевкой). Неужели действительно произошло такое ужасное преступление?

Л е й т е н а н т. Значит, вы теперь единственный, кто продолжает отрицать. Остальные участники сознались.

С у п е р б о й (со скрытым беспокойством). Гуси летают высоко, топором их не пришибешь… (Злым шепотом.) Говорю тебе по-хорошему — не дави на меня! Не дави, гад! Я напишу жалобу прокурору. Скажу, что насильно пришил мне дело, бил, пытал… Так что лучше — перестань. По-хорошему говорю. Я своей вины все равно не признаю!

Л е й т е н а н т. Это Философ научил так разговаривать?

С у п е р б о й. Я и сам могу. По-вашему, у меня на плечах головы нет? Может, это покрытая волосами тыква, а? Я и стихи пробовал сочинять. Скоро начну писать роман. Факт.

Л е й т е н а н т. Так как же все-таки с этим магазином? Вам из этой истории не выкрутиться. Я вам напомню кое-что… Янус с вами не поехал. Он лежал дома с высокой температурой. Вместо него отправилась Секс-бомба, как вы ее называете. Она сторожила на дороге, пока вы привязывали один конец стального троса к двери магазина, а другой — к заднему бамперу машины. Затем Философ завел машину и сорвал дверь магазина. После этого вы и Философ стали перетаскивать в машину коньяк, вино, шоколад и прочий товар. Было так?.. А затем вы ломом оторвали от пола кассу и тоже погрузили в машину.

С у п е р б о й. Я? Вы хотите сказать, что я один?

Л е й т е н а н т. Вы один.

С у п е р б о й. На этакого туза у меня всегда козырь найдется. Мой отец говорил так: дело должно быть честное, рука — чистая, а человек — прямой. Кассу мы втащили в машину с Философом. Факт.

Л е й т е н а н т. А Философ показывает, что касса — ваших рук дело. Что вы на это скажете?

С у п е р б о й. Я ему, черту, покажу! Уж не собирается ли он все валить на меня? Не пройдет!

Л е й т е н а н т (пишет). Значит, вы настаиваете, что несли кассу вдвоем с Философом?

С у п е р б о й. Железно. Обо мне можно говорить все что угодно, но с неправдой я борюсь, как могу!

Л е й т е н а н т. Где украли машину?

С у п е р б о й. Это повозка отца Януса. В ту же ночь ее поставили на место.

Л е й т е н а н т. Янус знал, зачем вам понадобилась машина?

С у п е р б о й. Если опять-таки быть честным — нет, не знал. Машина стояла у них в гараже, за домом, дверь была открыта. А садовые ворота — только на крючке изнутри. Но я к этой истории абсолютно непричастен! Я и водить-то не умею.

Л е й т е н а н т. Следовательно, машину взял Философ?

С у п е р б о й (насмешливо). Это уж точно на нем висит.

Л е й т е н а н т. Следующий крупный налет вы собирались совершить на квартиру вдовы академика?

Супербой вдруг словно застывает и неподвижно смотрит перед собой.

Мы располагаем одним очень интересным дневником. (Открывает дневник.) Послушайте! (Читает.) «Сегодня опять спала у Супербоя. Он ужасная свинья, но обещал на мне жениться, когда стукнут и обчистят старуху…». Вы замышляли грабеж с убийством.

С у п е р б о й. Выдумывает… врет! (У него дрожит подбородок.) Честное слово, врет!

Л е й т е н а н т. Нет, не врет. Девчонка очень точно вела свой дневник. Вы проявляли слишком большой интерес к имуществу этой вдовы. Вы и Философ! Замышляли убийство.

С у п е р б о й (кричит). Нет… нет!

Л е й т е н а н т. Тише.

С у п е р б о й. Возможно, я просто сбрехнул… Не верьте этой чертовой девке! Старухе же еще ничего не сделали.

Л е й т е н а н т. Но вы собирались ограбить ее.

С у п е р б о й. Я?.. Клянусь богом… Мало ли что люди болтают! Все это чепуха. Шутка. А вы верите… У меня и в мыслях не было… Клянусь всем, что для меня свято.

Л е й т е н а н т. А что для вас свято?

С у п е р б о й. Я крещен в церкви. Конфирмован. Ей-богу, я не вру, все это придумал Философ, он!

Л е й т е н а н т (пишет). Значит, ограбить вдову академика придумал Философ?

С у п е р б о й. Он! Меня он хотел использовать только как орудие… Честное слово! Видит бог, я говорю чистую правду.

Л е й т е н а н т. Подпишите. Здесь. Так… А теперь пойдем к другому товарищу. Идемте!

Оба уходят.

Через мгновение в комнату входят  с е р ж а н т, м а т ь  и  о т е ц, который передает сержанту повестку.

С е р ж а н т. Я пойду посмотрю, где товарищ лейтенант. Садитесь. (Уходит.)

М а т ь. Ужасно! Ужасно! Как ужасно…

О т е ц. Запомни: парня втянули в эту историю!

М а т ь. Но ведь это же правда — Янус не виновен, я уверена.

О т е ц. А я в этом не так уверен…

Входят  м а й о р  и  л е й т е н а н т.

Л е й т е н а н т. Здравствуйте. Прошу вас, садитесь. Мы хотели бы задать вам несколько вопросов. Скажите, ваш сын в последнее время часто отсутствовал по ночам?

М а т ь. Наш сын? Нет… нет. Я, право, не знаю…

М а й о р. Нет — или не знаете?

О т е ц. Мы не знаем. Видите ли, у парня своя комната, и в нашей семье существует правило… Понимаете, он уже взрослый мужчина, не могу же я контролировать его уходы; и приходы… Надеюсь, вы поймете меня правильно?

М а й о р. Постараюсь. Вы, разумеется, знаете его друзей?

О т е ц. «Друзей»… Я расскажу вам кое-что про некоторых его «друзей». Вчера вечером мы с женой собрались поехать в деревню. Несколько дней тому назад я получил более чем странное письмо… послушайте. (Читает.) «…ваш сын, которого вы неправильно воспитали, попал в среду очень плохих «друзей». Положите конец этому знакомству, пока не поздно»! Поскольку кое-кто из моих коллег меня терпеть не может, я в первый момент подумал, что это глупый шантаж. А потом решил на всякий случай проверить сына. И вместо того чтобы уехать в деревню, мы с женой часок-другой посидели в кафе, я рассказал ей об этом письме. Когда мы вернулись домой, там было весьма странное общество. Я в один момент выставил их.

М а й о р. Вы?

О т е ц. Я. (Помолчав.) Это какое-то дурное стечение обстоятельств. Что же касается моего сына, то я уверен: все разрешится благополучно. До сих пор он был очень порядочным, честным, хорошо воспитанным мальчиком. Правда, немного эксцентричен и легко возбуждается. Но кто из современной молодежи не эксцентричен?!

М а й о р (матери). У вас в доме ничего не пропало?

М а т ь. А… что вы имеете в виду?

Л е й т е н а н т. Царские золотые десятирублевки.

М а т ь. Золотые десятирублевки? Господи, я просто не знаю, что сказать…

М а й о р. Скажите правду.

М а т ь (робко смотрит на отца). У нас действительно пропало несколько монет, но…

М а й о р. Когда вы заметили эту пропажу?

М а т ь. Две последние пропали позавчера.

Л е й т е н а н т. Вы сказали — последние? Разве у вас и раньше пропадали монеты?

М а т ь (чувствуя себя под взглядом отца крайне неловко). Да, пропадали.

Л е й т е н а н т. Эти две последние мы обнаружили.

М а т ь. Правда? Очевидно, в кармане у кого-нибудь из дружков Януса?

Л е й т е н а н т. У Януса — за подкладкой пиджака.

Тяжкая пауза.

М а т ь. Это невозможно… Я не могу поверить!

О т е ц (с большим облегчением). Как невероятно глупо… Значит, все-таки украл он. Слышишь? Он, Янус, украл!

М а т ь. А я была уверена, что…

О т е ц. Пожалуйста, возьми себя в руки и не выдумывай всякий вздор.

М а т ь. Я никак не могу поверить. Наш Янус — вор!

М а й о р. У меня еще один вопрос: у вас не пропала иностранная валюта? Доллары?

М а т ь. Доллары? Насколько мне известно, у нас их никогда и не было.

О т е ц. Иностранная валюта? Никогда! А почему вы спрашиваете?

Л е й т е н а н т. У вашего сына нашли сто американских долларов, и он не дал никаких объяснений.

М а й о р. А жаль. Запирательство может доставить ему, и не только ему, большие неприятности. Кто эти люди, которые расплачиваются долларами? За какие услуги? Что они хотят получить взамен?

М а т ь. Но ведь он никогда ничего не скрывал от нас… Он бывал порой даже безжалостно откровенным! Я ничего не понимаю… Я могу увидеть Януса? Позвольте мне поговорить с ним… Пожалуйста!

О т е ц. Уж если они не смогли добиться от него правды, так ты и подавно не добьешься. Другое дело, если я… Я для него по крайней мере хоть какой-то авторитет!

М а й о р (матери). Вы увидите своего сына. Возможно, он обронит какую-нибудь фразу, которая поможет понять, каким образом Философ так прибрал его к рукам.

М а т ь. Какой Философ?

М а й о р. Приятель вашего сына, парень со светлой челкой. Он главарь шайки.

М а т ь. Этот симпатичный, вежливый юноша… главарь шайки?

М а й о р. У нас есть сведения, что ваш сын замешан в одном деле, связанном с нарушением закона. Об этом знает и Философ.

М а т ь. Мой Янус… замешан?.. (Вдруг понимает всю опасность положения. Отцу.) Будь добр, уйди, когда я буду разговаривать с Янусом. Прошу тебя.

О т е ц. Почему? Что это значит?

М а т ь. Ты же знаешь, в последнее время одно твое присутствие вызывает в нем протест…

О т е ц (обиженно). Как хочешь. Я выйду на улицу и подожду тебя там.

М а й о р (лейтенанту). Велите привести этого юношу и оставьте их вдвоем с матерью. (Матери.) Когда кончите разговаривать с сыном, нажмите, пожалуйста, на эту кнопку. (Показывает сигнальную кнопку на краю стола. Отцу.) Я провожу вас.

О т е ц  и  м а й о р  уходят налево. Лейтенант нажимает кнопку. Входит  с е р ж а н т.

Л е й т е н а н т. Приведите сюда арестованного из первой и оставьте его здесь.

С е р ж а н т  уходит направо. Л е й т е н а н т  тоже покидает помещение. Через несколько мгновений входит  Я н у с.

М а т ь (вскрикивает). Янусик!.. (Бежит к сыну.) Мой бедный мальчик… Что они с тобой сделали? Неужели ты в самом деле совершил преступление? Скажи — разве мы были тебе плохими родителями?.. У тебя же было все… Почему ты это сделал? Говори!

Я н у с. Что теперь говорить. Все равно не поможет.

М а т ь. Но ты хоть чистосердечно признался?

Я н у с. И да и нет.

М а т ь. Мне сказали, будто у тебя нашли какие-то доллары. Откуда они?

Я н у с. Я не могу говорить об этом.

М а т ь. Кто запрещает тебе?

Я н у с. Кто? Пойми, мама, мне сейчас проще простого угодить за решетку, если я наболтаю лишнего.

М а т ь. Неужели ты действительно совершил такое, что должен бояться этого Философа? Ты же всегда рассказывал мне все… Скажи — и тогда решим, как нам быть. Скажи, мой мальчик! Разве я мало давала тебе хороших советов!

Я н у с. Давала!

М а т ь. Может быть, и теперь сумею помочь! Обсудим, подумаем… Две головы — это две головы. Или ты уже не доверяешь мне?

Пауза.

Я н у с. Помнишь, мама… прошлой зимой в газете и по телевидению рассказывалось про ограбление телефонных автоматов? Так вот… я тоже был в этой компании. Все влипли, а меня Философ велел не выдавать. Те уже давно сидят…

Долгая пауза.

М а т ь. Янус, Янус… Ты должен во всем признаться. Должен!

Я н у с. Нет. Это невозможно.

М а т ь. Ты должен это сделать. Поверь мне, другого выхода нет. Твое запирательство может повлечь за собой новые преступления!

Я н у с. Нет.

М а т ь. Неужели ты хочешь моего позора, хочешь, чтобы я пошла и сама рассказала о темных делах моего сына-труса?..

Я н у с. Мама! Ты не сделаешь этого!

М а т ь. А был ли хоть один случай, когда бы я не выполнила своего решения? Если этого не сделаешь ты — сделаю я. Ради тебя самого, сын! (Подходит к столу, нажимает кнопку.)

Входит  м а й о р.

Мой сын решил все рассказать вам. Все, что он знает. И про доллары тоже… Ведь так, Янус?..

Янус очень медленно поднимает глаза, смотрит на мать.

Ну, а теперь я пойду… До свидания, Янус.

М а т ь  уходит. Янус провожает ее взглядом.

З а н а в е с.

Действие третье

Декорации первого действия. На другой день утром. О т е ц, одетый, как всегда, с элегантной небрежностью, мрачно шагает по комнате.

О т е ц (останавливается). Жена!..

Словно ждала, что ее позовут, входит  м а т ь. Она еле передвигается, вся она — воплощенное страдание. Прижимает к щеке кулак с замусоленным платком. Внимательно смотрит на мужа.

(Снова начинает ходить по комнате, затем останавливается.) Побудь здесь. Я не хочу оставаться один.

М а т ь. Я хотела спросить у тебя кое-что… Ох, как болит голова!.. Как ты думаешь, почему наш Янус… сбился с пути?

О т е ц. Я тоже ломаю над этим голову. Просто непонятно! Абсолютно непонятно!.. Я даже начал искать разгадку в наследственности. Но, насколько мне известно, ни у тебя, ни у меня в семье никогда не было таких… ну, таких непорядочных индивидуумов. Ведь правда?

М а т ь. А мы сами? А что, если мы сами не…

О т е ц. Не хватает еще, чтобы мы стали обвинять себя! Или ты, чего доброго, чувствуешь себя в чем-то виноватой?.. В чем? Ты была — это и я помню — честной, активной комсомолкой. В партию не вступила потому, что вышла за меня замуж. Твоя жизнь безупречна. Ты всегда была мне верной, хорошей женой, я это знаю… Тебе не в чем упрекнуть себя, разве что… (С насмешкой.) Может быть, плата за прически, которые вы делаете в вашем салоне, иной раз минует кассу? А?.. Ну, не сердись… Каждый сам знает, как вести свои дела. Мне, слава богу, не приходится иметь дело с государственной копейкой. С этих позиций моя совесть перед Советской властью абсолютно чиста. Безукоризненно чиста!

М а т ь (с обидой). Ах, с этих позиций — безукоризненно чиста? А с других позиций? А? Очевидно, твое двурушничество и конъюнктурничанье — на пользу Советской власти?.. Чистая совесть!… Знаю я тебя!

О т е ц (вдруг выйдя из себя). Что?.. Какое двурушничество? Какое конъюнктурничанье? Услышала слово, вцепилась в него зубами и не можешь оторваться… Ты своей куриной головой думаешь, что в этом мире так все легко и просто, что ветер дует только с одной стороны?..

М а т ь. Да, конечно, флюгерам не легко… И в то же время им до омерзения легко.

О т е ц. Что за ересь ты несешь сегодня? Обнаглела! Чего уставилась!

М а т ь. Я никогда не говорю с тобой так грубо.

О т е ц. А сейчас ты разве не грубишь мне! «Флюгерам до омерзения легко»… Смотри-ка, ярлыки приклеивает! Так вот что ее беспокоит! Не сын, а…

М а т ь. Именно из-за сына. Только из-за него…

О т е ц. Не суй нос не в свои дела!

М а т ь. Я во что бы то ни стало хочу знать, где корни…

О т е ц. Какие, к черту, корни?

М а т ь. Корни преступности Януса. Откуда в нем это…

Долгая пауза, во время которой отец полностью берет себя в руки.

О т е ц (с неожиданной мягкостью). Ты, женушка, как белка в колесе со своими мыслями о корнях… У тебя нервы сдали, и я не удивляюсь. Мне тоже очень жаль парня! Но корни, корни?.. Они, безусловно, есть и, разумеется, тянутся в разных направлениях. Плохие друзья и…

М а т ь. И еще более плохие родители. Почему наш далеко не глупый сын стал в последние годы так безразличен к учению? Почему передумал идти в университет?

О т е ц. Он ленив и распущен.

М а т ь. Как он с детства мечтал о профессии врача! А теперь вот уже несколько лет, как хочет стать шофером или грузчиком. Говорит, они зарабатывают куда больше многих специалистов с высшим образованием. Кто все последние годы вбивал ему это в голову? Его дорогие родители. Ты и я. Я и особенно — ты. Он постоянно слышал от нас одно и то же: молодой врач после шести долгих и трудных лет учения в университете зарабатывает на первых порах семьдесят-восемьдесят рублей в месяц. Потом его заработок повышается в лучшем случае до двухсот. Так стоит ли в таком случае учиться, чтобы стать врачом? Вот что мы ему без конца твердили.

О т е ц. Не стоит. Молодой человек с высшим образованием приступает к очень ответственной работе и видит, что любой рабочий зарабатывает больше него!

М а т ь. А почему бы тебе не написать об этом статью?

О т е ц. Мне? Статью?.. За своей подписью? Чтобы подумали, будто я недоволен властью?.. Благодарю покорно.

М а т ь. Мы, кажется, совершили ужасную ошибку. Непростительную ошибку. Деньги не должны быть главным в жизни. Может быть, Янус стал бы большим врачом, у него же очевидное призвание… Мы разбили его мечты.

О т е ц. Ах, какая чепуха! Жизнь все равно рано или поздно разбила бы их, только более безжалостно. Я всю ночь волновался, обдумывал со всех сторон и…

М а т ь. «Обдумывал»! «Волновался»! Всю ночь ты храпел!

О т е ц. Вот и сейчас, утром, я опять все продумал и пришел к выводу, что ничего особенного не произошло! Именно! Не мы первые и не мы последние из порядочных людей, чьи дети попадают в неприятную историю.

М а т ь. С детьми истинно порядочных людей таких вещей не случается.

О т е ц. По-твоему, нас нельзя отнести к категории истинно порядочных людей?

М а т ь. Да. Иначе Янус не был бы там, где он сейчас.

О т е ц (отнюдь не уверен в том, что говорит). Такую смесь ума и глупости, как в твоей куриной голове, надо поискать! Но я понимаю твое психическое состояние и поэтому не сержусь… Теперь слушай внимательно. Нашу семью постигло несчастье, это ясно. Людей, которые станут показывать на нас пальцем, насмехаться и злорадствовать, будет больше чем достаточно. Нам надо найти средства защиты. Создать мощную круговую оборону.

М а т ь. Что?

О т е ц. Круговую оборону. Хорошо продуманную и боеспособную круговую оборону! Кто бы и где бы ни атаковал нас вопросами, как да что, отвечать надо… запомни как следует! — отвечать надо: в несчастье нашего сына виноваты все, кроме нас…

М а т ь. Я что-то не понимаю…

О т е ц. Меня это нисколько не удивляет. Запомни: виноваты все — школа, известная своими непорядками, недоброжелательные соседи, безынициативный комсомол, плохие друзья, равнодушные преподаватели…

М а т ь. Но ведь как раз преподаватели и сигнализировали!

О т е ц. Запомни: никто о мальчике не сигнализировал. Мы же с тобой изо дня в день ходили на работу, и то, что случилось, было неизбежностью, в которой меньше всего повинны мы. Ясно? Я спрашиваю: тебе ясно? Что ты воззрилась на меня?

М а т ь. Мне не нужна твоя круговая оборона, мне нужна ясность: почему мой сын, которого я растила с такой любовью, стал преступником и кто в этом виноват? И никакая круговая оборона не освободит меня от чувства вины! (Короткая пауза.) Слышал?.. Как будто кто-то вошел?

Справа входит  Я н у с  — помятый, с пожелтевшим лицом, грустный. Останавливается.

Я н у с (очень тихо). Доброе утро.

М а т ь. Янусик!.. (Бросается к сыну, обнимает его.) Янусик! Мой дорогой мальчик! Неужели это ты?

Я н у с. Мне сказали, мама, что тебе возвратят эти золотые монеты.

М а т ь. Ах, бог с ними! Главное — ты вернулся…

Я н у с. Здравствуй, отец.

О т е ц. Морнинг, мистер Робин Гуд! Как ты выбрался?

Я н у с (с притворной шутливостью). Смелые побеждают! Перепилил решетку, оглушил стражу, перемахнул через две стены… Я бы хотел помыться и сменить рубашку. В моем распоряжении полчаса. И не найдется ли чего-нибудь поесть?

М а т ь. Сейчас… (Быстро накрывает на стол.) Сейчас!..

О т е ц. Странно… Как это они ни с того ни с сего отпустили тебя погулять?

Я н у с. Да, странно…

М а т ь. Установили, что не виновен, и отпустили. Садись и ешь…

Я н у с (садится за стол). Установили степень моей вины и отпустили до суда, взяв подписку. Я обязался никуда не уезжать и после первой же повестки явиться в суд.

М а т ь. В суд?.. Ты? Значит, тебя тоже могут осудить?

Я н у с. И осудят. Уверен.

О т е ц. Ты можешь так спокойно говорить об этом? С таким аппетитом уплетать? (Садится за стол, накладывает себе еду и ест с таким же аппетитом.) Просто ошеломляющее спокойствие!

Я н у с. Я откровенно все выложил. Теперь будь что будет. А вообще мне повезло. Правда, мама? Как выяснилось, не попади я в милицию, Философ затянул бы меня в очень грязную историю.

О т е ц. А именно?

Я н у с. Очень грязную.

М а т ь. Теперь ты наконец понял, что за друзья у тебя?

Я н у с. Понял.

О т е ц. А чуть за дверь — так сразу же опять снюхается с ними. Преступная компания для таких, как Янус, точно наркотик. Посадим тебя теперь на строгий домашний режим. Дуга не сама растет. Дугу гнут. Понял?

Долгая пауза.

Я н у с. Всю прошлую ночь я думал о себе, но еще больше — о тебе, отец. Столько вопросов лезло в голову… На них мне никто не ответит. Только ты.

О т е ц. Я? Я, разумеется, с удовольствием отвечу. (Матери.) А ты чего ждешь? Ешь… замечательный салат… не думал, что у меня такой зверский аппетит! Пожалуйста, спрашивай. Спрашивай, спрашивай! Прошу тебя, попробуй эти грибы, сын… Пальчики оближешь. Куда же ты направляешься, если для дома у тебя всего полчаса?

Я н у с. Я хотел спросить тебя о твоем отце.

О т е ц. Да-а? Сделай одолжение.

Я н у с. Дедушка погиб в бою. Погиб за Советскую власть.

О т е ц. Верно. Дедушка был герой. Внук, к сожалению, не герой.

Я н у с. А сын? Ты говоришь о дедушке и о внуке. А каким был дедушкин сын?

М а т ь. Ты ешь, ешь, Янус…

Я н у с. Спасибо, мама, я сыт.

О т е ц. Я не понимаю, куда ты клонишь? Ведь сын твоего деда — я. Чего же ты от меня хочешь?

Я н у с. Я бы хотел знать, на каком фронте ты был во время войны?

Отец молчит.

Пойми меня правильно, отец… для меня это сейчас очень важно. Когда заходит разговор о боевых делах отцов…

О т е ц. Ну? Разве кто-нибудь говорил?..

Я н у с. Да… Кое-кто из моих школьных товарищей. Их отцы знают тебя с тех времен. Скажи, если бы ты захотел, ты мог бы находиться в одной части с твоим отцом?

О т е ц. Я не понимаю… Запасной полк — тоже воинская часть. Я был на нестроевой службе. Писарем. В твоих глазах я словно виноват, что остался в живых. Предположим, я бы рискнул своей шкурой и подох бы там — стал бы мир от этого умнее и лучше?

Я н у с. А разве мир стал умнее или лучше от того, что ты — говоря твоими словами — не рискнул своей шкурой и не подох там?

М а т ь. Янус! Почему ты не ешь? Тебе положить чего-нибудь?

Я н у с. Спасибо, я правда уже сыт.

О т е ц. И находятся люди, которые разглагольствуют о том, будто у нас между отцами и детьми нет никаких противоречий! Что ты смотришь? Если б я не вернулся оттуда, то и тебя сейчас не было бы на свете, мой милейший эксцентричный сын.

Я н у с. Едва ли мир пострадал бы, если б нас обоих не было…

М а т ь. Янус!..

О т е ц. Я вижу, ты прекрасного мнения о своем отце.

Я н у с. Просто я тебя узнал. Правду говоря, я долго считал тебя отцом, у которого есть чему поучиться.

О т е ц. А теперь не считаешь? Интересно почему? Мои добродетели, если я тебя правильно понял, очень скоро обернулись моими недостатками. Так?

Я н у с. Ты не ошибся. Очевидно, ты помнишь, как в день моего шестнадцатилетия ты в присутствии всех гостей велел мне кое-что запомнить. И я запомнил слово в слово. У меня неплохая память. Ты сказал: «Хочешь добиться успеха в жизни — будь всегда искренен со всеми, не хвали начальство потому, что оно начальство. Улыбайся приветливо, но ни в коем случае не подобострастно тому, кто занимает высокое кресло. О таких людях всегда говори только чистую правду, честную и объективную, даже если в их работе есть серьезные недостатки. Этим ты завоюешь признание народа и искреннее уважение начальства!» Вот что ты сказал. Помнишь?

О т е ц (сдержанно смеется). Эта речь была самой удачной шуткой за всю мою жизнь. Я же тебе на следующий день разъяснил: эти наставления хороши лишь в праздничной речи. А в жизни, чтобы преуспеть, нужны еще и другие правила, порой идущие вразрез с первыми. Но, разумеется, с трибуны этого не скажешь. Понимаешь?

Я н у с. Выходит, честность в жизни не так уж и нужна?

О т е ц. Смотря по тому, с кем ты хочешь быть честным! Все в жизни надо делать с умом. Кто честен до глупости, далеко не пойдет.

Я н у с. Ты, разумеется, никогда не был честным до глупости?

О т е ц. Разумеется, нет.

Я н у с. А дедушка? Дедушка был честен до глупости?

О т е ц. Сегодня не такой день, чтобы обсуждать эти вопросы. Лучше подумай о своих делах! Ты должен порвать с твоими более чем сомнительными дружками. Позавчера вечером я выставил их отсюда, выставил сегодня и буду делать это впредь, если только они посмеют сунуть сюда свой нос.

Я н у с. Сегодня? А кто был здесь сегодня?

О т е ц. Лилия и этот вчерашний, с фонарем под глазом.

Я н у с. Юки и Лиль… (Матери.) Давно?

М а т ь. Рано утром.

О т е ц. Во всяком случае, этот, с фонарем, к нам больше не сунется.

Я н у с. Почему?

М а т ь. И ты еще спрашиваешь… Отец чуть не расшиб ему дверью нос.

Я н у с. Ох, если б у меня сейчас был фонарь под глазом за то же, за что у Юки! И как я завидую этой роже с подбитым глазом, что у него такой отец!

О т е ц. Завидуешь?

Я н у с. Его отец думает своей головой. Честно думает!

О т е ц. А ты умеешь думать, бесстыжий щенок? Ведь это мое имя ты замарал. Мое! (Неожиданно хватает сына за шею и грубо тычет его головой вниз.) Тебя следовало бы с малых лет за каждую провинность брать, как щенка, за шиворот, тыкать носом и пороть.

М а т ь. Что ты делаешь? (Бросается между ними, защищая сына.)

О т е ц. Мы слишком честно относились к тебе, слишком доверяли. Но мы эту ошибку исправим. Связался с ворами и сам стал вором.

М а т ь. Ну зачем ты так?

О т е ц. Вспомни про золотые монеты. Украл их в собственном доме!.. У собственной матери! Человеческое дитя не способно на это. Только волчонок.

Я н у с (потирая шею после рукоприкладства отца). Волчонок — это сын матерого волка. Так что я достойный преемник своего отца.

О т е ц. Теперь я установлю в доме новый порядок! (Снимает с брюк ремень и угрожающе подходит к сыну.) Я научу тебя уважать отца!

М а т ь (преграждает путь отцу, испуганно). Оставь, прошу тебя!.. Прошу.

О т е ц. Ладно… (Бросает ремень.) Так и быть… Рассчитаюсь с ним в другой раз. (Янусу.) Ты слышал? Рассчитаюсь! И в тот раз золотые монеты украл он! Я уверен! А ты обвиняла меня… Может быть, молодой барин расскажет нам и об этом факте? Говори, говори.

Я н у с. Подробно? С деталями?

О т е ц. Я был бы тебе в высшей степени признателен. В высшей степени! Только — чистую правду.

Я н у с. Разумеется. Можно начинать? Благодарю. Как-то я рылся в шкафу, искал чистую рубашку. И вдруг увидел две золотые десятирублевые монеты. Сунул их в карман, чтобы слегка напугать тебя, мама, а потом отдать.

О т е ц. Какие прекрасные, благородные намерения…

Я н у с. Я могу продолжать? Благодарю. Спустя несколько дней я вернулся домой поздно вечером. Вы не заметили моего прихода, потому что ссорились. Тебя, отец, опять несколько дней не было дома, ты где-то пропадал… И когда явился, от тебя пахло вином. Мать упрекала тебя, что ты пропил эти золотые со своими потаскухами…

О т е ц. Совершенно верно. Она упрекала меня… А золотые лежали у тебя в кармане?

Я н у с. Да. Я взял эти деньги и подошел к двери вашей комнаты… хотел отдать их тебе, мама, чтобы ты зря не обвиняла отца.

О т е ц. Я волей-неволей снова начинаю уважать тебя, сын! Так почему же ты не осуществил своего благородного намерения?

Я н у с. Ты стал очень некрасиво придираться к маме. Как обычно, когда выпьешь. Сам виноват перед мамой, а ее изводишь… Потом ты начал обвинять меня: мол, я украл эти золотые. Я слушал и крепко сжимал их в кулаке — так, что ладонь заболела.

О т е ц. Правильно обвинял! Ведь ты же украл их.

Я н у с. Нет. Еще нет. У меня и в мыслях не было красть их! Но когда я услышал, как ты обливаешь грязью ее и меня, я решил: пусть кличка вора останется за тобой! Потому что она вдруг подошла тебе.

О т е ц. Негодяй!

Я н у с. Да, я, кажется, и правда твой сын… Я могу продолжать? Знаешь, кому подходит кличка «вор»? Вору. В тот же вечер я узнал, за что тебя несколько лет назад выгнали из редакции. Ты крал чужие мысли и выдавал их за свои. Свои статьи ты составлял из кусков, наворованных у других! Уже тогда ты был вором. Все это мама сказала тебе в лицо — и ты ничего не смог возразить ей. Ты только издевался и угрожал. А я пошел к себе и всю ночь пролежал без сна, сжимая в кулаке золотые монеты…

Долгая пауза.

М а т ь. А куда ты положил их потом?

Я н у с. Много недель они валялись в кармане моего пиджака. Ты, мама, ведь никогда не проверяешь мои карманы, иначе ты нашла бы их… Как-то в кафе «Энергия» я показал их Философу, и он сразу же сбыл их… то есть продал.

М а т ь. А деньги?

Я н у с. Деньги мы тут же, в «Энергии», пропили всей компанией. В ту же ночь мы ограбили телефонные автоматы. Философ назвал это испытанием смелости. Я был так пьян, что почти ничего не помню. На следующий день мы отправились в «Кавказский» опохмеляться. Большой счет, на несколько десятков рублей, мы оплатили двухкопеечными монетами. Официант целый час считал и ругался… Через неделю ребята попались. Философ велел им молчать про меня. Недавно он узнал, что у нас дома есть еще несколько золотых монет… Вот и вся история.

Долгая пауза.

Я думаю, мама, ты захочешь извиниться перед отцом за то необоснованное обвинение. Я оставлю вас одних.

Я н у с  идет, затем останавливается. Неожиданно подходит к матери, берет ее руку, прижимает к своей щеке. Он не произносит ни единого слова, но ясно, что он просит за что-то прощения, в чем-то дает клятву. Он целует и гладит руку матери, затем уходит. Долгая пауза. Отец сердито и озабоченно следит за матерью. Та сидит неподвижно и невидящими глазами смотрит перед собой.

О т е ц. О чем ты думаешь?

М а т ь. Ни о чем. Вернее, я думала сейчас об одной своей клиентке. Завтра она придет ко мне делать прическу. (Пауза.) Я знаю, как она страдает из-за своего длинного носа и острого подбородка… Каждый раз она просит меня прической сгладить эти недостатки, сделать ее красивой… ее муж служит в рыболовном флоте и редко бывает дома. А жена любит его и хочет ему нравиться… Поэтому я начинаю думать о ней за несколько дней до ее прихода. Вот и сейчас я снова вспомнила о ней… Жду ее… Мне не надо от нее чаевых, вообще ничего… Я только хочу, чтобы она нравилась своему мужу…

О т е ц. Но какое, черт побери, отношение эта неизвестная мне длинноносая особа имеет к нам и к нашим неприятностям?

М а т ь. Прости. По глупости начала рассказывать…

С улицы доносится короткий гудок машины. Входит  Я н у с. Он помылся, надел белоснежную нейлоновую рубашку. Переменил костюм. Взглянув из-за занавески на улицу, подходит к отцу.

Я н у с. Доверь мне, пожалуйста, на несколько часов ключи от машины.

О т е ц (не верит своим ушам). Что?.. Что ты сказал?

Я н у с. Мне очень нужна на несколько часов машина.

О т е ц. Тебе — машина? Зачем?

Я н у с. Нельзя ли без объяснений?

О т е ц (сквозь зубы). Нет, дорогой мой. Прошли те времена, когда ты поступал в этом доме как хотел. Придется тебе объяснить все. Выкладывай-ка. И немедленно!

Я н у с. Я не могу.

О т е ц. С кем ты едешь? Куда?

Я н у с. Прошу тебя, давай условимся — не будем говорить об этом.

О т е ц. Давай. И давай условимся — машину я тебе не дам. Дай тебе машину, а потом снова пиши объяснения…

Я н у с. Я тебя заверяю, что ничего нечестного не сделаю.

О т е ц. Приятно слышать. Но этого мало.

Я н у с. В конце концов ты все равно дашь мне ключи от машины.

О т е ц. Уверенность в себе и целеустремленность, в общем, неплохие качества, только в данном случае ты их проявляешь зря.

Я н у с. Очевидно, это естественно: мы больше ни капельки не доверяем друг другу. (Выходит.)

М а т ь. Янус!.. (Отцу.) Ну зачем ты с ним так…

О т е ц (смотрит в окно). На улице стоит серая «Волга»… И Янус там. Разговаривает с какими-то мужчинами. Идет с одним из них в дом… Что за странные знакомства завелись у парня?

Входит Я н у с  и  м а й о р.

М а й о р. Здравствуйте. Прошу прощения, но юноша пригласил меня зайти.

О т е ц. Да. Чем могу?..

М а й о р. Мы будем вам очень признательны, если вы на несколько часов доверите сыну вашу машину. Вы оказали бы нам огромную услугу.

О т е ц. С большим удовольствием! Прошу… всегда, когда надо… (Дает Янусу ключи.) Тебе надо было только сказать, в чем дело…

М а й о р. Он не имел права. Цвет и номер вашей машины, по всей вероятности, играют в деле не последнюю роль. Мы не можем рисковать.

О т е ц. Разумеется… Прошу. Ох, Янус, Янус… Я не в состоянии понять, как наш сын попал в такую историю. Сколько волнений, позора… Я, человек, побывавший на войне, и то был потрясен.

М а й о р. Могу себе представить. Вы служили в национальном корпусе?

Янус поворачивается к ним спиной. Он стоит лицом к залу, и мы видим, как мучителен для него этот разговор.

О т е ц. Да, подумать только… все эти бесконечные фронтовые дороги… все эти Великие Луки и Невели… тяжелые бои…

М а й о р. Вы и под Великими Луками были?

Я н у с (не оборачиваясь). Отец, имей в виду: товарищ майор — боевой друг твоего отца.

Отец насторожился.

М а й о р. Да. Мы с Александром служили в одной части… до конца вместе… Он погиб под Великими Луками, у меня на глазах… Замечательный был человек… Вы, молодой человек… говорили что этот фронтовой набросок находится у вас дома?

Я н у с. Да. Мама, где эта картина с дедушкой?..

М а т ь. Что?.. (Все время, пока шел разговор, она испытывала мучительное чувство неловкости и в то же время мыслями была где-то далеко, поэтому вопрос сына дошел до нее не сразу.) Какая картина?

Я н у с. Портрет дедушки. Еще несколько лет назад он висел здесь… (Показывает на картину с уродливой человеческой фигурой.) Помнишь, отец? Ты же сам снял его со стены. Куда ты его девал?

О т е ц. Да, да, кажется, я… куда я его сунул?.. Совсем из головы вылетело. (Медленно ходит по комнате, смотрит за секционной полкой и под ней, в замешательстве останавливается.) Просто смешно… (Ударяет себя по лбу.) Вспомнил! (Выбегает из комнаты и через несколько секунд возвращается, неся большой незаконченный, но в общем удавшийся художнику портрет в простой раме.) Прошу! (Ставит портрет на стул, прислоняет к полке.) Вот он, наш герой…

М а й о р. Да… (Подходит к портрету.)

Отец уже успел встать на стул и снять со стены картину с человеческой фигурой, чтобы повесить на ее место портрет. Майор останавливает его.

Прошу вас… из-за меня… не нужно.

О т е ц. Все-таки, все-таки… В общем-то, здесь его настоящее место.

М а т ь. Да. Я еще тогда говорила мужу — не надо снимать, нехорошо.

Майор смотрит на портрет.

(С испугом.) Ох… я не заметила… прошу извинить меня! Сколько на нем пыли… И паутина… (Быстро смахивает с портрета пыль.)

О т е ц (только теперь начинает понимать). Да… видите ли… художественный уровень этого фронтового рисунка углем… не очень высок. У нас в доме бывают иной раз люди из мира искусств, которые… понимаете… Современное искусство с его ультрамодернистским направлением утверждает, что оно очень далеко от настоящего реалистического искусства… (Искоса кидает взгляд на снятую картину.) Мда…

Я н у с (майору). Разрешите вывести машину из гаража? Кажется, уже пора.

М а й о р (посмотрев на часы). Идите. Я сейчас приду.

Янус уходит.

М а т ь. Простите, пожалуйста, это, правда, не полагается… но поймите, душа вся изболелась… Чем все это кончится для сына? Он говорил, что будет… суд…

М а й о р. Непременно.

М а т ь. И его накажут.

М а й о р. Непременно. Но если у него не обнаружится более тяжких грехов, то… очевидно, условно.

М а т ь. Он у нас, в общем, очень… то есть вполне хороший мальчик… Все это просто какая-то напасть! Мы хотели ему только добра…

О т е ц. Да! (Заметив, что майор рассеянно разглядывает магнитофон.) Только добра… Вот и магнитофон купили ему с добрыми намерениями. Во всех газетах тогда без конца писали об этом новом методе обучения. Вы слыхали? Человек спит, а магнитофон тихим голосом читает ему какую-нибудь лекцию… Мальчик очень хотел попробовать, и мы купили ему. Главное, чтобы молодой человек все время учился чему-нибудь полезному.

М а й о р. Да? Значит, начал учиться во сне с помощью магнитофона? Действительно, интересно… (Нажимает кнопку. Звучит агрессивный, навязчивый рефрен «Криминального танго». С некоторым недоумением.) Да, разумеется… Но теперь нам, кажется, действительно пора. До свидания. (Уходит.)

О т е ц. До свидания! (Провожает майора, быстро возвращается и выключает магнитофон.) Пленку с этими криминальными воплями надо сейчас же стереть. Страшно подумать, как она меня только что подвела… (Пауза.) О чем ты думаешь, жена? (Потирая руки.) Я думаю о том, что гроза миновала нас, не разразившись… Но должен добавить — я очень недоволен твоим сегодняшним поведением. Очень.

М а т ь. А я недовольна твоим поведением за все последние годы.

О т е ц. Что за тон?..

М а т ь. С тобой это абсолютно правильный тон.

О т е ц. Как ты со мной разговариваешь? Советую тебе подтянуть тормоза, дорогая… (Взял с полки какие-то бумаги, разглядывает их.) Лучше всего успокаивает нервы работа… Я бы хотел продиктовать тебе кое-какие интересные мысли к статье о молодежи. Может быть, сядешь за машинку…

М а т ь  уходит направо.

Жена, ты что, не слышишь?.. Жена! Жена!!

М а т ь  входит, останавливается.

Я привык, что ты сразу приходишь, когда я зову. Иди садись за машинку!

М а т ь. Нет. (Пауза.) Нет.

О т е ц. Какого черта — нет?..

М а т ь. Ты знаешь, я всегда держу свое слово. Теперь слушай: я ухожу от тебя. Сегодня, когда вернется Янус, мы уйдем к моей маме. Сюда я больше не вернусь. Никогда. Даю слово! Я хочу, чтобы Янус стал действительно порядочным человеком. Без домашнего террора. (Поворачивается, чтобы уйти.)

О т е ц. Сейчас же садись за машинку и слушай, что я буду диктовать.

М а т ь. Нет. Я больше никогда не приму участия в твоей работе. Не хочу. Я ненавижу флюгеров. Ненавижу!

О т е ц (едва сдерживая себя). Жена!

М а т ь. Я всегда, все эти годы, подчинялась тебе во всем, чтобы сохранить в доме мир. Шла по первому твоему зову. Больше я не приду. Понимаешь? Не приду!

О т е ц (подсознательно чувствуя опасность, быстро перестроился). Не придешь, если я позову?.. (Снова улыбается своей много раз испробованной улыбкой, подходит к жене, уверенный в своей власти над ней; мягким, ласковым голосом.) Дорогая… Ты всегда приходила и будешь приходить по первому же моему зову… Ты мне нужна, я не могу без тебя работать. Ты ведь знаешь, я начинаю путаться в мыслях, если мне приходится смотреть на чистый лист бумаги и кончик своего карандаша… Я обязательно должен диктовать, и только тебе…

М а т ь (отступая к дверям). Нет. (Уходит.)

О т е ц (усмехается, но самоуверенность его поколеблена; он прохаживается по сцене и, как обычно, не повышая голоса, зовет жену). Жена!.. Ты слышишь, жена!.. (Взгляд его становится настороженным, он зовет уже гораздо громче.) Жена! (Затем снова — нетерпеливо, с какими-то истерическими нотками в голосе.) Жена! (Пауза.) Жена! (Его голос похож на рев.) Жена! Жена!

И только теперь отец вдруг осознает, что он теряет. В страхе прислушивается. Слушает долго, напряженно, но никто не идет. Медленно, медленно закрывается занавес.

Драматургия жизни и жизнь драматургии

В ноябре 1981 года Эгону Раннету, известному эстонскому писателю, исполнилось семьдесят лет. Его писательский стаж вдвое короче.

Профессиональным литератором Раннет стал лишь в конце сороковых годов, а первую многоактную пьесу создал в 1956 году, сорока пяти лет от роду. До этого литературный и драматургический опыт его исчерпывался газетно-журнальной публицистикой да несколькими одноактными пьесами сатирического склада.

Взяться за перо серьезного драматурга Раннета побудила иллюзия, свойственная многим начинающим писателям. В середине пятидесятых годов он задумал роман об эстонской деревне. К этому времени Эгон Раннет был уже членом Союза писателей — его рекомендовал Аугуст Якобсон, широко известный прозаик, драматург и общественный деятель. Солидный роман стал бы своего рода визитной карточкой молодого писателя и зрелого уже человека.

Но роман не давался. Материал собран, персонажи будоражили фантазию. Тем не менее замысел романа все еще казался автору недостаточно ясным, а композиция — путаной. Тут и пришла спасительная мысль проверить себя в более легком, как казалось тогда, жанре — драматургии. На основе черновика романа за короткий срок пишется пьеса «Совесть». Проблематика ее жизненно острая — растущая хозяйственная самостоятельность колхозов и их взаимоотношения с машинно-тракторными станциями, где сосредоточена вся сельхозтехника.

Таллинский драматический театр сразу же принимает «Совесть» к постановке и везет спектакль в Вильнюс на Прибалтийскую театральную весну 1957 года. Здесь известный московский критик обрушивается и на пьесу и на спектакль, усмотрев в них недооценку политической роли МТС. Но через год с небольшим выходит постановление о ликвидации МТС и реорганизации их в ремонтно-тракторные станции.

Победа в споре оказалась за Раннетом. Правда искусства в данном случае чуть-чуть опередила правду жизни. Раннетовский «момент истины» оказался глубоким и зорким, а его интуиция — плодоносной и богатой. История показала, что нравственные аспекты пьесы значительно шире, чем ее сюжетные коллизии. Поставленные в «Совести» проблемы долга, ответственности за порученное дело, честности в труде, облагораживающего воздействия на человека чувства любви — все это волнует и сейчас, все это нужно людям и сегодня. Лучшее доказательство тому — включение пьесы «Совесть» в репертуар, который театр «Ванемуйне», один из лучших в Эстонии, подготовил к XXVI съезду КПСС.

Работа над «Совестью» была для Раннета хорошей школой. Он не оставлял прозы. Роман «Камни и хлеб», в котором развернута широкая картина социалистического становления Эстонии, стал главным делом его творческой жизни. Но писатель уже был заражен сладостным ядом театра. Ему не терпелось проверить свои мысли и, конечно, свое перо на публике. Одна за другой появляются новые пьесы, которые на пороге театра отнюдь не задерживаются. Теперь Раннет уже достаточно ясно понимал, что драматургия — один из самых сложных видов литературы. Писатель штудирует классиков, учится высвечивать характеры через реплику и диалог, стремится понять тайны воздействия спектакля на зрителей. Драматургическое действие приобретает упругость, острые сюжетные повороты придают пьесам качество сценичности — ценнейшее у драматического писателя.

При этом главным для Раннета остается способность идти от жизни и мыслью и чувствами постигать глубинные социальные процессы, вырабатывать свое четкое отношение к ним, смело выдвигать проблемы, требующие общественного внимания. Его эстетика непосредственно связана с этикой, с его высокой идейно-нравственной позицией.

«В работе и творчестве писателя я считаю самым важным честность». Так сформулировал свое кредо Эгон Раннет в одном из писем. Честность в данном контексте — понятие объемное. Оно предполагает единство слова и дела, замысла и воплощения, высокой идеи и той образной системы, с помощью которой она реализуется на сцене. Наконец, мужество, позволяющее идти своим путем, исключающее малейший элемент конъюнктурности или приспособленчества. При всем тематическом разнообразии драматургии Раннета ей присуща целостность, точнее, целеустремленность, целеустремленное движение к будущему, к утверждению тех нравственных качеств, которые воплощены в понятии «советский характер».

Своему роману, первая книга которого вышла на русском языке в 1975 году, писатель дал название «Камни и хлеб». История схватки двух противоположных начал — бесплодной, холодной твердости камня и животворящей, плодоносной силы хлеба — эта история, перенесенная в сферу нравственных понятий, пронизывает и всю драматургию Раннета. «Камни и хлеб» — метафора, символизирующая расстановку действующих лиц в пьесах, созданных драматургом. Все живое, теплое, растущее, щедрое, как солнце или хлебное поле, постоянно наталкивается на валуны и завалы бессердечия, цинизма, равнодушия, ловкого приспособленчества, прямой враждебности, корыстолюбия и эгоизма. Здесь не обходится без жертв. А «древо жизни вечно зеленеет», и острый драматизм пьес Раннета неизменно подсвечен лучами социального оптимизма.

Доминантой творческих поисков Раннета стало создание образа героя, который в сумятице жизни, в сложном переплетении противоречий крепко и прочно стоит на своей земле, знает, во имя чего трудится, и не страшится камней, возникающих на его пути к истине. Этот путь не прост и не легок. Он требует настойчивости, твердости убеждений, честности и строгого к себе отношения. Он предполагает душевную чуткость, помогающую отделить носителей старого, отжившего от тех, кто еще не нашел своего места в жизни, кто слаб, колеблется, искренне заблуждается. Таким раннетовский герой всегда готов протянуть руку и оказать помощь. Не всех удается спасти и вовремя поставить на ноги. И все же прозрение рано или поздно наступает, и острота драматических ситуаций не снимает убежденной веры в будущее, в победу добрых, высоконравственных начал.

Типические черты раннетовского героя есть у Локка, поначалу директора МТС, а затем председателя колхоза (пьеса «Совесть»). Прямотой характера и искренностью чувств отмечены Анника и Лембит Педаяс, шахтеры сланцевого рудника; эти качества помогают Марту Туйску порвать с вражеским подпольем («Блудный сын»). Тонкая психологическая вязь понадобилась автору, чтобы показать, как художник Адам понял истинное предназначение своего таланта («Браконьеры»). На активность зрителя, на его способность определять свою позицию и выносить нравственный приговор ориентирована пьеса о врачах — «Чаша и змея». Через семь лет после создания «Совести» Раннет возвращается к деревенскому быту и пишет пьесу «Гуси», пафос которой — любовь к природе, ко всему живому, что становится основой утверждающейся морали гуманизма и коллективизма. И наконец, появляется сатирический памфлет «Криминальное танго» и весьма порядочные люди», заряд которого направлен против лжеинтеллигентов, приспособленцев и конъюнктурщиков, теряющих право воспитывать и вести за собой подрастающее поколение.

Несколько особняком стоит драматизированная хроника минувшей войны — «Кроваво-красная роза», написанная к двадцатилетию Победы. В пестрой череде картин военного быта в этой пьесе отчетливо прослеживается главная мысль — испытания и тяготы войны до конца высвечивают каждого; сплачивают тех, в ком живет чувство Родины, ставят клеймо позора и общей ненависти на предателях, перебежчиках и трусах.

Уже этот беглый перечень пьес показывает, насколько богат и разнообразен мир героев раннетовской драматургии. Трактористы и партийные работники, врачи и пациенты, шахтеры и домохозяйки, художники и лесоводы, солдаты Родины и дезертиры, работники милиции и богемствующая молодежь — на всех с пристальным вниманием смотрит драматург, сталкивает их лицом к лицу в острых конфликтах, сталкивает, чтобы понять — кто чего стоит, на кого можно положиться, кто войдет в открытые для всех двери будущего и кто останется в мире подлости, измены, бесчестья.

У Раннета нет излюбленного персонажа, странствующего из пьесы в пьесу в разных вариантах. Он нигде не повторяется. В каждой пьесе — своя социальная сфера, свой язык, свое композиционное построение. Драматургию писателя можно назвать бытовой. Но это Быт с большой буквы, в котором люди накрепко связаны с движением всего народа, всего общества по ступеням современности и тем самым — по ступеням Истории. Воссозданию такого быта отданы сердце и боль писателя, его душевное волнение и мысли о будущем.

В названии каждой пьесы таится либо обобщение, либо смысловой подтекст. «Совесть», «Браконьеры», «Чаша и змея», «Гуси», «Кроваво-красная роза», «Криминальное танго» и весьма порядочные люди» — что ни название, то образ, который обещает нечто объемное, крупное, важное для нас, хотя нет ни прямых указаний на сюжет, ни его расшифровки.

Семь пьес, написанных Раннетом, вбирают в себя всю сложность социальных, политических, моральных, психологических аспектов жизни Эстонии в послевоенные годы. Каждая пьеса — это своеобразный шаг в постижении народом социалистического образа жизни как единственно приемлемого, как единственно достойного и гуманного для общества в целом и для каждой отдельной личности.

И как всегда бывает, глубинное изображение писателем сложных коллизий судьбы своего народа находит живой отклик у других народов. Историческая конкретность приобретает качества всеобщности, всезаинтересованности, творческого долгожительства. Недаром Раннет одним из первых эстонских писателей, вслед за Аугустом Якобсоном, вышел на всесоюзную арену, привлек заинтересованное внимание многих театров братских советских народов.

Как драматург Раннет сложился во второй половине пятидесятых и на протяжении шестидесятых годов. То был период, когда живая партийная мысль, восстановление ленинских норм общественной жизни побудили общественное самосознание не только понять ошибки, допущенные в прошлом, но и утвердить непреходящее значение тех идейно-нравственных принципов, которые были выработаны на протяжении многих десятилетий многими поколениями в условиях борьбы за социализм.

Понятно, что в послевоенной Эстонии, с ее недолголетним опытом социалистического строительства, все эти вихревые движения общественной мысли проявлялись с особой остротой. Свобода и раскованность социально-нравственного поиска, определенность идейной позиции позволили Раннету показать страницы жизни и судьбы народа в своих пьесах с той честностью, прямотой и остротой, которые придали его драматургии действенную силу и вызвали широкий общественный резонанс.

Не за письменным столом, не в умозрительных блужданиях выработаны писателем указанные качества. Его университетом была сама жизнь, сложившаяся для него трудно, со множеством порогов и препятствий, которые надо было либо преодолевать, либо сложить перед ними нравственное оружие. Тяжелое детство было омрачено поначалу уходом из семьи пьяницы отца, а затем жестокими издевательствами отчима. Едва окончив три класса начальной школы, мальчик бежал из дому. Его искали с полицией, но не нашли: он укрылся среди хаоса портовых сооружений. Здесь и началась трудовая жизнь Раннета, пробавлявшегося случайными заработками и получившего кров в портовом бараке.

Множество профессий освоил будущий писатель в юные годы. Подсобный рабочий в порту, деревенский пастух, ученик пекаря, сотрудник страхового общества, агент по продаже автомашин, строитель-подсобник, а затем снова, уже возмужав, — докер. Порт воспитал Раннета-человека и наполнил его богатством встреч, впечатлений, переживаний. Каждый раз, когда возникала возможность приобщиться к более «интеллигентной» профессии, отдохнуть от тяжелого физического труда, мешало отсутствие образования.

Конечно, выход был. В порту орудовала компания малолетних воришек, которые не однажды пытались втянуть сверстника Раннета в свои дела, соблазняя легким доходом. Что удержало его от подобной «карьеры»? С одной стороны, воспоминания детства, когда отчим избивал его за пропажу вещей, которые пропивал сам. Но с другой, и это, возможно, и есть главное, — уже выработавшаяся привычка надеяться только на самого себя, на свои огрубевшие в труде руки, на свою сообразительность, позволявшую не пугаться неизведанных профессий.

Так прошли молодые годы драматурга, повторившего в своеобразном варианте молодость и Горького, и Марка Твена, и многих других писателей, выбившихся «в люди» из самых низов. Обстоятельства гнули юношу Раннета к земле, подсказывали путь компромиссов и сделок с совестью. Он устоял и сумел стать хозяином обстоятельств, сумел сохранить ту нравственную основу, которую и называют совестью.

Великая Отечественная война укрепила нравственные принципы Раннета, научила распознавать друзей и врагов, многое прибавила к жизненному опыту. Три года он провел в артиллерийском полку, в основном — в конной разведке. И еще до демобилизации был направлен следователем в прокуратуру. Пришлось пройти ускоренные курсы, пришлось всерьез учиться грамоте — ведь у Раннета было лишь трехклассное образование.

Первые литературные опыты Раннета и связаны с работой следователя. Было совершено тяжкое правонарушение. Раннету поручили составить протокол осмотра места преступления. Вместо нескольких страниц, как полагалось, лаконичных и четких, начинающий следователь подготовил обстоятельное описание этого происшествия — около двадцати страниц. Председатель Верховного суда республики направил этот «расширенный протокол» обратно в прокуратуру с резолюцией: «Вернуть следователю. Слишком литературно».

Прокурору республики провинившийся следователь дал клятву никогда больше «литературничаньем» не заниматься. Но запретный плод, как всегда, сладок. Слово свое Раннет сдержать не смог. И уже через несколько лет стал внештатным фельетонистом республиканских газет, а затем и полностью переключился на труд литератора.

Можно сказать, что Эгона Раннета как писателя и драматурга учила сама жизнь. С одной стороны, — большая жизнь страны на крутом повороте ее исторического движения, совпавшем с началом литературной деятельности писателя. С другой — его личный богатый жизненный опыт, вобравший в себя бесприютность, тяжкий труд, все мытарства и испытания, какие только могла придумать и преподнести «человеку из низов» буржуазная Эстония.

У Раннета возникла возможность сравнения и выбора. И выбор был сделан — честно, бесповоротно, мужественно. Раннет стал советским писателем по духу и сути своего творчества. Не созерцание и наблюдение со стороны, не выжидание «дистанции времени», а активное вторжение в жизнь, с нетерпеливой жаждой помочь ей быстрее достигнуть своих социальных и нравственных идеалов.

Раннета порой упрекают в недостатке профессиональной искушенности. Кое-где в его пьесах обнаруживается чрезмерная обнаженность тенденции. Кое-где — слишком лобовое, прямолинейное противопоставление характеров. Кое-где — «открытость» тех или иных сюжетных ходов без достаточной психологической их подготовки. Однако самые большие режиссеры нашего времени, включая К. С. Станиславского, предпочитали свежесть и новизну восприятия жизни умозрительно-кабинетному драматургическому профессионализму.

Раннета никто не учил, и никому он не подражал. Он — сам по себе, он своеобразен и оригинален. Его пьесы — драматургия действительной, реальной жизни. И это лучший залог того, что жизнь его драматургии будет долгой.

А. Солодовников

Примечания

1

«Летучка» — передвижная ремонтная мастерская.

2

Таара — божество древних эстов.

3

Пори — город в Финляндии. «Марш пориласцев» — финский торжественный военный марш.

4

«Тверже, чем сталь…» — стихи известного эстонского поэта XIX века Карла Аугуста Хермана.

5

Корпорантский клуб. — Здесь: студенческий.

6

«Вирония» — студенческая организация в буржуазной Эстонии.

7

«Роталия» — студенческая организация в буржуазной Эстонии.

8

«Веселая березка Росла в саду моем…» — здесь и далее — строки из популярной эстонской песенки.

9

Лембиту — легендарный эстонский герой XIII века.

10

Пятсовская республика. — В период 1938—1940 годов правительство Эстонии возглавляла фашистская «партия аграриев», развивавшая активную торговлю с Германией; лидером ее являлся буржуазный националист К. Пятс.

11

Ваше здоровье! (эст.).

12

«Тебе подарил бы все розы…» — песня из оперетты Бориса Кутвера «Только мечта».

13

«Олень в тиши склонился над ручьем…» — эстонская народная песня.

14

Как поживаете? (англ.).

15

Пожалуйста (англ.).

16

Да-а! (англ.).

17

Старик (англ.).

18

Извините, сэр (англ.).

19

Время — деньги (англ.).

20

Дорогая (англ.).

21

Пура — мера веса для зерна.

22

Консистория — церковно-административный орган.

23

Да здравствует победа! Победа! Гитлер! С нами бог! (нем.).

24

«Земли родные зорко храня…» — песня на стихи Карла Аугуста Хермана.

25

Доброе утро, дорогая мама (нем.).

26

«Чудо-оружие», «Да здравствует победа!», «Жизненное пространство», «Адольф Гитлер» (нем.).

27

Эдуард Вийральт (1898—1954) — известный эстонский художник.

28

Skål — за ваше здоровье! (швед.).

Content

Пьесы

СОВЕСТЬ Пьеса в трех действиях, семи картинах

Действие первое

Действие второе

Действие третье

БЛУДНЫЙ СЫН Пьеса в трех действиях

Действие первое

Действие второе

Действие третье

БРАКОНЬЕРЫ Пьеса в трех действиях

Действие первое

Действие второе

Действие третье

ГУСИ Шесть картин с интермедиями

Действие первое

Действие второе

Действие третье

ЧАША И ЗМЕЯ Драма в трех действиях, с прологом и эпилогом

Пролог

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Эпилог

КРОВАВО-КРАСНАЯ РОЗА Драма в трех действиях девяти картинах

Действие первое

Действие второе

Действие третье

«КРИМИНАЛЬНОЕ ТАНГО» И ВЕСЬМА ПОРЯДОЧНЫЕ ЛЮДИ Сатирическая пьеса в трех действиях

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Драматургия жизни и жизнь драматургии

Примечания