Юлия Евгеньевна Пушкарева

Тени и зеркала

8

«‹…› Дерево. Тень. Земля

под деревом для корней.

Корявые вензеля.

Глина. Гряда камней.

Корни. Их переплёт.

Камень, чей личный груз

освобождает от

данной системы уз.

Он неподвижен. Ни

сдвинуть, ни унести.

Тень. Человек в тени,

словно рыба в сети.

9

Вещь. Коричневый цвет

вещи. Чей контур стёрт.

Сумерки. Больше нет

ничего. Натюрморт.

Смерть придёт и найдёт

тело, чья гладь визит

смерти, точно приход

женщины, отразит.

Это абсурд, враньё:

череп, скелет, коса.

«Смерть придёт, у неё

будут твои глаза» ‹…›».

(Иосиф Бродский. «Натюрморт»)

ПРОЛОГ

Долина Отражений. 3909 год от Сотворения (по современному летоисчислению — за 63 года до падения Дорелии, последнего королевства Обетованного)

Альен смотрел, как чёткие ряды символов покрывают зеркальную раму. Точнее, не покрывают, а выходят изнутри — пробиваются из слоёв серебра, словно немыслимые насекомые, и властно захватывают гладкую поверхность. В полной тишине они множились, обретали чёткость, переплетались зубцами и усиками, вплотную приближались к стеклу, наливались белым свечением… Что и говорить, завораживающее зрелище.

Альен не впервые видел, как Отражения накладывают заклинания на свои зеркала, но красота и математическая точность этого действа, где была важна каждая мелочь, по-прежнему поражали его. По здешним меркам он рано удостоился чести побывать в одном из трёх Зеркальных домов — или, на языке Отражений, Меи-Зеешни: его впустили в залы, полные магических зеркал самых разных свойств и размеров, уже на исходе второго года обучения. Однако подлинная святая святых находилась здесь, в Меи-Валирни, за закрытыми дверями которого эти зеркала отливались и насыщались волшебством. И доступ сюда был подлинной честью; многие ученики-люди покидали Долину, так и не добившись её.

Именно над этим зеркалом наставник Альена, Фаэнто, корпел не первую неделю: любая ошибка могла превратить изделие в заурядный кусок стекла. Простая прямоугольная рама сковывала тончайшее и прочнейшее в Обетованном стекло размером со среднюю книгу; увеличенную копию обычно отливали после удачных опытов с маленькой. Чуткие пальцы Фаэнто, одного из лучших мастеров-зеркальщиков, скользили по раме, следуя за узором ментальных конструкций.

— Почти готово, — тихо сказал он, оставив на зеркале облачко пара от дыхания. — Теперь только закрепить и проверить.

— Принести раствор? — спросил Альен, поднимая взгляд. Фаэнто кивнул, задумчиво созерцая результат; его впалые щёки чуть разрумянились, а тёмные прядки на лбу намокли от пота. После работы над зеркалами он всегда выглядел усталым и погружённым в себя — ещё сильнее, чем обычно.

Альен поднялся из-за стола, зашипев от боли в затёкшей спине, и отошёл к полкам, заставленным рядами флаконов и бутылочек. На некоторых из них красовались этикетки, подписанные трудившимися в Меи-Валирни Отражениями — «Экстракт жимолости», «Заговорённый песок», «Яд чёрной феорнской гадюки»… Кое-где он узнавал и чёткий, крупный почерк Фаэнто. И всё же большинство сосудов давно остались без подписей и вообще содержались крайне неопрятно: в магической лаборатории царил творческий беспорядок, с которым приходилось мириться всякому, кто связывал свою жизнь с Долиной.

Альен привычно передал наставнику нужный флакон; Фаэнто вытащил пробку, щёлкнув по ней ногтём, и с победоносным блеском в глазах — серо-стальных, как у всех Отражений, — пролил несколько вязких капель на заколдованное стекло. Они впитались с негромким шипением, как если бы зеркало было пористым, а знаки исчезли с рамы, просияв в последний раз.

— Это твоя лучшая работа, Фиенни, — с искренним благоговением произнёс Альен, возвращаясь на своё место; гордость за учителя и друга переполняла его больше, чем признание собственного скромного участия. Только в такие моменты он и мог позволить себе называть его уменьшительным именем, как принято у людей. — Прекрасная идея и прекрасное исполнение.

Фаэнто хмыкнул; его узкое, чуть вытянутое лицо озарилось спокойной улыбкой.

— Не люблю, когда ты так нагло льстишь… А об исполнении мы ещё не всё знаем, — едва касаясь, он поставил на стекло кончик мизинца. — Каков наш главный постулат при обращении с Даром?…

Альен поморщился.

— Соблюдать осторожность. Я не мальчик, Фиенни, необязательно каждый раз напоминать…

Зеркальщик насмешливо поднял бровь. Его мизинец сильнее надавил на стекло, которое подёрнулось чем-то вроде серебристого тумана.

— Тебе нет ещё и двадцати. Твой народ, наверное, единственный в Мироздании считает зрелыми мужами таких юных существ.

Альену не нравилась эта тема: пускаясь в рассуждения о различиях во взглядах и образе жизни людей и Отражений, Фиенни часто допускал презрительный тон, в другое время совсем ему не свойственный. Он и сам, проведя несколько лет в Долине, был невысокого мнения о своих сородичах (люди, окружавшие Альена в прославленной Академии и даже в семейном замке лорда-отца в Ти'арге, оставили о себе слишком мало хороших впечатлений), но признать это наедине с собой легче, чем согласиться с Отражением. Альен снова перевёл внимание на зеркало.

— Так или иначе, уж об этом я могу судить. Оно ведь идеально. Его можно нести к Старшему без всяких проверок.

— Этого никогда нельзя делать, — Фаэнто с притворным укором покачал головой, но глаза у него улыбались. — Не заставляй меня думать, что годы усилий пошли насмарку. Твоя горячность когда-нибудь тебя погубит.

Альен сдержал возмущение. Горячность?… Его часто считали нелюдимым, мрачным, высокомерным; мать, будучи в дурном настроении (то есть почти всегда), повторяла, что у него каменное сердце. Но горячность?

Впрочем, Фиенни знает его лучше кого-либо другого. Возможно, об этом стоит поразмыслить. Но только не в связи с магией, конечно же.

— Хорошо-хорошо, давай проверим, — он вздохнул. Фаэнто через стол протянул ему раскалившееся от волшебства зеркало.

— Ты первый.

— О нет. Это опять будет неинтересно.

— Глупости. У тебя очень яркие сны, — в негромком вкрадчивом голосе сквозило лукавство, и Альен чуть не рассмеялся.

— Ты меня этим не смутишь. Сам же учил ставить блоки на сознание.

— Но не учил обходить их, — с таинственным видом возразил наставник. Альен немного занервничал: этого ещё недоставало…

— У меня есть амулет из кости вепря.

— Какой именно?

— Нательный. Кость черепная. И это была самка.

Фиенни вздохнул. Настала его очередь быть побеждённым.

— Ну что ж, ты делаешь успехи… Но хватит болтать. Что-нибудь поновее, пожалуйста.

У Альена осталось последнее средство.

— Я не запоминаю сны в последнее время. Правда. Лучше исказить воспоминание.

Фиенни кивнул; Альен прямо чувствовал исходящие от него волны нетерпения. Настроившись, он придвинул к себе зеркало.

Хотя Отражения легко пользовались магией и без зеркал, они многие века были основой их жизни и главными проводниками Дара. Когда Альен обнаружил у себя способности волшебника и покинул Академию, он был подростком, почти мальчиком, и даже представить не мог, каким разным целям служат зеркала, какие разные оттенки колдовства нужны для них. Но очень скоро он увидел в этом поэзию — может быть, более высокую, чем заключённая в старых книгах и свитках или творимая менестрелями для ублажения лордов и королей.

Конечно, этому способствовало и то, что его учителем стал именно Фиенни. Альен замечательно его знал — и всё же ни секунды не сомневался, что целые бездны этой загадочной души скрыты от него. Временами это приводило его в отчаяние; но, общаясь с Отражениями, поневоле начинаешь к этому привыкать…

Зеркала для воспроизведения воспоминаний и событий прошлого существовали в Долине очень давно, но Фиенни первым довёл до конца опыты по их усовершенствованию: он получил уникальное зеркало, в которое любой Одарённый сумел бы вложить ещё и память о никогда не случавшихся событиях — то есть сны и намеренно изменённые воспоминания. Это помогло бы приблизиться к тончайшим материям, о которых маги и учёные Обетованного до сих пор могли только мечтать.

Сосредоточившись на гладкости серебряной рамы и безукоризненной чистоте стекла, Альен старался не думать о том, как это может быть использовано нечистыми руками — например, в людских политических интригах. Неисчерпаемые возможности для подлога и обмана. Его лорд-отец наверняка оценил бы это… Альен вздрогнул от почти физического отвращения.

— Ну же, — тихо поторопил Фиенни. — Неважно, что именно.

Альен взглянул на стекло, где уже роились неясные образы. Он выбрал день, когда отец представил его ко двору в Ти'арге. Когда-то он вообще хотел оставить сына там в качестве пажа… Слава всем богам и духам, что эта участь досталась Мелдону — он был тремя годами младше, но куда лучше подходил для неё…

Альен отпустил своё сознание, позволив ему влиться в неживой предмет; он ощутил пульсацию чар, наложенных Фиенни, и провёл собственную память по уже проторенным каналам — это было так же легко и отрадно, как идти по утоптанной, старой тропе, когда вокруг чаща.

Воспоминание было ярким, поэтому вскоре фигуры в зеркале обрели чёткость и цвет. Воспринятое девятилетним мальчиком, всё казалось слишком большим и до болезненности многоцветным. Зеркало пока не отражало звуки, но Альен помнил и их — невообразимый шум, поразивший его после тишины родных стен и окрестных полей. Играли музыканты (многие — на таких странных инструментах, которых Альен, сдержанно относившийся к музыке, не встречал ни до, ни после этого), шуршали дорогие ткани одежд и портьер, на небольшом обеде, который король давал лишь для самых именитых и близких, звенели изящные приборы… И, конечно, голоса — говорили все и обо всём, говорили непрерывно, так что в волнах слов новичку легко было захлебнуться. Теперь, спустя много лет, Альен мог представить, сколько по-настоящему опасных, губительных слов могло быть сказано там, среди витиеватых фраз. Ти'арг никогда не мог похвастаться ни размерами и изобильной землёй, как Дорелия, ни военной мощью, как северный Альсунг или степное Шайальдэ, но здешний королевский двор по праву считался самым изысканным и учёным в Обетованном — да и как ещё могло быть в стране, столица которой когда-то выросла вокруг первой на материке Академии.

В тот далёкий день Альена свалила лихорадка: в жару и головной боли он бредил мечами рыцарей, огромными гобеленами, душными ароматами духов… И сейчас мужчины в зеркале вновь были снисходительно-равнодушны, а женщины умилялись над застенчивым мальчиком, сверкая белизной зубов. Старого короля Тоальва Альен видел только раз и мельком, так что его образ удалось восстановить трудом. Альен вплёл его, как последний штрих, и открыл глаза, переводя дыхание.

— Замечательно, — пробормотал Фиенни, поглощённый зрелищем в зеркале и явно довольный. — Ты уже внёс искажение? — Альен кивнул. — Я не могу найти. Действительно не вижу. Чудесная работа.

— Смотри на его величество.

Фиенни прищурился — и через несколько секунд расплылся в улыбке.

— Дерзко, надо сказать… Я бы и внимания не обратил. Он тогда ещё мог передвигаться самостоятельно, ведь так?

Польщённый Альен подтвердил это. Действительно, он никогда не встречал короля в нынешнем состоянии — прикованным к специальному креслу на колёсах, которое для него разработали механики из Академии. Болезнь разбила старика лет пять назад, когда Альен уже находился в Долине, вдали от отчего королевства. И сейчас он сознательно подменил его облик, внушив Фиенни правдоподобную иллюзию.

— Ты превзошёл себя. Не зазнайся, — с усмешкой Фаэнто пододвинул зеркало обратно к себе. — Теперь моя очередь. Попробуем со снами.

Он выбрал сон о Кезорре — вероятно, старый, потому что бывал там давно. Образы перетекали друг в друга легко, будто волны одной реки; в очередной раз Альен с белой завистью подумал, что ему никогда не добиться такого уровня, — просто потому, что волшебство у Отражений в крови. В пронзительно-синее небо уходили купола воздушных храмов и дворцов, фонтаны и статуи прятались в кущах южной растительности, смуглолицые люди толпились на узких улочках, прогретых солнцем… Всё там напоминало реальность, но на деле было далеко от неё так же, как в любом сне, — и так же безумно, как во сне любого Отражения. Вскоре Альен понял, что в покой и красоту вмешались нотки тревоги: во сне Фиенни бежал, почти летел по мощёной дороге, и что-то преследовало его.

А потом он увидел, что именно, — и почувствовал, как желудок сжался в комок.

Исполинское, кроваво-красное существо с кожистыми крыльями, со змееподобным телом, покрытым сверкающей чешуёй. Оно парило над крышами домов и превосходило размерами любой из них, почти касалось черепицы брюхом… Фиенни бежал от него, задыхаясь, всё быстрее — а люди вокруг оставались беспечными и даже не удосуживались взглянуть вверх…

Со сдавленным стоном настоящий Фиенни отпрянул от зеркала; Альен заметил, что для этого потребовалось физическое усилие — как если бы его приварило к раме. Разрывать контакт так резко было опасно, но, видимо, сейчас это его не заботило. Он закрыл глаза рукой, точно спасаясь от боли, и порывисто встал.

— Ты никогда не… — начал Альен и осёкся. Его охватил беспричинный страх — а ещё предчувствие беды. Что-то не так.

Фиенни отошёл к узкому окну, за которым застыл промозглый пасмурный день: конец осени в Долине сполна давал о себе знать. Он шире приоткрыл ставни, и порыв ветра ворвался в помещение, разметав бумаги на столе. Потом жадно вдохнул. Альен терпеливо ждал, пока он заговорит.

— Я хотел взять другой сон, — тихо сказал наконец Фиенни. — Такого давно не случалось — чтобы я не мог контролировать… Прости меня.

— За что? — растерялся Альен. — Ничего ужасного я не видел. Разве что…

— Разве что?

— Дракон… Был намного ярче, чем всё остальное. Намного… живее. Зеркала обычно показывают так реальные впечатления. Не сны.

Он напрягся, ожидая ответа. Фиенни горько усмехнулся. Его профиль казался особенно печальным, даже беспомощным на фоне сплетавшихся голых ветвей за окном.

— Живее… Да. Стоит ли лгать, раз я уже себя выдал.

— Но… Как это может быть? Я хочу сказать… — Альен окончательно смешался и тоже встал. — Драконов давно нет в Обетованном, ведь так? Вот уже несколько веков, как последние из них покинули материк… Когда укрепились людские королевства. Много поколений не видело их, только кости находили. Я не прав?

— Прав, конечно, — Фиенни взглянул на него, и Альену стало страшно от неизбывной тоски у него в глазах. — Мои сородичи да редкие Одарённые люди вроде тебя — последние следы магии на этой земле… Но мир не ограничен Обетованным. Всё это известно тебе… Мои предки называли так этот материк — как раз потому, что стремились сюда, потому что пришли из-за моря… Как и твои. Где-то там наша прародина.

— Значит, туда улетели и последние драконы? — от одной мысли об этом у Альена кружилась голова. — Но как тогда ты мог видеть их? Или хотя бы этого, красного?… Ведь все знают, что никто не нашёл земли дальше островов Минши… Лучшие мореходы гибли… Почему ты никогда не рассказывал мне?…

Альен шагнул в сторону от стола — ему нужно было быть ближе к Фиенни, даже говорить о таком в полный голос казалось кощунством или безумием… И услышал громкий стук. Машинально отпрыгнул от растекавшейся лужи — он опрокинул жестяную чашу с краской для стекла, которую кто-то из Отражений или учеников по рассеянности оставил в лаборатории.

Краска оказалась алой. Альен улыбнулся своей неловкости, но улыбка вышла какой-то нервной. Он поднял руку, чтобы очистить пол с помощью Дара, однако Фиенни прервал его:

— Возьми лучше тряпку. Краска, скорее всего, уже зачарована, — красный шлейф подползал к его ногам, и он задумчиво смотрел на него. — Будь здесь Ниамор, она сказала бы, что это дурное предзнаменование.

— Ну, Ниамор слишком суеверна, — отозвался Альен, радуясь, что обстановка несколько разрядилась. Он вытер краску, ожидая возможности возобновить расспросы, но потом не добился от Фиенни ни слова о драконе. И на следующий день — тоже.

А ещё через день Фиенни не стало. Вот тогда-то любые вопросы и потеряли смысл.

ГЛАВА I

Западный материк. 3916 год по человеческому летоисчислению (за 56 лет до падения Дорелии)

Лес был болен.

Целый его кусок выделялся на живом зелёном теле, как уродливая заплата. Деревья стояли мёртвые, скрючившиеся и посеревшие, и земля больше не питала их корни. Но они не просто высохли — с высоты Тааль могла видеть чёткую границу, за которой всё было в порядке, как раньше. Это просто ненормально.

Тааль нахмурилась. Самое тревожное — что это не первый подобный участок, встреченный ею.

Она поймала крылом встречный поток воздуха и начала снижаться плавными кругами. Ветер ерошил перья и приятно охлаждал разгорячённое лицо. Взмах, другой, третий — и она позволила себе парить, наслаждаясь лёгкостью, которую невозможно испытать где-то ещё, кроме неба.

Утро стояло ясное, рассвело совсем недавно, и редкие полупрозрачные облака не скрывали причудливых переливов лилового и голубого. Дышалось удивительно свободно. Тааль любила такую погоду — что ещё нужно, чтобы вдосталь полетать?

Прямо под ней лежал участок леса, где суровые разлапистые сосны поделили власть с пихтами, почти полностью оттеснив к югу ясень и нежную липу. Заросли были такими густыми, что с высоты Тааль различала только сплошное тёмно-зелёное море да редкие вкрапления белесого тумана, который к исходу ночи скопился в ложбинах между холмами и сейчас медленно таял.

Земля стремительно неслась ей навстречу. Достигнув нужной точки, Тааль наклонилась вперёд: пора было спускаться, а о таких моментах ей каждый раз приходилось себе напоминать, отказываясь от счастья быть в воздухе. Что и неудивительно: здесь её место, место всех из народа майтэ. Тааль часто рассказывали о её дедушке, который обладал невероятным размахом крыльев (даже по меркам её соплеменников, довольно крупных) и однажды был так захвачен полётом, что просто не вернулся из него. Наверное, не смог побороть соблазн — или не захотел перебарывать.

На больном участке деревья не только обнажились, но и так изменили форму, что Тааль не узнала их пород. Трава была точно выжжена каким-то немыслимым пожаром — мгновенным и охватившим маленькую площадь; однако стволы не казались обугленными, нигде не виднелся пепел, а почва приобрела желтовато-серый цвет и покрылась трещинами. Тааль кружила над этим местом, недоумевая: она впервые решилась спуститься настолько низко к участку, охваченному такой вот пугающей болезнью, и теперь не могла понять, в чём её причины. Боль, волнами исходящая от земли, тяжелила ей крылья, лишала сил — случилось нечто дурное и тёмное, но что именно?… Неведомая зараза не распространялась сплошным потоком, а очагами прорывалась то тут, то там; никакая древесная болезнь на памяти Тааль не вела себя подобным образом.

Надо обратиться к Ведающему — прав был отец, когда советовал ей это. Она сегодня же полетит к нему.

Пока Тааль задавалась вопросом, могли ли так повредить лесу какие-нибудь новые в их местах паразиты-древоточцы, на границе здорового и заражённого участков обозначилось шевеление. Тааль пригляделась и различила чёрное пятнышко, переползавшее из одной косой древесной тени в другую. Не может быть…

В ужасе развив самую большую скорость, на какую только была способна, Тааль снизилась и сложила крылья. Иссушённая земля обожгла ей ноги, и она разжала когти, стремясь сохранить равновесие.

«Пятнышко» оказалось другой майтэ, небольшой и совсем юной. Её округлое тело покрывало блестящее оперение — густое и такое непроницаемо-чёрное, что Тааль вспомнила о матовой, без оттенков, черноте бессловесных воронов. У основания шеи перья заканчивались, открывая белую кожу; на лице под ворохом чёрных же локонов сурово сверкали огромные зелёные глаза. Майтэ была красива чужеземной, дикой красотой, но сердце Тааль сжалось не от восхищения, а от боли: незнакомка неуклюже переваливалась, беспомощно волоча по земле крыло, насквозь пронзённое стрелой. Покосившись на Тааль, она невозмутимо продолжила путь — не издала ни звука. Тааль на её месте, должно быть, уже спела песнь боли, встревожив всю округу.

— Погоди! — Тааль подбежала и клювом взялась за древко стрелы. Чёрная майтэ поморщилась и отпрянула.

— Не надо, — голос у неё был с хрипотцой — не певческий, но приятный и звучный. — Я пыталась её вытащить. Бесполезно.

— Кто сделал это с тобой?…

Незнакомка ответила не сразу, для начала смерив Тааль оценивающим взглядом — будто проверяла, стоит ли ей доверять.

— Кентавры, конечно. В мире нет лучников лучше.

— Но кентавры не враждуют с такими, как мы, — изумилась Тааль.

— С такими, как ты, — быть может, и нет, — и раненая продолжила путь: видно было, что каждый шаг даётся ей с трудом. Оправившись от смятения, Тааль снова догнала её.

— Но куда ты идёшь? Поблизости нет гнездовий…

— К своим, — майтэ упрямо тряхнула головой. — Наши целители вытащат её. Сумей я лететь, я бы не шла пешком.

— Но к нам ближе, где бы ты ни жила… И у нас тоже хорошие целители, — Тааль помедлила, надеясь не показаться дерзкой. — Я не сомневаюсь в твоей храбрости и выдержке, но не могу оставить тебя вот так. Моё гнездовье на Высокой Лестнице.

— Я слышала о ней… Странное место для жилья, — с сомнением протянула незнакомка, и её лицо вновь исказила гримаса боли. — А впрочем, благодарю тебя, — добавила она, смягчившись. — Но не понимаю, как ты намерена мне помочь. Разве что поползёшь вместе со мной, точно жалкая гусеница…

Тааль с облегчением выдохнула — она почему-то ужасно боялась, что чужеземка не согласится. Среди её соплеменников встречались такие же гордые майтэ — в любой помощи они видели унижение.

— Жди меня здесь, я всё улажу. Туда и назад, — она расправила крылья, готовясь взлететь, и сразу смутилась от своей оплошности: — Прости, я забыла спросить твоё имя… Я Тааль.

— Гаудрун, — кивнула чёрнопёрая. — Честь летать с тобой, Тааль… Вот когда понимаешь, — она через силу усмехнулась, — как мало смысла бывает во всех этих вежливых фразах.

* * *

На зов Тааль откликнулись двое стражей-воинов — Гвинд и Руоль, которые как раз несли караул и скучали, нарезая круги возле Высокой Лестницы. Тааль знала их обоих чуть ли не с той поры, как вылупилась из материнского яйца, и оба были достаточно рослыми, чтобы воплотить её замысел. По её просьбе они позаимствовали у целителей искусно сделанное покрывало из прессованной травы и, зажав его в когтях, легко доставили Гаудрун к гнездовью. Юный Гвинд (о таких говорят — «недавно расстался с пухом») заметно робел перед чужеземной красавицей с простреленным крылом, зато Руоль выпятил грудь, распушил золотисто-коричневые перья и вообще весь полёт старательно хорохорился. Гаудрун, впрочем, не обращала на его потуги никакого внимания.

У подножья Лестницы они расстались: целители испокон веков вили гнёзда на нижних ступенях, а Тааль решилась отправиться на вершину, к Ведающему — всё равно она бы только помешала тем, кто действительно мог помочь Гаудрун. Она летела вверх, глядя, как пробуждаются последние обитатели гнездовья — пожалуй, самые заспавшиеся: майтэ просыпаются с рассветом и засыпают с закатом. Ночь — время хищников, и опасно быть в темноте хоть на земле, хоть на небе…

Лестница была, наверное, самым грандиозным сооружением, оставшимся в этих местах от их прежних жителей. От Неназываемых. Единственные их следы в лесу, на холмах и равнинах, у берегов пенистых речек и спокойной Великой Реки — странные развалины; по виду большинства Тааль даже предположить не могла, для чего они использовались и как Неназываемые должны были выглядеть, чтобы построить всё это. Высокая Лестница, сложенная из серых и пёстрых камней, поистине огромная, уходила в самое небо, заканчиваясь плоской площадкой. Старшие майтэ говорили, что раньше она была только частью храма Неназываемых, которые давно ушли на юг, за Пустыню Смерти. На площадке же они якобы приносили жертвы тем, кому поклонялись.

В этом Тааль уж точно не видела смысла: как можно поклоняться кому-то живому — а значит, столь же слабому и бренному, как ты сам?… Майтэ возносят молитвы лишь небу и ветру, да ещё песням, которыми полнится мир.

На гигантских ступенях Лестницы, захваченных мхом, травой и стеблями вьющихся растений, когда-то расположилось большое поселение: предки Тааль сочли это место более пригодным для жилья и безопасным, чем многие естественные укрытия, и один за другим стали вить здесь гнёзда. Лестница возвышалась посреди леса, так что далеко летать за ветками и кормом не приходилось, а относительно свободное пространство вокруг облегчало обучение птенцов. Время неотвратимо разрушало Лестницу, но зато в нишах, образованных выпавшими камнями, было удобно прятаться от дождя и молний, а на верхних ярусах — от голодных ночных существ. В общем, Лестница превратилась в такую же нормальную, уютную часть леса, как любое дерево; от неё, исходящей гамом, неопрятно покрытой перьями и засохшим помётом, на Тааль веяло домашним теплом.

Среди разбросанных по ступеням гнёзд попадались и совсем маленькие — овдовевших или пока не нашедших пару майтэ, — и огромные, где ютились крупные семьи. Тааль на лету отвечала на приветствия знакомых — коротко, потому что торопилась; при виде младенцев, похожих на писклявые пуховые комочки, и матерей, сонно устроившихся на яичных кладках, она не могла удержаться от улыбки. Кокетка Дориаль старательно вычищала золотистые перья (она ненадолго прервалась, когда мимо пролетал Руоль, и бросила неприязненный взгляд на Гаудрун); Вигелин, дядя Тааль, готовился к вылету за червями и орешками для многочисленных детей; седой Фауран, перья которого почти вылезли, а клюв сточился от дряхлости, просто отогревался в солнечных лучах, зажмурив глаза. Кто-то упражнялся в пении, и Тааль сразу расслышала фальшь за искусной техникой: песня требует полной отдачи, до боли пылающего сердца, и в ней невозможно солгать. Тааль знала очень мало истинных певцов: во всём гнездовье их нашлось бы не больше десятка.

Ведающий был на месте — в своём просторном, крепко сделанном гнезде на плоской площадке выше окрестных древесных крон. Старый, почти как Фауран, Ведающий сохранил сильные крылья и роскошное, густое оперение, в котором чёрные и молочно-белые перья складывались в причудливый узор. Он, видимо, только что покончил с простым завтраком из кореньев и теперь задумчиво созерцал камешки, разложенные по дну гнезда. Он даже не повернулся, когда подлетала Тааль, хотя обладал самым острым слухом из всех, кого она знала.

— Доброго дня, мудрейший, — тихо сказала она, захватив когтями край гнезда. Она никогда не боялась Ведающего — в нём вообще не было ничего грозного или пугающего, — но слишком благоговела и всегда сжималась от робости, приближаясь к нему.

Ведающий кивнул ей — ласково и просто, без всякой снисходительности, которой часто грешат мужчины и старшие.

— Доброго дня, дитя. Он и правда добр — давненько я не видел такого чудного неба.

Он послал влюблённый взгляд небосводу, раскрывавшемуся над ними, и Тааль ощутила, как все тревоги и сомнения покидают её. Иногда ей казалось, что главное знание Ведающего — о том, как вернуть покой в душу другого, не прилагая никаких особых усилий.

— Я только что вернулась с утреннего полёта, — несмело начала Тааль, спрыгнув в гнездо. — И видела кое-что… Необычное. Уже не впервые. Вы, скорее всего, уже знаете это, но я не могла не сказать… — она замялась и мысленно обругала себя трусихой. Склонив голову на бок, Ведающий терпеливо ждал, пока она подберёт слова. — Лес умирает. Уже в нескольких местах происходит что-то дурное… Я не знаю, как это выразить, но чую, что это не обычная хворь. Не из тех, о которых Вы нам рассказывали. Зараза в земле и воздухе, она не щадит ничего живого.

— А тебя? — вдруг спросил Ведающий. Тааль изумлённо заглянула ему в глаза — добрые и такие уставшие, под нависшими морщинистыми веками.

— Меня?…

— Да. Ты ведь живая. Тебя зараза щадит, как ты думаешь?

— Я… Не знаю. Моё тело и разум здоровы, — Тааль осеклась, прислушиваясь к себе. Сомнение кольнуло её: к чему клонит Ведающий? Может быть, с лесом на самом деле всё в порядке, а причина её страхов — в ней самой? Может быть, она утратила то, что майтэ ценят превыше всего, — гармонию?… — Но мне было очень плохо возле таких мест. Меня будто жгли изнутри — и было так… Тоскливо.

Лишь сейчас она ярко вспомнила свои ощущения — и поёжилась. Отчаяние… Да, наверное, это зовут отчаянием. Беспричинное — и потому ещё более жуткое. С бесплодными мыслями о том, что она одна, совершенно и навсегда одна в мире.

— Всё верно — ты же часть леса, — в глубокий, ровный голос Ведающего закралась печаль. — И ты права, дитя. Конечно, ты не сообщила мне ничего нового, но я ждал твоего прилёта: ты должна была заметить это одной из первых. Ты особенно тонко чувствуешь искажения красоты, Тааль, а эта, как ты назвала её, «зараза» — одна из самых уродливых вещей на свете… Подойди сюда, — он поманил гостью крылом — таким большим, что тень от него закрывала половину гнезда. Тааль робко шагнула к коричневым камешкам. — Смотри, — Ведающий дотронулся до одного из них кончиком клюва. Камешек вздрогнул, и Тааль отшатнулась — как растение выпускает споры, он выпустил из себя восемь членистых ножек и две клешни. На её глазах гладкая поверхность преобразилась в ребристый панцирь, и крошечное тельце увенчалось длинным, угрожающе загнутым хвостом. Странное существо принялось перебирать ножками и двинулось к Ведающему, направив на него еле различимое жало на кончике хвоста. Тааль охватила брезгливость.

— Кто это?…

— Каменный скорпион из Пустыни Смерти. Три дня назад наши разведчики принесли мне несколько — и на моей памяти это первая их колония в лесу.

— Но как они прижились у нас? Ведь здесь для них чужой климат… — от упоминания Пустыни Тааль пробрала дрожь: само слово пахло гибельным жаром и безлесой, беззащитной землёй, придавленной слоями песка.

Ведающий вздохнул.

— Это и для меня загадка. Но их появление и то, что ты видела, — грибы из одной грибницы. Пустыня не первый год ползёт всё дальше на север, к нам… Она подбирается исподтишка, проникает под кожу леса, а мы видим нарывы — и пока, увы, не знаем, как с ними бороться.

Тааль задумалась, наблюдая за скорпионом, который запутался в веточках на дне гнезда и теперь, неуклюже завалившись на бок, беспомощно барахтался. Почему-то она испытывала скорее гадливость, чем жалость. А слова о Пустыне ей совсем не нравились: Ведающий говорил о ней, точно о существе с собственной волей.

— То есть… Она сама ведёт себя так? Вот так необычно расширяется? — осторожно спросила Тааль.

Ведающий зорко взглянул на неё.

— Ты считаешь, что она на такое способна?

Тааль снова смутилась. Она всегда со стыдом, хотя и с готовностью, признавалась в своём невежестве.

— Не знаю, мудрейший. Я вообще мало знаю о Пустыне — только то, что нам там не выжить…

— Конечно, не сама, дитя, — скорбно ответил Ведающий. В воздухе неподалёку раздались чьи-то голоса, и он прикрыл крылом скорпиона, не дотрагиваясь до него. — Только магия может управлять этим. Чёрное колдовство тех, кто живёт за Пустыней, на юге, — он вздохнул. — А ещё на востоке, за морем. Не первый год я чувствую, что слишком многое идёт не так. Равновесие рушится, и теперь зараза добралась до нашего Леса… — он помолчал. Стало так тихо, что Тааль боялась дышать. Ей было не по себе от откровенности Ведающего: зачем, почему он говорит подобные вещи — великие, страшные вещи — ей, не способной понять их?…

Она с трудом разжала клюв, но вместо связной фразы выдавила лишь горестную трель.

— Снизу мне уже рассказали, что ты встретила раненую майтэ на больной земле, — продолжил Ведающий, глядя теперь куда-то поверх её головы. — Она что-нибудь объяснила?

— Что кентавры подстрелили её… Мне и это странно слышать, мудрейший. Разве кентавры нам не друзья?

Ведающий вздохнул ещё более тяжко, подвернул под себя лапы и уселся — в рассеянности чуть не придавив скорпиона. Тот в панике выбежал на середину гнезда, втянул жало и свернулся в комок, приняв прежний безобидный облик.

— Нашему гнездовью — пока да, но не всем майтэ. Это одна из новостей, которые меня не радуют. Надо бы расспросить подробнее эту девочку… Я буду благодарен, Тааль, если ты сделаешь это.

Тааль не сразу осознала, что Ведающий впервые назвал её по имени, но поспешно закивала.

— Конечно. Но значит ли это, мудрейший… — она замялась, — что кентавры в союзе с теми… за Пустыней? И кто они такие?…

Она осеклась, ожидая отповеди или просто мягкого ответа о том, что её это не касается. Однако на лице Ведающего вместо недовольства отразилась боль — так, как если бы она заговорила о какой-то давней его утрате. Впрочем, такой утраты ведь не было и не могло быть: Ведающие отходят от своих семей, едва встают на крыло, а потом никогда не ищут себе пару и не выводят детей. Таков закон.

— Разве ты ещё не поняла? — Ведающий кивнул на раскрошившийся камень. — Наши прекрасные и жестокие братья. Те, кто построил эту Лестницу.

ГЛАВА II

Дорелия, Энтор. 3916 год по человеческому летоисчислению

Ривэн завернул за угол и привалился спиной к стене. Сердце колотилось так, что болели рёбра; он опустился на корточки, хватая ртом воздух. Он уже и не помнил, когда в последний раз так быстро бегал: мышцы горели и определённо приготовились болеть. Ривэн с досадой поморщился, но в тот же миг его ударила мысль, от которой всё внутри озарилось радостью: спасся, сбежал, не схватили!.. Со счастливой и глуповатой улыбкой он обозрел забытый всеми четырьмя богами грязный переулок, убедившись, что вокруг никого, а потом вытащил из-за пазухи добытое сокровище.

Набитый кошель лёг в руку удобной тяжестью. Он был кожаный, совсем не потёртый, новый — даже пах ещё кожей. Тесёмки стягивались крепким двойным узлом: видно, дрожал-таки незадачливый купец над своим золотишком… И всё же упустил.

Ривэн развязал кошель и, перехватив его одной рукой, высыпал на ладонь другой несколько монет. Он не смог сдержать ликующий возглас — золото, чистое королевское золото, ни одного серебряника или медяка! — но тут же больно прикусил язык: нечего орать, когда только что улизнул от погони. Может, из-за склонности к дурацким необдуманным поступкам его и не принимают в энторскую Гильдию…

Глубокий, мягкий блеск золота завораживал даже здесь, в тени трёхэтажных угрюмых домов, между которыми сложно было бы протиснуться и двоим. Ривэн любовно зарылся пальцами в жёлтые кругляши, а потом выпустил их, ощутив сладкую истому от звона. Попробовал монету на зуб и остался доволен. Его пьянили возможности, стоявшие за этими кусочками металла: вкусная еда, удобная одежда взамен его тряпья, вечер возле очага в компании новых приятелей или с хорошенькой девушкой… Кто знает — глядишь, такая славная добыча откроет ему дорогу в воровскую Гильдию и обеспечит наконец-то прочное положение. А потом… Нет смысла загадывать, что потом. Он неуверенно пообещал себе, что отложит часть на исполнение давней мечты — покупку собственного дома где-нибудь в предместье. Этого более чем достаточно для дальних планов.

Правда, этим дело не ограничивалось: Ривэн давно не отрицал, что золото обладает над ним властью само по себе. Он не помнил, сколько лет ему было, когда впервые пришло это странное затмение — страшная, лишавшая сна жажда, до судорог и звона в ушах. В сиротском приюте говорили, что он начал таскать всё, что плохо лежит, точно сорока, раньше, чем научился вытирать себе нос. Собственно, поэтому его и собирались вышвырнуть оттуда раньше срока. И поэтому он перебрался в столицу, задумав её покорить — конечно, тем способом, в котором был особенно талантлив.

Ривэн вздохнул. Он давно перестал с этим бороться и изжил невольное отвращение, но время от времени тонкий, надоедливый голосок в голове принимался зудеть, рассыпаясь в упрёках. Он и на этот раз заставил его замолчать. В конце концов, тот купец жив и здоров: его лавка не разорится, а брюхо не уменьшится от такой потери. Всего-то и надо было, что лучше следить за собственным поясом, когда препираешься со счетоводом… Впрочем, пропажу господин Телдок заметил быстро, а его мальчишка-слуга (будь они неладны, эти избалованные на хозяйских харчах, пронырливые дети…), увидев Ривэна в толпе, принялся вопить так, будто его режут. Но Ривэн лично истоптал все закоулки Энтора, перелез хотя бы по разу через все заборы, забрался во все подворотни и тупики — в общем, город стал его вотчиной, как бы там ни зазнавалась Гильдия. Так что у преследователей не было шансов, хоть ему и пришлось попетлять.

Во всяком случае, итог того стоил.

Блаженно улыбаясь, Ривэн из осторожности вывернул кошелёк наизнанку, ссыпал деньги обратно и взвесил его на ладони; огонь в его крови наконец погас, и он углубился расчёты. Можно сходить к оружейнику и купить себе нож — а то слишком уж часто приходится ночевать на улицах… Да и вообще, этого хватит на пару недель безбедной жизни — включая ежедневный нормальный обед, иногда даже с кружечкой эля или сидра. А там и до глотка кезоррианского вина с пряностями недалеко… Ривэн сглотнул слюну.

И тут его озарило.

Стоит ли спускать такое состояние в заурядных тавернах, когда можно вознаградить себя и кое-чем более стоящим?…

Ривэн улыбнулся лучшей из своих улыбок — той, что всегда работала безотказно, — и отправился в знакомый подвальчик, чтобы дождаться темноты.

* * *

Заведение господина Ви-Шайха, дельца из Минши, считалось, наверное, самым дорогим в Энторе. По крайней мере — среди тех, которые были доступны не только аристократам. Посреди бедного Восточного квартала, который не то чтобы состоял из лачуг, но был сер и скучен, оно выглядело как драгоценное ожерелье на грязной нищенке. Уютное двухэтажное здание из разноцветного камня, как строят в Минши, притулилось на Улице Венгирда Второго (Ривэн долго привыкал к тому, что в Энторе большая часть главных улиц носят имена дорелийских королей) и приветливо встречало путников приоткрытой дверью из красного дерева, горящими окнами и балкончиками. На плоской крыше красовался палисадник, изнутри доносились тихая музыка, голоса и смех. Ривэн до сих пор не бывал внутри, но был наслышан об этом месте — и предполагал, что содержание не будет соответствовать обманчивому фасаду.

Однако он ошибался. Домашний покой разнежил его с самого порога, где миловидная курносая девушка приняла его истончившийся от ветхости плащ и башмаки, а взамен предложила мягкие комнатные туфли.

— Приятного вечера, господин, — улыбнулась она. Совсем растаявший Ривэн протянул ей золотой, но она, не переставая улыбаться, замотала головой. — Что Вы, не нужно. Только в радость услужить такому красивому господину.

Ривэн вспыхнул: он не привык к настолько откровенным заигрываниям, как и к комплиментам по поводу своей внешности. У него было довольно-таки бесцветное лицо с великоватым носом и кривоватыми бровями, худое жилистое тело и тёмно-русые волосы — идеальный для вора заурядный облик, чтобы легко затеряться в толпе. Знакомые не всегда признавали в нём коренного дорелийца, большинство из которых — статные, высокие и черноволосые. Разве что веснушки в определённую часть года несколько оживляли его тусклую физиономию; а впрочем, он давно уже не задумывался об этом.

Ривэн нерешительно вошёл в маленький зал; его сразу окутал ненавязчивый пряный запах благовоний, а туфли утонули в пушистом ковре. Ривэн перевёл дыхание и расправил плечи, постепенно обретая уверенность. Он достал кошель, решив, что это станет лучшим пропуском.

Его ожидания оправдались: группа прилично одетых молодых людей сразу окружила его, отойдя от выложенного белой плиткой камина, где, поглощая дрова, потрескивал огонь. Сыновья лордов или богатых торговцев — а может, просто студенты, вырвавшиеся на каникулы из Академии. Разницы не было: всем известно, что стены старины Ви-Шайха стирают значение крови.

— Кажется, Вам улыбнулась удача? — чуть насмешливо осведомился один из них, нацепивший на себя широкие штаны наподобие тех, что носят коневоды в Шайальдэ. Ривэн сглотнул, борясь с сухостью в горле, и смело кивнул.

«Они не узнают, откуда деньги, — повторил он мысленно несколько раз. — Да и какое им дело?»

— Верно, — он небрежно подбросил кошель на ладони. — Выиграл в кости у одного рыцаря.

— Королевского рыцаря? Уж больно знатный куш, — заплетающимся от вина языком протянул другой — румяный и толстощёкий. Мужчина в широких штанах недовольно покосился на него.

— В Дорелии все рыцари служат его величеству, это тебе не Ти'арг, где каждый лорд считает себя центром мира.

— Ну что вы снова начали… — поморщился третий, с такой смуглой кожей и чёрными глазами, что это наводило на мысли о кезоррианской крови. — Служи этот рыцарь хоть самому лорду Заэру — что нам за дело? Главное, что играть не умеет, — и он подмигнул Ривэну, будто старому другу. Тот внутренне сжался от гордости: подумать только, молодые, образованные богачи говорят с ним, как с равным!.. А когда он носился в окрестностях приюта, такие и взглядом его не удостаивали…

— Может, сыграем и с вами? — предложил Ривэн, повинуясь внезапному вдохновению и радуясь, что полумрак не даёт разглядеть его замызганную и не слишком чистую одежду. Человек в нелепых штанах слегка поклонился.

— Почтём за честь, — он сделал знак мальчику-слуге, застывшему в углу. — Убери со стола, будь любезен.

— И принеси ещё вина, — крякнув, потребовал толстяк. — До отвратности скучный вечер!.. Меня зовут Вилтор, дружище, Вилтор аи Мейго, и будь я проклят, если мой отец не лучший пекарь в Дорелии!

— Да-да, а твой дед был ещё лучше твоего отца, мы всё это слышали, — фыркнул смуглолицый, отводя шатающегося товарища к креслам вокруг круглого столика. Ривэну подвинули одно из них, и он откинулся на спинку, ощутив себя почти наследным принцем. Кубки и объедки со стола убрали так быстро, что Ривэн едва заметил; высокая девушка, пахнувшая лавандой, принесла поднос с вином и лимонными пирожными и только ласково засмеялась, когда Вилтору не хватило ловкости, чтобы обнять её; игральные кости, доска для ведения счёта, молоточки и шарики для «лисьей норы», разноцветные карточки с рунами Альсунга появились точно сами по себе. Всё это было маленьким, тонко сделанным и совсем новым — в руки взять страшно. Кто-то сбегал наверх, к невидимым музыкантам, и музыка полилась громче, хоть и стала более вкрадчивой, какой-то щемящей; Ривэн, привыкший к ухарским трактирным песням, вдруг понял, что у него позорно защипало глаза.

Время текло медленно и вязко, как мёд с ложки; говорили все сразу, обо всём и ни о чём, и Ривэн, увлёкшийся беседой и вином с пряностями, не сразу сообразил, что одна из девушек — прислужниц Ви-Шайха — устроилась у него на коленях и расчёсывает ему волосы костяным гребнем. У него немного помутилось в голове, а спина покрылась мурашками, но тут…

Золото — его золото — зазвенело, падая, и это не было случайностью: кто-то столкнул его на пол грубой ручищей. Несколько секунд Ривэн ошалело таращился на засверкавшее при свечах лезвие меча и на герб Дорелии в половину длинного плаща — золотого льва на изумрудно-зелёном поле. Точно такой же был отчеканен и на монетах, которые рассыпались по полу или тихо, будто осенние листья, легли на ковёр.

Девушка с визгом убежала; слуги тоже скрылись; вообще поднялся жуткий переполох. Точно сквозь туман, Ривэн видел, как юноша с внешностью кезоррианца кланяется высокому вооружённому человеку, ощущал, как что-то холодное и острое неприятно касается горла… Его стащили с кресла и хорошенько встряхнули, а потом выволокли на воздух, в свежую летнюю ночь.

— Я ничего не делал… Это не я, — бормотал Ривэн, в тот момент свято веря, что доводов весомее не придумать.

— Ворюга, — один из стражников сплюнул сквозь щель между зубами, и плевок чуть не попал Ривэну на лицо. У него скрутило внутренности от злости, но рвался он тщетно; ночная улица кружилась вперемешку с небом — спокойным и тихим, глумливо усыпанным звёздами. — Милорд, прикажете его на допрос?

— Позже, — ответил холодный спокойный голос. — Пускай проспится.

«Лорд Заэру», — в ужасе понял Ривэн за миг до того, как окончательно выпасть из реальности. Грозный лорд — один из королевского Совета, главный блюститель порядка в Энторе. Вот уж повезло так повезло.

ГЛАВА III

Ти'арг, Волчья Пустошь. 3916 год.

День выдался пасмурным, и серое небо с самого утра грозилось дождём. Лето в этих краях всегда короткое, хоть и жаркое, — промелькнёт удушьем слепящего солнца и сорвётся в осень, только его и видели. Этот год не стал исключением: деревья стояли зелёные, трава была свежей и бархатистой, снег белел лишь на пиках Старых гор. Но в воздухе уже чувствовалось напряжение, злобно предвещавшее заморозки, а где-то в глубине листьев зрела желтизна.

Волчья Пустошь лежала у горных подножий, венчая Ти'арг с севера — бесполезный, мёртвый придаток. Это было предгорье с неплодородной землёй и бедной растительностью — уже не равнина и ещё не скалистая местность, где зимой мели немилосердные вьюги, а весной ручьи с гор становились ненормально пенистыми и грязными. Когда-то давно здесь был огромный лес, славившийся кровожадными серыми тенями, которые и подарили Пустоши имя. Люди боялись наведываться сюда, потому что пропадали — даже деревенские здоровяки, даже уходившие группами по десятку человек. И, хотя поселения со временем неизбежно подступали с двух сторон — с гор и с юга, — а лес потихоньку вырубался, за Пустошью закрепилась недобрая слава.

Теперь вокруг было больше камней, чем леса, а Старые горы, казалось, придвинулись поближе, следя за тем, что творится внизу. Несколько деревенек и пара обветшалых замков мелких лордов — вот и всё, что составляло хоть какое-то оживление. Перевалы через горы в основном располагались вдали от Пустоши, как и крупные торговые пути — так она и прозябала, не будучи лакомым кусочком даже для алчного северного соседа, Альсунга.

Альен перебрался в Волчью Пустошь три года назад — после того, как его основательно пошвыряло по свету. Он и сам не мог бы объяснить, почему выбрал именно её: единственной разумной причиной, приходившей в голову, было как раз сверхъестественное безлюдье, да ещё тишина. Разведав предварительно обстановку, он купил дом на отшибе — надо признать, не совсем обычный дом. Он вообще имел слабость ко всему причудливому.

Впервые увидев своё новое жилище, Альен сразу понял: вот то, что надо. Он чувствовал себя даже не путником, который нашёл приют — скорее зверем, обретшим логово. Всё, чего он хотел все эти годы, — быть одному, скрыться от людей, спрятаться как можно дальше. И — забыть, забыть, забыть… Рекой Забвения зовут главную водную жилу Ти'арга — соответствуй она своему имени, он бы поселился на её дне.

Родовой замок семьи Альена, древний Кинбралан, стоял в горах, но совершенно не манил его. Точнее, отец, конечно, ждал его — впрочем, скорее чтобы сломить его гордость, чем чтобы показать родительскую любовь или заботу. Братья и сёстры, возможно, тоже ждали — чтобы убедиться, что первенец-колдун окончательно ударился в магию и не претендует на наследство. О слугах смешно было даже думать: большинство из них вряд ли узнали бы Альена теперь — пожалуй, кроме няни, старой Оври; но уже в пору его детства она едва ходила, а он так давно не поддерживал связь с домом, что понятия не имел, жива ли она ещё.

Только ныне покойная мать никогда не ждала его — уж в этом он не сомневался. Леди Тоури, соправительница замка Кинбралан, когда-то — блиставшая при дворе в городе-Академии красавица и известная поэтесса, была образцовой женой и матерью. Правда, с одной маленькой оговоркой: она не любила своих детей. Не просто была холодна, или неискренна, или слишком строга, а именно не любила. И это Альен знал точно — знал с первых лет жизни, каким-то подкожным чутьём. Иногда он был благодарен ей за эту нелюбовь: может быть, именно она и сделала его тем, кем он стал в итоге.

Как бы там ни было, он не вернулся домой — тем более что домом считал Долину Отражений. Туда дорога тоже была заказана: один взгляд на Долину ранил Альена, и это, кажется, осталось единственным, что могло его ранить в принципе. После того, как ушёл Фиенни, он оброс бронёй крепче любых доспехов.

Покинув Долину, Альен Тоури почти два года прожил в Кезорре, под его ярким небом, в сени странных чужих богов и напевного языка, письменность которого всё сильнее перенимала черты более удобной ти'аргской. Он вроде бы пытался разгадать тайну красного дракона из прошлого Фиенни, но на самом деле прятался от собственной памяти, беспощадно-безукоризненной. Никаких драконов он, разумеется, не обнаружил, хотя много с кем говорил — начиная с именитых волшебников, которые тоже прошли обучение у Отражений, и заканчивая дремучими ведьмами и колдунами-самоучками. Как и Дорелия или Ти'арг, то была просвещённая, цивилизованная земля, где люди давно и думать забыли о драконах, гномах и призраках.

Жаль, что Альен не мог так легко избавиться от призраков собственных…

В то утро, спускаясь по верёвочной лестнице, он вдруг ещё раз отчётливо осознал это. Альен спрыгнул на землю; опушка перелеска казалась пустой, но чутьё волшебника подсказало ему, что Соуш уже здесь и ждёт. Тот всегда скрывался где-нибудь в кустах: боялся случайных прохожих. Неуклюжий парень из соседней деревни, от рождения немой и придурковатый, но преданный и исполнительный. Их сотрудничество очень помогало Альену в том, чем он пытался заниматься.

Соуш бесшумно появился поблизости, подволакивая одну ногу и вопросительно таращась на Альена огромными голубыми глазами. Голова у него была непропорционально большая даже относительно массивного тела, волосы — светлые, жёсткие и вечно грязные, как солома. Альена забавляло подыскивать в нём сходства с разными лесными существами, о которых ти'аргские крестьянки рассказывают страшные сказки.

— Привет, Соуш. Ты принёс то, что нужно?

Слуга ткнул толстым пальцем сначала в одну, а потом в другую фляжки, прикреплённые к поясу; в одной руке у него был зажат остро заточенный колышек. Альен кивнул.

— Тогда пошли. Сегодня мы припозднились.

Сохраняя вынужденное безмолвие (а может, и не такое уж вынужденное — мычал он редко и с явной неохотой), Соуш развернулся и затопал прочь по тропе. Прежде чем последовать за ним, Альен прошёлся оценивающим взглядом по своему жилищу.

Домик-на-Дубе — так прозвали его местные; лет пятьдесят назад его выстроил местный лесничий — судя по всему, редкостный чудак. Он умер глубоким стариком незадолго до переезда Альена. Название прекрасно отражало суть: маленькая изба действительно покоилась меж ветвей старого исполинского дуба, так что в узкие окошки лезла листва, а дымовая труба нелепо торчала над кроной. Спуститься можно было по верёвочной лесенке — или по самому стволу, если уж слишком захочется острых ощущений. Альен иногда спрыгивал вниз и просто так, благо высота была небольшая. Но не ночью, конечно: мощные дубовые корни кое-где приподнимали почву на целый локоть, и переломать кости, споткнувшись о них, было очень легко. Надо полагать, лесничий видел в таком доме прежде всего защиту от волков, Альену же для его опытов было необходимо полное уединение. К тому же ему просто нравилось чувствовать, что под ногами нет твёрдой земли, а вокруг — равнодушных каменных стен. Нравились ему даже ласточки, по весне вившие гнёзда под крышей, и насекомые, вечно шуршавшие под дощатым полом.

Все магические заслоны и скрепы — невидимые обычному глазу, а для Альена мерцающие в лесном полумраке — были на месте. Отлично. Значит, можно отправляться.

Альен и Соуш двинулись к выходу из леска — к месту, где тропа расширялась, переходя в заброшенную дорогу. За разросшимися кустами и папоротником был спуск с небольшого холма, и дорога ныряла с него, уходя вдаль по Волчьей Пустоши — такой безлюдной и плоской, словно блюдо, так что Альен мог разглядеть отсюда место, куда собирался.

Путь был недалёк, но он торопился: слишком уж не хотел кого-нибудь ненароком встретить. Вскоре он заметил, что даже Соуш с трудом поспевает за ним, и с досадой пошёл медленнее. Небо над головой наливалось тяжёлой серостью, и становилось душно; Альен ощутил дурноту и понял, что вчера переборщил со снадобьями. Они помогали забыться — а значит, для него были незаменимы — но дозировку, конечно, надо рассчитывать тщательнее…

Кладбище бедняков находилось вдалеке от поселений Волчьей Пустоши, что было вполне логично: во всех уголках мира Альен встречал у людей одинаковый брезгливый страх перед смертью. Все они стремились отодвинуть её от себя, притворялись, что она к ним не относится. Когда-то он и сам поступал так же — до того, как слишком многое изменилось…

Плоские, грубо обтёсанные камни торчали из сухой, заросшей бурьяном земли вперемешку с деревянными чурбаками. Альен толкнул калитку в частоколе и привычным движением раздвинул траву, которая кое-где доходила ему до пояса. И не оборачиваясь, он знал, что Соуш идёт за ним след в след.

В тишине раздался пронзительный крик, и что-то маленькое, полосатое метнулось ему под ноги; Альен отшатнулся, но сразу понял, что задел ногой задремавшую бродячую кошку. Их тут было множество — и, пожалуй, они, да ещё хищные птицы, составляли большую часть посетителей кладбища. Следы хоть какого-то ухода виднелись лишь на нескольких могилах — статуэтки четырёх богов, мисочки с подношениями покойным, засохшие полевые цветы — и в основном это были, разумеется, более или менее свежие захоронения. Ещё бы: могила крестьянина из Пустоши — не родовой склеп лорда, за которым будут следить поколения слуг. От гроба, сколоченного из подгнивших досок, скоро ничего не останется, и даже имя, вырезанное единственным грамотеем в округе, через пару лет нельзя будет прочесть.

Альену всегда казался нелогичным ти'аргский обычай хоронить мёртвых: в Дорелии, в Альсунге, даже в Кезорре тела по традиции предавали огню. Возможно, это было связано с особым почитанием Дарекры — богини земли и ночного мрака — по сравнению с огненным Шейизом. Впрочем, он никогда не занимался вплотную местными поверьями. Мелдон, например, в детстве обожал играть со слугами и крестьянскими детьми, отличались этим и другие братья Альена — но только не он сам. Не видел он в них ничего, кроме немытых шей, грязи под ногтями и раздражающей тупости.

Соуш отвлёк его от сумбурных мыслей, многозначительно замычав. Альен и не заметил, что они на месте: ноги сами принесли его, куда нужно.

Эта могила, совсем на отшибе, появилась недавно, но надгробную надпись уже изрядно подточили жуки. Пока за ней следили: чьи-то заботливые руки оставили на земле ломоть хлеба, лишь слегка тронутого плесенью, и дешёвый медный медальон. Альен присел на корточки и потянул шнурок кончиками пальцев; на медальоне было, естественно, примитивное изображение Дарекры — горбатой старухи с большим животом, в каждой руке у которой лежало по булыжнику. Он скептически хмыкнул: простонародье любит такие вещицы, хотя на ярмарках в Пустоши медальоны с красавицей Льер явно пользуются большим спросом…

Альен поднялся, отряхиваясь, и кивнул Соушу. Он сознательно не стал вчитываться в имя покойного; годами выработанное чутьё подсказало ему, что это пожилой мужчина, ушедший своей смертью, без насилия и, скорее всего, без долгих страданий. Этого было более чем достаточно. Во время первых опытов Альен невольно вникал в подробности жизни тех, кто лежал здесь, — а потом не мог спать по ночам.

Соуш знал, что делать. Он откупорил одну из фляжек, и струйка багряной ароматной жидкости облила свежевскопанную землю. Это было вино. Альен забрал вторую флягу — с козьей жертвенной кровью — и закрыл глаза, опрокидывая её над могилой.

Волна пьянящей тёмной силы ударила его в грудь, прошлась жаром по нервам. Он опустился на колени, скользя над землёй ладонью, улавливая её неслышный гул. Он знал, что там, внизу, под пластами почвы, останки крестьянина содрогнулись, влекомые чем-то более могучим и страшным, чем жизнь. То же самое неназывамое нечто тащило вниз его самого, тянуло к земле — к костям, корням, вечному холоду. Альену не надо было поднимать голову, чтобы ощутить, как сбиваются в стадо толстобокие тучи.

В его протянутую ладонь лёг белый колышек: Соуш дождался нужного момента, и Альен удовлетворённо отметил, что на этот раз его рука совсем не дрожит. Он воткнул колышек в то место, где вино и кровь слились в одну тёмную лужицу, и почувствовал связь, разорвать которую не сумело бы ничто в мире. Альен встал, зная: где бы он ни был теперь — эта могила притянет его назад, и так будет, пока он не исполнит задуманное.

— Можешь идти, Соуш, — сказал он, спокойно глядя на побледневшего здоровяка. — Мы вернёмся сюда ночью.

* * *

Ещё будучи шагов за сорок от Домика-на-Дубе, Альен понял: что-то не так. Внешне всё осталось по-прежнему: стояла тишь, и серое небо проглядывало в холодной пустоте между ветвями. Но разум Альена был переполнен магией, а по венам бежали дурманящие снадобья, так что каждый оттенок и шорох воспринимался болезненно чётко. Он замер и потянул носом воздух. Незнакомый слабый запах — смесь дыма от костра, дешёвого мыла и почему-то старой бумаги. Вон там, у корней — потоптанный гриб, а с валуна у тропы кто-то спугнул ящерицу… Что ж, незваные гости.

Альен совершенно не чувствовал страха — скорее удивление и интерес. «Чернокнижник из леса», «упырь», «колдун», да и просто «чокнутый» — как его только не величали честные жители Волчьей Пустоши; он уже несколько лет не мог представить, что кто-нибудь из них вот так запросто залезет к нему в дом. Хоть какое-то разнообразие в жизни.

Стараясь ступать неслышно, Альен вскарабкался наверх; дверь была приоткрыта, и он боком протиснулся внутрь, задерживая дыхание…

— Здравствуй, старина, — донеслось из комнатушки на чистом языке Отражений. — А я-то надеялся тебя застать.

Альен вздрогнул, ощутив укол боли в груди — неприятной и нудной, похожей на зубную. Голос был знаком ему — и это обнадёживало, — но напомнил слишком о многом… Тихо и сдержанно — именно так говорит прошлое.

— Нитлот… — он вошёл, оказавшись в пятне света из открытого окошка. Гость поднялся из-за стола ему навстречу, неуверенно улыбаясь — улыбка у него всегда была немного жалкая, это Альен хорошо помнил. Серые глаза навыкате, большая, наголо обритая голова на тонкой шее, оттопыренные полупрозрачные уши — не узнать Нитлота было трудно: своей неприглядной внешностью он выделялся даже среди Отражений, которые и в общем не славятся яркой красотой. Довершали картину желтовато-бледная кожа, тщедушное тело книжника в засаленном коричневом балахоне и обкусанные ногти на костистых пальцах. Нитлот странно и чужеродно выглядел тут, возле вещей Альена, его постели, его книг, записей, очага с котелком… Альен напомнил себе, что должен бы обрадоваться, но не почувствовал ничего, кроме обречённой досады, как внутри кошмарного сна.

— Альен, — Нитлот нерешительно шагнул к нему. — Прости, что я ворвался без приглашения. Было открыто.

— Открыто?… — Альен приподнял бровь, и гость виновато хихикнул.

— Ну да, защита… Очень крепкие заклятия, ты молодец. Я снял их, не обессудь. У меня было долгое и неприятное путешествие, а ты мог не возвращаться и несколько дней…

— Всё в порядке, — опомнился Альен, внезапно устыдившись такого явного не-гостеприимства. — Садись, конечно. Ты, наверное, голоден? Как ты нашёл меня?

— О, пустяки, — Нитлот снова опустился на стул, проведя рукой по лбу — он и вправду был измождён. Альен заметил на столе покусанный ломоть хлеба и кружку молока. — Нашёл тут у тебя, прости ещё раз… Я несколько дней не ел, какое-то помрачнение нашло, как увидел…

Альен молча снял с полки кувшин и наполнил кружку до краёв, а потом засуетился — подставил под хлеб одну из двух в Домике деревянных мисок, предварительно смахнув с неё пыль, вытряхнул из мешка оставшиеся яблоки и полголовы сыра, бросился отмывать в кадке морковь… Продукты, кроме добытых в лесу им самим, в основном приносил из деревни Соуш (не бесплатно, разумеется), и сейчас они как раз были на исходе. Альен хлопнул себя по лбу, злясь на вечную забывчивость: в леднике ведь дожидалась недавно убитая и даже ощипанная куропатка… Увидев её, Нилот издал ликующий возглас, и его блёклые глазки алчно заблестели. Альен не выдержал и усмехнулся.

— Подождёшь похлёбки или зажарить её?

— Само собой, зажарить — так быстрее, — ответил Нилот, потирая руки. — Ты просто меня спасаешь.

Альен так отвык от гостей, что каждое движение давалось ему неловко, зато радовала возможность занять чем-то руки — это отвлекало. Возясь с куропаткой, он искоса наблюдал за Нитлотом, который грыз морковь с хлебом, почти не жуя, и явно покушался на сыр, борясь с природной застенчивостью. Альен отметил, что подол его балахона покрывала многодневная грязь, а в капюшоне застряла трава. Он жадно вглядывался в эти мелочи, стараясь пока не касаться главного, страшного вопроса — зачем Нитлот здесь?…

— Так себе место ты выбрал для житья, если честно, — сказал Нитлот, перебарщивая со сладким дружелюбием в голосе. — Горы и леса, леса и горы…

— И Пустошь, — подсказал Альен, отодвигая на край стола книги. Сейчас он как никогда ощущал, что площадь Домика не рассчитана на двоих.

— И Пустошь… И волки, и люди дикие, как эти самые волки. Страшная глушь, до ближайшего города дня три конного пути…

— Пять, — машинально поправил Альен. Масло, шипевшее над огнём в очаге, как раз разлетелось злобными брызгами, и ему некогда было придумывать ответы поумнее.

— Тем более. Ещё и эта избушка… Хотя тут не спорю, она вполне в твоём духе. Всё мрачное и неуютное, как ты любишь.

— Не такое уж неуютное, — возразил Альен, даже несколько оскорбившись. Он уже так привык связывать Домик с собой, что был не готов стерпеть подобные высказывания под его крышей. — И тут есть всё необходимое.

— В леске на севере Ти'арга — о, ещё бы… Я долго не верил, когда узнал, что ты здесь. Тебе же было открыто всё Обетованное, к тому же с твоим талантом…

— Вот только не будем, ради всех богов, о моём таланте, — пожалуй, слишком резко обрубил Альен — и сразу почему-то вспомнил медальон с Дарекрой на той могиле… Ему стало совсем не по себе. Как много знает Нитлот? В чём он успел покопаться, пока сидел здесь?… Утешало лишь то, что Альен благоразумно не хранил в Домике ничего особенно подозрительного, но Нитлоту с его пронырливостью хватило бы любой ерунды… Альен вспомнил, что Нитлот всегда был силён в телепатии, и осторожно укрепил стены, окружавшие сознание. Тот никак не отреагировал — значит, пробиться пока не пытался. Что ж, уже неплохо.

— Как угодно, — сразу стушевался Нитлот и поспешил восхититься тем, как хорошо подрумянилась куропатка. Альен почувствовал, что и сам проголодался (может быть, от волнения), и уселся за стол напротив Отражения. Вся ситуация отдавала безумием, но он решил отнестись к этому философски. Фиенни всегда советовал поступать именно так.

Фиенни…

Альен медленно отложил двузубую вилку. Нитлот оторвался от еды, видимо почувствовав его взгляд.

— Что-то не так?…

— Да, — Альен помолчал, подбирая слова. Будто отвечая его настроению, где-то вдалеке заурчал гром — наверное, дождь скоро польёт как раз над сельским кладбищем… — Я хочу знать, что происходит.

— Ничего особенного, — Нитлот улыбнулся и отёр жир с подбородка. — Я всего лишь зашёл к тебе в гости.

Альен чуть не расхохотался.

— Спустя семь лет? Учитывая обстоятельства, при которых мы в последний раз виделись?… Не считай меня дураком, Нитлот. Не мог ты от самой Долины искать меня просто так.

— Я и не говорил, что пришёл просто так, — мягко, но укоризненно заметил Нитлот. — А насчёт семи лет… Ты сам порвал все старые связи. Не верю, что ты не догадывался, сколько наших пытались наладить общение с тобой — хотя бы чтобы доучить владеть Силой. А ты бросился непонятно во что, как помешанный…

— Это никого не касается, — поморщившись, перебил Альен. — Это было моё решение, и для моей жизни достаточно такого уровня Силы. К тому же он, не стану скромничать, не столь уж низок.

— «Не столь уж»… — со странной улыбкой повторил Нитлот. — А ты по-прежнему витиевато выражаешься. Нескоро выветриваются привычки лорда, верно?…

Альен хотел было съязвить, но осёкся, заглянув Нитлоту в глаза. Там, в их блёклой глубине, и лежал ответ на все его вопросы.

Ненависть.

Нитлот всегда ненавидел его — ужасно, до судорожной дрожи, непозволительно сильно для отрешённых на вид Отражений. Больше того — он жаждал смерти Альена, и с годами эта жажда только окрепла. И сейчас он все силы бросал на то, чтобы скрыть это, но заранее знал, что обречён на провал.

— Что тебе нужно, Нитлот? — медленно и отчётливо проговорил он. Становилось всё темнее, и за окном послышался шорох расходившегося дождя. — Говори прямо, хватит вилять. И ты всё ещё не объяснил, как нашёл меня. Проблема в том, что это почти невозможно.

— Это было непросто, — кивнул Нитлот, спокойно вычистив хлебом содержимое миски. — Но я не один трудился над этим. Половина лучших мастеров помогала мне, и меня выбрали послом. Не буду врать, что обрадовался этой идее, — чуть изменившимся голосом прибавил он. — Но ты знаешь Старшего — с ним бесполезно спорить.

— Что вас заставило броситься искать меня? И я жду подробностей.

Дождь приближался, и для Альена его стук по крыше и кронам стал почти оглушительным. Он встал, чтобы зажечь свечу и притворить ставни. Нитлот наблюдал за ним с пристальным прищуром.

— У тебя улучшился слух, верно?… И, возможно, обоняние. Ты не предложил погреть для меня воды, хоть я и весь в грязи.

— Правильно, потому что мылом от тебя несёт, как от прачки… Но к чему здесь это? Ты заговариваешь мне зубы.

— О нет, это прямо относится к теме… Твоя Сила возросла в разы — такой уровень почти недоступен людям, а ты кормишься трудом деревенского колдуна из глуши, и то — даже не посещая деревни. Ты всё время проводишь в одиночестве и болезненно возбуждён. Что ты сделал с собой, Альен? Чему посвятил эти годы?… И, в конце концов, какой дрянью ты себя пичкаешь?

Обескураженный таким напором и неожиданной в трусливом Нитлоте прямотой, Альен осторожно отступил в глубь избушки, к кровати, под которой — на всякий случай — давно был припрятан набор метательных ножей.

— Я не понимаю, о чём ты. Я путешествовал, занимался магией и наукой… Раз уж вы в Долине так хорошо осведомлены о моей жизни, то должны бы и это знать.

— Я вот об этом, к примеру, — Нитлот ткнул бледным пальцем в неприметную бутыль в углу; суетясь с обедом, Альен походя набросил на неё тряпку, но, как выяснилось, это не помогло. — Если это то, о чём я думаю, то я вообще не понимаю, как ты ещё ходишь и окончательно не растерял разум.

Злость Альена была сильнее смущения. Он с вызовом прошагал к бутыли, раскрыл её и выставил на стол. Нитлот брезгливо отшатнулся.

— Убери.

— Нет, почему же?… Изучи, тебе ведь интересно. Ручаюсь, что ты неверно угадал состав. И, представь себе, это ещё не самое сильное зелье. Тебя это пугает, не так ли?… Ты-то всегда был паинькой.

Ноздри Нитлота хищно раздулись, а выражение лица, затенённого полумраком, утратило остатки приветливости.

— Зато ты всегда гордился своей испорченностью — только вот никто, кроме меня, не желал замечать это… Ты хочешь знать, как мы нашли тебя. Это же очевидно — по следам, оставленным твоей магией. Отвратительным, тёмным следам. Ты посвятил себя злу, и я нисколько не сомневался, что таким станет твой выбор.

— Ох, бросим громкие фразы… Мой выбор не должен беспокоить тебя, каким бы он ни был. Я ушёл из Долины — почему нельзя было просто оставить меня в покое?…

— И ты смеешь говорить это мне? — вдруг взвился Нитлот. Теперь они стояли лицом к лицу, разделённые исцарапанным столом; их тени от свечи были огромными, точно чудовища из сказок. Альен почувствовал, как возобновилась боль в груди. — Мне, её брату?…

Ах, как же ожидаемо… Альен разочарованно покачал головой.

— Значит, Ниамор? Так и знал, что дело в ней. Ты решился наконец отомстить, Нитлот? Тогда почему я до сих пор жив, рука не поднимается?

— О, если бы ты только знал… Будь моя воля… — Нитлот стиснул занозистый край столешницы и побледнел ещё сильнее (оказалось, что это возможно). — Но я не властен над собой сейчас. Я говорю от имени всего народа Долины.

— Я не виноват в её смерти, — твёрдо сказал Альен, проигнорировав последние слова. — Я повторял это и повторю ещё столько, сколько захочешь. Я ничем не оскорблял твою сестру, не лгал ей, не сделал ей подлости. Её смерть поразила меня не меньше, чем всех вас. Неужели нельзя оставить это в прошлом?

С тяжёлым вздохом, явно сдерживая себя, Нитлот скрестил на груди худые руки и отвернулся, как если бы само присутствие Альена вызывало у него отвращение. И всё-таки его скорбь была неподдельной — Альен даже удивился, особенно учитывая то, как они с Ниамор всегда не ладили и плели друг против друга козни, о которых судачила вся Долина.

Ниамор… Ещё одно слишком отчётливое воспоминание. Она до сих пор иногда являлась Альену во снах — просто стояла и молча, укоризненно смотрела в упор, красивая той же холодной красотой, высокомерная и несчастная.

— Она повесилась, Альен, — полным боли шёпотом произнёс Нитлот — так, будто кто-то из них мог об этом забыть. — Удавилась, когда ты уехал, точно какая-нибудь брошенная крестьянская девка из вашего племени… Или как ведьма, которой не удалось приворотное зелье. Ты понимаешь?… Она, Ниамор. Сразу после того, как ты поклялся не возвращаться.

— Здесь нет моей вины. Я не склонен отрицать её в чём бы то ни было, но здесь её правда нет, Нитлот. Здравый смысл должен тебе подсказать…

— Для меня нет с тех пор здравого смысла. Она любила тебя, а ты мучил её много лет… Как ты довёл её до этого безумия? Что ты сделал со всеми нами?

Какая хорошая формулировка. Почему бы не спросить взамен, что они, Отражения, делают со всеми своими учениками?…

— Она любила не меня, а собственную гордыню, — устало возразил Альен. — Ну чего ты хочешь от меня теперь — чтобы я тоже покончил с собой, терзаясь раскаянием?… Это её не вернёт. Пора прекратить жить этим.

— О, кто бы говорил, — с горечью бросил Нитлот. — Думаешь, никто из наших не понял, что ты свихнулся на смерти Фаэнто? Думаешь, никто не догадался, куда ведут все эти игры с тёмным колдовством?…

Сердце Альена пропустило удар. Несколько минут он просто стоял, слушая затихающий дождь и вдыхая запах мокрой дубовой листвы. Домик потяжелел от влажности, и так же потяжелело у Альена в голове.

— Вот мы и подошли к сути дела, я прав?… — Нитлот не ответил, и он заставил себя продолжать. — Чем бы я ни занимался, это никому не принесло вреда. Долине тут нечем интересоваться. А Фаэнто здесь в любом случае ни при чём.

— Ты делаешь ужасные вещи, Альен, — голос Нитлота упал до шёпота, а белесые брови как-то просительно поползли вверх. — Они оставляют за собой след. Ты делаешь то, что непозволительно в этом мире.

— В этом, — быстро повторил Альен. — Будто бы тебе доступны другие.

— Мне нет, — Нитлот вздохнул. — Но ты должен знать, что кое-кому доступны. Он наверняка говорил тебе… А ты расшатываешь связь между мирами. Разъедаешь тонкие материи, слишком тонкие для твоего понимания.

— Я всегда осторожен.

— Проклятье, да не в этом дело!.. — в этот момент в тишине от подутихшего дождя вдруг сверкнула молния, и они оба вздрогнули. Слишком близко к лесу, слишком опасно. Большим пальцем Альен быстро начертил на стене охранительный знак Шейиза — в случае чего он должен был уберечь от огня. — Тут уже нет разницы, осторожен ли ты, пойми наконец… Есть граница, за которой начинается «нельзя».

Альен искренне сомневался в существовании такой границы, но спорить не видел смысла. Чтобы хоть чем-то заняться, он начал убирать со стола под дробный стук снова усилившегося (вопреки всякой логике) ливня. Нитлот следил за каждым его движением, дожидаясь ответа.

— Так чего вы от меня хотите?

— Чтобы ты прекратил.

— Что именно?… Скажи уж прямо.

— Свои опыты… — он запнулся. — С чёрной магией. С миром мёртвых. С обрядами на крови, с упырями и призраками… Понятия не имею, где ты раскопал книги обо всей этой гадости, но мы не сомневаемся, что это ты. Баланс в мире нарушен, и вина на твоих плечах.

Альен выслушал его спокойно. Он чувствовал, что это не блеф: у Отражений действительно есть доказательства. Что ж, тем лучше — не придётся оправдываться. Он уже соскучился по достойным противникам.

— А что будет, если я не соглашусь остановиться?

Нитлот рассеянно скользнул взглядом по знаку Шейиза на стене, и искривлённый треугольник налился оранжевым светом.

— Ты согласишься, если сохранил хоть чуть-чуть здравого смысла.

— Нет, — усмехнулся Альен, водворяя на законное место бутыль со снадобьем. Ему нравилась эта игра — она разжигала кровь не хуже тёмных обрядов. И ничуть не хуже приглушала боль. — Не сохранил. И что же, будете охотиться за мной? Тебя прислали как убийцу, да?

— Что ты несёшь? — взвился Нитлот. — Меня прислали для переговоров с тобой, как с равным!.. Хоть я и никогда не считал людей равными нам…

— Слава богам, что ты не Старший, — вставил Альен.

— Пока не Старший… Но это к делу не относится. Альен, ты приносишь в мир зло.

— Как все живые. Мир переполнен злом. А я, по крайней мере, не грабитель и не насильник.

— Ты некромант, а это куда хуже!..

— Могли бы и поблагодарить, между прочим, — опять не выдержал Альен. Насколько он мог судить по звукам снаружи, гроза удалялась в сторону Пустоши; он широко распахнул ставни, чтобы впустить в Домик побольше свежести. Воздух здесь, по его мнению, от присутствия Нитлота стал затхлым. — Я, можно сказать, вернул к жизни древнее, забытое искусство. По-своему полезное.

— Тёмное искусство, искусство зла, — повторил Нитлот, как затверженную детскую считалку. — Оно не может быть полезным… Повсюду происходят ужасные вещи.

— Например? — заинтересовался Альен. — Не слышал ни о чём более ужасном, чем обычно.

— Ты должен знать это лучше меня, — упрекнул Нитлот. — Твой Ти'арг только что оправился от войны с Альсунгом, а тот сейчас очень силён и хочет мести. Они строят корабли и тренируют бойцов.

— Они же северяне, Нитлот… — Альен никогда не бывал в северном королевстве, но встречал уроженцев тех краёв — костоломов-наёмников, которые из всех столовых приборов пользоваться умели только ножом. — Они всегда только этим и занимались.

— Как можно быть таким легкомысленным!.. — Нитлот по-женски всплеснул руками. — Ти'аргу не устоять, если начнётся новая война. А Альсунгу есть на что претендовать — на Хаэдран, к примеру…

— Меня не интересует политика.

— И зря. Сейчас такие времена, что она интересует даже наших… Ну хоть о бунтах дорелийских крестьян ты слышал?

— Нет.

— А о болезни, что выкосила четверть степняков из Шайальдэ?

— В Волчью Пустошь очень долго добираются новости, а особенно из Шайальдэ, — напомнил Альен, сдерживая язвительность. — И мне правда жаль, звучит всё это крайне печально, но помочь я ничем не могу.

— Ты точно не понимаешь, — задумчиво протянул Нитлот, взглянув на него с каким-то новым интересом. Таким же взглядом он прошёлся по всей обстановке Домика — задержался на узкой, но удобной кровати, лохматом венике в углу, большом сундуке, крючьях, на которых висели, собирая пыль, зимние вещи Альена… Казалось, какая-то важная мысль неожиданно посетила его. — А впрочем, я и должен был ожидать… Конечно, ты не мог до конца понимать, что творишь.

— Уж не хочешь ли ты… Не хочет ли Долина сказать, что я со своей магией виноват во всех этих неурядицах? — Альен мысленно примерил на себя такую роль, и у него даже поднялось настроение: это было смешно и нелепо, как грубые шутки странствующих кезоррианских актёров. — Вот отсюда, из своего захолустья, без денег и связей?… Опомнись, Нитлот, что за детские домыслы. Какой бы ни была сейчас грызня между королевствами и внутри них, она создавалась веками — и процветает без моего участия. При дворе в Академии я не был с детства и даже на свой титул не претендую. Я простой отшельник.

— Отшельник, который стремится к недопустимому, — грустно напомнил Нитлот. — Который поднимает мёртвых с сельского кладбища.

Альен вздрогнул.

— Даже если и так, я не вижу связи.

— Зато другие видят, Альен, — Нитлот навис над ним желтоватой тенью, испытывающе заглядывая в глаза. — В Мироздании вообще всё взаимосвязано — он разве не учил тебя?… Твоя магия расчищает дорогу Хаосу. Все нити ведут к тебе, и это не пустые слова. То, что я перечислил, — лишь самые явные и самые отдалённые последствия. Главные лежат в более тонких сферах. Если ты не остановишься, многое усугубится.

— А если мне всё равно? — с вызовом спросил Альен, глядя на оттопыренные уши Нитлота. Сейчас они его почему-то особенно раздражали; он задался вопросом, сколько драгоценного времени уже на него потратил…

И тут же понял: а ведь так оно и есть, пожалуй. Ему давно всё равно. Изнутри дохнуло холодом, точно из склепа; Нитлот отпрянул, увидев что-то особенное в глубине его зрачков.

— Его не вернуть, — прошептал он так тихо, что даже прекрасная слышимость в Домике едва поддержала его. — Фиенни не вернуть, Альен. Я знаю, как он был тебе дорог — наставник, друг… Он был лучшим из нас. Ниамор видела, чем он был для тебя, видела каждую минуту, и это усиливало её боль… Но его не вернуть. Мёртвые не возвращаются.

Этого Альен уже не мог выдержать: Нитлот хватал своими грязными пальцами самое чистое, что у него осталось, ногтями ковырял кровоточащую рану. Он отклонился и сел, избегая взгляда Отражения; стул привычно заскрипел под ним.

— Не возвращаются, — спокойно подтвердил он. — Только я всё равно верну его.

ГЛАВА IV

Альсунг. Ледяной Чертог

Король Хордаго пировал, празднуя победу, и пир складывался очень недурно, даже на придирчивый взгляд его сына Конгвара. Он видел, наверное, даже не десятки, а сотни пиров за свою жизнь, так что удивить его было трудно. Так уж положено — победа альсунгских мечей должна быть отмечена, особенно если это победа личной королевской дружины, лучших бойцов страны. И, хотя последний набег на северные островки Минши — негостеприимные куски скал в открытом море — нельзя было назвать главным достижением короля Хордаго, а казна не ломилась от золота, пир всё-таки устроили. И Конгвар знал причину: раны от унизительного поражения в последней войне с Ти'аргом до сих пор не затянулись. Пир был прекрасным средством показать простому люду и его хозяевам, что король крепко сидит на своём древнем троне, покрытом медвежьей шкурой. Иначе говоря — что всё идёт своим чередом.

У Конгвара было неважное настроение; он уже утолил голод и теперь откровенно скучал, оглядывая гостей со своего места на почётном возвышении. В зале остались одни мужчины — началась та часть празднества, куда уже не допускались даже знатные женщины. Эту часть Конгвар всегда считал самой интересной — можно было вести себя как хочется, а не подражать любезничающим южным неженкам, к тому же — не отказывать себе при желании приложиться к кубку… Но сегодня всё было что-то уж слишком чинно — возможно, потому, что король не размахивался так широко, как в старые времена (всё-таки возраст), а ограничился близким кругом. Иначе говоря, за длинным столом в виде молота расселось не больше четырёх-пяти дюжин гостей — в основном старых вояк, хотя попадались и более молодые воины. Впрочем, безусых оруженосцев или младших сыновей землевладельцев-двуров, не умеющих обращаться со сталью, не было совсем, так что Конгвар чувствовал себя почти юным. На редкость приятное ощущение — тем более испытывать его в последние годы доводилось всё реже…

Стоял, конечно, жуткий гвалт и духота, в которой привычная вонь пота смешивалась с аппетитными запахами пищи. Стол ломился от угощений, причём в самом буквальном смысле: наслаждаясь теплом и тяжестью в желудке, Конгвар явственно слышал, как то и дело поскрипывает столешница под расшитой серебром скатертью. Факелы весело чадили, добавляя копоти на стены и украшенные резьбой стропила под сводчатым потолком.

Резьба вообще была повсюду — покрывала Ледяной Чертог изнутри и снаружи, как странные родимые пятна кожу. Он строился века назад как высокий терем на важном торговом пути с севера на юг — в краю вечного холода, где снег тает лишь вокруг бьющих из-под земли горячих источников, а звенящую тишину по ночам нарушают только вой ветра да шорох крыльев белой совы, вылетающей на охоту. Не так уж далеко отсюда было и до Северного моря, если скакать на восток — поэтому ближайшая бухта гордилась именем Королевской, как и с десяток рыбацких посёлков. Город же вокруг Чертога так и не вырос, и сам Чертог не оделся в камень, хотя пережил не один пожар: снова и снова его отстраивали деревянным, и дату каждой перестройки прилежно держали в памяти сказители. Многие, и король Хордаго в том числе, считали это уважением к традиции и непреложным законом, а Конгвар — просто неудобной нелепостью. Он-то всегда думал, что королю полагается жить поближе к своим людям — и, конечно, под защитой каменных стен.

В остальном же Чертог отличался скромностью — может быть, даже чересчур для королевского дома. Залы были просторными, а покои — уютными и тёплыми, но не встречались ни извилистые коридоры и переходы, ни балконы, ни колонны, ни замысловатые арки. Вместо ковров и гобеленов, давно проникших с юга и востока в замки двуров, полы покрывали лоснящиеся шкуры, а стены — позолоченные оленьи рога да застывшие в свирепости кабаньи головы. Старые, как мир, факелы в железных скобах и крепкие скамьи с успехом заменяли подсвечники и мягкие кресла; что же до картин или фонтанов, то Конгвар даже не был уверен, представляет ли себе король, зачем они нужны, как сделаны и ценятся ли дороже пары мешков соли.

Исключение в этой области составлял, пожалуй, только знаменитый сад ледяных фигур возле Чертога, благодаря которому тот и получил, собственно, своё название; это место Хордаго искренне любил. Но в глазах Конгвара это не оправдывало полнейшего равнодушия отца к красоте и удобству (несмотря на то, что сам он никогда не был приверженцем южных излишеств). В этом король, совершенно не суровый, жизнерадостный человек, доходил до крайностей — например, гнал взашей певцов и музыкантов (сказители в счёт не шли), выезжал на охоту в лютый мороз и принципиально не пользовался вилкой.

Конечно, была у всего этого и другая сторона: со всеми своими чудачествами Хордаго оставался лучшим правителем Альсунга за всю его непростую историю, и Конгвар, что бы там ни шептали по углам, был полностью в этом уверен. Будучи безбородым юнцом, едва оторвавшимся от материнской юбки, Хордаго, взойдя на трон, сумел разгрести всю грязь, оставленную в королевстве дедом Конгвара Эйриком Громкогласным (Конгвар его не знал, но старики говорили, что рёв у него был и впрямь оглушительный) и остановить кровавую смуту. Двуры тогда уж совсем разошлись — особенно низшие, то есть те, которые не заслужили права передавать землю по наследству. Заслужить его можно было лишь собственным мечом, луком или мудрым советом, и то только на одно поколение: следующему сыну приходилось заново подтверждать такое право для своего сына, и так далее. Исключался из такого порядка один король — Двур Двуров, Владыка Ледяных Земель.

Хордаго защитил древний справедливый закон, показав себя одновременно устрашающим противником на поле боя, разумным государственным мужем и человеком непогрешимой чести. С врагами он расправлялся жестоко и быстро, часто рискуя собственной коронованной головой (причём на родине — чаще, чем в походах за её пределами), но, когда надо, проявлял милосердие, а когда возможно — шёл на уступки. За свои шесть десятков зим он ни одного альсунгца не приговорил к рабству или костру, не вступал в двуличные союзы, не плёл интриг. Более того — Конгвар доподлинно знал, что Хордаго хранил верность Превгиде, матери своих детей, со дня свадьбы и до того, как несколько лет назад её душа ушла к предкам. Они, конечно, никогда не жили тихо и гладко (хотя более кроткого создания, чем матушка, Конгвар просто себе не представлял, разгневать отца могла любая мелочь), и время от времени Хордаго поднимал на свою королеву руку. Зато потом неделями бывал рассеян на советах, мрачно хмурил кустистые брови и забрасывал жену дорогими подарками. Правда, прощения никогда не просил: негоже мужчине, воину, унижаться перед женщиной, даже если он был неправ.

В последние годы король стал сдавать — особенно после того, как кончилась провалом многолетняя возня с Ти'аргом. Конгвар видел в нём изменения, недоступные постороннему глазу и печальные: уже не так резво Хордаго запрыгивал в седло (хотя по-прежнему ухарски крякал при этом), не помнил имена всех слуг в Чертоге, медленнее ходил и делал расчёты. Его поистине бычья сила, впрочем, пока никуда не ушла, как и царственная осанка — но, глядя на него, Конгвар всё чаще с болью думал о том, что боги не дали людям бессмертия.

Будто отвечая его невесёлым мыслям, Хордаго зычно расхохотался над словами Дорвига — своего первого советника и старого друга, который сидел сейчас по левую руку от него и ехидно улыбался, растягивая морщинистые щёки. Про Дорвига говорили, что он даже в постели не снимает кольчугу и не расстаётся с огромным двуручным мечом из чернёной стали — и Конгвар совсем не удивился бы, окажись это правдой.

— Конгвар, сынок, — позвал Хордаго, хлопнув по столу широкой ладонью — так, что подпрыгнуло блюдо со свиными ножками. — Подойди-ка сюда, ты должен это услышать!..

Конгвар нехотя подвинулся на скамье, без церемоний пихнув в бок своего захмелевшего троюродного брата, который тихо клевал носом под общий шум. Почему-то он предполагал, что смешного будет немного.

— Дорвиг рассказывал мне, как наши ребята увязли на острове Кай-Седос, — объяснил Хордаго, всё ещё посмеиваясь и старательно выговаривая чужеземное слово. — Помнишь, мы тогда были чуть западнее?

Конгвар вздохнул. Ещё бы не помнить — не так уж давно это случилось, а сам он в тот день чуть не лишился руки из-за кривых мечей Минши. Правда, тогда же ему досталась добычей местная красавица-рабыня… Что и говорить, сложны пути, намеченные богами.

— Помню, конечно. В той бухте, где полно ракушек.

— Вот-вот. Я и раньше слышал, что эти твари с Кай-Седоса позвали волшебника — ты только подумай, настоящего!.. — и он пытался поджечь наши корабли. Так вот, ты ещё не знаешь, как ему не дали это сделать?

— Надо думать, убили? — осторожно поинтересовался Конгвар. Дорвиг посмотрел на него свысока и с сочувствием, точно на убогого — он его не любил, как и большинство старых соратников Хордаго. Конгвару было известно, что они, да и не только они, о нём думают. Что он недостоин своего великого отца.

Эта мысль давно срослась с Конгваром: об этом он знал так же твёрдо, как, например, о соломенном цвете собственных волос или о пристрастии к рыбалке из проруби. С самого детства, глядя на своего отца и короля, он не мог не думать об этом — и думать, впрочем, тоже не мог, потому что тогда жить становилось совсем невмоготу. Он приучил себя к роли кого-то среднего между простым дружинником и советником-двуром, который звёзд с неба не хватает, но честно выполняет свой долг и по мере сил наслаждается жизнью, нечасто задумываясь о завтрашнем дне. Он не был избранным, не был исключительным — да что там, он и наследником-то долго не был.

До того дня, как Форгвин, его старший брат и любимое сокровище Хордаго, пал в одном из боёв на границе Ти'арга.

Ну вот, ещё и Форгвин, тоскливо сказал себе Конгвар. Что же за вечер такой — одна темнота лезет в голову… Не иначе как Зельд, божок ночных кошмаров, поворожил над ним. Конгвар заставил себя вернуться к беседе.

— Так что же с ним сделали?

— Убили, конечно, — милостиво согласился Дорвиг. — Другой вопрос — как именно. Этот щуплый выродок швырял в нас не то молнии, не то огненные стрелы, да только всё промахивался… Потом махнул рукой и вызвал из воздуха какую-то синекожую тварь — я и разобрать не успел, что это было…

— Синекожую? — повторил Конгвар, решив, что ослышался.

— Ну да, — невозмутимо подтвердил Дорвиг — у него это явно и тогда не вызвало большого изумления. — Из синего дыма и с каким-то хвостом, а на голове что-то наверчено… Да кто их разберёт, южных колдунов. В общем, один из моей сотни, Твилго — далеко пойдёт мальчишка, — (насколько знал Конгвар, «мальчишка» был на пару лет старше его самого), — метнул в неё дротом, а он прошёл сквозь, как через масло. А потом возьми да и крикни той твари — по-миншийски, уж как умеет — мол, а надо оно тебе, ради такого подлеца горбатиться, разве не видишь, что он под удар тебя ставит?…

— И тварь выслушала? — усомнился Конгвар. Хордаго закивал и, отхлебнув из кубка, перебил Дорвига — он даже раскраснелся от волнения:

— Больше того — повисела-повисела в воздухе, а потом развернулась и расплющила волшебника в лепёшку. Отвратное, должно быть, зрелище было — кишки по всему берегу… Разве не забавно? — и снова захохотал, запрокинув голову и обнажив белоснежные зубы. Конгвар через силу улыбнулся, ощутив внезапную тошноту.

— Ну… Довольно странно.

— Странно? Да это настоящее чудо, сынок! Хоть после такого эти овцы из Минши должны понять, что нет смысла противиться львам!

— Ну, львы ведь на гербе Дорелии, — сказал Конгвар, надумав впервые за пир блеснуть остроумием. — Не думаю, что…

Его прервал утробный нестройный вой с другого конца стола: там гости всегда пьянели раньше и теперь затянули песню — одну из старых, застольных. Кажется, это был кусок из «Сказания о безголовом моряке»; по крайней мере, мотив его напоминал, а слова так отчаянно перевирали и проглатывали, что Конгвар и не пытался их разобрать. История о синей твари не шла у него из головы: он никогда не слышал, чтобы создание волшебника, даже иллюзорное, обращалось по чьему-то наговору против него самого. Либо Дорвиг просто врёт, что почти невероятно, либо… Что-то в этом было странное, жутко неправильное, но Конгвар не мог уловить, что именно. Он ничего не понимал в магии.

Хордаго, чуть покачнувшись, встал со скамьи; его лицо под седой гривой стало уже совсем багровым. Отсалютовав кубком столу, он крикнул что-то жизнеутверждающее и поддержал пение… Конгвар, неизвестно чем вдруг встревоженный, тоже поднялся и тронул отца за локоть.

А в следующий миг всё нормальное в мире разрушилось: Хордаго стал заваливаться на бок, прямо на руки сына, так неожиданно, что в первую секунду тот осел. Краснота лица сделалась болезненной, переходя в синеву; пение оборвалось, и задвигались скамьи. Король попытался что-то произнести, но с губ сорвался хрип, а следом за ним — белая пена; испуганные глаза почти вылезли из орбит, и в глубине зрачков, за светло-голубой радужкой Конгвар с ужасом видел своё отражение. Окаменев, он сидел на полу, сжимая в объятиях большое содрогающееся тело и не слыша ничего, кроме глухой тишины, не испытывая ничего, кроме не завершившегося недоумения.

В какой-то момент, когда дрожь прекратилась, Конгвар поднял голову — чтобы увидеть за спинами мужчин в кольчугах прекрасную, хрупкую женщину, чьи золотые волосы стелились по горностаевому меху длинной мантии. В глазах у неё был холод — точно за стенами Ледяного Чертога.

ГЛАВА V

Дорелия. Энтор, королевский дворец

— Рассветает уже, скотина! Хватит, выспался!..

От жуткой боли, пронзившей после этого всё тело, Ривэн едва не завопил в голос, но из последних сил удержался. Его пнули под рёбра — причём сапогом и, кажется, не первый раз; он осознал это, как только разлепил веки. Ноющие ушибы и ссадины (он привычно пробежался по телу мысленным деловитым взглядом, чтобы сосчитать их и вообще прикинуть урон, нанесённый его единственной шкурке) дополнялись гудящей тяжестью в голове и прямо-таки мертвящим холодом от каменного пола, на котором он лежал. Приятных перспектив, что и говорить, маловато.

Грубый окрик откуда-то с высоты повторился, на этот раз расцветившись забористой бранью — Ривэн не сомневался, что во всём Обетованном никто не сквернословит талантливее энторских стражников. Опасаясь новых пинков, он повернулся набок и как можно медленнее встал на четвереньки. Голова кружилась, но не так сильно, как можно было ожидать; зато в горле пересохло, будто последнюю неделю он провёл под палящим солнцем в степях Шайальдэ.

— Воды… Пожалуйста…

— Будет тебе вода, целым жбаном окатят! — стражник схватил его за шиворот и рывком поставил на ноги, заставив покачнуться от боли. Ривэну почему-то вспомнились розги наставников из приюта, и он невольно сжался, про себя пожелав стражнику подхватить болотную лихорадку.

— Где я?

— В королевской тюрьме, дубина, — любезно отозвался стражник, не прекращая зачем-то держать Ривэна за ворот; его испещрённое шрамами злобное лицо и провонявшее луком дыхание совсем не располагали к беседе. — Твоя очередь идти на допрос к милорду.

Ну конечно — нелепо было и сомневаться, что всё именно так… Попался, так глупо попался! И ведь некого винить, кроме себя… Ривэну туманно вспомнилось, какие странные взгляды временами бросал на него смуглый «кезоррианец», как то и дело отлучался ненадолго, как ворвались потом стражники… И не догадался же, провинциальный дурак, не распознал королевского соглядатая!..

Однако Ривэн одёрнул себя: во-первых, пока он жив, а что может быть важнее?… Во-вторых, принимаясь за ремесло, разве он не знал, что будет попадаться? До сих пор его ловили только по мелочам — можно сказать, за руку, и до темницы дело никогда не доходило, но рано или поздно такое везение должно было закончиться. Даже Чёрный Этейль, легендарный глава энторской Гильдии, первый вор всей Дорелии, несколько раз попадался и был на волосок от виселицы — так чем же он лучше?

Вернув относительное спокойствие, Ривэн огляделся — благо в голове у него постепенно прояснялось, и на ногах он стоял увереннее. Как и следовало ожидать — тесный, изъеденный плесенью каменный мешок со спёртым воздухом. В подобных местах Ривэн обычно представлял себе тюфяк, но тут не было даже его — только куча грязной соломы, сваленная в углу, а ещё железное кольцо в одной из стен, от которого тянулась зловещая на вид цепь, напоминавшая сытую змею… На нескольких камнях в другой стене виднелись тёмные пятна, о происхождении которых Ривэн предпочёл не задумываться. Единственным источником света служило узкое зарешёченное окошко под самым потолком. Ну и дверь, разумеется — знатная, обитая металлом, она казалась самой добротной вещью в помещении и была наглухо закрыта. На поясе у стражника непринуждённо позвякивала связка ключей; Ривэн, вздрогнув, подумал, что после господина Телдока долго ещё не сможет смотреть на чей угодно пояс…

— Ну чего ты головой-то крутишь, как филин шальной? Оклемался, что ли?… Пошли, сполоснуть тебя надо.

— Сполоснуть?… — не понял Ривэн, почуяв во внезапно потеплевшем тоне стражника что-то недоброе. Тот, подтверждая его подозрения, желтозубо ощерился.

— Ну, ты же просил воды? Негоже таким грязным крысёнышем представать перед милордом… К тому же вам предстоит долгий разговор — про всех дружков из Гильдии расскажешь. Лорд умеет узнавать, что ему надо.

Одарив Ривэна таким ворохом заманчивых обещаний, стражник ощутимо пихнул его в плечо, разворачивая к выходу. Ривэн решился воспротивиться.

— Подождите, объясните получше… Меня судят за кошелёк господина Телдока, разве нет?

— Судят, судят… — не ослабляя хватки, стражник хрюкнул от смеха и завозился ключом в замочной скважине; раздался жуткий скрежет. Ривэн встревожился всерьёз.

— Но ведь больше никаких обвинений нет?… Меня поймали этой ночью у Ви-Шайха, я не имею отношения к Гильдии…

— Да все вы так говорите, — ответил стражник демонстративно скучающим голосом, выталкивая Ривэна в коридор. — Как ты тогда понял, ворюга, про какую Гильдию речь?…

И вправду прокололся… Ривэн запоздало прикусил язык.

Стражник вывел его в холодный, тёмный коридор с начищенным до блеска полом; он тянулся вдаль, заканчиваясь поворотом. Хотя в этом не было никакой надобности, стражник ткнул Ривэна в очень чувствительное место между лопаток; тот зашипел от боли, но покорно побрёл вперёд. По левую руку то и дело попадались одинаковые двери, но было пугающе тихо — только из-за одной из них доносился надрывный старческий кашель; Ривэн поёжился. За поворотом обнаружился точно такой же коридор, а после очередного поворота — маленький закуток, где двое сонных стражников играли в кости на перевёрнутой бочке.

— С ночи, на допрос к милорду, — сказал провожатый Ривэна, не скрывая отвращения в голосе. Стражники посмотрели на него без всякого интереса; один из них, полноватый и вполне безобидный на вид, широко зевнул.

— Заводи, всё готово… Когда там уже смена караула?

— А тебе лишь бы дрыхнуть, Гвей… Рано ещё. Видишь, с ночными до сих пор не разобрались.

— Посидел бы тут сам на ночь глядя, посчитал пауков — не так бы заговорил…

— Да и не только пауков, — многозначительно добавил второй стражник; Гвей недовольно шикнул на него. «Луковичник», как мысленно нарёк его Ривэн, презрительно закатил глаза.

— Хотите сказать, опять призраков видели?… Меньше надо глотку мочить в погребе его величества… Открывайте, некогда мне тут с вами.

Сослуживец Гвея встал и потянулся, расправив затёкшую спину, а потом открыл низкую деревянную дверцу — она пряталась в такой густой тени, что Ривэн сначала не заметил её.

Все трое явно ждали, что он войдёт, и смотрели на него с немым приказом «Пошевеливайся». Ривэн, красочно вообразивший десятки пыточных орудий, прямо-таки почувствовал, как на спине выступает холодный пот. Он сделал обречённый шаг, затем ещё один…

За дверью была не пыточная и даже не жбан с ледяной водой, а крошечная купальня. Не общая баня, к которой Ривэн привык в приюте: посреди деревянной комнатки гордо стояла настоящая медная ванна с витыми ножками, и от горячей воды шёл пар. На широких бортиках кто-то разложил кусок мыла, мочалку и прочие купальные принадлежности, а на вбитом в стену колышке висел полотняный халат, под которым притулилась стопка одежды.

Ривэн медленно выдохнул и сглотнул комок в горле. Либо мир сошёл с ума, либо ему что-то подмешали в вино у Ви-Шайха. Это не может быть правдой.

— Ну, чего встал-то? — гаркнул «луковичник» у него из-за спины. — Особое приглашение нужно? Полезай мыться, только быстрее.

— Но как же… — промямлил Ривэн, нерешительно оборачиваясь. Пухлый Гвей смилостивился и пояснил:

— Перед разговором с милордом Заэру всем надо приводить себя в порядок. Ребят вроде тебя он допрашивает у себя в кабинете, а во дворец не поднимаются в таком виде.

«Точно, тюрьма ведь под дворцом… Боги, я же во дворце короля», — вдруг дошло до Ривэна. Он смерил ванну благоговейным взглядом и осторожно уточнил ещё кое-что — в нём зароились необычные подозрения…

— Ребят вроде меня?…

— Рано, не распускай язык, — одёрнул Гвея «луковичник» и взялся за дверную ручку. — Ворюга, видно, стыдливый попался. Чтобы через пять минут был готов!

Дверца с визгливым скрипом захлопнулась, и ошарашенный Ривэн остался один на один с ванной.

* * *

Когда Ривэн вымылся и переоделся (к слову, штаны, рубаха и лёгкая куртка были чистыми и почти ему впору, разве что чуть длинноваты; он решил, что это одежда для слуг), «луковичник» потащил его «наверх» — то есть по лабиринту угрюмых коридоров и узких лестниц. Их было так много, что подземелье казалось бесконечным — но тем неожиданнее и приятнее стал переход в нормальное пространство. За одной из дверей их встретил коридор с чёрным ковром на полу — таким же, как у Ви-Шайха, если не мягче, — и стенами, задрапированными зелёным с золотом тканью. Ривэн сдержал восхищённый вздох…

Но ещё через несколько шагов понял, что сдерживаться бесполезно: таких вздохов здесь заслуживало едва ли не всё. Широкий коридор утопал в золотистом свете восходящего солнца, который пропускали высокие стрельчатые окна в изящных рамах; шторы с тяжёлыми кистями были уже раздвинуты чьей-то услужливой рукой. Судя по всему, это был просто проходной коридор, один из многих, однако на подоконниках стояли свежесрезанные садовые цветы в хрустальных вазах — с лепестками, ещё влажными от росы. Половину другой стены занимала огромная картина — безмятежный морской пейзаж. Синяя сверкающая даль словно шла живой рябью, переливалась настоящими бликами; Ривэн, никогда не видевший моря, даже забыл на пару мгновений, что его ведут на допрос. Стражник насмешливо хмыкнул, покосившись на его лицо, но ничего не сказал.

Дальше всё стало ещё лучше — или хуже, это как посмотреть. Коридоры и залы сменялись, соперничая друг с другом красотой и роскошью; перетекали друг в друга цвета стенной обивки и ковров, картины и гобелены, мраморные скульптуры и напольные вазы в уютных нишах. Попадалась мебель тонкой работы — кресла, диваны и маленькие столики; ножки обычно изображали когтистые львиные лапы, подлокотники покрывала позолота. В сочетании с красным или чёрным деревом всё это смотрелось до неприличия великолепно; Ривэн ощущал лёгкое головокружение от алчности, смешанной с восторгом.

Лестницы встретились явно только боковые, не для господ — но и на них шаги скрадывали ковровые дорожки, а по перилам вились орнаменты то из птиц, то из виноградных лоз. Один из залов почти весь заполнялся большим фонтаном: семь водяных шапок, негромко журча, вливались в бассейн с бортиками из крапчатого камня, и на поверхности воды плавали розовые лепестки. В остальном же всюду царили приглушённый свет и тишина — хотя несколько раз им встретились слуги, быстрые и бесшумные, точно тени: мальчишки-близнецы с полным ведром, полная опрятная женщина со стопкой выглаженных простыней, девушка, проворно смахивавшая пыль… Все они молча кивали стражнику, а на Ривэна смотрели, как на пустое место, невозмутимо продолжая заниматься своими делами.

Особенно же Ривэна поразила длинная галерея, завешанная исполинскими портретами в рост; на некоторых из них от времени потрескались или выцвели краски, и было сразу заметно, насколько различалась манера художников. Пространство между портретами украшали гербовые полотнища — изумрудные, с золотыми львами, — и лишь благодаря им Ривэн понял, что за люди строго смотрят на него из рам. Короли Дорелии. Каждый из них, с самых давних времён — с тех пор, как первые люди приплыли в Обетованное из-за моря и расселились на этих землях. Ривэн, мягко говоря, никогда не учился очень уж упорно, но знал, что только две династии в Обетованном ни разу не прерывались — королей Дорелии и правителей Минши. Первый король, Ниэтлин Великий, был изображён верхом на вороном коне и с поднятым сверкающим мечом; сияние собиралось ореолом вокруг его черноволосой головы и будто исходило из пронзительно-зелёных глаз. Линии портрета были простыми, краски — сдержанными, никаких полутонов и редких оттенков, но что-то в нём заставляло остановиться и замереть в задумчивой робости. Будто первый король пытался и не мог что-то сказать, что-то важное…

— Ворюга, тебя не пялиться сюда привели! — Ривэн вздрогнул от окрика стражника, разрушившего волшебную тишину этого места. — Почти пришли.

И правда — именно в конце этой галереи находилась дверь с ручкой в форме львиной головы с распахнутой пастью. Ривэн, увидев эту ручку, сразу подумал о лорде Дагале Заэру — о человеке с ледяным голосом, которого запомнил как сквозь сон.

Чего только не говорили о нём в Энторе — да и не в одном Энторе, конечно. Говорили, что своими честными правилами он замучил самого короля Абиальда — вялого и безвольного, а заодно много лет держал в узде клику королевы. Что половина законов о налогах, расправах с преступниками и ограничениях для магов, изданных в последнее царствование, была предложена им лично. Что по большей части его усилиями Дорелии удаётся столько лет сохранять хотя бы относительный мир с Альсунгом и Ти'аргом. Что по всей стране от Энтора до границ разбросаны его верные доносчики; что он знает всё обо всех, что за свою жизнь передушил с дюжину заговоров… Его звали то Заэру Железным, то Заэру Всемогущим (впрочем, последнее прозвище предпочитали произносить шёпотом: о короле Абиальде никто не сказал бы так даже в шутку). Ривэн не знал, верить ли всему этому, но ещё в приюте у него о лорде Заэру сложились довольно чёткие представления; по крайней мере, именно им пугали, наряду со злыми духами и болотной нечистью, брюзгливые старые воспитательницы, когда кто-нибудь из сирот ввязывался в драку, отрывал ножки мухам или опрокидывал чернильницу.

И вот теперь он — вор, пойманный с поличным и к тому же пьяным, как выражались те же воспитательницы, «до зелёных дракончиков», — должен стоять перед грозным лордом, прямо в его кабинете. Ривэн ещё не успел до конца осознать это, когда вошёл и натолкнулся на взгляд чёрных глаз, сверкающих, как угли.

Странно, но не обстановка кабинета (хоть и довольно скромная, но такая же богатая, как всё здесь), не бархатный наряд лорда или его тяжёлая золотая цепь поразили Ривэна в первую секунду, а именно глаза. Не встречал он раньше таких глаз — во-первых, настолько тёмных, чтобы зрачок был почти неразличим, а во-вторых — таких строгих и проникающих в самое нутро. Ривэн прямо-таки почувствовал, как его с порога прошила насквозь невидимая обжигающая волна, и уставился в пол. Благо посмотреть было на что: ковёр украшал прихотливый узор, взгляд в котором терялся, точно в лабиринте.

— Тот самый, из Восточного квартала? — спокойно осведомился лорд — всё тем же морозным голосом, странно сочетавшимся с огненными глазами.

— Да, господин мой, — судя по лязгу кулака о нагрудник, «луковичник» поклонился.

— Отлично. Оставь нас.

Кажется, лорд не любил лишние слова. Когда стражник вышел, Ривэн невольно вздохнул с облегчением, но потом снова напрягся, потому что лорд молчал. Мучаясь и почему-то сгорая от неподдельного стыда, Ривэн поглядывал то на письменный стол чёрного дерева, где белели выложенные ровным рядом гусиные перья, то на большую карту Обетованного на стене, то на шкаф, часть которого была приспособлена под свитки, а часть — под пухлые книги. Они были здесь совершенно одни (хотя стражник, конечно, застыл за дверью), и тишина буквально давила на уши. Лорд Заэру молчал ещё долго, а потом вдруг потребовал:

— Посмотри-ка на меня.

Ривэн с усилием поднял голову. Лорд стоял за столом возле глубокого кресла, небрежно опираясь о его спинку. Он был значительно выше и не казался расплывшимся, как большинство аристократов, оставивших службу и рыцарские турниры; впрочем, и на жердь не походил. Сеть морщин покрывала его скуластое лицо, а копна волос была совершенно белой, но он совсем не выглядел стариком — просто зрелым, опытным человеком. Чёрные глаза по-прежнему пылали, входя в противоречие с длинными руками, спокойно скрещенными на груди.

— Как тебя зовут?

— Ривэн, милорд.

— Ривэн… А дальше?

— Дальше?… — он и вправду не сообразил, но уже через секунду прикусил губу от собственной тупости. — У меня нет фамилии. Я сирота.

Лицо лорда осталось непроницаемым при этой новости. Да и чему удивляться, подумалось Ривэну: работа у него беспокойная, королевство оберегать… Мало ли видел таких же безродных беспризорников.

— Ты из Энтора?

— Из Дьерна, милорд… То есть не знаю, откуда точно. Меня нашли младенцем под дверями дьернского приюта, — пробормотал Ривэн, всё сильнее недоумевая. Зачем спрашивать об этом? Вряд ли жалостливые истории из воровского детства могли разжалобить лорда.

— Дьерн — это ведь городишко рядом с тем знаменитым источником южнее? — припомнил лорд — таким же тоном, как если бы беседовал о пустяках со знакомым придворным (по крайней мере, в представлении Ривэна придворные именно так и общались).

— Да, милорд, рядом с Синью. Один из многих.

— Отражения, что обучают волшебников, закупают там воду для своих зеркал. Ты из необычного места.

— Да, милорд, — снова поддакнул Ривэн, чувствуя себя полным дураком. На самом деле он не видел ничего необычного в кучке облитых помоями узких улиц, однообразных домов и шумных мастерских, которую представлял из себя Дьерн. Там были, конечно, что-то вроде ратуши и жалкое подобие крепостной стены — но, находясь в Энторе, о них и вспоминать-то не стоило. А вечно шнырявшие поблизости Отражения в своих странных балахонах и с одинаковыми, жутко-стальными глазами тоже не добавляли очарования местности.

Однако лорд, похоже, считал иначе.

— Города набирают силы в последние годы. Ты слышал о крестьянских бунтах этим летом?

— Да, милорд… Конечно.

— Так вот, возможно, кое-какие городские власти причастны к этому… Им выгодно разжигать в крестьянах недовольство против своих господ. Тебя могло ждать чудесное будущее при службе на них. Что же заманило в Энтор?

Ривэн окончательно смешался. Такой человек в таком месте говорит ему такие вещи… Это не укладывалось в голове. Да и зачем, о боги? Чтобы помучить? Это ведь чуть ли не вопрос: «Почему ты, сопляк, не остался там, где мог служить врагам своего короля, а отправился грабить в его столицу?» Как ни ответь — останешься в проигрыше.

— Я… Не знаю, милорд. Я сбежал из приюта и пришёл сюда.

— Пешком?

— Да, — о, это была интересная история… Ривэн по-прежнему любил вспоминать о бесчисленных передрягах, в которые влез по дороге. Каких он только имён себе не придумал, в телегах каких торговцев и сараях каких фермеров не прятался!.. Впрочем, власти Дьерна не особенно усердствовали в поисках какого-то сбежавшего оборванца; и всё-таки, будучи нигде не укоренённым, попадаться много кому на глаза не стоило — особенно стражникам, рыцарям и приставам. Ну, и королевским солдатам, конечно. В тот год как раз решалась судьба Ти'арга с Альсунгом, и Дорелия готовилась вступить в войну, так что тракты, таверны и постоялые дворы просто кишели служилым людом.

— Неблизкий путь, — заметил лорд. — А сколько тебе лет?

— Семнадцать, — как обычно, приврал Ривэн. Свой точный возраст он не знал — и всегда округлял в большую сторону. Лорд улыбнулся краем сухих губ, но выражение его лица от этого не потеплело.

— Почти солидно. И в пятнадцать иногда посвящают в оруженосцы… И что ты делал на первых порах? Искал работу?

Ривэн обнаружил, что совершенно по-идиотски краснеет и переминается с ноги на ногу. Ещё не хватало — такого с ним давно не случалось… Что-то явно шло не так, точнее — всё. Чутьё подсказало ему, что никакая ложь с этим человеком не сработает.

— Нет… Милорд.

— Ах вот что. Значит, сразу стал срезать кошельки? — вопрос был задан так же прямо и ровно, без злобы или издевательского участия. Ривэн потёр ладонью вспотевший затылок.

— Ну… С кошельками я научился не сразу. Сначала так…

— Что «так»? Овощи с рынков?

— Э… Да, — какой смысл скрывать: ему ведь надо было что-то есть, дожидаясь места в Гильдии. — Пекарни, лавки колбасников…

Лорд Заэру вдруг как-то по-кошачьи фыркнул от смеха и, протянув руку, коснулся карты на стене в районе Реки Забвения.

— Ты слышал, Вилтор? Пекарни! Как знать, может, и твоему отцу от него досталось?

— Ну вот ещё! — возмущённо донеслось из-за карты, и она сразу отъехала в сторону, оказавшись хитроумной тонкой ширмой. С кряхтением из ниши позади неё выбрался давешний толстяк из заведения Ви-Шайха, разодетый в дорогие цветные ткани. Судя по мешкам под крошечными глазками и всклокоченным волосам, ночь у него тоже была не из лёгких. Ривэн нервно сглотнул. — Да батюшка лично пересчитал бы у него рёбра, пропади у него хоть крошка! Мои предки были личными королевскими поварами!..

— Ладно, можешь не бушевать, — осадил его лорд; Вилтор тем временем гордо встал посреди кабинета, широко расставив ноги — с уверенным и враждебным видом. Ривэн вообще перестал что-либо понимать. Этот балаган был, пожалуй, поизощрённее тех пыток, которые он себе воображал: с ними по крайней мере всё было бы ясно. — Как по-твоему, подойдёт он нам?

Вилтор окинул Ривэна критическим взглядом и качнул головой — так, что звякнула щегольская серьга в ухе. Про себя Ривэн по привычке с тоской отметил её стоимость.

— Ох, не знаю, милорд… Вы уверены? Он, конечно, опоить себя дал и за игрой не мухлевал, да и вообще, точно Вам скажу, лопух лопухом, хоть и строит из себя невесть кого… — оскорблённый до глубины души, Ривэн попытался что-то возразить, но вышло лишь нечленораздельное мычание. — Только не могу понять, наш ли всё-таки клиент. Линт вот думает, что не наш.

— Линтьель чересчур подозрителен в последнее время, — со вздохом заметил лорд, усаживаясь и задумчиво вертя в пальцах перо. — Если во всём его слушать, Когти просто вымрут без новых людей.

От одного этого слова у Ривэна земля ушла из-под ног — наверное, даже резче, чем тогда от имени лорда Заэру. Когти — тайное королевское оружие, «слуги дорелийских львов», как они себя именовали не первый век. Шпионы, послы и дипломаты, похитители и доносчики… И убийцы. Теневая сторона власти, о которой не принято было говорить вслух — и с которой могли соперничать разве что знаменитые закрытые сообщества Кезорре (между энторскими ворами ходили легенды о том, что их собратья по ремеслу куда могущественнее правителей в этой южной стране).

Когти. Лорд Заэру связан с Когтями. Что ж, это логично.

Вилтор аи Мейго, этот пьяный недотёпа и наглец, сынок богатого пекаря, тоже с ними связан. Менее логично, но пережить можно.

Главное: причём тут он сам, невезучий, пока живой Ривэн?…

— Я хочу предложить тебе сделку, Ривэн, — сказал лорд, словно отвечая на его мысли. — Ты виноват и знаешь, что виноват, — его глаза снова угрожающе полыхнули. — Господин Телдок подробно описал тебя, и мои люди легко тебя выследили. У Ви-Шайха тебя ждали заранее — поскольку среди тех, с кем ты общался в последние месяцы, оказалось немало людей, готовых рассказать о твоих планах побывать там… Но есть две вещи, которые ещё могут спасти тебя.

— Одна, чего уж там, — махнул пухлой рукой Вилтор. — Телдок, эта грязная свинья…

— Господин Телдок — уважаемый горожанин, — невозмутимо оборвал его лорд. — Но он изменник, и совсем скоро мы уличим его. Нам доподлинно известно, что он заодно с бунтовщиками — а ещё, возможно, связан с Альсунгом, но доказать это будет сложнее… Короче говоря, упиваясь его кошельком, ты в какой-то мере оказывал услугу своему королю. Но, — лорд отложил перо и отбарабанил что-то по лакированной столешнице, — закон есть закон, и он не на твоей стороне, как ты понимаешь. В Энторе у тебя сложилась репутация неглупого парня — и слишком честного для такого пути, откровенно говоря…

— Или слишком тупого, — осклабился Вилтор — впрочем, вполне дружелюбно. Ривэн, до которого начинала доходить суть всего этого, разрывался между желаниями врезать толстяку и со слезами раскаяния целовать ноги великодушному лорду Заэру. Он выбрал промежуточный вариант: решил помолчать и дослушать.

— Таких, как ты, Ривэн, я не оставляю на улице, — продолжил лорд, не сводя с него глаз. — На королевской службе нужны люди с головой и ловкими руками. А ещё нужнее люди, обязанные короне жизнью — думаю, ты понимаешь, о чём речь… У тебя ни семьи, ни дома, ты свободен и в шаге от виселицы — всё это, уж прости, нам на руку. Выбирай сейчас, но имей в виду, что назад дороги не будет.

— Ни у кого не бывает, — убеждённо кивнул Вилтор. — Милорд зря словами не бросается… Попытаешься предать матушку-Дорелию — из-под земли достанем, — и он красноречиво провёл по двойному подбородку ребром ладони. Но даже этот жест не заставил Ривэна сомневаться: он чувствовал себя рыбой, которую, подержав на разделочной доске, опять отпустили в воду.

Он опустился на одно колено: в свитках из приютской библиотеки дело происходило в подобных случаях именно так…

— Милорд, я готов служить Вам в составе Когтей или как угодно ещё. Только подарите мне жизнь.

ГЛАВА VI

Западный материк, гнездовье майтэ на Высокой Лестнице

Несколько дней прошли так, словно не случилось ничего необычного, хотя после разговора с Ведающим Тааль была сама не своя. Она больше, чем всегда, искала уединения и не знала, за что сначала ухватиться мыслями — за болезнь Леса, расползавшуюся Пустыню Смерти, чернопёрую раненую чужачку? Или и вовсе (это пугало, но и будоражило сильнее всего) — за Неназываемых, которые, оказывается, до сих пор живы, просто очень далеки?… Всё это заставляло сердцебиение в тревоге учащаться, а крылья — терять связь с ветром. Каждый раз, задумываясь о Неназываемых — их городах, их магии, их прославленной странной красоте, — Тааль сбивалась с чёткого ритма полёта, нарушала его гармоничный узор. Непростительная слабость для майтэ.

Ведающий тогда не добавил ничего определённого, а она не решилась донимать его расспросами, но и намёков, и даже его тоскливого взгляда было более чем достаточно. Вернувшись в своё гнездо в тот день, Тааль не заметила никаких особых изменений — не было их, казалось, и в укладе жизни всей Лестницы. Ни единого слуха, или всполошённой болтовни женщин, или лишнего вылета разведчиков; старики всё так же учили птенцов, птенцы проказничали, влюблённые парочки обменивались нежной воркотнёй. Тааль и сама травинкой заново вплелась в этот общий венок — тренировалась в полётах, кое в чём помогала в школе, где молодняк постигал азы наук, старалась заменять в хлопотах по хозяйству мать, которая со дня на день ждала новой кладки. Но ни одна из привычных обязанностей не поглощала её, как прежде: она не понимала, отчего все вокруг так спокойны, если приближается зло? Почему молчит Ведающий — или майтэ так бессильны перед «заразой», что он считает их обречёнными?…

Тааль помнила, конечно, о его просьбе расспросить Гаудрун, но почему-то снова и снова откладывала её; каждый вечер, пряча голову под крыло, она обещала себе, что завтра спустится к ярусу целителей, — а каждое утро обнаруживалось множество срочных дел. Чужачка интересовала её лишь чуть меньше Неназываемых — за свою жизнь Тааль считанное количество раз встречала майтэ из других гнездовий, — но казалась такой насмешливой, суровой и… взрослой, наверное. Рядом с ней Тааль ощутила себя недотёпой-сойкой рядом с умудрённой совой. К тому же — неизвестно, оправилась ли Гаудрун от своей раны… Может, пока её лучше не беспокоить.

Однажды вечером, когда их небольшая семья собралась для совместной трапезы, Тааль, заканчивая выгребать сор из гнезда, наткнулась клювом на что-то острое. Она расчистила когтями мелкие веточки и разглядела небольшой красно-коричневый черепок — таких было полно на самой Лестнице и в окрестностях; Тааль отлично помнила, как любила играть с ними в детстве. Иногда на них бывало что-то изображено — впрочем, довольно редко, и найти черепок с рисунком считалось знаком удачи. Ещё одни напоминания о Неназываемых… Осколки, но осколки чего? Как они изготавливали такой хрупкий, но лёгкий и долговечный материал? Задумавшись, Тааль склонила голову на бок; в малиновом свете заходящего солнца она различила на черепке небольшой знак — или кусочек знака: рельефные волны, две косые линии…

— Знак Гаудрун, — вдруг произнёс отец, и Тааль вздрогнула: она не слышала, как он подошёл. Он стоял рядом, щуря близорукие глаза, блестя тщательно вычищенным серо-голубоватым оперением и чуть не касаясь черепка клювом. Отец был знатоком древнего языка Неназываемых — последним на Лестнице: его наставник недавно улетел к предкам, а ученики не задерживались надолго, считая такой труд тяжёлым и бесполезным. Мьевита-учёного многие звали чудаком — впрочем, с уважением и любовью; Тааль знала о таком отношении, и оно никогда не смущало её. Она гордилась отцом и иногда с прежним удовольствием упражнялась с ним в философии или медитации. Именно он научил её растворяться в мире, в оттенках неба и форме листьев, в топоте беличьих лапок, ночной пляске мотыльков, журчании ключа… В полётах такое состояние было очень полезным, но у Тааль давно не получалось его обрести.

— Гаудрун? — переспросила она, почему-то сжавшись. — Ты знаешь её?

— Кого?… — удивился отец, но тут же с воодушевлением затараторил: — Я об этом рисунке. Так Неназываемые обозначали одну из разновидностей наших песен — в ту эпоху, когда мы жили бок о бок. Вот этот штрих — видишь? — главный элемент, символ битвы… Гаудрун — «военная песнь», песня крови.

— Никогда такой не слышала, — тихо сказала Тааль; всё касавшееся крови и битв повергало её в глубокую печаль, терзало изнутри, как вид отравленного лесного участка. Так вот что значит имя незнакомки. Ей подходит, что и говорить…

Имя самой Тааль родители взяли из того же языка, и оно переводилось примерно как «песня-напутствие». Довольно забавно, если учесть, что Тааль никогда не покидала гнездовье, сверстницы прозвали её домоседкой, а в певческом даре судьба отказала ей напрочь. Взамен, впрочем, подарила страсть и способности к полётам — так что Тааль не жаловалась.

Случайность ли это — именно такой знак, оказавшийся в их гнезде? Как бы оценил его Ведающий?…

— И хорошо, что не слышала, дорогая, — вглядевшись в выражение её лица, отец любовно дотронулся до лба Тааль клювом. — Ты часто грустишь в последнее время, мы с мамой заметили. Не стоит так далеко улетать в своих мыслях.

— Ты прав, — смешавшись, отозвалась Тааль. — Мне просто надо кое-кого навестить.

* * *

На следующее же утро, дождавшись времени, когда солнце поднялось достаточно высоко и, значит, появиться в чужом гнезде не было бы дерзостью, Тааль отправилась к ступеням целителей. В облюбованных ими местах Лестница скрывала особенно много ниш и глубоких трещин, которые выстилали мхом для удобства больных; неподалёку всегда кружили старушки-сиделки, оберегая чистоту и тишину. Пахло целебными травами, а в умело сплетённой из прутьев плошке копошились приготовленные на обед жирные личинки.

В одном из гнёзд Гаудрун чистила свои роскошные чёрные перья. Заинтересованные взгляды других больных (их было, впрочем, немного: двое стариков со сточившимися клювами да разведчик, подвернувший лапу), по-видимому, не могли отвлечь её от этого занятия. Тааль невольно залюбовалась тем, с какой величественной грацией чужеземка выгибает шею, дотягиваясь до нижних слоёв пуха. Сама она предпочитала совершать чистку в одиночестве, потому что до безумия стеснялась своего нелепого вида. Майтэ во всём ценят красоту — и жалеют тех, кто лишён её…

Сообразив, что неприлично пялиться на чужой утренний туалет, Тааль издала негромкий предупреждающий клёкот. Гаудрун выпрямилась, и её зелёные глазищи раскрылись ещё шире, заняв чуть ли не половину лица.

— Тааль, верно? Я всё ждала, когда увижу хоть кого-то знакомого, — это звучало хоть и радушно, но немного грубовато; Тааль уже поняла, что это обычный для Гаудрун тон. — Удачных тебе полётов.

— И тебе попутного ветра, — пожелала Тааль в ответ и кивнула на её крыло: — Надеюсь, он скоро понадобится?

— Да уж, я тоже надеюсь, — Гаудрун приподняла крыло, и Тааль мимоходом оценила прекрасную длину её маховых перьев — именно то, что нужно, чтобы развивать большую скорость. — По-моему, всё уже в порядке, но ваши целители всё ещё не дают мне взлетать — уж слишком они здесь строгие… Но, — она заговорщически понизила голос, — клянусь, через пару дней я сбегу — с их разрешения или без… Не могу сейчас тратить время, тем более тут можно околеть от тоски.

Тааль сдержала улыбку, дивясь такой внезапной словоохотливости.

— Неужели здесь так плохо?… Мы всегда рады гостям, тем более попавшим в беду. Я могу показать тебе Лестницу, когда ты поправишься…

Тонкие, вразлёт, брови Гаудрун взметнулись вверх.

— А с чего ты взяла, что я попала в беду? Схлопотать стрелу от кентавров — что в этом необыкновенного?

Тааль, поразившись, некоторое время просто молчала. Мохнатый шмель, тяжело пролетая мимо, задел её за щёку и вывел из задумчивости.

— Но… То есть… Как же это — ничего необыкновенного? Тебя ведь ранили… Могли и убить!

Гаудрун невозмутимо кивнула.

— Ясное дело, могли. А чего ждать от врагов на войне, любезничанья?

— От врагов на войне… — Тааль, вздрогнув, вспомнила знак на черепке. — Но майтэ не вмешиваются в войны!

— Кто тебе это сказал?

— Наставники… Родители… Я не знаю, кто, — это знание просто вошло в неё вместе с первыми вдохами; Тааль казалось дикостью сомневаться в таких очевидных вещах. — Все, всё вокруг. Майтэ созданы летать и оберегать жизнь, а не участвовать в кровопролитии.

В яблочно-травяной глубине глаз Гаудрун мелькнуло что-то похожее на сочувствие.

— К сожалению, это не всегда возможно. Несколько циклов назад кентавры пришли к Алмазным водопадам с подожжёнными стрелами. Нам осталось только защищаться.

От этих слов, сказанных так ровно, Тааль пронзило физической болью. Уже несколько циклов назад, к тому же так недалеко — и всё это время её мир оставался прежним, она смела жить и даже прекрасно себя чувствовать!.. Больше того, никто на Лестнице не знает об этом!

А может, знают, но молчат?… Эта мысль обдавала грозовым холодом, и Тааль поспешно отогнала её. Нет, Ведающий не стал бы лгать им.

— Но почему? Чем вы им помешали?

Взгляд Гаудрун стал жёстче, а черты заострились от гнева. С вновь накатившей робостью Тааль подумала, что не хотела бы столкнуться с ней в воздухе в качестве врага — наверное, ох как опасны могут быть эти безукоризненной формы когти…

— Они просто-напросто хотят согнать нас с нашей земли. Я только воин и мало знаю; они пытались договориться о чём-то с нашими старейшинами, и ничего не вышло… Старейшин после этого сменили дважды, но битвы не кончились, — она вздохнула. — Это всё те, на юге. Кентавры с ними в союзе — по крайней мере, та часть, что превратилась в жестоких зверей.

— Те? — тихо повторила Тааль. — О ком это ты?

— Не знаю, как называют их у вас… У нас зовут тэверли. Говорят, раньше они правили миром, — Гаудрун недобро усмехнулась. — Говорят, сейчас хотят вернуть упущенное. Понятия не имею и вникать не хочу. Знаю только, что их чары травят всё живое, а сами они — изнеженные подлые твари… А вы ещё живёте на их развалинах, — она с отвращением покосилась на плиты Лестницы.

— Тааль, дорогуша, ты волнуешь нашу гостью, — прокряхтела круглобокая старая Лорта, которая уже давно бродила поблизости и подозрительно вертела головой. — Ей нужен полный покой.

— А, не обращай внимания, — раздражённо прошептала Гаудрун, придвинувшись ближе. — Я не отвечаю на её ворчание — ей спокойно, только если я ем или сплю…

— А ты видела хоть кого-то из них? — выпалила Тааль, восстановив зашедшееся дыхание; из предыдущей фразы она не расслышала ни ноты.

— Из целителей? — удивилась Гаудрун.

— Да нет же! Из Неназ… Из тэверли.

— Смеёшься? Их вообще никто не видел. Говорю же, Пустыня отделяет их от нас. Ты вряд ли представляешь, как это далеко, — она помолчала. — Да и я не представляю, хотя много где бывала.

Тааль смятенно пыталась собраться с мыслями. Внутри неё сжался тугой узел — так, будто с кем-нибудь из близких случилось что-то дурное. Она вдруг поняла, что ей просто необходимо лететь — именно сейчас и как можно выше, чтобы ветер свистел в лицо и сносил в сторону, чтобы Лес остался внизу плоской зелёной плитой, испещрённой прожилками речек и троп, чтобы холмы и долины тянулись до самого горизонта… Лететь, загоняя себя до усталости, и как можно меньше думать о том, что, возможно, ждёт их всех.

Небо над Лестницей сияло той же ровной синевой — облака, набежавшие было на рассвете, уже расплылись. Тепло грозило сорваться в жару, и неподалёку завела свою песню разморённая цикада.

— Расскажи мне о них, — попросила наконец Тааль. — Расскажи всё, что знаешь. Пожалуйста.

Гаудрун переступила с ноги на ногу, чуть исподлобья оглядываясь вокруг — всё-таки она явно не хотела, чтобы их слышали.

— Собственно, я и так сказала почти всё, что знаю… Наши старики говорят, что раньше, сотни, тысячи циклов назад, когда песня мира только начиналась, тэверли жили повсюду. Любимые дети Неведомых Создателей — так иногда их зовут… Они были совершенны — прекрасны, мудры и почти всемогущи. Ветра и море, леса и горы, духи всего живого… и наши предки были в их власти. Все создания, каких только можно вспомнить, — Гаудрун на мгновение умолкла, подбирая слова; Тааль показалось, что её, такую прямодушную, смущает обязанность говорить высокопарно. — Но потом они возгордились так сильно, что захотели владеть и другими мирами тоже. Где-то за гранями нашего — не спрашивай, я сама тут ничего не понимаю… И судьба, как водится, покарала их. Другие существа, слабые и недолговечные, зато многочисленные и поэтому живучие, постепенно вытеснили их и взяли господство себе. Это те бескрылые, что сейчас живут за морем на востоке…

— В той земле, что зовут Обетованной? — припомнились Тааль детские уроки. Ей это слово всегда казалось красивым, но бессмысленным. Гаудрун кивнула, решительно тряхнув блестящими кудрями.

— Точно. Вроде бы и зовут её так потому, что она была желанна для тэверли, они снова и снова пытались туда вернуться… Не знаю, что мешало им и что теперь мешает, — не верю, что они настолько слабы, раз сумели настроить против нас кентавров и издали отравить нашу землю… А если так, то всё это просто легенды. Но тогда здесь явно что-то не сходится: до Алмазных водопадов доходили вести с юга, и там майтэ страдают от чёрных вихрей, которые слепят и не дают летать, и от других напастей — таких мерзких, что их и не описать толком. Добрая воля не могла сотворить такое, и я не верю в большинство сказок о тэверли. Будь они хоть прекрасны, как звёзды, — их души захватило зло, — убеждённо, с торопливой горячностью проговорила Гаудрун.

Тааль не знала, что на это ответить. Она и сама слышала о былой власти Неназываемых — но не сомневалась, что они умерли, ушли навсегда, потому что смертным не может быть дано такое могущество. Думала, что их кости давно поросли травой, как стены их городов и храмов, а души улетели в вечность, к предкам. Менять мнение об этом было примерно как убеждать себя, что солнце завтра проснётся на западе, а радуга станет одноцветной.

— Но зачем тэверли ваши водопады? — выдавила она наконец. — И почему они сами не придут взять то, что им хочется, если владеют такими чарами?

— Задай вопрос попроще, — горько усмехнулась Гаудрун. — Всё, что я знаю, — мне нужно скорее вернуться. Вот это, — она снова приподняла крыло, и на этот раз Тааль заметила, что это не даётся ей так безболезненно, как она стремится показать, — было очень не вовремя. Пока я тут отсиживаюсь и жирею на ваших припасах, от моего гнездовья может остаться один пепел… Ты понимаешь?

Тааль честно попыталась вообразить себя в таком же положении, но не смогла. Это было слишком ужасно, чтобы представить.

— Я поговорю с другими — попрошу собрать Круг, — пообещала она. — Мы не бросим вас в беде.

Гаудрун не выразила радости — или даже просто благодарности.

— Лучше придумай способ вытащить меня отсюда. Ваши ни за что не согласятся лезть в это пекло, и я их пойму. Думаешь, мы не бросали клич ближайшим гнездовьям? Не отозвался никто. Скорее всего, и ваши старшие давно знают.

— Нет, что ты! — с жаром возразила Тааль. — Ведающий обязательно бы…

Её окликнули с высоты; потом ещё раз, громче, по-ястребиному пронзительно — такой крик означал срочный призыв. Тааль вскинула голову: к ступеням целителей широкими кругами спускался Гвинд. Его крылья взметались с такой судорожной частотой, что Тааль поспешно извинилась перед Гаудрун и, подобравшись, вспорхнула ему навстречу.

— Тааль, скорее! — выдохнул он, едва они сблизились. — Делира…

Делира — это было имя её матери, «гимн вечерней звезде». Не дослушав, Тааль понеслась к гнезду так, что крыльям стало больно от сопротивления воздуха, хотя стояло почти полное безветрие. Ступени и развороты Лестницы словно обрушились на неё градом камней. Ещё примерно семь взмахов, ещё шесть, ещё пять…

Высокое, напряжённо-горестное пение сразило ей слух. Голос матери, искусной певицы, выводил переливы скорбного рыдания — так, точно её сердце разрывалось от тоски в каждой ноте. Она сидела посреди гнезда, склонившись над чем-то маленьким, а отец Тааль зарылся клювом в её светлые волосы, и слёзы стекали по этому клюву.

Тааль приблизилась, уже зная, что увидит там. Яйцо, снесённое матерью, появилось растрескавшимся, с тёмно-красной скорлупой, изъеденной пятнами болезни. «Проклятием с неба» называл такое народ майтэ — ибо каждой семье и без того суждено иметь не больше трёх выводков…

Привлечённые плачем Делиры, к их гнезду слетались сородичи, чтобы по обычаю разделить её горе. Но Тааль, вслушиваясь в прощальную песнь матери, вдруг подумала совсем о другом.

Пятна, покрывавшие то, что могло стать ей сестрой или братом, были так похожи на болезнь Леса.

ГЛАВА VII

Ти'арг, Волчья Пустошь. Овраг Айе

В жизни Альена было немало мест, где он крайне не любил находиться, и людей, с которыми крайне не любил разговаривать. Так уж повелось: терпимость не входила в число его достоинств (если они вообще существовали, в чём он регулярно сомневался). А в случаях, когда такие люди и места атаковали в союзе, ему и вовсе хотелось лезть на стену, оставляя борозды от ногтей.

Ближайшая к Домику-на-Дубе деревенька вольных людей (Альена всегда забавляло это словечко: на ти'аргском «вольный» значило всего-то «не присягавший никакому лорду»), откуда был родом Соуш, входила в число подобных мест. Унылое, вымирающее захолустье в дюжину дворов, каждое лето страдавшее от проливных дождей, а каждую зиму — от снежных заносов с гор, носило гордое имя Овраг Айе; местные жители, впрочем, часто из особой любви называли деревню Овражком. Альен в первое время после приезда даже интересовался здешней историей, но всё, что он сумел раскопать, — что раньше неподалёку действительно был большой овраг, а одного из первых деревенских голов звали Айе. Родом он был, согласно местным легендам, то ли из Феорна, то ли из Дорелии, и многое сделал для процветания деревушки, в те годы богатой и изобильной; Альен бы не удивился, окажись он просто-напросто скрывавшимся волшебником из Долины Отражений. Как бы там ни было, это давно перестало его занимать.

Нынешний деревенский голова Альена не жаловал, причём более чем взаимно. Возможно, отчасти это была обоснованная неприязнь (будучи на его месте, Альен и сам бы отнёсся к себе по меньшей мере подозрительно), но такой откровенной вражды она не извиняла. Осанистый, но склонный к полноте, с красным лицом и мясистыми пальцами, Кэр по прозвищу Леворукий (была у него такая особенность, заметная и на фоне обычно безграмотного населения Волчьей Пустоши) вызывал у Альена отвращение даже своим обликом, не говоря уже об остальном.

Кэр был рачительный хозяин и уважаемый в округе человек; он владел единственной в деревне лавкой, якшался со всеми заезжими торговцами и, что уж греха таить, подворовывал из общих денег и налогов; истово молился всем четырём богам, ненавидел всех дорелийцев, альсунгцев и южан, а особенно — Отражений и магов, зато любил при случае блеснуть преданностью королю Тоальву. К студентам Академии и вообще к науке относился с недоверием, хотя сам сносно читал и писал; по праздникам любил выпить, и тогда, если верить слухам, крепко доставалось его отрешённой, запуганной жене. Сыновей он мечтал пристроить в столице, а дочерей — выдать за писцов, купеческих детей или хотя бы замковых слуг. Много ел и спал, много разглагольствовал о прошедшей войне с Альсунгом, хотя сам боялся даже вида оружия и доспехов, а также о земледелии, хотя сам никогда не работал в поле.

В общем, голова Овражка в дородном теле и плутоватом умишке собрал все черты, которые Альен не переносил. Трудно было представить что-то более противоположное ему по образу мыслей и жизни.

И теперь Альен, превозмогая себя, подходил к его дому — добротному, из красноватых сосновых бревён, резко отличавшемуся от соседних жалких избёнок, которые походили скорее на большие курятники. К дому пристроилась целая усадьба: сарай, хлев, засаженный огород и даже подобие небольшого садика с фруктовыми деревьями; на заборе под скудным солнцем сушилось какое-то тряпьё, а калитка была гостеприимно приоткрыта. Дорогу Альену перебежало стадо гогочущих гусей, за которыми, повизгивая от смеха, неслись чумазые, полуголые деревенские дети; Альен поморщился и, подойдя, взялся за дверное кольцо. Он долго ждал отклика — и, пока ждал, успел заметить, что на кособокое пугало натянуто полинявшее полотнище со львом, гербом Дорелии… Что ж, Кэр по-прежнему верен себе.

Ему открыла полная белокожая женщина — вполне миловидная, но с тупым и неподвижным взглядом. Альен догадался, что это жена Кэра, хотя уже не помнил, как она выглядит: слишком давно не приходил сюда.

— Господин голова дома?

— Отдыхает. Зайди позже, — с чуть шепелявящим горным акцентом ответила женщина и, широко зевнув, попыталась закрыть дверь. Альен осторожно удержал её.

— Не могу, это срочно, а я иду издалека. Впустите, пожалуйста.

— Он отдыхает, велел не беспокоить, — с недоумением повторила она. — Зайди к вечеру, он всегда спит после обеда…

— Я Альен Тоури, — применил он отчаянный способ. Женщина сразу отпустила дверь и шагнула назад.

— Колдун из леса? — тихонько спросила она, отчего-то заливаясь краской. Альен просто кивнул, решив не вдаваться в объяснения. — Тогда подожди, я сейчас…

Она скрылась в доме, и скоро оттуда донёсся недовольный заспанный бас. Юркий мальчишка лет десяти — один из многочисленных Кэровых детей — громким шёпотом пригласил Альена зайти, разглядывая его с нескрываемым любопытством, а потом сразу шмыгнул на улицу — видимо, докладывать приятелям о необыкновенном госте.

Дом был одноэтажный и вытянутый, как обычно строили в Ти'арге, особенно в предгорьях, но внутри, в подражание дорелийским обычаям, делился на укромные комнатки. Одну из них почти полностью занимала огромная кровать, накрытая таким толстым овчинным одеялом, словно стояла зима. На кровати грузно восседал Кэр и, почёсывая бородищу, вальяжно подпоясывал рубаху. Почему-то Альен был уверен, что перед кем-то другим он не позволил бы себе предстать в таком виде.

— Давно не наведывались, милорд, — с усмешкой протянул голова, небрежно оглядывая его. — Уж и позабыли, наверное, как добраться до нас, простых смертных.

— Я не лорд, — по привычке возразил Альен; таким, как Кэр, было всё равно бесполезно растолковывать, что он отказался от титула — для них это было совершенной бессмыслицей. — И я заходил в Овражек… время от времени.

— Раз в полгода или пореже? Вы уж простите, что мы дорожку из леса Вам ковром не выстлали, — Кэр хрюкнул, довольный собственным остроумием. — Вдруг ножки себе промочили, благодетель Вы наш.

Альен вздохнул, подавив приступ злости. На другой приём он и не рассчитывал.

— Я по делу, Кэр.

— Вот уж не сомневаюсь, — голова закивал с издевательской готовностью. — Вам, может, стул принести, присядете? Не прикажете закусочки? У нас всё по-простому, уж не обессудьте… — сам он при этом не двигался с места, только глаза лукаво и злобно поблёскивали. За окошком Альен краем глаза заметил какое-то движение, но не придал этому значения.

— За тобой долг, а мне сейчас нужны деньги, — как мог спокойно сказал он. — Мне ничего не заплатили за последние разы. Могу я получить всё сейчас?

Кэр, казалось, онемел от такой наглости и долго молчал; его по-бычьи широкая шея побагровела и напряглась. За дверью послышалась тихая возня и перестук маленьких башмаков: дети у замочной скважины явно не теряли времени даром.

— Это Вы о каком таком долге, милорд? — крякнув, выдавил наконец голова. — За Ваши… услуги?

— Да, — к этому Альен был готов: специально, поднявшись с утра, припомнил всё и даже набросал себе список. Обычно он легко забывал такие вещи — не хватало ещё держать в голове всякую шелуху. — Прошлой весной я помогал вам со стройкой нового амбара — перенёс брёвна заклятием воздушного моста. Потом была история с этим ограбленным кузнецом, Гоаргом… Я нашёл, где разбойники бросили его тело. Ещё больные, конечно: нога старой Эдли, болотная лихорадка брата Соуша — забыл, как его имя… И твоя дочь, Кэр, — это Альен припас напоследок, надеясь сделать самым веским доводом. Младшая девочка из выводка головы — милое создание с длинными ресницами, совсем не похожее на родителей — подхватила опасную форму воспаления лёгких и долго была в серьёзной опасности. Альен тогда не отходил от неё двое суток и был в какой-то эйфории, когда его магия всё-таки принесла плоды и ребёнок пошёл на поправку.

— Моя дочь… — глухо повторил Кэр, помрачнев, и в задумчивости снова принялся скрести бороду. Альен не понял, с какой стати его лицо вдруг сделалось таким угрожающим, и поспешил добавить:

— Я, конечно, уже не упоминаю о регулярных предсказаниях погоды. По-хорошему и они чего-нибудь стоят…

— И вправду, — голова поднялся и странно ухмыльнулся, заложив большие пальцы за пояс штанов. В глаза Альену вдруг бросился нож для мяса, забытый на столике возле кровати рядом с куском колбасы — забытый ли?… Говор за окном усиливался, причём голоса были мужские — и один женский, с визгливыми нотками. — Я и не подумал. Что бы мы делали без вашего колдовства, милорд, простите дурней за оплошность… Серебро сейчас прикажете? Или, может, золотишком наскрести?

— Для меня нет разницы, — осторожно ответил Альен, не зная, принимать ли это всерьёз. На самом деле, для головы это было вполне реальное предложение — ключ от сундука с казной Овражка хранился у него, и Кэр не снимал его со шнурка на шее. — Но лучше бы золотом, мне предстоит дальняя дорога.

Говоря по совести, он понятия не имел, насколько дальняя.

Нитлот остался у него после того тяжёлого разговора. Альен до сих пор не понимал, как они умудрились не убить друг друга, пробыв так долго под одной крышей — и, тем не менее, оба себя пересилили. Сам он прошёлся немного по лесу — якобы чтобы набрать трав для обработки ссадин и царапин Нитлота — и, вымокнув под дождём, пришёл в себя. А потом они до глубокой ночи, разложив на полу чуть ли не все имевшиеся в Домике книги, свитки и зеркала, творили заклятия и вычисляли; забреди в те часы в лес кто-нибудь посторонний, он удивился бы странным звукам, вспышкам света и одуряющей дрожи в воздухе.

Выяснить им удалось немного — хоть и больше, чем Отражениям в Долине. Потоки тёмного колдовства окутывали окрестности плотным коконом; Альен ни разу не просматривал их сразу все и не думал, что всё настолько серьёзно. Источник действительно был в нём, в его магии. Он знал, чем рискует, когда обращался к некромантии, — знал, что может спровоцировать разрыв, но беспечно обещал себе, что не допустит этого. Фиенни так и не отучил его быть беспечным — может быть, потому, что сам почти ко всему относился легко…

И разрыв, судя по всему, случился. Причём не в Волчьей Пустоши и даже не в Ти'арге; Нитлот сразу убеждённо сказал, что такое возможно и даже ожидаемо, но Альен долго думал, что они просто ошиблись в каких-нибудь формулах или знаках: ему слишком не хотелось верить, что дело его жизни приобрело вот такой масштаб. Они пересчитывали несколько раз, и нити снова и снова вели на север, в Старые горы — возможно, в ту их часть, что лежала уже во владениях Альсунга. Зеркало Альена показывало занесённые снегом вершины скал, у Нитлота же преобладали пещеры, заполненные неразборчивым мраком.

Под утро, с тяжёлой головой и резью в глазах, Альен выхлебал кружку холодного отвара и дал Нитлоту по всем правилам обставленную заговорённую клятву — при первой возможности отправиться в путь к месту разрыва (или к «очагу», как называл его Нитлот). Вытянув из Альена клятву, которую нельзя нарушить без угрозы для жизни, удовлетворённое Отражение милосердно позволило ему немного поспать. А к полудню Альен уже отправился в Овраг Айе: для путешествия как-никак нужны были деньги, а он давно сидел без гроша.

Однако что-то подсказывало ему, что мирной оплаты своего ремесла он не дождётся. Кэр, услышав его ответ, казалось, рассвирепел окончательно.

— Ах, дорога, милорд?… Ну, счастливого Вам пути, уютных пристанищ… Только не хотите ли убрать за собой, прежде чем бежать, точно пёс нашкодивший? Ты ещё смеешь с честных людей денег требовать, чернокнижник?!

Прежде чем Альен успел прийти в себя от такого резкого перехода, кто-то с сердитыми выкриками застучал в окно; такой же барабанный стук эхом донёсся от других окон и входной двери. «Входите!» — гаркнул Кэр, величаво выпрямившись (даже живот подтянув) и не выказав изумления. Не сводя с него глаз, Альен встал спиной к стене и напрягся, приготовившись к обороне.

Но, увидев, какая толпа заходит в дом, осознал, что от обороны будет мало проку, — если только он не захочет разрушить деревню магическим огнём, что в его планы всё-таки не входило. В тесное помещение ввалилась по меньшей мере половина взрослого населения Овражка — загадкой оставалось, как они сумели так быстро набежать, оторвавшись от работы в полях, и кто предупредил их о его приходе. Хотя чему тут удивляться — в деревнях быстро разносятся новости…

Говорили, казалось, все сразу, и в общем гомоне невозможно было что-либо разобрать. Парни помоложе смотрели на него то с презрительным прищуром, то с таким же наивным любопытством, как сын Кэра, и загадочно перешёптывались; мужчины постарше сурово качали головами и громко требовали какого-то отчёта за какие-то дела; дородные женщины выкрикивали что-то обвинительное, тыча в него пальцами; горбатый старик воинственно размахивал клюкой. За спинами толпы мелькала, точно сонная тень, жена Кэра. Вооружённых Альен не заметил, но озирался как затравленный на охоте волк.

— Тише, друзья! — голова по-королевски поднял руку, явно наслаждаясь своей властью. — Вот, колдун перед вами. Надеюсь, вы помните условия — не трогать его, пока можно вести переговоры.

Альен чуть не расхохотался. «Не трогать его»… Какая милая глупость. Слышал бы это Нитлот.

— Моя корова уже месяц даёт кислое молоко — пусть-ка объяснит это! — потребовала толстушка в засаленном переднике — кажется, тётка Соуша. На неё зашикали.

— Что ты со своей ерундой, в самом деле, — поморщился кто-то из мужчин. — Не лезла бы…

— Да, это потом, — поддержало его несколько голосов, и негодующую женщину оттеснили к выходу.

— Пусть объяснит нам про Нода, — раздался другой голос — плечистого неопрятного парня. — Он поднялся сегодня ночью.

Гомон сразу смолк, осталось лишь серьёзное, озабоченное перешёптывание. Кэр угрюмо кивнул и опять повернулся к Альену, уперев руки в бока.

— Что ты скажешь на это, маг? Тебе понятно, о чём речь?

— Нет, — сказал Альен, хотя в нём зашевелилось очень неприятное предчувствие. — Я вообще впервые слышу это имя.

— Ну ещё бы, — фыркнул кто-то. — Старина Нод никогда не водился с гнидами вроде тебя.

— Тихо, я ведь просил — без оскорблений! — возвысил голос Кэр. — Расскажите ему.

— А чего тут рассказывать, — хмуро произнёс худой мужчина с жидкой бородкой. — Нод умер, семь недель уже как похоронили… А сегодня ночью заявился ко мне домой. Не ладили мы с ним, чего уж греха таить, виноват я был… Вот он и пришёл ко мне, видимо. Не знаю уж, чего хотел.

Проклятье. Альен ведь не вернулся на кладбище после проведённого обряда. Он провёл рукой по лицу, стараясь скрыть волнение. Это было неправильно, очень неправильно: мертвец не может подняться без воли некроманта. Он должен был ждать его вызова, Альен отметил его — точнее сказать, его тело, ибо доступ к душе давно закрылся для всякого колдовства.

Неправильно. Невозможно — даже допусти Альен грубейшую ошибку, такого бы не произошло. Он прошерстил десятки трудов по некромантии, изучал отвратительную и могущественную магию, преодолевая естественные отвращение и страх, но нигде не встречал упоминания о чём-то подобном.

— Как он выглядел? — спросил Альен, сам изумляясь спокойствию в своём голосе. Какая-то женщина сдавленно ахнула и зашептала молитву; мужчина поскрёб в затылке.

— Да ясно, как, — неохотно процедил он. — Подгнил уже… В земле перепачкался. Глаза ввалились, а волосы… Да чего там, — он махнул рукой. — Дочурка теперь заикается — еле убедили с женой, что примерещилось…

— И что дальше? — поторопил Альен; тут важна была каждая подробность. — Что ты сделал?

— Кинул что-то, не помню… Что под руку подвернулось, дурман какой-то нашёл. А ему всё равно — идёт к нам, да и только… Медленно так, как бы вслепую. Жена всем богам помолилась — толку никакого. Ну, а потом петух пропел… Солнце взошло, стало быть. Он и ушёл.

Повисло молчание. Кэр смотрел на Альена взглядом палача — видимо, мысленно уже скармливая труп подлого чернокнижника собакам. Но Альен не собирался сдаваться.

— Просто ушёл? Сам?

— Да. Развернулся и ушёл.

— Никто не проследил, куда?

— Да кому ж помирать-то охота… На кладбище, надо думать. Я теперь туда в жизни ни ногой, — другие поселяне согласно загудели.

— Вы правы, это магия, — сказал Альен, пытаясь ровно дышать и говорить как можно увереннее. За окном было светло, весело зеленела капуста на грядках — и казалось полной нелепостью спокойно рассуждать о таких вещах. — Тёмная магия. Иногда такое случается, и вы должны знать, как обезопасить себя, пока не выяснится, кто виноват в этом. Я расскажу вам…

— Пока не выяснится? — прошамкал старик, злобно впечатывая клюку в доски пола. — Чего тут выяснять? На костёр его — и делу конец! От века не бывало в Овражке всякой нечисти!

— Точно! Всё не так пошло, как только этот здесь поселился!

— Тоже мне, лорд Кинбраланский… Знаем мы, чему учат Отражения таких лордов!

— А дурак-Соуш ещё еду ему носит — за то, чтоб эта тварь наших мёртвых тревожила?!

— Я всё объясню… — Альен попытался перекричать их, но его голос потонул в распалявшихся воплях. Толпа угрожающе надвинулась на него, почти вдавливая в угол; Альен лихорадочно размышлял, какое заклинание может спасти ему жизнь, никого при этом не покалечив: снадобья, некромантия, колдовство Нитлота смешались в нём, как разные сорта крепких вин, и он чувствовал, что малейшее усилие может обернуться чем-то неконтролируемым. Кэр поднял руку, и близко стоявшие мужчины жадно следили за ней, ожидая последнего безмолвного приказа — схватить, но тут…

— Не трогайте его, — раздался от входа ровный голос с очень странным, гортанным выговором. — Я беру его на поруки.

Альен выдохнул. Люди разочарованно стали расступаться, пропуская говорившего; на лице Кэра проступила откровенная досада. Альен слышал стук увесистых сапог и бряцанье железа, но довольно долго никого не видел…

А потом опустил глаза — и потерял дар речи во второй раз за последние два дня.

Перед ним стоял мужчина в кольчуге необычного плетения, держа в руках прекрасной работы шлем. Густая шевелюра была заплетена в несколько толстых косиц, а пояс покрывали синие камни, каждый из которых на вид стоил целое состояние. Он глядел на Альена снизу вверх — серьёзно и в упор, а ростом был не выше шестилетнего ребёнка. Короткие руки и ноги, однако, не выглядели немощными или недоразвитыми, а народ Овражка, кажется, не знал, кого теперь бояться сильнее.

Альен впервые в жизни встретил самого настоящего гнома. Или агха, как они сами звали себя, — и под каким именем знали их Отражения.

* * *

— Бадвагур, — представился гном, спокойно протягивая Альену руку, как только дом Кэра оказался вне поля зрения. — Из клана Эшинских Копей. Если трудно выговаривать, можешь звать меня Баго, волшебник.

Альен долго созерцал его широченную мозолистую ладонь, размышляя, что кажется ему более безумным — появление агха в Овражке (и вообще в Ти'арге), его необъяснимое заступничество или это укороченное имя, для представителей этого народа чересчур фамильярное и… забавное?

— Альен Тоури, — сказал он в ответ, отвечая на рукопожатие и замедляя шаг, чтобы гному не пришлось слишком часто перебирать ногами. — Я хочу поблагодарить…

— Не стоит, — гном усмехнулся в рыжеватую бороду, по-прежнему невозмутимо созерцая дорогу впереди. Солнце уже переползло зенит, и тени от частокола и деревьев в Овражке неспешно вытягивались. Ветер ерошил буроватую, притоптанную скотиной траву Пустоши. Вообще всё казалось таким будничным, человеческим, и Альен всё ещё с трудом верил, что с ним рядом шагает агх в доспехах.

И — что немаловажно — агх, которому явно что-то от него нужно.

— Думаю, стоит, — возразил он. — Вы… Ты спас мне жизнь, хотя не обязан был делать это. И стал свидетелем моего обета…

Ох уж этот обет… Альен поклялся Кэру и всему честному люду Овражка, что этой же ночью наведается на кладбище и, если сумеет, исправит ситуацию с Нодом. Он не представлял, как это сделать, но на тот момент не было других возможностей покинуть гостеприимный кров Кэра.

Судя по всему, его на самом деле спасло лишь появление гнома. А голова почему-то совсем не удивился этому появлению: он смотрел на Бадвагура со смесью злобы и страха, но всё же как на старого знакомого.

Слишком много тайн, и клятв тоже слишком много… Альен вдруг ощутил смертельную усталость, как если бы кто-то навалил на плечи груду камней. Ему представилось порождение его магии — то неупокоенное, что бродит теперь где-то в Пустоши, захватив прах безвестного Нода…

«Это всё во имя тебя», — сказал он мысленно, как говорил всегда в таких случаях, и вкрадчивый холод сжал сердце. Фиенни. Лучший из всех когда-либо живших.

А в живых остаются такие, как Кэр или Нитлот. И никакая некромантия, кажется, не в силах это исправить.

— О чём так задумался, волшебник? — спросил агх. — Рано кончились твои расспросы. Люди все так нелюбопытны?

— Я просто не знаю, с чего начать, — опомнился Альен, натянуто улыбнувшись. — Как ты оказался в Ти'арге? Твой народ давно не покидает горы… Или я ошибаюсь?

— Не ошибаешься, — агх искоса бросил на него умный внимательный взгляд. — Поколение моего прадеда последним вело торговлю с людьми. Слишком часто ваши короли подставляли нас, чтобы сохранить доверие.

Альен, изучавший историю по источникам людей и Отражений, привык к несколько другой версии, но благоразумно решил не спорить. Как бы там ни обстояло всё в действительности, люди от утраты этого союза явно проиграли больше: даже дети знают, что в мире нет лучших оружейников, чем гномы, и что во всём Обетованном не найти столько руды и драгоценных камней, сколько прячут недра Старых гор.

— Я учился в Долине Отражений, но и там ни разу не встречал таких, как ты…

— С Отражениями тоже всё непросто, — агх вздохнул. — Хотя тут я вряд ли многое тебе объясню. Я только посол и никогда не играл в эти игры.

«Как и я», — подумал Альен, тут же в этом слегка усомнившись. Он начинал испытывать к новому знакомому непонятную симпатию — находиться в его обществе и слушать ровную, исполненную достоинства речь было настолько же приятно, насколько невыносимо — терпеть Кэра или Нитлота.

— Посол к людям Пустоши? — спросил он, пытаясь поточнее вспомнить испуганные вопли Нитлота о том, как всё плохо в мире. Кто там грозит на кого напасть, и как с этим связаны гномы?

…

Бадвагур качнул головой, а потом с явным недовольством втянул её в плечи, точно черепаха на берегу пруда. Альен глянул вперёд и догадался, что его расстроило: они приближались к лесу. Об этом он не подумал — гномам, наверное, очень неуютно в лесах…

— Нет, волшебник. Посол к тебе.

— Ко мне лично?… Прости, но, видимо, ты меня с кем-то спутал. У меня не было дел с твоими сородичами…

— Значит, теперь будут, — Бадвагур тяжко вздохнул, но Альен не услышал раздражения в этом вздохе. — Мне приказано привести тебя в горы. Вождь моего клана решил так и поручил мне тебя разыскать.

— Но зачем? — до Альена, впрочем, начинала доходить суть дела; у него неприятно засосало под ложечкой. Конечно, в горы он собирался и сам — к тому очагу, который они с Нитлотом обнаружили. Но приход немногословного гнома в Овражек — слишком опасное совпадение… Или просто-напросто подтверждение того, что они не ошиблись.

— Зачем именно мне? — споткнувшись о замшелый корень, агх проворчал что-то на своём языке — наверное, выругался. Он явно тянул время, не желая раскрывать перед Альеном все карты. — Ну, это долгая история…

— Нет, зачем это вообще? — привычно нащупав ногами тропу, Альен предупредительно пошёл чуть впереди, но боком, не желая поворачиваться спиной к новому знакомцу. Приятное впечатление — это замечательно, но здравый смысл терять не следовало, тем более на поясе у гнома он заметил кинжал… — Откуда твой достойный клан знает о моём существовании? И как ты меня нашёл?

Альен вспомнил, что вчера спрашивал то же самое у Нитлота, и это показалось даже забавным — до истерического смеха про себя. Если каждый день пойдёт в том же духе, его жизнь станет сплошным праздником.

— Мне говорили, что ты сразу догадаешься, волшебник, — сказал Бадвагур, недоверчиво озираясь: чаща вокруг постепенно густела, и тени от разлапистых елей поглощали солнечные лучи. — У нас тебя считают мудрецом по меркам людей.

Что ж, с точки зрения гномов — высшая похвала. Хоть кто-то считает его мудрецом. Альен в красках представил, как быстро Бадвагура разуверит Нитлот… Интересно, кстати, чем он там занят, если уже не спит?…

Встревожившись, Альен невольно ускорил шаг, и теперь Бадвагур еле поспевал за ним, путаясь в ветках то шлемом, то бородой и распугивая белок громким пыхтением.

— Очень лестно, но это неправда… Я действительно догадываюсь, но не уверен, что правильно.

«Скажи мне сам». Он должен заставить гнома сказать это. Предполагать самому — всё равно что кричать: «Да, я занимаюсь чёрной магией! Я делаю это, осознавая все возможные последствия для Обетованного! Я — виновник всех ваших бед, в чём бы они ни заключались!..» Даже если сам Бадвагур не тронет его после такого, визит в Старые горы точно обернётся добровольным закланием.

— Я уже говорил, что мало знаю, уж точно не всё… Но твоё колдовство коснулось нас. В горах неспокойно в последнее время, и вожди видят беду в людской магии…

— И они считают, что я могу помочь? — уточнил Альен, пытаясь повернуть разговор в более выгодное для себя русло. — А что именно происходит?

Бадвагур собрался ответить, но вдруг с клацаньем захлопнул квадратную челюсть и замер. Альен тоже остановился, глядя на него с недоумением и лёгкой досадой — он хотел вернуться в Домик до темноты, чтобы познакомить гнома с Нитлотом и решить всё в родных стенах; оставалось совсем немного, а Бадвагур и так тормозил его своей неповоротливостью. Однако спустя пару секунд он понял, что остановило агха.

Где-то поблизости слышалось громкое дыхание — сдавленное, с хрипами и присвистами. Очень громкое на фоне лесной тишины. Альену, естественно, сразу пришла мысль о несчастном Ноде, но потом он сообразил, что мертвецы, как ни крути, не дышат — даже поднятые мертвецы… Фиенни не одобрил бы такие циничные размышления, ну да ладно.

С другой стороны — не факт, что не одобрил бы, ох не факт…

Переглянувшись с гномом, Альен кивнул и бесшумно двинулся в сторону пышно разросшихся кустов бузины, откуда доносился звук. Бадвагур достал кинжал и широко расставил кривые ноги, но того, как именно он сделал это, хватило, чтобы Альен почувствовал: он не воин. Может, и умеет обращаться с оружием, и неплохо дерётся — а иначе бы его, должно быть, не послали в такое чреватое бедами путешествие, — но это явно не дело его жизни. Что ж, может быть, для Альена это и к лучшему.

Дыхание не становилось громче, но и не утихало; Альен не понимал, человеческое ли оно, а магическое чутьё упорно молчало. Кисти бузины алели в листьях, словно открытые раны — и, раздвигая ветви, Альен готовился к чему угодно…

Но это был всего лишь Нитлот. Нитлот, распростёршийся на земле, мертвенно-бледный, в великоватой ему рубашке Альена, на которую сменил свой грязный балахон. Эта рубашка была залита кровью — красной, как бузина.

Этого ещё не хватало. Тихо застонав, Альен опустился на колени и быстро пробежался кончиками пальцев по телу Отражения, отыскивая повреждения. Нитлот не дал ему толком закончить это, с неожиданной силой схватив за запястье.

— Всё будет хорошо, — забормотал Альен, не сомневаясь, что звучит это напрочь бессмысленно. Бадвагур подошёл со спины и, судя по звуку, выронил кинжал. — Всё хорошо, Нитлот. Кровотечения уже нет, я сейчас…

— Это было оно, Альен, — будто не слыша, прошептало Отражение; в его белесых глазах застыл такой ужас, какого Альен давно не встречал. — Ни мёртвое, ни живое. Холодное и зловонное. Оно всё-таки пришло в Обетованное, как говорил Старший…

— Мертвец с деревенского кладбища, — стиснув зубы, процедил Альен, параллельно разрывая на Нитлоте рубашку и отвязывая от пояса фляжку с водой. — Он напал на тебя?

— Нет, не сам, — Нитлот качнул головой, облизав запёкшиеся губы. Альен заметил какие-то тёмные отметины у него на шее — словно от чьих-то пальцев. Или когтей. — С ним бы я справился… Но за ним шли другие. Намного, намного хуже.

— Порождения тьмы, как в наших пещерах? — не то спросил, не то подсказал гном, суетясь поблизости и явно не зная, как именно помочь. Альен жестом попросил его придержать Нитлота, чтобы он мог промыть его раны. Отражение зашипело от боли, но нашло в себе силы сказать:

— О, не тьмы… Порождения Хаоса.

ГЛАВА VIII

Альсунг. Ледяной Чертог

Конгвар отлично помнил день, когда впервые увидел Хелт. Случилось это, собственно, за день до её свадьбы с Форгвином. Её привезли в Чертог совсем юной, почти девочкой, худенькой и сплошь укутанной в меха, прямо из замка отца — храброго, знатного двура с южных границ. Конгвар никогда особенно не интересовался государственными делами, но знал, что отец Хелт — могущественный человек, преданность которого очень важна Хордаго, хотя бы потому, что у него было слишком много возможностей зарабатывать со своей дружиной на стороне Дорелии или Ти'арга, а то и вовсе претендовать на королевский трон. Как водится, по рукам ударили ещё прежде, чем невеста научилась ходить, а жених — считать дальше десятка. Так что Хелт знала о своём предстоящем месте; её с детства готовили в жёны наследника, точно какое-нибудь изысканное кезоррианское блюдо, засыпая специями хороших манер и покорности, поливая соусами чужих языков и морского дела.

Хелт (или Хелтингра, если уж на то пошло, — но Конгвар никогда не звал её этим жутким полным именем) была умна, даже слишком (по мнению многих при дворе) умна для женщины, но с годами научилась это скрывать. Она была крайне молчалива, но не робка, хоть и немного дичилась на первых порах. Она стала славной, как говорили старики, женой для Форгвина, верной его соратницей — в конечном итоге даже в распре с собственным отцом. Она умела достойно принять послов и подсказать мужу или тестю верный шаг для озвучивания на Совете, умела оценить оснастку боевых ладей и новые укрепления, одинаково легко управляла подготовкой к пиршествам и к обрядам в честь бога моря. Хелт была, кроме того, женщиной замечательной красоты — ледяной и величественной, как подобает дочери Альсунга.

Но всё это отступало перед одной простой вещью — очевидной, но непостижимой и губительной для Конгвара. Хелт была собой. И это меняло всё.

Хелт, супруга его брата, все эти годы была его страшной тайной, его отчаяньем и надеждой, когтями птицы на соколиной охоте, впивающимися в плечо, и веслом, ласково вонзавшимся в упругие волны. Она была ветром вокруг Чертога, и небом над его крышей, и паром у горячих источников, и гладью моря, алеющей в битвах. Она была тем, что выбивало из-под Конгвара привычную, прочную опору «рубахи-парня» с королевской кровью в жилах — его отчаяньем и надеждой, страстью и грехом. Хелт, она одна.

Раньше он не думал, что женщина может иметь такое значение. Но он, с другой стороны, и не смотрел никогда на Хелт, как на других женщин. С первого мига, увидев её на покачивающихся носилках, которые тащили двое пленных рабов, он вообще отделил её от всех прочих людей — и это казалось чем-то самим собою разумеющимся.

Это началось не сразу, конечно. Довольно долго они общались, как и положено деверю и невестке издалека, — то есть почти никак. Всё ограничивалось парой учтивых фраз на общих застольях, причём Конгвар каждый раз ощущал себя увальнем и тупицей: он не мог ни ввернуть редкое, но важное замечание, как Форгвин, ни разрядить обстановку удачной шуткой, как отец. Да что там — он и подумать тогда не смел, что такая женщина, как Хелт, может благосклонно посмотреть на такое недоразумение в роду, как он. И она действительно смотрела на него, словно на пустое место. Конгвар маялся: то скакал, как остервенелый, по пустынным полям, едва ненадолго сходил снег, то разъезжал по верфям, помогая с постройкой кораблей, то наведывался в рыбацкие посёлки и даже сам возился с сетями. Он старался загонять себя так, чтобы вечером падать в постель обессиленным, но ничего не спасало: ночи оставались отдельной, мучительной и унизительной историей. Он грыз простыни, ненавидя себя за кощунственные мысли, и был убеждён, что заслуживает самой страшной кары от богов, духов и людей.

А потом будто надломилось что-то невидимое, и одно мелкое обстоятельство, цепляясь за другое, привело к тому, что взгляд льдистых глаз Хелт стал внимательнее. В ней не прибавилось теплоты, но под белым высоким лбом явно велись какие-то сложные, слишком сложные для Конгвара, расчёты и умозаключения. В Чертоге в тот день отмечали какой-то из удачных набегов, где отличился и Конгвар, — он тогда потерял им счёт. Хелт уже была тяжела ребёнком Форгвина; она казалась здоровой и крепкой, и никто не предполагал, что она не доносит благополучно ни одно дитя. (Да и теперь один Конгвар, наверное, знал, что Хелт сама вызывала все свои выкидыши снадобьями из Долины Отражений).

Конгвар переборщил с каким-то южным вином, но больше был пьян от присутствия Хелт. Незадолго до полуночи, когда снег под луной стал похож на расплавленное серебро (ночь была ясная и морозная), он впервые узнал вкус её губ. И окончательно потерялся в колдовстве, которому не знал имени.

…На следующее утро после погребения Хордаго Хелт стояла в одном из открытых переходов Чертога — того, что отделял женскую половину от мужской. Конгвар увидел её из окна своей спальни — застывшую, как изваяние, вцепившуюся затянутыми в шерстяные перчатки пальцами в занозистые перила — и спустился, точно его кто-то окликнул по имени. Она смотрела вниз, во двор, где царила обычная хозяйственная беготня, и не оборачивалась, пока он не подошёл вплотную.

— Дым в воздухе, — произнесла она, и облачко пара собралось вокруг узкого подбородка. Конгвар взглянул сверху вниз на резкую линию этого подбородка, на ровный пробор в золотых волосах, видневшихся из-под капюшона, и вместо прежней страсти почувствовал жгучую, какую-то звериную тоску.

— Дым? — переспросил он, прочистив горло, и встал с ней рядом. Во дворе кололи дрова для очага в трапезной; топор мерно вздымался и опадал в мощных руках черноволосого раба-миншийца, и удары далеко разносились в прозрачном воздухе. Топорище отразило белизну снега, сверкнув Конгвару прямо в глаза, и почему-то он вспомнил лицо отца, обезображенное смертью… А ещё — рассказ Дорвига о волшебной твари, пошедшей против своего хозяина.

Кажется, и впрямь что-то в мире не так, раз магия выходит из-под контроля, а великих людей травят прямо на пирах.

В том, что отца отравили, Конгвар не сомневался, хоть королевский лекарь и уверял, что Хордаго давно подводило сердце. Более того — он даже не сомневался в том, кто именно это сделал.

— Дым от костра, — Хелт наконец взглянула на него — с обычным оскорбительным равнодушием. — Он ужасно чадил, и всё теперь им пропахло. Ты разве не чуешь?

Конгвар покорно потянул носом, но не почувствовал ничего, кроме холода и тонкого, еле уловимого травяного аромата. Хелт никогда не пользовалась южными духами или маслами, так что для него так и осталось загадкой, откуда на ней берётся этот исключительный, ей одной присущий запах.

— Нет. Тебе кажется, — он осторожно дотронулся до её расшитого рукава на предплечье — их явно никто не видел, и это вполне можно было принять за жест братского утешения. — Костёр был далеко отсюда, и всё давно выветрилось.

— Кажется… — Хелт странно улыбнулась, как бы через силу растянув тонкие губы. — Я ощущала его даже ночью, в своих покоях. Повсюду этот дым. И копоть, — проводив глазами топор миншийца, она снова подняла их на Конгвара — и он увидел, как чуть расширились её зрачки, поглощая безукоризненную голубизну. — Твою коронацию уже назначили?

Конгвар вздрогнул — ему неприятно было слышать от неё такой прямой вопрос. Взглядом он спросил, означает ли это, что они могут говорить совсем откровенно. Хелт наклонила голову.

— Пока нет, но сегодня собирается Совет. По меньшей мере пол-луны должно пройти в трауре… — он помолчал; язык точно истыкали иглами, и слова ни в какую не шли. — Ты обещала мне.

Хелт не ответила — только строптиво повела плечом, сбрасывая его ладонь.

— Ты давала слово, что не сделаешь этого.

— Я не давала слова. Ты знал, что я хочу этого, и знал, что могу, — Хелт помолчала. Конгвар понял, что кусает губы, как подросток, и просто не может смотреть на неё. Через двор прошли, бранясь, две кухарки — одна толстая, другая костлявая; обе казались измученными вознёй с поминальным обедом. — И ты никак не остановил это. Значит, согласился.

О да, как всегда, Хелт была права. Так всё и получилось. Только он понятия не имел, как теперь с этим жить.

Пересилив боль, стыд и отвращение, Конгвар спросил прямо:

— Кто подмешал яд?

— Какая разница? — Хелт — красивая, царственная, слабая женщина — сказала это совершенно спокойно, даже со скукой в голосе. — Это мог быть почти кто угодно, разве нет?… Не я сама, уж конечно.

— Разница есть, — подавить гнев оказалось сложнее, чем всё остальное. — Со мной под одной крышей живёт убийца моего отца, а ты хочешь, чтобы я не знал его имени?

— Ты знаешь имя. Хелтингра Альсунгская, — она опять улыбнулась — на этот раз с вызовом. — Можешь приказать схватить меня прямо сейчас, король Конгвар. Меня могут казнить под твоими окнами как изменницу. Что же ты медлишь?

— Прекрати, — тихо попросил Конгвар. Он ненавидел её за это глумление — и себя за то, что терпит его. — Я не имел в виду тебя. Мне нужен виновный. И не только мне. Слишком многие видели, как это случилось.

— И слишком мало кому действительно надо разбираться в причинах, — Хелт с насмешливым удивлением покачала головой. — Как в мужчине, воине выжила наивность мальчика?… Виновна я, Конгвар — и, может быть, ещё ты. Не ищи других, этим ты не спасёшься.

Конгвар провёл ладонью по лбу, и на ней осталась липкая испарина. Кажется, начинается лихорадка — немудрено.

— Это должно было случиться, — невозмутимо продолжала Хелт, и прекрасные глаза сверкали жестокостью снежного барса перед прыжком. — Мы оба знали это. Хватит дрожать, словно запуганные дети. Мы хотим одного и того же.

— Нет. Я до сих пор не понимаю, чего ты хочешь.

— Всё ты понимаешь, — Хелт наклонилась к перилам, подула на них, и участок дерева покрылся тонким слоем позолоты — как если бы на нём осела невидимая раньше пыльца. Конгвар в ужасе схватил Хелт за плечи и слегка встряхнул:

— Прекрати! Сумасшедшая, если бы кто-нибудь…

— Узнал, что я владею магией? — Хелт выгнула бровь, коротко усмехнувшись ему в лицо. — И что же? Нет теперь ни моего мужа, ни твоего отца, чтобы преследовать волшебников в Альсунге. Новые времена настали — привыкай… — Конгвар отпустил её и шагнул назад. Одного усилия, одного удара или сжатия пальцев на горле хватило бы ему, чтобы сломать её — такую хрупкую, такую озлобленную… Он много раз представлял себе такое усилие, но постоянно уходил побеждённым. — Я всего лишь показала, что хочу короны для тебя. Твоего величия, твоей славы. Ты должен быть правителем Обетованного — ты, а не ти'аргский король-калека или дорелийская безвольная рыбина.

— Правителем Обетованного… — повторил Конгвар, примеряя к себе звучание этих слов. Ничего не проснулось в нём, кроме ужаса и презрения к себе. — Правитель, блудящий с женой брата. Правитель, причастный к гибели отца… Что ты сделала со мной?

— Всего лишь указала тебе верный путь, — раздался утробный звук рога — первый из трёх сигналов к началу Совета. Первого Совета, открывать который Конгвару придётся самому. — Иди же, любовь моя, — в приятном голосе Хелт проскользнули змеиные, шипящие нотки. Конгвар не верил ей — никогда, ни мгновения во все эти годы она не любила его. — Совсем скоро все наши мечты станут явью.

ГЛАВА IX

Дорелия. Энтор, королевский дворец

— Ты плохо выглядишь, Миртис. Шерсть потускнела, и когти снова слоятся…

Холёная длиннопалая рука, унизанная перстнями, легла на кошачью шею и зарылась в белоснежный подшёрсток. Король Абиальд Дорелийский блаженно вздохнул — только в минуты, подобные этой, он мог расслабиться и отвлечься от надоедливой возни с делами, которая преследовала повсюду. Миртис свернулся у него на коленях, как маленький горячий сугроб, и уютно давил своей тяжестью. Для полного счастья не хватало разве что мурлыканья — но королевский кот никогда не унижался до него, позволяя чесать себя за ухом лишь в суровом молчании.

— Опять, наверное, Келти недоварила твою рыбу? — продолжил Абиальд и в задумчивости умолк, будто ожидая ответа. На его гладком, немного женственном лице с точёными чертами отражалось томное недоумение. — А вот и колтун… Нет, дворецкому точно надо снизить ей жалованье.

Кот лениво приоткрыл один из янтарно-жёлтых глаз, и в его взгляде королю почудилось презрение. Он снова вздохнул.

— Ты прав, сам не знаю, почему это меня так волнует… Даже тебе наверняка наплевать на меня. Ты терпишь меня только потому, что тебя кормят под моей крышей, ведь так? Как все здесь… Все до единого.

Разделял ли Миртис горькие мысли Абиальда, понять было невозможно: его круглая морда осталась совершенно непроницаемой. Абиальд потрепал кота по холке и поймал собственное отражение в высоком зеркале, прислонённом к стене. Зеркало было подарком его отцу от Отражений и перешло по наследству, как почти всё в энторской резиденции; королю нравилась картина, захваченная стеклом в золочёной раме — почти портрет из фамильной галереи, только не парадный, а домашний. Халат из миншийского коричневого шёлка и комнатные туфли не делали смешным короля, развалившегося в любимом кресле, а скорее подчёркивали его молодость, здоровье и величие. Золотые кудри Абиальда не поредели со времён его отрочества и юности, их ещё не коснулась седина, а высокий лоб оставался безупречным, как у мраморной статуи. Придворные поэты и менестрели, славословя Абиальда, называли его то духом-хранителем Дорелии, то её пятым богом, юным и прекрасным (хотя это уже вызывало раздражение некоторых особенно рьяных жрецов). Ему нравилось иногда поддаваться самообману, притворяясь, что он им верит. Нравились ему торжественность приёмов и переговоров, пышность празднеств и балов, драгоценности и охота, восторженные взгляды женщин… Нравился мир и благоденствие в королевстве, создаваемые сотнями других людей от его имени.

Не нравилась Абиальду лишь изнанка всего этого — пошлая, неприглядная, а подчас и кровавая. Он не знал точно, сколько людей во дворце и за его пределами (лордов, конечно же — других он в расчёт не брал) желало его смерти, но число их явно измерялось, по крайней мере, всё теми же сотнями. Абиальд родился третьим (оба его старших брата не дожили до совершеннолетия, причём их смерти оставили его равнодушным, хотя он и сам не признался бы себе в этом), не был ни воином, ни выдающимся политиком и, взойдя на престол, представления не имел, что делать с неожиданно доставшимся ему королевством — голодным, злым, разорённым набегами северян и торговыми махинациями южан. А главное — таким большим, где каждая деревенька, каждое засеянное поле, не говоря уже о городах, требовали его внимания. А ещё нужно было следить за армией и крепостями на границах, и вовремя подлатывать дороги, и разрешать земельные споры, и высчитывать налоги, и контролировать казну… Не говоря уже об отношениях с Отражениями — которых, впрочем, лучше всего было просто почаще оставлять в покое.

Неприятным сюрпризом для златокудрого мечтательного принца когда-то стало и то, что крестьяне временами бунтуют и припрятывают хозяйское зерно, а цехи мастеровых набирают влияние и то тут, то там требуют выборных градоправителей, а некоторые назначенные градоправители и судьи чуть ли не в открытую воруют государственные деньги… От всего этого у Абиальда голова очень скоро пошла бы кругом, если бы он озаботился всерьёз.

Однако этого не случилось, поскольку первые несколько месяцев он просто-напросто дрожал за свою жизнь, не покидал покоев без охраны и ни куска бы не съел без предварительной проверки на яд. При жизни отца Абиальд никогда не вникал в придворные склоки, а когда пришлось это сделать — отшатнулся с отвращением, будто разворошил муравейник. Все подсиживали, предавали, использовали друг друга, истекая при этом лестью и наперегонки стараясь ему угодить. Но лорд Заэру, его правая рука и чуть ли не единственный аристократ, достойный доверия, быстро обозначил болезненные точки: Фергюс, двоюродный брат короля по материнской линии, имеет виды на престол и преданный отряд наёмников в придачу; леди Алтия мечтает выдать за короля свою дочь или хотя бы подсунуть ему в любовницы, тогда как второй муж леди Алтии — из разжившихся купцов — наладил тесные контакты с Кезорре… И так далее, и так далее — это никогда не заканчивалось; ворох заговоров, честолюбивых замыслов, провалившихся покушений, взяток, сводничества окатил Абиальда ледяным осенним дождём. Без лорда Заэру и его сподвижников он вряд ли дожил бы хотя бы до своей свадьбы — до свадьбы, разумеется, с хорошей девушкой из честной благородной семьи (королю отсоветовали жениться на чужеземке), которая, впрочем, в два-три года растеряла своё стыдливое очарование, сильно располнела и превратилась в такую же мелочную интриганку, как остальные. Теперь её величество Элинор представляла собой скорее отдельную угрозу, чем союзника, и после рождения долгожданного наследника Ингена король её старательно избегал.

Точно так же он избегал бы большинства людей, будь на то его воля. Бесчисленные трудности и дрязги пугали Абиальда, который превыше всего ценил красоту и удобство; он предпочёл замкнуться в собственном красивом и удобном мире, где не было места грязи и крови. Неспешные прогулки — верхом или в лодке по реке, — выезды в загородные резиденции, сложные блюда и тонкие вина, картины лучших живописцев, гобелены и резные скамеечки для ног — вот что составляло его мир. А главное, книги — горы разнообразнейших книг, которые он с детства глотал с большим удовольствием, чем миншийские сладости. Предоставив другим заниматься своими делами, Абиальд при первой возможности скрывался в этом мире — прочь от двора, от надоедливых советников, нелюбимой жены и шумного, капризного сына, воспитывать которого он не хотел и не мог. Пусть его сравнивают с большим ребёнком или с привередливой старой леди: кровь Абиальда позволяла ему не заботиться о мнении окружающих.

Главный же парадокс — или тот пункт, на котором старый учитель Абиальда Тогар воскликнул бы: «Вы только представьте себе!», поднимая седые брови, — заключался в том, что Абиальд, тяготясь своей властью, ни за что не отказался бы от неё, даже если бы ему предложили. Уж слишком удобным и привычным было его положение, слишком приятными — почести, казавшиеся такими заслуженными. И сейчас, когда Абиальд ждал лорда Заэру для ежедневного утреннего доклада, настроение его было вполне безмятежным.

Лорд вошёл без доклада и стука: в такой частной обстановке король не любил церемоний. Взмахом руки он отпустил слугу и с лёгкой досадой прекратил почёсывать Миртиса — сановник прервал цепь его причудливых полуснов-полуфантазий, навеянных очередным сборником легенд.

— Ваше величество, — старик (в глазах Абиальда он всегда был стариком — и десять, и двадцать лет назад) поклонился коротко и энергично, юноше бы впору. Сухопарая фигура, втиснутая в аскетичное чёрное одеяние, странно смотрелась на фоне алых портьер, витых канделябров и тысячи заморских безделушек в покоях короля. Однако это тоже было как всегда и уже не резало глаз Абиальду. Приветливо кивнув, он отпустил загривок кота; тот мягко приземлился на все лапы и с достоинством прошествовал к мискам в углу.

— Доброе утро, Дагал. Что-нибудь новенькое?

— Слишком много, Ваше величество, — лорд тяжело вздохнул и опустил глаза — как считал Абиальд, не в меру чёрные и не в меру проницательные. Такое начало ему не понравилось.

— Снова крестьяне волнуются?… Можешь сесть, — он кивнул на кресло напротив. Лорд нарочито медленно уселся туда, видимо подбирая слова.

— О нет, сир. Они долго будут помнить Тиретли.

Король вздрогнул. Донесения из Тиретли — деревни, где примерно месяц назад был подавлен последний и самый крупный крестьянский бунт — растревожили его чересчур живое воображение. Он ни разу не был там лично — не видел всех повешенных, покалеченных, высеченных плетьми, — но плохо спал после этих донесений. Личный лекарь прописывал ему мятный отвар и побольше свежего воздуха.

— Так в чём же дело? Снова та кучка сумасшедших, что совершает паломничества к какому-то белому камню?

— Я был бы счастлив, будь это главной проблемой, Ваше величество… Нам сообщили, что умер король Хордаго.

Абиальд поморщился. Вероятно, Миртис, когда его гладили против шерсти, чувствовал себя так же, как он, когда слышал это имя.

— Ну что ж, он был уже немолод, этот варвар и выскочка. Не могу сказать, что меня это печалит. Но, — опомнившись, он изобразил умеренно-скорбное выражение лица, — да хранят его душу боги, разумеется. Сын наследовал, всё благополучно?

На самом деле ему хотелось — как и большей части Обетованного, — чтобы в Альсунге всё было как можно менее благополучно. Но лорд Заэру его разочаровал:

— Да, уже назначена коронация Конгвара — Двури-Тер, как они это называют, рождение двура… Но они не торопятся сообщать об этом. Как и о смерти Хордаго — обо всём я узнал из своих источников и только сегодня ночью.

Как всегда в подобных случаях, Абиальд посочувствовал старому лорду: если бы его самого оторвали от его красочных снов вот такой ерундой, он подписал бы сгоряча пару смертных приговоров.

— Ну и что же? Они всегда без особого желания шли на контакт. У Альсунга вообще проблемы с общением на каком-нибудь другом языке, кроме языка железа, — Абиальд не смог скрыть презрение в голосе. Ему вспомнились чеканные звуки ти'аргского наречия, такого удобного на разных переговорах, и берущие за душу переливы кезоррианских песен. Он тоскливо зевнул. — Что-нибудь ещё?

— Это напрасно не тревожит Вас, сир, — с мягким нажимом произнёс лорд, и король уловил его скрываемое раздражение. — Конгвар слаб, и очень скоро им начнут помыкать те, кому не терпится оттяпать кусок нашей… Вашей земли. А то и не кусок, — многозначительно добавил он.

«Помыкать так же, как ты мной?» — с горькой усмешкой подумал Абиальд. Миртис требовательно мяукнул из своего угла — наверное, не наелся, ненасытное создание. Король с досадой ждал продолжения.

— Предполагают также, что Хордаго отравили. Он умер прямо на пиру после их грабежа в Минши, и мои источники считают, что это было очень подозрительно.

— Даже если и так, что мы можем сделать? — спросил Абиальд, в нетерпении вращая один из перстней. — Мы не имеем права вмешиваться в их внутренние дела — по крайней мере, открыто. И потом, чтобы тягаться с нами, им сначала пришлось бы расправиться с Ти'аргом.

Уж эту избитую истину он знал с детства: Дорелия слишком крупный, слишком опасный противник, к тому же Ти'арг — её вечная надёжная страховка. Глубже этого король предпочитал не закапываться в ситуацию.

— Сейчас Альсунг настолько силён, что, боюсь, это не составит труда для него, — тихо сказал лорд. — Мы должны быть готовы, Ваше величество. Должны собрать гарнизоны и, если понадобится, требовать ополчений от лордов. Если Ти'арг не выстоит…

— Не выстоит? — король фыркнул от смеха. — Дагал, что за безумные речи? С каких это пор кучка варваров на прогнивших кораблях…

— На лучших военных кораблях в Обетованном, сир, — аккуратно поправил лорд Заэру, подавшись вперёд, точно кто-то мог слышать их. — Очень лёгких и быстрых. И с войском, разросшимся в полтора раза за счёт пленных. Они и на суше очень сильны, но подойди они с моря — и Ти'аргу конец. Больше это не шутки, такое вполне возможно. Ти'арг на грани гибели: каждый лорд возится там со своим замком, но этим не спасти королевство.

Абиальд отмахнулся и поднялся: наступил предел его выдержки.

— Сделай всё, что считаешь нужным, но прекрати эти страшные сказки. Ти'аргу ничего не грозит от Альсунга, а нам и подавно.

— Это не всё, сир, — лорд тоже встал и вытянулся по струнке, будто в почётном карауле. — Отражения…

— Нет, нет, нет! Вот от этого уж точно избавь меня…

— Но они давно уже пытаются достучаться до Вас. У них свои проблемы, связанные с магией. В последнее время…

— Я же сказал — нет! Я не стану слушать…

— В Энторе снова видели этих то ли призраков, то ли теней. Женщину на Гончарной Улице нашли мёртвой и израненной, — скороговоркой выдохнул лорд. — Отражения просят Вашей аудиенции…

— Глупые домыслы! Сказки! Слышать не хочу!

— Ваше величество, я сам не доверяю колдовству и понимаю Ваши чувства, но если мы не прислушаемся…

— Приём окончен, милорд, — прервал король, ощутив тупую, нараставшую боль в висках. — Увидимся за завтраком.

Он говорил, как обычно, — тихо, растягивая слова, но лорд Заэру умел улавливать ту грань, за которой не терпелись возражения. Желваки заходили на его выступающих скулах, но поклонился он так же почтительно. Миртис, проходя мимо, шаркнул хвостом по его ноге — ни дать ни взять жрец, осеняющий божественной благодатью; и Абиальд мог бы поклясться, что увидел на лице лорда отчаянное желание придушить королевскую животину.

ГЛАВА X

Ти'арг. Волчья Пустошь, Домик-на-Дубе — Старогорский тракт

На Нитлоте в буквальном смысле не было живого места. Кроме бесчисленных колотых ран, порезов и кровоподтёков, у него обнаружилось два сломанных ребра и вывихнутое запястье. Если последнее Альен бы объяснил неудачным падением, всё остальное явно не могло появиться естественным образом: его будто долго били, потом пытали, а потом снова били. Время от времени Отражение теряло сознание от боли и потери крови, а когда приходило в себя — бормотало несусветную чушь. Может, конечно, это и не было такой уж чушью, но Альен просто не сумел бы одновременно возиться с раненым и прислушиваться к его бреду, тем более от агха Бадвагура помощи поступало немного: больше шума от опрокинутых и выроненных предметов. Втащили Нитлота в Домик они, конечно, вместе, да и вообще перепуганный гном старался сделать всё, что мог, — например, прилежно подогревал воду и готовил повязки по инструкциям Альена. Однако с лекарским искусством он определённо не был знаком, хоть Альен во время измельчения ведьминого корня и заметил его необычайно ловкие, уверенные пальцы — пожалуй, слишком длинные для гнома, хотя мозолистые и с узловатыми суставами. Кто же он такой — может, кузнец или ювелир, как многие из горного народа?…

Задумываться об этом, впрочем, возможности тоже не было никакой. К ночи Альена начало пошатывать от потери магической энергии и банальной усталости: он худо-бедно остановил кровь и поработал с переломами, но этого не хватало. Нитлот теперь метался в жару на его кровати, и его большая лысая голова покрылась испариной, а полупрозрачные веки лихорадочно подрагивали. Альен сидел рядом на свёрнутом плаще и мучительно заставлял себя думать, но вместо этого просто пялился на жилку, которая судорожно билась на изжелта-белом виске Нитлота. Жилка эта почему-то поглотила всё его внимание, и, стиснув зубы, он мысленно проклинал взбалмошность Отражений с их вечным стремлением сунуться туда, куда соваться не следует. Семь лет назад он бы мог без ложной скромности сказать, что знает всю их Долину — и ни один из её жителей не был исключением.

— Тебе надо поесть, — донёсся до него густой бас Бадвагура. Альен поднял отяжелевшую голову и постарался сфокусировать зрение; агх стоял перед ним, сняв доспехи, в простой холщовой рубахе и штанах, сшитых словно на толстого ребёнка. Щегольская рыжеватая борода теперь напоминала разорённое птичье гнездо. В руках Бадвагур держал миску с мясом и тушёными овощами (Альен даже не заметил, когда он успел раздобыть и приготовить всё это), а маленькие глазки смотрели уже не так отрешённо, как днём.

— Спасибо, — подавив порыв отказаться, он взял миску и с усилием проглотил пару кусков. Голода не было, аппетита тоже, но хотя бы в голове прояснилось, а мертвящий холод отступил.

Бадвагур, неуклюже переваливаясь, обошёл кровать и промокнул Нитлоту лоб, с негромким плеском отжав тряпку в ведро. Альен впервые осознал, что он ни разу за весь вечер не поинтересовался, кто такой, собственно, Нитлот, что делает Отражение в Ти'арге и в его доме и с какой стати они должны его выхаживать. Мало того — не проявил ни малейшей досады из-за того, что задерживается порученное ему путешествие. Впервые за долгое время Альен почувствовал к кому-то нечто вроде благодарности, но тут же опомнился. Пока ему нельзя доверять. Они знакомы считанные часы. Помнить об этом — и ещё о том, что этот гном уже знает слишком много. По сути дела, Альен у него в руках со своей некромантией… Он снова напрягся.

— Наверное, я должен кое-что объяснить…

— Как и я, — спокойно отозвался агх, поправляя Нитлоту подушку.

— Благодарю, что помогаешь мне, сын гор, — почти искренне сказал Альен, порывшись в памяти и откопав там пару пыльных фолиантов из Академии. В них всегда отмечалось, что агхи — хитрые торгаши, мнящие себя отважными воинами из-за крепких доспехов и неподъёмных секир — крайне падки на лесть. Однако Бадвагур только сдержанно усмехнулся.

— У нас не говорят так уже пару веков, волшебник. Дети в подгорных городах засмеют тебя, если станешь швыряться высокими фразами, — он искоса глянул на Альена из-под кустистых бровей и, заметив его смущение, милостиво прибавил: — Не за что благодарить. Любой бы поступил так.

Да нет, не любой… Альен знал слишком многих, кто поступил бы совсем по-другому. Взять хотя бы того израненного червя, над которым сейчас склонился Бадвагур.

— Я уйду с тобой в Старые горы, как только смогу, — пообещал он. — Мне самому туда нужно. Я… переборщил кое с чем и постараюсь всё исправить.

Знать бы ещё, как это «всё» исправить… И в чём именно «всё» заключается. Снова ему пришлось кривить душой. Он не любил делать этого так часто. Острая тоска вдруг кольнула Альена — тоска по одиночеству и покою этих долгих последних лет. Когда он мог идти или ехать куда угодно, делать что угодно, посвящать себя тёмной или целительской магии, изучать языки… Когда доводилось ни с кем не разговаривать месяцами — и, соответственно, не лгать и не скрываться. В своих записях и мыслях он был с собой честен, а с другими это становилось всё сложнее.

А главное — он не был обязан любить или ненавидеть кого-то, то есть быть слабым, зависимым, привязанным. Долгая цепь разочарований, увенчанная смертью Фиенни, привела к этому, выковала холодную броню вокруг его сердца. Боли не стало меньше — каждодневной, унылой боли за себя и за всё окружающее — но её никто не видел, и куда легче было переносить её одному.

А теперь одиночество кончилось — внезапно и глупо, в последние пару дней. Вместе с ним Альен потерял и пьянящее похлеще снадобий ощущение нечеловеческой свободы, переходящей во вседозволенность. С одной стороны была угроза смерти, с другой — ответственность. Это так напоминало отцовский дом и Долину, что Альену хотелось защемить себе чем-нибудь ноготь, чтобы проверить, не видит ли он один из своих кошмаров.

— Да уж, переборщил, — тихо и как-то не по-гномьи кротко согласился Бадвагур. Потом подошёл и тяжело плюхнулся рядом, привалившись к ножкам кровати широкой спиной. — Это ведь тоже твоих рук дело, знаешь ли… То, что напало на парня.

— Знаю — мертвец с кладбища, — быстро и неестественно бодро ответил Альен, надеясь не углубляться в тему. — Из-за него и случился весь этот шум в Овражке…

— Он же видел не только мертвеца, — Бадвагур качнул лохматой головой, и отблеск пламени от очага скользнул по его лицу рыжей пятернёй. — Лучше бы ты слушал своего друга, волшебник. Он ведь всё подробно расписал… Не то тени, не то призраки, меняющие обличья. Чудища, как из больного сознания, — он помолчал немного, уставившись в пространство, где ёжилась по углам тьма. Потом выудил из кармана кисет, трубку и неспешно принялся набивать её табаком, будто они беседовали о чём-то вполне обыденном. — Такие же тревожат и горы. Потому и взволновался мой клан… Я видел одно из этих существ и больше не хочу. В горах много тайн и диковинок, но такого никогда не бывало. Саагхеш — прозвали их у нас. Кровавый ужас, по-вашему.

Альену некстати пришло в голову, что для агха Бадвагур слишком хорошо владеет ти'аргским наречием. Он отогнал неуместную мысль, заставив себя сосредоточиться на том, что услышал.

— Значит, ты думаешь… Нитлоту не показалось?

— Показалось? — агх снова издал присущий ему странный звук — не то смешок, не то хмыканье — и завозился с огнивом. — На моих глазах эта тварь убила моего сородича… Я не смог помешать ей, — он говорил по-прежнему спокойно, даже слишком заторможенно, точно не о себе. — Почти порвала на части. Столько крови я никогда не видел… Он не был моим другом — не стоял над одной наковальней, как у нас говорят. Даже наоборот. Но он был достойным агхом — куда достойнее меня. Клан Эшинских копей не вынес этой смерти.

Альен слушал и гадал, что скрывается за этими обрывочными бесхитростными фразами. Горечь? Гнев? Досада на собственную трусость или бессилие? Ничего нельзя было прочесть на непроницаемом бугристом лице Бадвагура, так что он не мог не восхититься.

Агх раскурил трубку и с наслаждением затянулся, словно никаких упоминаний о крови не было, а за его спиной не лежал мужчина на грани жизни и смерти. Альен всегда ненавидел запах табака и в другое время уж точно не потерпел бы его в Домике, но сейчас, разумеется, промолчал.

— И… как она выглядела? — осторожно спросил он. — Что это было?

Клубы едкого дыма уже окутали агха плотным коконом. Он скрестил ноги, по-хозяйски устраиваясь поудобнее.

— Что-то до смешного уродливое. Рога, когти, зубы как пилы… Кажется, две головы. Всё случилось так быстро, что я и не рассмотрел толком. Но это была… как это сказать по-вашему… Ха'р-дю-ха'р… Одна из возможностей.

— Одна из возможностей? — не понял Альен. Услужливое воображение уже изобразило ему «зубы — пилы», вонзавшиеся в Нитлота, которого непонятно зачем потянуло в лес. Зрелище это доставило ему злорадное удовольствие — и, как обычно, он пожалел о собственной треклятой, инстинктивной доброте. Может, и не о доброте — но хотя бы о том, что заставляло его снова и снова помогать за гроши или бесплатно больным селянам, а ещё время от времени лезть не в свои дела и наживать лишние проблемы. Однако, если подумать, именно эта его черта нравилась и Фиенни, и товарищам по Академии, и особенно Алисии — отчаянно любившей его сестре, которую он помнил смешливым ребёнком. Алисия, всегда внезапно изрекавшая мудрые и точные замечания, как-то очень серьёзно сказала ему, двенадцатилетнему, когда он поднял (сгоряча, после очередной ссоры с отцом) камень, чтобы запустить им в белку на еловой ветке: «Ты ведь на самом деле больше хочешь, чтобы она ела у тебя с рук». Тогда Альен выронил камень и надолго задумался до полного ступора.

— Она могла бы быть другой, если бы захотела, — подобрав наконец слова, объяснил агх. — Не знаю, как я понял, но я это чувствовал… Она… Оно могло стать прекрасным — таким, что захватило бы душу и забрало волю навсегда. Просто тогда оно не хотело этого. Ему хотелось крови. И тем, значит, — он кивнул на Нитлота, — тоже. Их всё больше, этих тварей, волшебник. Одни поднимаются из пещер, другие вылезают из горных озёр, и нам не выстоять против них долго… Мы не владеем колдовством.

Где-то в лесу раздался тоскливый совиный крик — Альен знал, что неподалёку гнездится семья неясытей. Иногда он даже подкармливал их попавшимися в ловушки мышами из кладовой — теми, которых не оставлял себе для опытов. Но сейчас крик звучал почему-то жутко и не менее гортанно, чем стоны страдавшего Нитлота.

— Другие говорят, что видели поднявшихся мёртвых предков, — продолжил Багвадур тем же ровным тоном. — Или их тени, или призраков… Все видят разное, но всё это быстро, меняет форму и чуждо нам. Вождь нашего клана считает, что чьё-то колдовство — твоё, видимо — порвало границу нашего мира.

— Порождения Хаоса, — вспомнил Альен слова Нитлота. Теперь он куда серьёзнее отнёсся к ним: выходит, это не было ни бредом, ни последствием ужаса, ни образным выражением, на которые Нитлот был падок. Хаос… И Порядок — две силы, чья вечная борьба держит Мироздание. Он знал об этом, конечно — как всякий ученик Отражений; и, как всякий их ученик, знал оскорбительно мало. Ровно столько, сколько они всегда доверяли людям. Ну, может, чуть больше — за счёт дружбы с Фиенни и бесед с умницей Ниамор… — Я подумаю, что можно сделать. Обещаю.

— Лучше не обещай, — неожиданно посоветовал агх, встал и с видом освоившегося жильца (который, надо сказать, почему-то совсем не раздражал Альена) открыл ставни. Влажная прохлада ночи проникла в Домик, прогоняя дымные облачка. — Мы всё равно не уйдём отсюда, прежде чем твой друг оклемается. Я всё понимаю, так чего раньше судить да рядить.

Альен не стал спорить ни по поводу мысли в целом, ни по поводу слова «друг»: так его поразило это безмерное спокойствие и то, что для гнома не бросить незнакомое Отражение казалось самим собой разумеющимся решением.

— Да и к тому же, — добавил Бадвагур, помолчав. — Ты обещал тем людям в деревне уложить обратно их мертвеца. Я за тебя поручился.

Альену отчего-то вдруг стало стыдно: он с первой секунды решил, что агх сделал это лишь ради того, чтобы забрать его к своему народу, что его слово было пустой формальностью…

— Я сделаю всё, что смогу, — беспомощно повторил он, почти чувствуя неприятный привкус во рту от повторения этой бессмысленной фразы.

— Небо тёмное, — вздохнул Бадвагур, приподнявшись на носки и высунувшись на улицу. Даже Нитлот притих и засопел, словно ему передалась невозмутимость агха. — Звёзд у вас тут совсем не видно, не то что в наших горах…

— Кем он был тебе? — спросил Альен, поддавшись внезапному порыву. — Тот, кто погиб от той твари?

Он был готов к любому отпору — сам бы ни за что не ответил на подобный вопрос. Но Бадвагур ответил:

— Сыном моего вождя. А ещё женихом той, что когда-то была моей наречённой.

* * *

Проснулся Альен на рассвете — от того, что кто-то колотил в дверь. Колотил, видимо, довольно давно, поскольку дверь сотрясалась (не будь она защищена заклятиями, хлипкий запор бы не выдержал), а тонкие стены Домика жалобно поскрипывали. Стук долго был частью одного из сумбурных снов Альена, а потом его точно подбросило; он нервно вскочил и, собрав по крупицам силы, попытался почувствовать, кто это может быть. В первую очередь он, конечно, подумал о Кэре и селянах, во вторую — о бедняге Ноде; но пыль плясала в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь щели в ставнях, — значит, время мертвеца прошло. Если хоть какие-то общеизвестные законы ещё действуют…

Альен прокрался к двери, бесцеремонно переступив через ноги Бадвагура, который растянулся на спине, по-детски раскинув лапищи, и безмятежно храпел. Судя по всему, дорога до Оврага Айе и прошлый день так вымотали агха, что его не разбудили бы и миншийские барабаны. Бледный перевязанный Нитлот на кровати периодически вздрагивал — только это и подтверждало, что он ещё жив.

Альен прижался спиной к дверному косяку, задержал дыхание и беззвучно вытащил из голенища нож (спал он не разуваясь). Зеркальце Отражений на поясе осталось спокойным и холодным — значит, магией поблизости не пахнет. Будь что будет, решил Альен и резким рывком распахнул дверь.

На узкой площадке, заменявшей порог, стоял Соуш; он деловито упёр руки в бока, а выпуклые глаза смотрели, как всегда, с тупой серьёзностью. В жёлтой копне волос застряли дубовые листья: на ночь Альен убрал верёвочную лестницу, так что парню пришлось карабкаться в Домик своими усилиями. Впрочем, ему было не привыкать.

— Соуш, — произнёс Альен и, вздохнув, расслабился. Лес зеленел вокруг, обещая ясный и тихий день — хотя что-то хрупкое, предосеннее уже было в этой ясности, и в глубине листьев кое-где проглядывала желтизна. Мерно, как часы, постукивал дятел. Соуш как-то удивительно гармонировал со всей этой обстановкой и успокаивающе действовал на Альена одним своим присутствием. — Заходи.

Соуш перешагнул порог и, протянув Альену небольшой мешок, что-то встревоженно замычал. Альен нахмурился, тщетно пытаясь уловить смысл в этих гулких звуках. Соуш с досадой принялся жестикулировать, тыча толстым пальцем то в сторону деревни, то Альену в грудь. Это послание понять было нетрудно.

— За мной придут, да? — спросил Альен, и Соуш закивал, не сводя с него напряжённого светлого взгляда. — Когда?

Соуш показал два пальца и провёл рукой дугу над макушкой.

— Через два дня — самое позднее?

Снова кивок. Альен вздохнул и опустился на колченогий стул в тяжком раздумье. Что ж, этого следовало ожидать: селяне не поверили ему, а если поверили — не собирались долго ждать исполнения слова. Заступничество агха их впечатлило, особенно Кэра, на которого Бадвагур, кажется, успел приобрести какое-то влияние; Альен не знал, был причиной страх перед «нелюдью» или банальное золото с парочкой камней стоимостью в Кэров дом, но склонялся ко второму варианту. Однако этого заступничества не могло хватить надолго, и Альен видел единственную возможность: надо уходить.

Он не знал, как вернуть в могилу мертвеца без риска для собственной жизни. Может, он смог бы сделать это при помощи Нитлота, но вот так, а ещё и в нынешнем опустошённом состоянии… Не то чтобы Альен так дорожил собственной жизнью — в традиционном понимании слова «дорожил» всё было скорее наоборот, — но он очень ясно осознавал, что без него никто не залатает ту прореху в ткани мира, что проделало его колдовство. Вряд ли в Обетованном остались другие практикующие некроманты или даже просто достаточно сильные для этого волшебники — а если остались, неизвестно, как с ними связаться.

И, кроме того, без него никто не вернёт жизнь Фиенни, — шепнул дразнящий голос где-то внутри… Но это другая причина, дно озера, неприкосновенное.

В задумчивости Альен развязал тесёмки мешка, принесённого Соушем, и что-то дрогнуло у него внутри: там лежало несколько ячменных лепёшек, кулёчек ценной соли и горсть красных орехов — «крысиных глазок», что росли только в Ти'арге и были очень полезны в дороге: на половине такой горсти можно было продержаться целый день. Отыскать их было непросто даже в густых чащах в окрестностях Академии, а уж в леске на Пустоши — и подавно. Альен посмотрел на Соуша с благодарностью, а тот, к его изумлению, вдруг густо покраснел, уставившись в пол, и принялся скрести затылок.

— Это всё, что ты смог собрать для меня, да?… Спасибо, Соуш. Я этого не забуду, — Альен заметил, что справа уже не доносится храп Бадвагура: тот явно проснулся и выжидал, готовый, в случае чего, прийти ему на помощь. Не знал ведь он, что Соуш не представляет угрозы.

Угрозы… И тут Альена осенило. Может, и неправильно так нагло пользоваться его добротой, но слишком удобен случай…

— Соуш, — сказал он. — Я правда скоро уйду — наверное, насовсем. Не просто, чтобы спастись от твоих сородичей, а чтобы магия больше не выходила из-под контроля. Так надо, чтобы не повторилась история с Нодом. Ты понимаешь?

Соуш кивнул, являя воплощение преданности. Альену подумалось, что в Академии из него в два счёта выковали бы если не учёного, то прекрасного переписчика, архивариуса или библиотекаря — все они там покорны, как овцы, не способные мыслить самостоятельно… Стараясь как можно чётче и проще донести мысль до Соуша, он продолжал.

— Один мой… друг… Тоже волшебник, попал в беду, — он указал на Нитлота и, преодолев лёгкую брезгливость, успокаивающе дотронулся до плеча Соуша, увидев, как тот напрягся при слове «волшебник». — Его ранили порождения тёмной магии. Я не смогу ухаживать за ним, а оставить его тут одного тоже нельзя. Могу ли я тебя попросить…

Впервые не дослушав, Соуш порывисто прижал кулак к сердцу — так альсунгские воины приветствовали своих сотников, десятников и двуров, а ти'аргские и дорелийские крестьяне (обычно, впрочем, только в праздничные дни или на суде в замке) — своих лордов. Это, вполне возможно, было первое проявление экспрессии за всю его жизнь — по крайней мере, на памяти Альена.

— Я оставлю Домик в твоём распоряжении, — пообещал он, скрывая торжество; где-то под ложечкой уже сладко томило предвкушение далёкой дороги — Альен так долго просидел на одном месте… — и всё объясню. Все амулеты, лекарства…

— Лучше не все, — сквозь зевок проворчал Бадвагур; Альен повернулся в его сторону — агх уже сел и теперь тёр глаза огромными кулаками. — Оставь и себе что-нибудь, волшебник — путь в горы сейчас небезопасный.

* * *

Некогда оживлённый торговый тракт, ведущий в Старые горы, пересекал Волчью Пустошь, точно косой шрам — таким же он был прямым, тихим и блёклым. Огибать на Пустоши было особенно нечего, кроме редких ферм, деревенек и пары умирающих замков; что же до тишины, то она царила здесь уже пару людских поколений — с тех пор, как замерла торговля Ти'арга с агхами. Только ближе к предгорьям всё больше попадалось сторожевых башен, которые росли здесь, как грибы после дождей, для защиты от ощетинившегося Альсунга. Призрак его жестокости вечно веял холодом из-за горных перевалов, угрожая спокойствию Академии, уединённых замков и благоустроенных, нежившихся в довольстве маленьких городков. Половина из этих башен, впрочем, была разрушена в последнюю войну, и теперь они стояли нелепыми каменными грудами, наводя тоску на любого путника.

Альен и Бадвагур шли пешком: раздобыть лошадей не удалось, потому что показываться в Овражке было слишком рискованно. Кроме того, у Бадвагура, как у всех агхов, с лошадьми были сложные отношения, далёкие от взаимной симпатии. Тем не менее, ночью Соуш привёл им мохноногого рабочего коня — старую, облезлую клячу, которую они определили под поклажу и с рассветом следующего дня, покончив с короткими сборами, двинулись в путь.

Сначала Альену было не по себе — покинув привычное окружение Домика и леса, он ощущал себя почти голым. Широкий тракт тянулся на север, то и дело ныряя на холмы, которые становились всё выше по мере приближения к угрюмым громадам гор, увенчанных снеговыми шапками — совсем небольшими в это время года, но упрямо не желающими таять. Время от времени моросили мелкие дожди, а по утрам серые очертания гор терялись в тумане. Потом он расступался, и Альен уже различал их морщины — выступы и тропы, скальные ступеньки, тёмные, узкие провалы меж каменных тел… Растительность становилась всё беднее, а последнее обработанное поле встретилось на четвёртый день дороги. Трава стала жухнуть с удвоенной скоростью, словно отравленная незримым ядовитым дыханием, а кричащие стаи птиц, казалось, выводили на небе чернилами: «Скоро осень».

Впрочем, когда они достаточно отошли от Овражка, Альен вздохнул свободнее. Здесь никто уже не знал его в лицо. Редкие встречные фермеры, везущие ранние овощи и сыр из козьего молока в окрестные замки, и группки торговцев, тоже ехавших с нехитрым скарбом на юг, с подозрением поглядывали на человека и гнома, бредущих бок о бок, но дело взглядами и ограничивалось. Народ в северном Ти'арге был не то чтобы нелюбопытным, но достаточно терпимым: живя по соседству с Альсунгом и во внешне незаметной, но всегда ощутимой близости с вольнодумной Академией, он всякого навидался и наслышался. Агхи же, как объяснил Бадвагур, иногда всё-таки попадались в этих местах, хотя с годами — реже и реже. Выкованное ими оружие и добытые в горах камни по-прежнему дразнили людскую алчность, заставляя ти'аргцев жертвовать зерном из своих амбаров, а ещё мёдом и льном. Однако среди агхов визиты «вниз», к людям, всё чаще расценивались как нечто презренное, а хлеб и мёд заменялись мясом и шерстью горных животных.

На ночь они иногда останавливались на постоялых дворах или фермах (Бадвагур платил крошечными, как капли крови, рубинами из толстого кошелька), а когда их не оказывалось рядом — спали под открытым небом, благо ночи ещё были не слишком холодными. Дни тянулись медленно и скучно; Альен любил осень, но сейчас его грызла печаль, тревога и даже нечто похожее на муки совести — за Нитлота и положение в Овражке. Единственным, что отвлекало его от мрачных мыслей, были редкие беседы с Бадвагуром (вообще-то очень молчаливым) да странные слухи, которыми полнился каждый услышанный разговор.

Слухи попадались разные — правдоподобные в большей или меньшей степени, но одинаково зловещие. Рассказывали о падежах скота и болезнях земли, о новых, незнакомых паразитах в деревьях и порченой воде в колодцах. О том, что умер король Альсунга, а значит — быть скоро новой войне, а значит — в Ти'арге снова подскочат налоги и другие, менее официальные поборы. О том, что от Дорелии и далёкого Феорна, её марионетки, нечего ждать помощи, и что паломники из Минши, принёсшие на материк культ Прародителя, всё стекаются к Белому Камню и кричат жуткие речи о конце света; о кровожадных тенях и призраках, и беспокойных духах из лесов, гор и воды, что крадут детей и нашёптывают нечистые мысли. А главное — что учёные из Академии, несмотря на весь их хвалёный разум, забыли о них, простых людях, и не спасут ото всех этих бедствий. Проще ждать помощи от Отражений из закрытой Долины в Дорелии — так заявляла одна громкоголосая статная фермерша, чей сын ушёл туда постигать магию. Альен смотрел на неё с интересом, пытаясь угадать черты его лица и природу дара — но, конечно, мог лишь строить догадки.

Суть всех слухов сводилась к одному — гармония Обетованного разрушена, всё идёт не так. С одной стороны, Альен не был готов относиться к ним совсем уж серьёзно, ибо когда и где жили люди, не говорившие такого?… С другой — это слишком уж отливало его собственной жизнью и следами его тёмной магии, которые пульсировали вокруг, подобно невидимой липкой паутине, где уютно было ему одному…

Однажды, в один из первых вечеров их странного похода, Бадвагур и Альен сидели возле костра, захваченные врасплох подступающей темнотой. Искры летели в небо, отливая то зелёным, то пронзительно-жёлтым: чтобы огонь разгорелся быстрее, Альен применил магию. Теперь он сидел спиной к обочине тракта, вытянув гудящие от усталости ноги поближе к пламени и смазывая травяным бальзамом наработанные ходьбой мозоли. Дряхлый конь пасся неподалёку, без особого рвения пережёвывая редкую жухлую траву. Глядя на него, Альен усомнился в том, что он потянет путь через горы — вполне возможно, придётся его отпустить…

Словно отвечая на его ленивые, неповоротливые мысли, Бадвагур завозился по другую сторону костра — поворошил хворост. Потом запустил руку в вещевой мешок; Альен ожидал увидеть лепёшку или кусок сыра, который они совместными усилиями выторговали днём у сварливой фермерши — настолько несговорчивой, что у некроманта уже возник порыв применить к ней чары внушения. Однако вместо этого Бадвагур извлёк кожаный свёрток и с обычным своим безмятежным видом принялся раскладывать что-то на земле. Заинтересованно наблюдая за ним, Альен смотрел на необычные, тонкой работы металлические инструменты — разных размеров резцы, широкие лопаточки, какие-то свёрла… Все они содержались в безукоризненном порядке и, отполированные, блестели у огня не менее ярко, чем прекрасные агховы доспехи.

Он кашлянул, надеясь вызвать Бадвагура на разговор, но тот с такой любовью был поглощён своим занятием, что никак не отреагировал.

— Что это… — и тут голос Альена пресёкся, и что-то противно сжалось в животе. Последние отблески багрового заката сразу показались зловещими, а в агхе теперь раздражало всё, вплоть до роскошной бороды… Следом за инструментами из свёртка появилось нечто совсем неожиданное.

Статуэтка — маленькая, не больше человеческой ладони, но высеченная с таким поразительным искусством, что он бы сразу определил: работа не человеческая. Стремительная, опасная чёткость линий, изощрённость изгибов, замерших в черноте блестящего камня — такой непроницаемой, чернее ночи вокруг, чернее силуэтов гор. Нагло раскинутые крылья, чуть заброшенная назад гордая голова — как у змеи, но разумной, — гибкость хвоста, где прорезана каждая чешуйка…

Дракон. Совсем как из сна-воспоминания Фиенни — только не красный и не огромный. Жар пламенного дыхания, залитая кровью половина небес… Альен зажмурился. Последнее из сознания Фиенни, к чему тот его подпустил — скорее всего, ненароком. Последнее перед тем, как он увидел его остановившееся глаза, его неподвижно распростёртое тело, безупречное в почти мраморной завершённости.

— Волшебник!.. — Бадвагур, оказывается, тряс его за плечо; Альен, с трудом узнавая, скользнул по нему мутным взглядом и попытался снова дышать. — Всё хорошо, друг? Что с тобой?

«Друг»?… Это что ещё за новости? Просто вырвалось или?…

Альен решил тактично притвориться, что ничего не заметил, и поспешно отвёл глаза.

— Что это? — спросил он наконец, осознавая, как глупо это звучит. — Дракон?

— Ну да, — несколько успокоившись, Бадвагур отодвинулся и с благоговением провёл по статуэтке чутким мизинцем — по тому участку, который, видимо, считал незаконченным. — Одна из лучших моих работ. Сижу над ним вторую луну. Нравится?

Последний вопрос агх задал нарочито небрежно, как бы мимоходом, но Альену было очевидно, что он взволнован. Даже не идеальной чистоты щёки, и обычно довольно румяные, теперь напоминали те яблоки, из которых в Дорелии готовят чудный сидр.

— Да, очень, — признался Альен, хотя его чувства были куда сложнее. Скрывать нечего — он был восхищён работой, этим диковатым сочетанием тонкости и мощи, невероятной для камня пластикой. И как-то сразу догадался (у него всегда было чутьё на такие вещи), что это не просто усердие, меткий глаз и умелые руки мастерового. Нет: у Бадвагура был собственный дар, пронесённый через жизнь, приносящий невероятное счастье и такую же невероятную боль. Однако в то же время Альен не мог заставить себя смотреть на статуэтку без неприязни и, чтобы не обидеть агха, предпочёл вообще не смотреть на неё. Так долго, как только получится.

— Спасибо, — Бадвагур взялся за самый крошечный резец и, сощурившись, занялся какой-то непокорной чешуйкой. Дракона он разместил прямо на колене, придвинувшись почти вплотную к костру — ясно было, что ему не привыкать к работе в полевых условиях. Альен впервые видел такого неприхотливого резчика по камню… Впрочем, если подумать, он их толком и не встречал, резчиков. Самовлюблённые кезоррианские скульпторы, в руки к которым попадал только лучший мрамор и лучшие натурщицы, вряд ли шли в счёт.

— Ты давно этим занимаешься? — осторожно спросил Альен, размышляя, как бы подступиться к теме драконов.

— С тех пор, как себя помню, — спокойно отозвался Бадвагур. И что-то в его тоне подсказывало, что это не преувеличение. — Вечно возился с камнями — ещё когда борода не выросла… Ты бы видел наши храмы, волшебник, великие храмы Гха'а, высеченные в скалах, или каменные лики в пещерах, которым тысячи лет… Я мог смотреть на них хоть с утра до вечера, — он мечтательно улыбнулся, не прекращая редких и точных движений резцом. — Другие не понимали меня. Смеялись, говорили — чудак или заносчивый… А мне не надо было ничего, кроме камня, — он умолк, будто не уверенный, вдаваться ли ещё в подробности, и потом всё-таки добавил: — Мать просто кричала на меня, всегда кричала — больше, чем на братьев. Наверное, она меня стыдилась. А отец…

— Отец хотел видеть тебя другим, — подсказал Альен, радуясь приступу агховой откровенности. Слишком уж ему всё это было знакомо…

— Точно. Делающим что-то… полезное. Кузнецом, или лекарем, или строителем, или воином, как мой старший брат… Потому меня и отправили к тебе, волшебник, — раздался уже привычный Альену смешок, но на этот раз невыразимо горький. — Как… кхилиру. Отщепенца. Мне всегда нравилось бродить по ровной земле, учить людские языки… Я мечтал путешествовать — и, дурак, говорил об этом, а нужно было молчать, потому что это позор, нелюбовь к родным горам… Далеко хотел, — рука агха замерла, и он теперь смотрел в пламя, явно видя там что-то своё. — Дальше на юг… И, может, даже за море — посмотреть, что есть в мире, кроме Обетованного. Что-то ведь должно быть.

— Должно быть, — эхом откликнулся Альен, всё думая о сне Фиенни. — А сейчас?

— Сейчас?…

— Сейчас ты уже не мечтаешь об этом?

Точно очнувшись, Бадвагур вернулся к работе.

— Да что сейчас… У меня есть камень и инструменты. Мне этого довольно… Если захочешь, покажу тебе другие свои работы, — предложил он, и Альен угадал в этом знак высшего доверия. Он благодарно кивнул, но отвлечься не мог ни на секунду.

— Бадвагур… Этот дракон. Откуда ты взял образец? То есть… Я когда-то изучал древние рукописи, — он постарался очистить голос от всяких эмоций помимо интереса, — и нигде не встречал таких точных изображений.

Бадвагур странно посмотрел на него и почему-то долго не отвечал. Разошедшийся огонь алчно лизнул подошву его сапога, но в рассеянности он этого даже не заметил.

— Под горами хранятся книги и свитки, древнее которых ты и представить не можешь, волшебник, — сказал он, и в этих словах скрывалось нечто больше обычного гномьего бахвальства. — Тех эпох, когда в Обетованном ещё не было подобных тебе.

* * *

Той ночью Альен неспокойно спал — впервые за долгое время ему снился Кинбралан. Его угрюмые стены и нескончаемые запутанные коридоры, паутина на фамильных портретах, огромный дубовый шкаф в старой гостевой спальне, где они с Алисией шептали друг другу страшные истории, пока тонкие стёкла дрожали от зимних ветров… Снился тенистый запущенный сад, и щербинки на лакированной мебели, и дряхлый сонный дворецкий, вечно бормочущий что-то во время семейных обедов. Снился запах черничного пирога, любимого у леди-матушки, который доносился с кухни по праздникам, и затхлый запах подвалов, где тихо ржавели доспехи и мечи лордов-предков.

В этих снах было пусто и холодно — совсем как у обочины Старогорского тракта, где он лежал теперь, завернувшись в мешковину и плащ, подтянув колени к груди, чтобы хоть как-то согреться.

Альен открыл глаза от подозрительного шороха — и сначала решил, что сон продолжается. В воздухе над костром, точно порождение ночных фантазий, застыло существо, красотой превосходящее всех, кого он когда-либо видел. Невозможно было понять, какого оно пола — но это казалось ненужным, лишним, ибо при одном взгляде всё внутри замирало от восхищения, затопленное лучезарным светом. Огромные глаза сияли на серебристом лице — ярче переливчатых самоцветов на поясе Бадвагура. Тонко очерченные губы изогнулись в улыбке — так улыбается мать, прижимая к груди младенца. Очертания тела терялись в складках белых одежд: такая красота была выше собственной оболочки, выше всего выразимого. За спиной создания медленно колыхались большие белые крылья; Альена изумился, как это Бадвагур не слышит их шума почти прямо над собой…

Но и это скоро стало неважным: восторг затопил его так, что глаза постыдно защипало, и он поднялся навстречу дивному существу. И тут — как оскорбление для глаз — заметил кинжал в полупрозрачной руке. Вполне реальный кинжал, с богато отделанной рукоятью и отлично заточенным лезвием. Под ту же улыбку и тот же упоительный шорох крыльев он был занесён над Бадвагуром.

Альена словно толкнули в грудь — таким сильным было разочарование. Мгновенно очнувшись от грёз, он кинулся к костру, собирая силы для заклятия…

— Уходи! Убирайся! — крикнул он на языке Отражений; существо, казалось, только что увидело его и опустило оружие, вопросительно склонив голову набок. — Прочь! — он весь сосредоточился на одной мысли и прочертил в воздухе знак молнии — так быстро, как только мог. На кончиках пальцев заиграл знакомый покалывающий разряд, наливаясь угрожающей силой. — Прочь, или я уничтожу тебя!

Альен совсем не был уверен, что простой молнии будет достаточно, но на что-то более надёжное просто не хватало времени. Бадвагур преспокойно перевернулся на другой бок и возобновил храп. Альен шагнул к костру, выбросив кисть вверх; сердце у него колотилось так, что стало больно дышать.

Почему-то он догадался, что это именно то, о чём твердили агх и Отражение. По своей воле прекрасное и отвратительное — переменчивое, как воды Реки Забвения. Порождение Хаоса.

А ещё — порождение его колдовства. Его неизбывной боли.

— Как скажешь, хозяин, — покорно прожурчало крылатое существо, не прекратив улыбаться. А потом беззвучно растаяло в темноте.

ГЛАВА XI

Дорелия. Замок Заэру

Письмо было на тонкой и гладкой бумаге с голубоватыми прожилками, пропахшей лавандой и чем-то ещё — таким же едва уловимым и приятным. Поднеся к свету лист, аккуратно сложенный вчетверо (разглажена каждая складка), можно рассмотреть водяные знаки — лук с натянутой тетивой и гроздь винограда, гербы двух крупнейших объединённых цехов изготовителей бумаги в Вианте, столице Кезорре. И даже каллиграфия совершенно кезоррианская — все эти скорописные хвосты и петли, разметавшиеся по белизне так, что за ними не разобрать смысла. И — особенно — мельчайшие капельки чернил вокруг некоторых букв. По этим капелькам Синна, леди Заэру, узнавала отправителя даже тогда, когда он писал ей рунами Отражений — ибо в целях маскировки случалось и такое…

Будто зачарованная, Синна поднесла письмо к лицу — не чтобы поцеловать, о нет, ни за что: она не дочь какого-нибудь торговца, чтобы так унизиться. Она просто ещё раз погрузилась взглядом в знакомый почерк, затрепетавшими ноздрями вдохнула запах, провела ногтём чёрточку под росписью…

«Навеки Ваш Линтьель».

Навеки Ваш.

Синна блаженно улыбнулась — по телу вдруг разлилось уютное тепло, и даже не хотелось подниматься с широкого подоконника, где она приютилась, чтобы прочитать послание. Её никто не видит, так что уж улыбку-то можно себе позволить.

Окна в этой башне замка выходили на восток, и сейчас Синна могла созерцать прямо перед собой солнце, которое неспешно выкарабкивалось из-за горизонта. Его ровный свет превосходно смотрелся на порыжевших кронах в лесных угодьях лорда Заэру и на его же колосящихся пшеничных полях. Виден был отсюда и ров, окружавший замок, и Синна смотрела, как блики играют на его рябящей воде. Без сомнения, всё это было красиво, но видано тысячу раз — и потому теперь не занимает её. Учёный голубь с чёрным пятнышком на лбу — о, это долгожданное, столь быстро узнаваемое пятнышко!.. — постучавшийся клювом в окно её спальни сегодня на рассвете, принёс радости куда больше, чем все окрестные пейзажи. На минуту, не больше, Синна Заэру поддалась задумчивой истоме и застыла, уронив письмо на колени, обтянутые тёмно-синим бархатом платья. Но потом, тряхнув головой, отогнала постыдную слабость и легко соскочила с подоконника.

Пора было действовать.

Первым делом она отправилась на кухню, чтобы отдать распоряжения об ужине. Линтьель написал, что будет завтра, а он всегда пунктуален — но кто знает, что может произойти… Тем более и тон его был слишком тревожным. Хоть Синна и не любила предаваться панике понапрасну, она сразу прониклась мыслью менестреля о том, что в столице неспокойно, и положение становится угрожающим. Отец высылает его сюда, пока сам не может приехать — значит, всё действительно серьёзно. Они оба вполне могли навыдумывать множество бед, которые должны с ней приключиться, и нагрянуть в замок раньше положенного.

В большой и относительно чистой кухне Синну, как всегда, встретила волна жара от печей, стук ножей, скрежет отчищаемой посуды и громоподобная болтовня двух кухарок-двойняшек — толстых Энни и Тэнни, как их давным-давно прозвали.

— Чего желаете, барышня? — спросила одна из них (Синна так и не научилась их различать; раньше, в детстве, они казались ей огромными и страшными, точно горы), широко улыбаясь и раскрасневшись от духоты. — Медовые булочки ещё не пропеклись, ваши любимые… Или, может, молочка захотели?

— Наша Белочка! — с не менее нежной улыбкой окликнул её главный повар; поскольку в тот же момент он разделывал ягнёнка, улыбка получилась и немного кровожадной. Иногда, забывшись, он всё ещё называл Синну детским прозвищем, но, быстро опомнившись, напускал на себя важность и склонялся в поклоне: — Доброе утро, миледи.

— Доброе утро, Вейдон. Спасибо, не надо молока… Я пришла сказать, что завтра здесь будет господин Линтьель, а ещё через пару дней — батюшка.

— Милорд приедет!.. — ахнула другая кухарка, поднеся круглый кулачок ко рту. — А у нас грибы не насушены, да и за варенье никто не принимался…

Синна рассмеялась.

— У него куча дел, как всегда, вы же знаете. Вряд ли он вспомнит о варенье…

— Это Вы зря, барышня, милорд любит, чтоб во всём был порядок, — покачала головой одна из посудомоек и с удвоенным рвением накинулась на какой-то поднос. Тут Синна не могла поспорить. Маловероятно, что отец вспомнит о чём-нибудь вроде варенья, но, если вспомнит и если этого (какой бы мелочи ни касалось требование) не окажется на месте — не миновать бури…

Обговорив меню на вечер и следующие дни и окинув беглым хозяйским взором припасы, Синна направилась в укромный коридор на первом этаже, где находились комнаты служанок. Путь от кухни туда был неблизок, но ей всегда нравилось бродить по замку, а в сегодняшнем приподнятом настроении иногда хотелось и вовсе припустить бегом, вновь ощутив себя чумазой девчонкой. Замок, которому шёл пятый век, разумеется, ветшал: ступеньки лестниц крошились, стены обрастали мхом, а по слабо освещённым коридорам в любую пору года гуляли сквозняки. Синна прекрасно помнила, что в подвалах и в прачечной властно обосновалась плесень, а на чердаках скапливается столько пыльного хлама, что уборки кажутся бесполезными, и создаётся смутный страх: не само ли древнее нутро Заэру его порождает?… Однако даже она, проведя в теле этого каменного чудища два десятка одиноких и привольных лет, не была уверена, что обследовала все его закоулки.

Горничные встретили Синну с той же искренней (по крайней мере, как ей казалось) приветливостью, что и слуги на кухне. Самые нерасторопные всё ещё нежились в постелях, некоторые возились у зеркал с гребнями и лентами, но их негласная предводительница — домоправительница Тайнет, полукровка с чуть раскосыми шайальдскими глазами — уже восседала за ткацким станком. Синна знала, что её первый муж был главным конюшим и погиб на охоте много лет назад; недавно Тайнет вышла замуж снова и теперь ожидала позднее дитя. Медлительные движения её полных рук завораживали и казались иногда даже слишком величественными.

— Нужно подготовить гостевую спальню для господина Линтьеля, — обратилась к ней Синна, ответив кивком на поклон. — А ещё покои отца и комнаты его слуг. Всё протопить, убрать пыль… Как всегда. Ты знаешь, что делать.

— Будет исполнено, миледи, — гортанно отозвалась мастерица. — Сейчас отправлю девочек. Господина Линтьеля разместить там же, где всегда, в западной башне?

Не успела Синна ответить, как в разговор вмешалась одна из самых молодых служанок — хорошенькая и пухлощёкая; кажется, ей ещё и шестнадцати не исполнилось.

— Ах, господин Линтьель приезжает! — радостно взвизгнула она, всплеснув руками. — Я так люблю слушать, как он играет и поёт!.. Помните, миледи, ту чудную балладу о лесном королевстве — он тогда так и не закончил её…

— И сейчас вряд ли закончит, он будет сильно занят, — урезонила её Синна, стараясь скрыть недовольство; её кольнула ревность, но голос звучал по-прежнему благосклонно. Нельзя показывать истинные чувства перед теми, кому предстоит приказывать. Она леди и не может позволить себе быть ребячливой или слабой. Синна вздохнула поглубже и решилась закончить мысль — по крайней мере, намекнуть им всем, чтобы не расслаблялись: — Отец присылает его, чтобы подготовить замок к обороне и укрепить нашу охрану…

— На случай беспорядков, миледи? — нахмурилась Тайнет. — Разве ожидаются новые бунты?

Беспорядки среди крестьян, недавно прокатившиеся по Дорелии, миновали Заэру: во-первых, крестьяне лорда жили отнюдь не плохо, благо хозяином он был рачительным, хоть и наезжал из Энтора не так уж часто, а во-вторых (и Синна признавалась себе, что эта причина более весома) — они просто не решились бы поднять головы. До Синны доходили глухие слухи о том, что творилось тогда во владениях других лордов, и она частенько задумывалась о том, что станет делать, если сама — молодая, ухоженная и сытая — столкнётся со злобной голодной толпой… Эта жуткая картина вызывала больше интереса, чем страха: по крайней мере, это позволило бы испытать себя в очень разных смыслах и развеяло бы скуку, которая почти постоянно терзала её в родовом гнезде. Возможно, поэтому даже новости от Линтьеля она восприняла с затаённым радостным возбуждением.

— Нет, не бунты, — она покачала головой, и какая-то из девушек шутливо подхватила один из разметавшихся локонов; «И морковь не такая рыжая», — шутил, бывало, отец, обнимая её… Синна лишь сейчас ясно поняла, как сильно успела соскучиться. — Думаю, вряд ли нам стоит бояться их.

— Но лето было засушливое, могут быть и неурожаи, и тогда… — озаботился кто-то.

— Нет, речь не об этом… Вы слышали о смерти короля Хордаго? Так вот, Альсунг стягивает войска к границам Ти'арга и вообще ведёт приготовления к войне, — Синна помолчала, чтобы дать им осмыслить это. — Мы должны знать, что это возможно. Это может затронуть и Дорелию. Когда-нибудь, в будущем…

Послышались охи и ахи.

— Да помилуют нас боги, — прошептала хорошенькая служанка, прижав пальцы ко лбу. — Миледи, ведь это неправда… Альсунгу ни за что не одолеть Ти'арг…

Синна не сразу ответила. Она не разделяла этой наивной уверенности, но в то же время не собиралась демонстрировать, что понимает в политике больше, чем положено понимать женщине.

— Не нужно лишней паники… и лишней болтовни, — многозначительно добавила она, и служанки с понимающим видом закивали. Синна знала, что через полчаса будет оповещена вся округа, — но именно этого она и добивалась. Нечего строить ненужные тайны, каждая семья должна быть готова защищать свой дом. — Просто знайте, что скоро приедет батюшка. Всё должно быть в лучшем виде.

Так и прошло её утро, в привычных заботах: забежала в конюшню и кузницу, проверила винный погреб, растолкала пьяного камердинера лорда… К обеду весь замок точно очнулся от спячки и гудел, как растревоженный улей. Синна лично проследила, чтобы до блеска отчистили столовое серебро и круглый фамильный щит, а также подняли знамёна на башнях — с родовым гербом, что всегда немного пугал её: меч, напополам рассекающий дерево. Отец часто смотрел на него с затаённой печалью — быть может, этот вышитый золотой нитью меч напоминал ему о давней боли, отсутствующем наследнике. Дагал Заэру был последним мужчиной в их древнем роду, и одни боги знали, а дочь догадывалась, чего ему стоит жить с этим грузом…

Впрочем, в тот день работа горела в руках у Синны, и тоскливые мысли не отвлекали её. Ей вообще нравилось делать что-то полезное, а ещё больше — организовывать труд других; привыкнув ко всеобщему вниманию и заботе, она платила теплом за тепло. Для отца она была сердцем Обетованного, для слуг, крестьян, знакомых и соседей — местным солнцем и центром притяжения. Синна рано научилась быть с каждым такой, какой хотела казаться, но не видела в этом ничего зазорного, никакой лжи: она играла — как на флейте или лире Линтьеля — легко и изящно, вовлекая в игру окружающих. Странствующие поэты и менестрели, рыцари, присягнувшие на верность её отцу, и его соратники при дворе, познакомившись с ней, потом смотрели с умилённым обожанием и повторяли — в стихах или прозе, — что не встречали раньше такого возвышенного создания. Один из рыцарей даже избрал её своей дамой и на всех турнирах, включая энторские, повязывал на предплечье ленты в цвет её платьев. Сталкиваясь же с ней, он только томно вздыхал да солидно называл её иногда «исключительной личностью».

Это не могло не льстить, и Синна увлечённо кокетничала, не пытаясь разубеждать его или кого-то ещё в своей исключительности; откровенно говоря, она и сама в ней нисколько не сомневалась, хотя отнюдь не считала себя совершенством. «Возвышенности» в Синне на самом деле было не больше разумных пределов: если бы её поклонники заглянули в хозяйственные расчёты, они бы разочаровались, натолкнувшись на не по годам развитые практицизм и расчётливость.

Однако, загляни они (да оградят от этого боги) в её голову, их удивили бы ещё более странные сочетания. Синна любила свою жизнь, каждую мелочь в ней — от повседневных забот и ночных бесед с внешне суровым отцом до самого положения богатой наследницы. Но в то же время она с первых сознательных лет мечтала о переменах, и однообразие Заэру угнетало её. Старый учитель, специально приезжавший из Энтора, научил её читать и писать (отец её в этом смысле придерживался новых взглядов), и запущенная, довольно однообразная замковая библиотека рано была перерыта в поисках новых впечатлений. Их же, впечатления, Синна жадно искала всюду — в рассказах об Отражениях и магии, в поездках на ярмарки, в турнирах и воспоминаниях стариков… Её ум искал работы и своего подлинного места.

И тогда появился Линтьель.

Музыкант и певец, талантливый даже по меркам Кезорре, он приехал в Дорелию, ко двору короля Абиальда, ради заработка — как многие соотечественники. Задержавшись там, он, конечно, не мог избежать знакомства с лордом Заэру. Так всё и началось.

* * *

Вопреки тайным надеждам Синны, юный друг лорда приехал именно как обещал — утром на следующий день и, едва коснувшись тщательно продуманного ею завтрака, бросился осматривать укрепления. Слегка обидевшись (от Энтора меньше дня конного пути, Линтьель мог бы явиться и пораньше; впрочем, всю ночь она провела в спокойном сне, а вовсе не в ожидании стука копыт по опущенному мосту), Синна последовала за ним. Будет у слуг повод перемыть ей кости — ну и пусть.

День расходился, но становилось всё более пасмурно — к досаде Синны; к тому же от земли поднимался холод, который она ненавидела. Поднявшийся ветер трепал её платье и плащ Линтьеля — простой, сообразно его положению, но из очень дорогой тёмной ткани. Они брели вдоль внешней стены, окружавшей ров и самой старой из всех — Синна, не особенно корпевшая над историей рода, не решилась бы точно утверждать, который по счёту из лордов Заэру и сколько веков назад хоть как-то её подновлял. Сейчас камень крошился то здесь, то там, кладка была расшатана, а на месте многих зубцов зияли провалы. Пустые бойницы чернели, точно глаза сонного чудовища, плачущие побегами цепкого плюща.

— Потребуется много работы, — сказал Линтьель, озабоченно дотронувшись до стены изящной смуглой рукой. — Замок не готов к обороне, миледи.

— Ничего удивительного. Никто не решался атаковать его со времён нашествия Феорна… В каком-то там году.

— Около трёхсот лет назад, — Линтьель улыбнулся — чуть насмешливо и с затаённой не то печалью, не то усталостью — как улыбался всегда. Синне нравилась его улыбка — но лишь когда была обращена к ней. — И осада закончилась неудачей. Мне это известно, миледи.

«Мне это известно, миледи…» Он точно так же говорил с леди Квенир», — мысленно передразнила Синна, удержав на лице выражение вежливого внимания. Старая леди Квенир, вздорная чудачка, глухая на одно ухо, была двоюродной бабушкой Синны и жила где-то на берегах Зелёной реки. Пару раз в год — обычно на её день рождения и на праздник урожая — она заявлялась в Заэру, где по нескольку дней изводила нотациями лорда, своего любимого племянника.

— Вот видите. Никому не удавалось взять замок. К тому же все вассалы моего отца со своими людьми съедутся сюда по первому его зову.

— Конечно, миледи, — Линтьель отошёл от стены, выверенным плавным жестом предложил Синне руку, и они побрели дальше. — Но всё это, увы, не гарантирует успеха. Замок отнюдь не так неприступен, как в былые годы.

— Но неужели опасность так велика? Ведь Ти'арг…

— Наша защита от Альсунга, это верно, — закончил за неё менестрель и тут же прикусил губу, спохватившись, что перебил дочь своего господина, то есть совершил непростительную дерзость. На мгновение обнажились зубы — такие белые и хищно-острые, что Синне стало немного не по себе. — Однако Ти'арг сейчас настолько слаб и разобщён, что, боюсь, опасения милорда не напрасны… А новый альсунгский король отстраивает корабли, проводит наборы рекрутов. Участились нападения на торговые ти'аргские суда, и говорят, что перевалы в Старых горах скоро станут опасным местом.

Линтьель говорил очень ровно, и его приятный голос обволакивал, как в ритмичных переливах сказаний. Но Синна отлично видела его волнение, бледность и тени от бессонных ночей, залёгшие под южными, с поволокой, глазами. Он был предан её отцу искренне, предан больше, чем дорелийскому королю или кезоррианским правителям — а для неё до сих пор оставалось загадкой, за что именно. Синна не сомневалась, что какая-то важная для обоих история неожиданно и крепко связала их (лорд Заэру любил помогать людям, чтобы потом получать от них ощутимую пользу, и привил склонность к этому своей дочери), но эту тему Линтьель всегда обходил молчанием — хотя в остальном доверял ей, как не всякому мужчине. Это льстило Синне и захватывало её настолько, что время от времени она боялась забыться.

Кажется, сейчас наступил именно такой момент. Опираясь на его тонкую, но сильную руку, чувствуя плечом его тепло, Синна наслаждалась самим фактом того, что они идут рядом, — и это наслаждение смешивалось с тоской от недолговечности и хрупкости чего-то неуловимого и неназываемого. Разозлившись на себя за лишние мысли, Синна легко вернулась к государственным вопросам.

— В любом случае у нас есть время, а это уже хорошо, — мягко произнесла она, обращаясь к привычке искать преимущества в любой ситуации.

— Только это меня и успокаивает, миледи, — совсем тихо произнёс Линтьель. — Потому что всё остальное… — он умолк, будто замявшись, и Синна подсказала:

— Магия?

Менестрель искоса взглянул на неё, и в выражении его лица проскользнуло необычное сочетание благодарности и предостережения. «Опасно тебе лезть в это, держись в стороне», — словно просил этот взгляд. Но Синна не собиралась сдаваться.

— Так я права? Магия?… Вы писали мне, ещё летом, что чувствуете что-то неладное… Что в столице происходят странные вещи, которые Вас тревожат. Но выражались так туманно, что напугали меня окончательно.

Синна лгала: ни тогда, ни теперь не было в ней ни капли страха — только жгучее неудовлетворённое любопытство и предвкушение чего-то неслыханного. Когда дело касалось колдовства, её всегда охватывала эта горячка…

О её леди-матери, умершей родами рыжеволосой красавице, рассказывали, что она владела волшебным даром, который так и увял — без обучения у Отражений, не успев расцвести. Отец никогда не подтверждал, но и не отрицал эти слухи — со слишком большой и сокровенной болью связывались для него любые разговоры о покойной жене. В самой же Синне не было ни капли магии, и это было, пожалуй, единственным, о чём она всерьёз жалела и чего бы страстно желала, если бы разрешила себе такое желание.

Но она не разрешала. Что толку мечтать о невозможном — ведь это лишь нарушает душевный покой и затуманивает зрение.

— Да, миледи, — неохотно признал Линтьель. Неподалёку от них ветер закружил в золотом вихре сухие листья — пока их совсем немного, но скоро настанет время листопадов, и вся округа покроется шуршащим ковром — и менестрель рассеянно проводил их взглядом. — Было несколько смертей, которые мы не можем объяснить… И несколько других… явлений.

— Например? — уточнила Синна — внешне небрежно, с внутренней непреклонностью. И Линтьель снова повиновался, изрядно потешив этим её самолюбие.

— Фантомы… Иллюзии, сотворённые миншийскими магами, обращались против них в битвах. Отражения всё хуже видят в своих зеркалах то, что должны видеть. Повсюду бродят сплетни то о призраках, то о чудовищах… — он вздохнул. — Само собой, большая их часть — просто вздорные выдумки. Но одна долька у апельсина наверняка не сгнила, как говорят у нас в Кезорре… То есть во всём есть доля правды, миледи.

— Я поняла… Это всё?

— Нет. Магия вообще… даёт сбои, — длинные пальцы изобразили в воздухе какой-то сложный узор. — Простите, но я, наверное, не смогу объяснить. Ей будто что-то мешает — а мой дар не так силён, чтобы я мог в этом разобраться.

Линтьель редко так откровенно говорил об этом. О да, личный музыкант её отца был ещё и его личным волшебником — лорд Заэру умел подбирать окружение… Перед тем, как поселиться в Энторе, Линтьель около двух лет провёл в Долине Отражений.

И Синна сама не знала, что больше заставляет её настроение взлетать вверх вместе с ударами сердца — его музыка или его колдовство.

— Вы скромничаете, — сказала она, решив, что сейчас подходящее время польстить. — Уверена, что Вы со всем справитесь…

— А я не уверен, миледи… А вести из Альсунга не радуют и в этом отношении: возможно, что одна из женщин при дворе нового короля — опытная колдунья. Это совсем нам не на руку.

— Колдунья? — переспросила Синна, даже остановившись на миг от удивления. — Но ведь в Альсунге не терпят магию… Отец говорил мне, что северяне убивают детей, владеющих даром.

Это звучало так ужасно, что она произносила слова, не видя за ними смысла, просто как общеизвестную истину. Так было проще. Примерно так лорд Заэру рассказывал о смертях друзей, или казнях, или об усмирениях бунтов.

— Верно, но только мальчиков. Девочки обычно становятся знахарками или ведьмами… Конечно, речь не о девочках знатной крови, — Линтьель помолчал, отчего-то смутившись. — В любом случае это только догадки…

Выразительный голос менестреля зазвучал уклончиво, и Синна решила подобраться с другой стороны.

— А по поводу странных смертей — даже Когти не смогли разобраться?…

— Пока нет, — по нервному лицу Линтьеля пробежала волна — будто от неприятного воспоминания, вдруг пришедшего на ум. — Среди Когтей всё меньше единства, миледи. Вынужден сказать, что они разваливаются. Так мало людей, готовых служить короне, и так много тех, кто просто хочет лёгкой наживы…

— Появился кто-нибудь новый? — догадалась Синна. — Кто-то, кому Вы не доверяете?

— Некто Ривэн, бывший вор, — нехотя откликнулся Линтьель и даже чуть сжал ей локоть; Синна спрятала радостное изумление — для него это обычно было недопустимой вольностью. — Ваш отец, доброе сердце, спас его от виселицы… Но на этот раз, по-моему, ошибся. Уж простите, миледи, но проницательность, бывает, подводит его… Вы увидите этого малого послезавтра, он уже в личной охране милорда. Далеко пойдёт, если нигде не оступится.

Синна слушала, всё больше заинтересовываясь. Она никогда не видела менестреля таким желчным.

— Звучит так, словно он Вас лично чем-то оскорбил, — заметила она, улыбаясь так очаровательно, как только могла. Немного смешавшись, Линтьель отпустил её руку — его якобы привлекло несколько булыжников, которые выпали и образовали большую яму здесь, с южной стороны стены. Легко, как дикая кошка, кезоррианец вскарабкался на земляное возвышение и рукой дотянулся до повреждённого места.

— Ничем, миледи. Вы просто ещё не знакомы с ним — он такой варвар и проныра, что может оскорбить самим своим присутствием… — он умолк и напрягся, на несколько секунд зажмурившись; Синна, заворожённая, смотрела, как длиннопалая пятерня распластывается по камню, точно сплавляясь с ним, как из-под неё по стене расползается дрожь…

Быстро шепча что-то, Линтьель приник к кладке лбом; даже отсюда видно было, как на висках у него вздулись от напряжения жилы. И уже через несколько мгновений булыжники, тяжело приподнявшись, вползли на положенное им место — медленно, как огромные серые улитки. Раздался негромкий скрежет, посыпалась каменная крошка; участок стены окутало желтоватое мерцание, и она зажила собственной жизнью — камни поворачивались, прижимались друг к другу, кладка словно укреплялась изнутри. С довольным вздохом Линтьель спустился и оглядел результаты своего труда. Синна не находила слов.

— Это потрясающе, — сказала она наконец, борясь с ребяческим порывом прыгать и хлопать в ладоши. — Просто потрясающе.

Он слегка поклонился и посмотрел на неё так, как смотрел всего пару раз за всё время их знакомства — Синна многое бы отдала (половину своих драгоценностей — уж точно), лишь бы знать, что такие взгляды Линтьеля достаются ей одной. Она судорожно поправила узел накидки на шее — вдруг показалось, что он мешает дышать…

— Думаю, нам пора возвращаться, миледи, — спокойно (оскорбительно спокойно) произнёс Линтьель, вновь предлагая ей руку, а другой показывая на посеревшее небо. — Скоро будет дождь — а может, и гроза. Я пережду её внутри, а потом займусь Вашим замком основательно.

— Но только с одним условием, — Синна игриво смахнула несуществующую пылинку с его плеча. — После этого Вы споёте мне.

— Обязательно, леди Синна. Вы могли бы и не просить.

ГЛАВА XII

Западный материк. Гнездовье майтэ на Высокой Лестнице

С того мгновения, как Делира затянула свою песнь скорби, увидев отравленное, мёртвое яйцо на месте будущего дитя, что-то в жизни Тааль стало неотвратимо разрушаться. Её смутная тревога переросла в уверенность: всё вокруг не так, как должно, — начиная от деревьев и земли и заканчивая её душой, которая болела за боль матери так, как если бы кентавры истыкали её стрелами. В их гнезде поселилась беда — незаметная извне, совсем призрачная и оттого только более зловещая. Даже старые знакомые облетали их теперь стороной, а на общих полётах молодняка или кормёжке от Тааль сторонились, как от заразной. Их семью жалели, жалели искренне, но сидящий в самой крови страх перед «Проклятием с неба» оставался сильнее.

Мать Тааль теперь чахла — горе неожиданно сильно подкосило её. Больше она не пела и даже говорила редко, будто голос её покинул, заставив прокричать в небо самую прекрасную и самую печальную из песен. Целыми днями она сидела, широко раскрытыми глазами глядя на солнце — не щурясь, как могут все майтэ, — и её лицо, красивое сдержанной красотой, обращалось в бесчувственную маску. Она, наверное, забывала бы и о еде, если бы муж и дочь не приносили ей личинок и семена прямо в гнездо. По-прежнему она желала им доброго утра и удачных полётов, кратко отвечала на любые вопросы, благодарила — но всё это произносилось деревянно, без всякого выражения. Тааль предпочитала молчание подобным ответам, потому что от них становилось ещё больнее, и горло её сжималось от сдерживаемых рыданий.

Мьевит, души не чаявший в своей Делире, выхаживал её, как больного беспёрого птенца, почти не отходил от неё и с трогательным, юношеским пылом пел о своей любви и о том, что есть ещё надежда. По вечерам он вёл с Тааль долгие беседы, пытаясь расшевелить жену, а бывало — даже сыпал излюбленными парадоксами или старыми, несмешными шутками, вроде вечной своей прибаутки о бессмертном жуке. Но всей его философии не хватало, чтобы постичь состояние Делиры, а всей чуткости — чтобы избыть его. Целители не нашли у неё никакой телесной хвори, над другими же были не властны. Хуже того — Мьевит и сам чувствовал, что нечто важное ушло от них навсегда, что новым кладкам не появиться больше в их гнезде. Его не радовали больше ни солнце, ни ветер, ни шумные стайки учеников, всё чаще недоумевающие: отчего этот чудак стал то и дело задумываться и, уставившись в пространство, забывать, о чём говорил?…

Взгляд же Делиры, казалось, устремлялся куда-то в иные миры — холодные и пустые, куда другим не было доступа. Тааль видела это и ежечасно терзалась, не зная, как помочь. Тонкое чутьё подсказывало ей, что всё это — «Проклятие с неба», и черепок со знаком войны, и раненая Гаудрун, и больной лес — как-то связано, причём теснее, чем её слабый ум способен постичь.

Немного оправившись от их общего горя, она пробилась к Ведающему и просила его созвать Круг, но он мягко и честно отказал ей. Объяснил он то, что Тааль и сама понимала, да только в голове у неё не укладывалось, как с этим можно просто смириться: что майтэ слишком слабы и у них нет ничего для сопротивления кентаврам, их копьям и стрелам, поражающим в самом высоком полёте. Что любая помощь будет бесполезной и он напрасно погубит целое гнездовье, если пошлёт их в полёт к Алмазным водопадам. Что он готов предоставить убежище и помощь всем сородичам Гаудрун, которые пожелают их получить, но покидать Высокую Лестницу было бы безумием, увы.

Разум Тааль соглашался с этим, но сердце отказывалось смириться. Она не находила себе места, вечно рвалась в полёт и почти не могла спать. Непонятный жар в груди мучил её — постоянный жар, будто под перья и кожу втиснули маленькое жгучее солнце. Одиночество, тревога за мать и за ту, кого она начинала считать новым другом, лихорадочные, бесплодные мечты и сны о далёких странствиях — всё это изводило её, смывало цвет с и без того тусклого оперения, а румянец — с совершенно невзрачного лица.

В одну из ночей Тааль снова страдала бессонницей и тысячью неясных предчувствий. Мысли о нерождённом брате или сестре, о Неназываемых и их давних врагах с земли за морем смешивались, порождая нечто причудливое и пугающее. Ей казалось, что и тишина, разлитая в прозрачном прохладном воздухе, и иссиня-чёрный покров небес, прочерченный созвездиями, и мерцавшие в лунном свете очертания Лестницы твердят об одном на сотни ладов. Боясь потерять рассудок в этом безмолвном хоре, Тааль тихонько взобралась на край гнезда и раскинула крылья. Ветер подхватил её с надёжностью старого товарища, и она наконец расслабилась, отдаваясь на его волю.

Правильно, подсказало что-то внутри Тааль. Пусть ветер сам решает, куда ей лететь и где к ней вернутся покой и способность радоваться. Если, конечно, такое место вообще существует.

Её принесло в рощицу, где росли фруктовые деревья и бежал весёлый родник. Тааль знала это место: именно здесь она частенько искала уединения — раньше, когда оно ещё не стало невыносимым. Особенно приятно тут бывало в жаркие дни: деревья создавали густую тень, родник журчал бодро и гостеприимно, точно рассказывал хорошую новость, а большие красные плоды наполняли воздух ароматом. Сами эти фрукты Тааль никогда не нравились — слишком приторны, с привкусом чего-то запретного, — а вот их запах почему-то поднимал ей настроение.

Она снизилась и подлетела к ручью, в шелесте которого среди ночи появились загадочные нотки. Неширокий, он вился полупрозрачной змейкой, скрываясь где-то между корней, и словно приглашал отведать своей прохлады. Тааль наклонилась к воде, предвкушая, как остудит жар в груди, но её отвлёк раздавшийся сверху шорох.

Вздрогнув, она вскинула голову. На одной из ветвей ближайшего дерева, клонившейся к земле под тяжестью плодов, уселся старый Фауран. Сначала Тааль подумала, что он спит, но потом услышала бессвязное бормотание, в котором было очень мало вразумительного. Видимо, старика тоже мучила бессонница, а стены гнезда давили, вот он и выбрался в тихое местечко подальше от Лестницы. В свете луны, что пробивался сквозь ветви, Тааль видела, как шевелится его сточившийся клюв. Её кольнула жалость и что-то похожее на неловкость: всё же она нарушила чужое уединение, тем более уединение старшего, что майтэ считают ужасной бестактностью. Но вскоре подумалось, что Фауран вряд ли вообще заметил её, как всегда, пребывая в собственной дряхлой вселенной, полусне-полуяви…

Однако в его бормотании Тааль вдруг уловила кое-что, от чего солнце в груди неистово вспыхнуло, заставив дрожь пробежаться по усталому телу. «Делира», — проскрипел старик. А потом ещё раз, и ещё. Он повторял имя её матери.

— Досточтимый Фауран, — окликнула она не по-своему тонким голосом. — Что Вы сказали?

— Делира… плохо… слышал… как… — и, неожиданно умолкнув, он принялся вяло поклёвывать алый плод, в темноте казавшийся чёрным. Тааль терпеливо подождала, но потом не выдержала:

— Что-что?

— Делира, говорю я… Делира… дитя… Как… она?

Каждый звук давался Фаурану с трудом, и он начал задыхаться — так, что ветка заколыхалась. Тааль была весьма удивлена: до сих пор она считала, что Фаурану требуется усилие, чтобы вспомнить имена даже ближайших родственников, не говоря уже о соседях.

— Плохо, досточтимый, — выговорила она, из последний сил борясь со своей болью. — Очень плохо.

— Ничего… не… хочет?

Тааль задумалась. Фраза была простая — Фауран и мог теперь выстраивать только такие, наверное, — но вместе с тем очень точно отражала происходящее. «Ничего не хочет». Пожалуй, это и есть главный признак её неведомой болезни — отсутствие желаний. Любых. В том числе желания жить.

— Ничего, — осторожно подтвердила она. Фауран издал глухой неприятный звук — похоже, смешок.

— Старая… болезнь… лечил… много… часто…

И речь снова сорвалась в неразборчивое, полубредовое бормотание. В памяти Тааль всплыло отодвинутое куда-то в её глубины знание: ведь в молодости Фауран был целителем, причём одним из лучших в гнездовье.

— Вы лечили что-то похожее? Вы знаете, что делать? — жадно спросила она, и Фауран отчётливо прошелестел:

— Алмазные водопады… целебная вода… теперь закрыты от нас…

— Алмазные водопады? — дрожа, переспросила Тааль. — Их вода может помочь, правда?

Но Фауран уже умолк окончательно: слышалось только тихое его сопение да поскрипыванье ветки. Тааль, охваченная невидимым пламенем, взмыла в воздух. Теперь она точно знала, что делать.

Гаудрун спала на прежнем месте, спрятав голову под крыло. В своих чёрных перьях она казалась кусочком ночи, маленьким и беззащитным. Тааль спикировала к ней сверху и, не помня себя, принялась тормошить клювом.

— Где? Что?… — Гаудрун встрепенулась, и перья её строптиво встопорщились; зелёные глаза по-хищному полыхнули в темноте. — Ну-ка прочь, тупое ты копыто! Только приблизься ко мне!..

Этот сонный выкрик был обращён явно не к Тааль, а к врагу-кентавру из сна, но Тааль всё-таки отшатнулась, не зная — пугаться или хохотать. Потому что, как ни крути, воинственность Гаудрун была забавна.

Порыв к смеху — пусть даже нервный — возник у Тааль впервые с того дня. Вообще её переполняла жаркая лёгкость, и каждый миг, проведённый вдали от неба, от дальнего пути, казался пыткой. Ответ нашёлся внезапно — такой простой ответ, всё время лежавший на поверхности…

— Это я, Гаудрун. Прости, что разбудила…

— Ох, — Гаудрун снизилась, всматриваясь в ночь. — Тааль? Ты чего? У вас снова что-то случилось?

— У меня случилось, — тихо подтвердила Тааль, сердце которой билось точно в каждом камне и каждой травинке вокруг. — Ты говорила, что завтра полетишь домой. Забери меня с собой, Гаудрун. Забери меня к Алмазным водопадам.

ГЛАВА XIII

Ти'арг. Волчья Пустошь, Домик-на-Дубе

Первым ощущением, настигшим Нитлота после чудовищной боли во всём теле, был страх. Какой-то первобытный, звериный ужас объял его, и он барахтался в объятиях кошмара, не отличая его от реальности. Он всё ещё был там, всё ещё видел ходячего мертвеца и то, что шло за ним, — безымянное, похожее на ворох теней. Оно было враждебно Нитлоту и всему, чему он служил, каждым своим движением; оно было вскормлено Хаосом и им же прислано — в этом не оставалось сомнений. Оно глумливо прошило Нитлота насквозь, вошло в его грудь и, изувечив тело, ослабило разум. Оно прикладывалось к его ранам и жадно тянуло кровь, давясь хохотом…

Разрушать, — то кричало, то шептало оно мужскими и женскими голосами, на всех известных Нитлоту языках. Убить! Убить!

Он видел свою Долину. Зеркала, разбитые вдребезги; объятые пламенем Меи-Зеешни и Меи-Валирни; дом учеников, осквернённый звоном оружия и нечестивым разгулом… Свергнутых Старшего и верховную жрицу, чьи волосы украшали ветви, и ручьи крови на вспаханной земле — пропитанной магией крови, которую он ценил дороже всего…

А главное — снова видел Ниамор, Ниамор в тот самый вечер. Свою ненавистную, невыносимую, отчаянно любимую сестру с ужасным характером — он видел в петле из ритуального защитного пояса. Этот чёрный узкий пояс он помнил даже наощупь, как и её ледяные руки, как и остановившиеся глаза цвета стали. Помнил погребальные песни сородичей, взлетавшие в ночные небеса, когда Ниамор провожали в э'шельто — мир-за-стеклом. А ещё помнил своё отчаяние — и ненависть.

Пожалуй, ненависть и вырвала его из бреда. Как-то вдруг Нитлот стал различать, точно сквозь молочный жаркий туман, бревенчатый потолок и приглушённый свет из окна. Очертания тесной комнатки вокруг и царившего в ней порядка при обилии вещей тоже постепенно проступали. Вскоре вернулись и ощущения: простыня, на которой он лежал, была влажной от пота, но свежей, шерстяное одеяло — тёплым и лёгким. Всё пропахло деревом и травами; стояла умиротворяющая тишина, в которой хотелось раствориться.

Первым делом Нитлот, как истинный представитель своего народа, попробовал сдвинуть руку и дотянуться до пояса. Это удалось, хотя и с усилием; он нащупал квадратную рамку и радостно вздохнул — зеркало на месте. Значит, всё не так уж безнадёжно.

Но потом он вспомнил, где находится, и понял: всё-таки безнадёжно.

Дом Альена Тоури. Того, чьё имя он даже про себя не любил произносить. Того, кто всегда вызывал в нём злобу, смешанную с восхищением, и жгучую зависть, которая только усиливала злобу. Того, кто носил в себе семена Хаоса — а теперь вот призвал его в собственный мир.

Что ж, вполне логично. Нитлот никогда и не думал, что от Альена можно ожидать чего-то другого. От этого поглощённого собой эгоиста… Но сейчас его интересовало прежде всего то, сколько времени он провёл здесь, израненный и без сознания, будучи полностью во власти некроманта? Что он мог наговорить в бреду, какие тайные знания Долины мог выдать?…

Да всё что угодно, с ужасом признался себе Нитлот. Он не помнил вообще ничего — даже как оказался на этой кровати. Как же он подвёл народ Долины и Старшего… Стыд за свою слабость охватил его. Любые оправдания здесь бессмысленны. Как истинный сын зеркал, он должен был выстоять против любых порождений колдовства.

Но как бы узнать, какой сейчас день?…

Он осторожно выпростал руку из-под одеяла и откинул его, вдруг обнаружив, что от боли не может сделать глубокий вдох. Значит, сломаны рёбра… Кисть другой руки была туго перебинтована. Свежие повязки и примочки покрывали почти всё его тщедушное тело, прикрытое лишь бельём и поясом — поверх бинтов, — на котором со знанием дела оставили зеркало. Нитлот тихо застонал при одной мысли о том, что Альен созерцал его в таком унизительном положении. Хуже не придумаешь.

Прочистив горло, он позвал своего врага по имени, поскольку другого выхода не видел. И сразу ощутил такую слабость, будто долго пахал землю или таскал тяжести (хотя, по совести говоря, Нитлот никогда не делал этого без помощи магии и с трудом мог вообразить все тонкости процесса).

Никто не отозвался, но вскоре раздались негромкие шаги, и в пятне света от окна появился — совсем не Альен.

Некоторое время Нитлот лежал, глупо уставившись на незнакомое плоское лицо, большеглазое и с круглыми щеками, с водянистыми глазами под грязной светлой чёлкой; лицо же нависло над ним, глупо уставившись в ответ. Оно ничем не напоминало смазливую физиономию Альена (тому нельзя было отказать в породистой, аристократичной внешности — что Нитлот всегда признавал скрепя сердце), и на миг у Нитлота мелькнула безумная мысль — может, некромант научился менять облик, чтобы прятаться от озлобленных поселян?… Кто знает, чему ещё его выучил этот авантюрист Фаэнто? Ученик и учитель в глазах Нитлота друг друга стоили.

Но нет — пожалуй, это слишком даже для Альена. Выходит, это не обременённое осмысленным взглядом создание — третий обитатель избушки.

— Вы кто? — спросил Нитлот по-ти'аргски, поморщившись от своего бессильного шёпота. — Где Альен?

Создание что-то утробно промычало и, недовольно покачав головой, прикрыло ставни — оттуда и вправду шёл сквозняк. Потом на пару секунд исчезло из поля зрения и вернулось с миской чего-то дымящегося и свежими полосками ткани. Оно определённо готовилось заняться ранами шокированного Нитлота, но первым делом ткнуло пальцем в одеяло и затрясло огромной головой, укоризненно мыча. Понять смысл пантомимы было несложно.

— Вы хотите сказать, что мне вредно оставаться без одеяла? — существо (теперь, рассмотрев его получше, Нитлот пришёл к выводу, что это крепкий, но не особо опрятный парень из народа Альена — наверное, из крестьян) не менее яростно закивало и принялось заботливо и точно менять повязки — целители из Долины могли бы позавидовать такой аккуратности. Действия незнакомца были точными и выверенными, а главное — совсем не причиняли боли. Казалось, что для него это уже вполне будничная работа, выполняемая осторожно, но без смущения.

— Так значит, это Вы выхаживали меня? — обречённо уточнил Нитлот, позволяя чуть передвинуть себя, чтобы незнакомец дотянулся до пореза на боку. Большеголовый коротко кивнул, не отвлекаясь от своего занятия. В мазях и отварах, которыми он орудовал, Нитлот чувствовал руку Альена либо его инструкции — однако не чувствовал присутствия в доме его самого.

Нитлота это не на шутку встревожило. Что мог натворить этот неуправляемый, препоручив уход за ним косолапому лекарю-самоучке?… Он может быть уже за тысячу полётов стрелы отсюда. Любой его шаг без контроля Долины опасен для всего Обетованного.

Да что там — для всего Мироздания… Но где уж ему это понять или вообще задуматься об этом — о суете жалких смертных. Собственная гордыня, знания и смерть Фаэнто (точнее, бредовая затея о его воскрешении) — вот всё, что его интересует.

— Сколько времени я был без сознания?

Немного поразмыслив, парень показал четыре пухлых пальца; Нитлот брезгливо отметил ободки грязи под ногтями, но ему тут же стало совестно — кто бы это ни был, он многим ему обязан.

— Четыре дня?

Ему кивнули. Так долго… Нитлот снова вздохнул, следом охнув от боли в рёбрах.

— Я уже могу встать?

Ну, разумеется, нет. И спрашивать не стоило. Нитлот и сам понимал, что пока это невозможно.

— А где Альен?… — тут до него дошло, что деревенский парень наверняка знает Альена под другими именами. — Я хочу сказать, господин Тоури? Лорд Кинбраланский? Местный колдун?

Парень странно посмотрел на него и опять не ответил. Да что он, немой?… Если подумать, такое вполне вероятно. Идеальный пособник при чёрной магии, а для Альена и подавно.

Нитлот покорно ждал, пока большеголовый покончит с перевязками, укроет его и невозмутимо подоткнёт одеяло, будто больному ребёнку. Ненадолго удалившись, он притопал к постели с листом, видимо, наспех выдранным из какой-нибудь тетради для записей. Лист бесцеремонно ткнули Нитлоту в лицо, но тот, попросив взглядом разрешения, взял его сам. Его дурные предчувствия достигли высших пределов.

Это было, конечно, письмо от Альена — Нитлот прекрасно помнил его каллиграфический угловатый почерк без единой лишней черты. Написано оно было на родном языке Нитлота, но это не компенсировало крайне неприятное содержание.

«Надеюсь, Нитлот, что ты прочтёшь это, когда сознание вернётся к тебе. Скорее всего, ты сразу станешь рваться в Долину, но лучше побереги себя: твои травмы достаточно серьёзны…»

Нитлот скорчил гримасу: надо же, сколько заботы. Жрецы доброй богини Льер его сглазили, что ли?…

«…так что лучше поправиться до конца. Я оставляю тебя на попечении Соуша — он надёжен, знает своё дело и не будет на каждом углу кричать, что знаком с Отражением».

Да уж, это он уже понял.

«Потом можешь отправляться куда тебе вздумается (хотя Домик-на-Дубе, разумеется, тоже в твоём распоряжении). Передай Старшему, Тейору и прочим мой сердечный привет».

И вечно этот сарказм, даже тут. Нитлот в жизни не встречал кого-то более упрямого — и более презирающего всякие правила.

«Что до меня, не волнуйся — не могу же я снова обмануть ожидания моих дорогих наставников. Я отправляюсь в Старые горы, где мы обнаружили «очаг», и попробую во всём разобраться. Не могу обещать успех — но закрою разрыв и устраню помехи из магического поля, если это всё ещё возможно. Не беги за мной, не пытайся искать — и другие пусть тоже не пытаются. Вы будете только мешать мне, кроме того — если я чудом останусь жив после всего предстоящего, то не буду чувствовать себя в безопасности рядом с тобой или кем-то ещё из Долины».

Что ж, разумный ход, трудно отрицать… На его месте Нитлот, наверное, поступил бы так же. Хотя он вздрогнул, даже на миг представив себя «на его месте»… Как бы там ни было, а нападение на Нитлота всё же оказалось ему, окаянному, на руку — хоть и не похоже, чтобы он сам вызвал его. И почему судьба так благосклонна к подобным негодяям?…

«По тем же причинам не посвящаю тебя, уж прости, в подробности маршрута. Для меня нашёлся прекрасный проводник — чистокровный агх, можешь похвастаться за меня в Долине. Так и быть, избавлю вас от необходимости выискивать сведения: его зовут Бадвагур, сын Котра, внук Бадвагура из клана Эшинских копей».

Это что ещё за новости? Гнома-то он откуда тут взял?… Нитлот почувствовал, что головная боль неуклонно возвращается. С Альеном недолго и с ума сойти… Как теперь смотреть в глаза Старшему? Нитлот ведь на собственном зеркале клялся, что будет следить за каждым шагом этого безумца… А он снова обставил их всех.

«Прощай, Нитлот. Можешь мне не верить, но я действительно надеюсь на твоё выздоровление — хотя бы чтобы ты вернулся к своим и осчастливил их весточкой обо мне. Твоё зеркало я не забрал, а вокруг Домика нет ловушек — по крайней мере, тех, о которых я знаю.

С надеждой на нескорую встречу,

ненавистный тебе

Альен».

Дочитав, Нитлот долго лежал без движения, глядя в пустоту. Где-то неподалёку возился и гремел посудой Соуш, в лесу за окнами переговаривались птицы. У него вдруг засосало под ложечкой — и он вспомнил, сколько дней не ел.

— Соуш, — он нерешительно окликнул своего попечителя, но тот уже и сам шёл к кровати с чашкой бульона и тем же несокрушимым спокойствием на плоском лице. Вконец поверженный, Нитлот прикрыл глаза: никогда он не попадал в более нелепую ситуацию.

* * *

И потянулись тоскливые дни — одинаковые, как одеяния народа Долины, и такие же блёклые. Нитлоту, привыкшему проводить время в умственном труде и презиравшему лень, вынужденное безделье было невыносимо. Особенно тяжкой оказалась первая пора, когда он сам себе напоминал растение и не мог не то что творить магию — совершать простейшие физические операции. Соуш двигал, ворочал, кормил его и убирал за ним, точно за калекой или немощным стариком, и Нитлот иногда, не выдерживая, заливался краской стыда и гнева, мысленно проклиная Альена. Ведь, в сущности, он бы не оказался в таком состоянии, если бы не его тёмные эксперименты. Да что там — он вообще не оказался бы здесь, в этом глухом месте на задворках Обетованного, так далеко от Долины и Дорелии.

Но, с сетованиями или без оных, Нитлоту оставалось только смириться с тем, что его выздоровление продвигается медленно. Ниамор и немногочисленные приятели в Долине (друзей, как он считал, у него не было) когда-то подшучивали над ним, называя Нитлотом Невезучим, и, видимо, с годами он не утратил этот почётный титул… Утро, когда он самостоятельно сел на кровати, привело его в восторг, а первые неуверенные шаги (совсем недолгие, он очень скоро ослабел) и вовсе вызвали ликование. Такой эйфории он не испытывал, пожалуй, даже после похвал лучших магов Долины.

Однако парочки шагов явно было недостаточно, чтобы без помех вернуться; к тому же некоторые раны, почти зажившие, вдруг необъяснимо начинали кровоточить заново — и Нитлот стонал от пульсирующего в них чёрного колдовства, которому не мог противостоять. На его стоны мгновенно реагировал Соуш — укладывал волшебника и принимался за лечение с заботливостью опытной няньки.

Собственно, Нитлот и коротал это бесконечно тягучее время, наблюдая за Соушем — ибо выбора у него не было. Довольно скоро он запомнил звук шагов и жесты здоровяка, научился распознавать неширокий спектр выражений его круглого лица и оттенков мычания. Сам того не заметив, Нитлот проникся к крестьянину не только признательностью, но и даже чем-то вроде уважения — а он в жизни не испытывал его хоть к кому-то за пределами Долины. В Соуше чуялись основательность, разумная устойчивость и жизненная сметка — это впечатление подкреплялось его немотой и выверенными действиями. За что бы он ни брался — варил похлёбку, обрабатывал раны Нитлота, смахивал пыль со стола или книг — всё делалось так неспешно и тщательно, будто от этого зависела жизнь его семьи. И в отношении его к Нитлоту не было враждебности (вполне ожидаемой: простолюдины, тем более местные, редко жалуют волшебников). Зато было то же в целом доброжелательное, но спокойное внимание, какое он проявлял к проказливой кунице, семейству сов или Дубу.

Иногда Соуш ненадолго отлучался — с луком и колчаном стрел или без них. В первом случае он возвращался с подстреленным зайцем или птицей на ужин (конечно, уже после того, как решил, что Нитлоту пора бы есть что-то помимо бульона); во втором — с хлебом и овощами. Нитлот не расспрашивал его, но сильно подозревал, что припасы он таскает из своей деревни — возможно, впрочем, оставляя что-то взамен. Невольно он стал задумываться над тем, из какой Соуш семьи и чем Альен заслужил от него такую безоговорочную преданность.

Что до преданности, то в ней сомневаться не приходилось — и это лишь усиливало досаду Нитлота. Когда Нитлот упоминал Альена или заводил о нём «разговор», даже мычание Нитлота становилось приглушённым, а во взгляде появлялась какая-то благоговейная нежность. С не меньшей любовью он приводил в порядок оставшиеся в Домике книги и бумаги Альена или проветривал его изношенную ветошь. Для Нитлота оставалось загадкой, какими путями Альен сделал существо вроде Соуша своим пособником в чём-то, хотя бы отдалённо касавшемся тёмной магии. В большеголовом увальне было столько правильности и исконного, простого порядка, что представить рядом с ним Альена у Нитлота не получалось.

Но, как и для Альена, для него Соуш на время стал единственной связью с миром. Явно сочувствуя, он делился с Нитлотом впечатлениями о погоде — уныло мотал головой, если стоял дождливый или пасмурный день, или торжествующе рисовал над головой круг, если светило солнце. Однажды Нитлот выпросил у него еловую ветку — чтобы перебить хвоей запах лекарств и припарок. Опираясь на плечо Соуша, Нитлот постепенно стал выбираться наружу (хотя спускаться на землю первые разы было чудовищно тяжело) и наблюдать, как наступает осень. Пока он поправлялся, она не просто пришла, но успела утвердить свою власть — и Домик был окружён теперь рыжим облаком, а лес превратился в море желтизны с редкими пятнами багрянца. Всё меньше выдавалось погожих дней, и ливни напоминали Нитлоту о Долине, по которой он тосковал.

Раньше его нисколько не трогала красота природы, но здесь он мог позволить себе эту постыдную чувствительность: Соуш, в качестве свидетеля, в счёт почти не шёл. Кроме всего прочего, он так гармонично сливался с лесом — и копной жёлтых, как листва, волос, и мощными узловатыми руками, и тихой поступью, — что казалось неестественным даже в сознании разделять их.

В конце концов Нитлот, неожиданно для себя, пристал к Соушу с расспросами о том, не хочет ли он научиться читать и писать. Тот сначала смущённо отмахивался, всем видом выражая мысль «Мне-то оно к чему?», но в выпуклых глазах блестела заинтересованность. И теперь они коротали вечера за всем бумажным и пергаментным, что нашлось в Домике, — благо походная библиотека у Альена была богатая. Обучить немого оказалось проще, чем думал Нитлот: оказалось, что Соуша не назовёшь тупым — по крайней мере, в общепринятом смысле. Это подогревало энтузиазм Нитлота — это, а ещё смутное чувство вины и желание как-то выразить свою благодарность.

Однажды ночью, когда Нитлот уже окреп настолько, что всерьёз предвкушал свой уход, они корпели над отрывком из истории Кезорре — довольно сложным и путанным, хоть и написанным, само собой, на родном языке Соуша. Парень водил пальцем по строкам, останавливаясь там, где не понимал смысла или не помнил буквы — тогда Нитлот принимался за разъяснения. Он как раз растолковывал Соушу, почему слово «граница» пишется не совсем так, как «границы», когда услышал явственный скрип верёвочной лестницы. Кто-то карабкался по ней, и Нитлот похолодел. В нём всколыхнулись все давние страхи. Неужели Альен вернулся?… Или это снова оно?

Они с Соушем вскочили одновременно, но было поздно: верным оказалось второе предположение. Хлипкая дверь, не защищённая магией, просто слетела с петель. Раздался ужасающе мерный шаг, и из темноты в пятно света ступило то извращённое существо, которое Альен породил своей безрассудной тягой к власти над смертью.

Нитлот сглотнул комок в горле; его невольно охватил страх, смешанный с тошнотой. Соуш отбежал к другой стене — видимо, в поисках какого-нибудь оружия, — и больше Нитлот не следил за ним, сосредоточившись на противнике.

Тяжело, шаркая, волоча за собой комья земли и мерзкой слизи, существо приближалось к нему. Сквозь дыры в остове савана виднелись ошмётки гниющей плоти, ещё державшейся на костях; Домик заполнила отвратительная вонь. Нитлот провёл по лбу трясущейся рукой — это напоминало ночной кошмар, но было и оскорбительно реально. И сейчас вокруг не было леса, где есть куда бежать и где прятаться. Только стена с кроватью возле, к которой и пятился Нитлот.

Стиснув зубы, он приказал себе собраться, отвязал от пояса зеркало и выставил его перед собой — так, чтобы тварь увидела своё отражение (если, конечно, она могла видеть). Потом, порывшись в памяти, выудил оттуда подходящее заклятие — древнее и сильное, воплощение света и стойкости. Нараспев Нитлот начал читать сложные переливы формул, призывов и приказов уйти, прерывая их подкрепляющими знаками, что по его воле появлялись на стекле, и традиционными увещеваниями, которые должны были подчеркнуть его волю как волшебника:

— Данной мне властью повелеваю тебе, порождение тьмы…

…и так далее. Но «порождение тьмы» не спешило удаляться. Нитлот вспотел от усилий, зеркало раскалилось у него в руке — а мертвец шагал и шагал, и времени оставалось всё меньше…

И тут случилось нечто молниеносное. Соуш, о котором Нитлот совершенно забыл, выскочил откуда-то сбоку и, воздев над головой нечто большое и тяжёлое, с горловым рёвом швырнул его прямо в существо. «Нечто» оказалось сундуком Альена — и сейчас не было времени задумываться о том, как Соушу вообще удалось оторвать его от пола в одиночку. Нитлот ускорил темп, проглатывая концовки заклинаний, но это уже и не требовалось: существо не развалилось, зато остановилось, потеряв ориентацию.

И Соуш быстрее волшебника понял, как этим воспользоваться: в несколько точных пинков и тычков чудовищной силы он выбросил незваного гостя за дверной проём, словно тряпичную куклу. Нитлот видел, как существо пыталось обхватить костяными пальцами его шею, но попросту не успело дотянуться. Стряхнув врага с верёвочной лестницы, Соуш с той же нечеловеческой скоростью голыми руками выхватил из очага горящее полено и швырнул его следом. И замер, стоя на коленях, тяжело дыша — громоздкая, нелепая фигура на фоне ночи.

Нитлот осторожно подошёл и встал рядом. Долго они смотрели, как тварь катается по земле, охваченная огнём: всё же она была поразительно живуча. Но в итоге всё было кончено — один пепел остался. Нитлот запоздало задумался о том, что будет, если пламя перекинется на Дуб — а потом сообразил, что уж Дуб-то он потушить сумеет. Это проще, чем изгонять мертвецов, когда ничего не понимаешь в некромантии.

— Ведь точно, Соуш, — наконец сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул от потрясения. — Как это я забыл о таком простом средстве… Огонь против умертвий. Да. И никакой магии.

Соуш молчал. Наверное, соглашался.

На следующий день они оба покинули Домик-на-Дубе, держа путь в Долину.

ГЛАВА XIV

Дорелия. Энтор

Королю Абиальду, который вернулся из поездки во владения какого-то лорда (то была, как объяснили Ривэну, дань вежливости и знак особого расположения в честь родившегося у того первенца), приспичило устроить очередной званый приём. Как он туманно пояснил своим приближённым, «нечто среднее между балом и маленьким вечером для своих». Лорд Заэру, не особенно надеясь на успех, намекал королю, что сейчас не самое подходящее время (военные приготовления требуют золота, а к тому же близятся затратный праздник урожая и день рождения его высочества наследника), но натолкнулся, конечно, на скучающее равнодушие. А кучка придворных подхалимов и щёголей, что вечно ошивалась возле Абиальда и руководила его развлечениями (в основном в неё попадали обделённые землями младшие сыновья), ощутимо занервничала. Ривэн лично видел, как лорд Вейрон, обычно такой надменный и манерный, крался к дворцовому лекарю за успокоительными каплями… Ещё бы — уже давно капризы короля не бывали такими неопределёнными.

Весь дворец теперь сбивался с ног, стремясь угадать желания Абиальда и королевы Элинор, которая, против обыкновения, на этот раз поддержала супруга — видимо, ей тоже хотелось повеселиться: почему бы и нет?… Музыканты репетировали с утра до вечера, бесконечно переписывались списки приглашённых, целая армия служанок была брошена на отчистку пола в одной из бальных зал. Главный казначей не спал две ночи, составляя смету расходов. Леди Чиаль, подруга и старшая фрейлина королевы (по мнению Ривэна — вздорная старая курица), кружила по дворцу, забраковывая то оттенок скатертей, то цветы в оранжереях. В Совете царило уныние.

Ривэн имел мало отношения ко всему этому, но и у него выдалась безумная неделя. Лорд Заэру, казалось, наконец-то определился с тем, следует ли ему доверять, и свалил на него множество поручений, которые раньше отдавал другим, более маститым Когтям. С одной стороны, Ривэн был счастлив доказать свою преданность, с другой — его дни вдруг оказались расписаны по минутам, а голова забита кучей разных задач примерно одинаковой важности. Ещё с приюта в Дьерне он привык хотя бы пару часов в сутках отводить для любимого занятия — блаженной созерцательной лени; на службе у лорда с самого начала стало понятно, что об этом придётся забыть, а теперь само слово «лень» вызывало у Ривэна грустную, недоверчивую усмешку. Даже наслаждения, доступ к которым он получил только здесь, — бесплатная и действительно вкусная еда, сон на удобной постели в собственной комнате — были уже не наслаждениями, но средствами поддержания жизни, топливом для новой и новой работы.

Теперь Ривэн по много раз ежедневно передавал письма и записки лорда и других сановников, а также словесные послания; следил за передвижениями по дворцу и городу тех придворных, что стояли у лорда на плохом счету, и докладывал обо всём подозрительном; вытягивал сведения из слуг в якобы случайной болтовне… Как истинный Коготь, он был инструментом всезнания лорда — но и более опасным инструментом тоже. Первым по-настоящему серьёзным заданием, негласным посвящением стал перехват флакончика с бальзамом для придворного, чья мать была родом из Альсунга. Вместо бальзама во флаконе был яд — об этом позаботились местные фанатики, ненависть которых к Альсунгу была сильнее здравого смысла. Ривэн сделал всё как по нотам. Он не получил явной похвалы или хотя бы одобрения — но почувствовал, что прошёл испытание. Отношение к нему лорда и других Когтей резко потеплело.

Конечно, Ривэн понимал, что допущен пока лишь к жалкой верхушке местных тайн. Осторожно сближаясь с другими соратниками лорда, он постепенно составлял представление о подлинном размахе событий. По всей Дорелии без шума, но спешно проводились учения, подновлялись крепости и замковые укрепления, шёл внеочередной рекрутский набор (у Ривэна, которому рекрутские наборы больше не грозили, просто сердце радовалось). О предстоящей войне шёпотом спорили рыцари, оруженосцы и простые солдаты в энторских харчевнях, королевские гвардейцы и наёмники. Крестьяне, перепуганные слухами, запасали еду и несли пожертвования в храмы. Получая вести из Альсунга, лорд Заэру делался всё мрачнее; его пронзительные глаза окружили тени недосыпа, а сетка морщин на узком лице, казалось, стала ещё чаще. Ривэну с трудом верилось, что война интересует всех, кроме короля — однако это и было правдой.

Как и к военным делам, Ривэна ни разу не привлекли к ловле преступников — видимо, не верили, что старые привычки в нём так быстро умолкли. Честно говоря, Ривэн был не так уж и против: он совсем не жаждал личной встречи с кем-то из Гильдии, равно как и с фальшивомонетчиками, и с торговцами-шарлатанами.

К тому же один случай заставил его усомниться в том, действительно ли это так почётно и важно — исполнять долг Когтя в полном смысле… Однажды посреди ночи Ривэн встретил у входа во дворец этого замкнутого, холодного кезоррианца — Линтьеля. Всё в нём раздражало Ривэна: от начищенных ногтей на тонких пальцах до кудрявых вежливых фраз и слезливых песен. Впрочем, песни-то были красивы, но… Так или иначе, менестрель бежал откуда-то, запыхавшись, побледневший и измученный, и попросил Ривэна передать милорду, что он «сделал всё, как нужно». В глазах у него дрожал жестокий блеск, заставивший Ривэна вздрогнуть, а на смуглой щеке была кровь. Чужая кровь — брызгами.

Той ночью Ривэн долго не мог уснуть. Мысли о крови на щеке Линтьеля не отпускали его — и ещё о том, что руки менестреля служат лорду Заэру явно не только с лирой или флейтой. Кому принадлежала та кровь — обычному вроишке вроде него? Купцу-изменнику, как господин Телдок? А может, птице полёта повыше, одному из знатных врагов короля?… Кто знает.

Вообще же за недолгоую жизнь во дворце Ривэн в собственных глазах стал раза в полтора старше. Роскошь и блеск двора уже не ослепляли его: насмотревшись на лордов и леди вблизи, он пришёл к выводу, что они — такие же люди, ни больше ни меньше. Со своими страстями и страхами, с не лучшим здоровьем, алчные и не всегда умные, жадные и легкомысленные. Происхождение и богатство возвышало их над другими, но различий в сути оказалось до обидного мало: даже в знаниях Ривэн, кое-как обученный в сиротском приюте, мог легко превзойти многих из них. Их разговоры отдавали не меньшей пустотой, чем брань на рыночных площадях или в нищенских кварталах, и даже их подлости были мелкими.

Больше того — король, повелитель всех и вся, оказался усталым и тщеславным человеком, которого не интересует ничего, кроме собственных мечтаний да жирного белого кота. Раза три Ривэн удостоился видеть и королеву Элинор — суровую, некрасивую разряженную женщину с тяжёлой нижней челюстью. Их единственного сына, принца Ингена, он пока не встречал, но по дворцу бродили сплетни, что ребёнок не совсем в своём уме. Это, как и многое другое, Ривэн выудил у слуг, с которыми сблизился легко и непринуждённо. Ещё более легко и непринуждённо он сблизился со служанками, которые в болтовне с ним частенько забывали о своих обязанностях. В какие-то несколько дней Ривэн стал во дворце своим, пропитался его воздухом — и при встречах со стражниками из подземелий корчил им рожи, вызывая приступы хохота у Вилтора аи Мейго.

* * *

Именно с Вилтором они выходили из дворца вечером накануне королевского приёма. Толстяк шёл вразвалку, в увлечённом разговоре (точнее, монологе) забывая раскланиваться со встречными леди. Те, завидев его, брезгливо отворачивались.

— И тут я, значит, дал этому гаду коленом в пузо, — сообщил Вилтор, жестами изобразив, как всё происходило; его собственный живот при этом заколыхался от резкого движения. — А он всё равно, скотина такая, на ногах держится. Ну, думаю, плохо дело, долго лупить придётся…

Он рассказывал о том, как в первые годы службы у лорда помогал выслеживать разбойничью шайку в предместьях Энтора. Точнее, в трактовке Вилтора «помогал выслеживать» преображалось в «поймал единолично, проявив львиную храбрость». Атаман шайки прославился, ограбив маленький храм Дарекры: с двумя подручными обчистил полную малахитов сокровищницу. Ривэн слушал в мучительном раздвоении: он ярко представлял поединок Вилтора с атаманом (наверняка сильно приукрашенный рассказчиком), но не знал, за кого больше переживает. Воровским мастерством того несчастного было трудно не восхищаться.

Дворец окружал большой тенистый сад, теперь понемногу терявший зелень. Всё здесь было во вкусе короля Абиальда: извилистые дорожки, посыпанные песком, фигурно подстриженные кусты, до духоты ароматные клумбы и маленький пруд с лебедями. Вода в фонтанчике, мимо которого проходил Ривэн (его забавляла эта странная форма опрокинутой ракушки), пошла рябью под опустившимся в неё жёлтым листком. Стояла тишина: у части придворных ещё тянулся послеобеденный отдых, другие уехали, чтобы проследить за осенними работами в своих поместьях.

За кованой оградой сада всё было совсем иначе, и здесь-то Ривэн вздохнул полной грудью, оказавшись в своей стихии. Они направлялись в пекарню господина Мейго, чтобы вручить ему последние распоряжения для приёма: дворец закупал неимоверные объёмы хлеба, пирожных и сладких булочек, вызывая у пекаря приступы гордости. Знакомая сеть мощёных улиц и грязных переулков лежала перед Ривэном, и он, теперь всё реже покидавший дворец, погрузился в неё с жадностью.

День догорал, и некоторые лавки уже закрывались, но большинство стояли распахнутыми, призывно блестя то часами и украшениями, то отрезами тканей, то гирляндами колбас и сосисок. Мужчины, покончив с работой, собирались в тавернах, откуда чуть позже понесётся запах эля, дешёвая музыка и стук игральных костей. Женщины возвращались с рынков, тяжело дыша от тяжести корзинок, или снимали с верёвок, протянутых между окон, высохшее бельё. Уличные певцы, собравшись на углу, подсчитывали скудный заработок, а возле, дрожа в своём тонком тряпье, задремала старая нищенка. Стайка мальчишек из семей побогаче неслась из школы, лихо засунув перья за уши; а ещё один, видимо менее удачливый малец угрюмо плёлся за ними с расквашенным носом.

— Энтор, — любовно произнёс Ривэн, вжимаясь спиной в золотисто-белый храм Эакана, бога ветров. Мимо пронёсся всадник в доспехах, и он едва успел оттащить Вилтора у него с дороги. — Я так давно не гулял по нему просто так…

— Нет, ты это видел?! — и Вилтор, побагровев, разразился вслед рыцарю оглушительной бранью (убедившись, впрочем, что тот отъехал достаточно далеко). — Только и знают, что давить честных людей! Думают, раз дорогущий конь, то всё можно!

— Тихо ты, не бушуй… — и, понизив голос, Ривэн добавил: — Милорд думает, что рыцари скоро понадобятся Дорелии. А он просто так болтать не станет.

— И то верно, — вздохнул толстяк; любые судороги гнева легко утихали в нём при упоминании лорда Заэру. До встречи с ним Ривэн не поверил бы, что такая преданность вообще существует.

Тем не менее, когда они проходили через Восточный рынок, прилавки которого потихоньку пустели, Вилтор успел возмутиться состоянием овощей («Все мухами засижены — совсем ослеп этот дубина-фермер?») и рыбы («Тухлая, ну ведь напрочь тухлая, а врут в глаза, негодяи… Эх, жаль, что с Альсунгом мы теперь в ссоре: вот в Северном море рыба так рыба!»). В итоге на подходе к пекарне Мейго, чья вывеска занимала чуть ли не треть Улицы Таллиама Первого, Ривэн почти тащил приятеля волоком. Тот явно встал не с той ноги и бушевал по любому поводу, грозя всё-таки навлечь на них неприятности.

Ривэн уже бывал тут раньше: семья Мейго с радостью привечала друзей сына, да и выбора у неё в общем-то не было. Ему нравилось приходить к ним: у госпожи Мейго, полной и миловидной, был слишком огненный характер, а вечная улыбка её мужа отдавала глуповатостью, но людьми они были добрыми. Эта доброта и весь их домашний уклад, полный уюта и довольства, так сильно отличались от всего, к чему Ривэн привык в приюте и после.

— Здравствуй, Ривэн, мой мальчик! — и в этот раз защебетала госпожа Мейго, ставя перед ним кружку горячего молока. Вилтор уже молча опустошал свою, подвергая опасности бархатную куртку. Насколько мог судить Ривэн, молоко было у них в семье частью какого-то негласного и общеобязательного ритуала. — Давненько тебя не видно. Как там дела, во дворце? Неужели совсем всё плохо?… А ты даже не смотри на меня, безмозглая твоя голова! — её ласковый голос перешёл в рассерженный визг, а высокая причёска гневно заколыхалась. — По три дня домой не заглядывать — так теперь принято у молодёжи?!

Вилтор открыл было рот, чтобы ответить (успей он исполнить своё намерение, Ривэн стал бы свидетелем очередного короткого скандала), но тут из пекарни, располагавшейся за стеной, вышел господин Мейго. Его широкое лучистое лицо покрылось испариной от постоянной близости печей. Приоткрыв дверь, он впустил в комнату упоительные запахи пекарни, от которых рот даже у вполне сытого Ривэна наполнился слюной.

— Ну, добрый вечер, ребята… Знаю, знаю, принесли смету, — он забрал у Ривэна листок и, пробежав его маленькими глазками, бросил миролюбивый взгляд на супругу. — Дорогая, что-то случилось?…

— Конечно, ничего! Если отсутствие совести вот у него, — она ткнула пальцем в Вилтора, — для тебя не новость… Дора, иди к себе!

Пухлая девочка лет десяти, сестра Вилтора, на секунду выглянула из своей комнаты и тут же скрылась, залившись краской. Ривэн успел заметить золотые серёжки у неё в ушах и ощутил знакомое алчное жжение в груди. Поспешно отведя глаза, он стал смотреть, как госпожа Мейго с подчёркнутым шумом раскладывает печенье по бумажным пакетам.

— Ты посмотри, как он одет — да лордам и не снилось… Где уж такому помнить о нищих родителях. Разве не так?

— Конечно, дорогая, — смиренно подтвердил господин Мейго и кряхтя присел к ним за белый от муки стол. — Если ты так считаешь… Вилтор, тут очень много всего, в этом списке. Больше, чем я ждал. Видно, понадобится больше тележек… И ты так и не прислал ко мне Линтьеля, как я просил.

— Забыл, — Вилтор хлопнул по лбу мясистой ладонью. — Честное слово, забыл, старина. Он на днях уехал в замок милорда.

— Линтьеля? — удивился Ривэн. — А зачем?

Представлять кезоррианца в пекарне Мейго было так же странно, как… Раньше Ривэн бы сказал — как себя в королевском дворце. Но теперь, пожалуй, ничего настолько же странного в мире и не осталось.

— Крысы замучили, — пояснил господин Мейго, жалко улыбаясь. — Чем уже только их не травили, а спасу нет…

— Вот и опозоришься когда-нибудь, — сварливо вставила госпожа Тейно, занявшаяся было печеньем. — Продадим хлеб с крысиными зубами — и прощай, репутация…

— Ничего не понимаю… А какое отношение имеет Линтьель к выведению крыс? — спросил Ривэн, переводя взгляд с одного на другую. Вилтор смущённо кашлянул в кулак, а извиняющаяся улыбка его отца стала ещё шире — и совсем потонула где-то в дебрях щёк.

— А, так ты не знал… Я думал, милорд уже доверил это тебе. Ваш Линтьель ведь того… волшебник.

Повисла неловкая пауза. У Ривэна смятенно заколотилось сердце. Волшебник… Что ж, это объясняет многие странности в поведении Линтьеля. Подумать только, настоящий волшебник у него под боком! Он-то был счастлив завести знакомства с лордами, рыцарями и Когтями, но это, пожалуй, даже более волнительно… и куда более необычно. При дворе Абиальда магии побаивались или стеснялись, точно редкой болезни. О ней говорили шёпотом или не говорили совсем. Да и Линтьель вряд ли напрасно скрывал свои способности, в чём бы они ни заключались… Понятно, почему лорд Заэру так ценит его. Вон, даже отправил в собственный замок с каким-то секретным поручением…

«Больше, чем он когда-либо будет ценить тебя, бывшего вора», — шепнул злорадный голосок в голове Ривэна. Он вспомнил тихий голос менестреля, его безукоризненную опрятность — и от досады заныли зубы.

— То есть… Он учился в Долине Отражений? На самом деле? — растерянно пробормотал Ривэн.

— Ну конечно, — важно кивнул Вилтор, светясь гордостью за друга. Он уже расправился с молоком и теперь тянулся к не распроданным за день булкам. — Только это тайна, имей в виду… Но колдует он хоть куда, сам видел. И словами, и знаками всякими… Лорд говорит, повезло нам, что он не остался в Кезорре.

Слушая его, Ривэн думал о том, сколько ещё магов среди Когтей и вообще при дворе — и сколько всего он ещё не знает…

— Поэтому он и поехал в Заэру?

— Ну да, чтобы заняться укреплениями… Но только, — Вилтор, как умел, попытался говорить тише, — в последнее время он часто жаловался, что с магией что-то не то… Сам знаешь, все эти жуткие случаи…

— Ты об убийствах в городе и призраках, которых видела стража? — неосторожно уточнил Ривэн, и госпожа Мейго при слове «призраки» ахнула, готовясь лишиться чувств. При этом она так всплеснула руками, что опрокинула на пол плошку с глазурью. Шум расколовшейся плошки спугнул из-под стола небольшое существо — но не крысу. Ривэн, забыв закрыть рот от изумления, наблюдал за тем, как оно пересекло комнату и юркнуло в пекарню. Коготки при беге кровожадно скребли по доскам пола.

Маленькое чудовище — так бы он это описал, хотя еле успел рассмотреть. Чёрная лоснящаяся шерсть покрывала бугристое тело — вытянутое, как у ящерицы, и такое же гибкое. На мордочке горел единственный красный глаз, а два желтоватых клыка были тонкие и длинные, словно иглы. Но главное заключалось не в облике существа — безусловно, необычном. Ривэн отчётливо ощутил, пусть на пару мгновений, присутствие чего-то мерзкого — и враждебного. «Опасно, опасно», — будто твердил топот крошечных лапок; нечто уродливое, извращённое, чужое было в нём. Даже госпожа Мейго оборвала визг, предназначавшийся обычной крысе, и поражённо молчала.

— Этого ещё не хватало. Не видел раньше таких зверей, — господин Мейго и спокойно кивнул на липкую лужу. — Жалко глазурь, надо бы вытереть… А ты всё-таки позови к нам Линтьеля, сынок. Лишним не будет.

— Позову, отец, когда вернёмся из Заэру, — заверил Вилтор, откусив булку и широко зевнув.

— «Вернёмся»? — переспросил Ривэн, который уже чувствовал себя, как незнакомец, который не понимает и половины в разговорах между старыми друзьями. — Так ты тоже едешь?

— Ну конечно, и ты… Ещё пара дней, и отчаливаем. Милорд не сказал тебе? — Ривэн покачал головой, и Вилтор, пожав мощными плечами, прикончил булку. — Он особенно настаивал, чтобы ты ехал. Сказал, что ты там пригодишься ему… Я забыл, почему именно ты. Что-то связанное с его дочерью, леди Синной. Боится он за неё: Альсунг, Ти'арг, то да сё, а сам-то в Энторе, она в замке вечно одна… Может, хочет включить тебя в её личную охрану… — отвернувшись от родителей, Вилтор ухарски подмигнул. — Я бы вот не отказался. Ты же ещё не видел её, верно?

Ривэн, конечно, не был знаком с Синной эи Заэру: будучи незамужней, она не жила при дворе. Но многое слышал — а ещё видел у милорда её портрет. Ведьмински рыжие, как пожар, волосы и отцовские глаза-угли… Он уже понял, что художники часто льстят женщинам-аристократкам, но в этом лице была не только и не столько красота. Что-то особое, томительно-тревожное, похожее на зуд под кожей в тот миг, когда запускаешь руку в чужой карман. А Ривэн знал, что не способен этому противиться.

ГЛАВА XV

Граница Ти'арга и Альсунга, Старые горы. Перевал — Гха'а, город агхов

Они являлись Альену ещё несколько раз. Обычно — по ночам, когда приходила его очередь нести караул, так что невозможно было даже доказать себе, что он не сумасшедший, призвав в свидетели Бадвагура. Они принимали разные обличья — от прекрасных, как то крылатое создание, до уродливых чудищ, казавшихся насмешкой безумного ваятеля. Однажды Хаос облачился в бледную плоть вампира, жаждавшего крови; изучая некромантию, Альен сталкивался с подобными существами — искусственно созданными, несчастными, боявшимися солнца. Но этот кое в чём и отличался от них: он был силён, уверен в себе и глумлив, как все тени Хаоса. Почти все они вступали с Альеном в издевательские беседы, называя его своим повелителем, но любые магические ухищрения презрительно игнорировали.

А ещё им особенно нравилось выматывать его, обращаясь в продолжения его снов — принимая облик отца, Алисии, Ниамор или кого-то ещё из Отражений. На внешность Фиенни тени, впрочем, пока не покушались. Альен даже представить не мог, что станет делать и думать, если такое случится. Наверное, уже без всяких шуток сойдёт с ума.

Подходила к концу третья неделя их путешествия. Клячу из Овражка пришлось отпустить — не привыкшая к горам, она переломала бы себе ноги. Альена угнетали голод (еды, несмотря на богатства агха, не хватало: на определённой высоте как-то очень резко, в пару дней, кончилось любое человеческое жильё), холод и постоянное чувство собственной нечистоты (помыться, естественно, было негде). Покидая Домик-на-Дубе, он не думал, что это вообще может его беспокоить, — но, к его досаде, выяснилось, что очень даже может. Как и отсутствие снадобий. Альен терпеть не мог чувствовать себя от чего-нибудь зависимым — а таких «чего-нибудь» обнаруживалось, увы, всё больше и больше.

Даже благостность Бадвагура с его отрешённой погружённостью в мастерство потихоньку начинала раздражать Альена — и это ему тоже совершенно не нравилось. Чем больше он уважал агха, тем больше убеждался, что не имеет никакого права считать его другом. Они мало говорили, и для взаимопонимания хватало теперь пары жестов — но это не скрашивало слишком ясного обоим факта: Бадвагур исполняет свой долг, и в отношении Альена он — кто-то вроде конвоира, сколько бы они ни разыгрывали что-то более благородное. Он ведёт Альена в место, где его, скорее всего, убьют, если он не исполнит невозможного. И смерть Альена не подкосит его — он останется тем, кем был. Непревзойдённым мастером-резчиком, чужим среди своего народа. Останется в своих камнях и своём прошлом.

По крайней мере, так всё это виделось Альену.

Внизу, в долинах и предгорьях, уже вовсю пылала осень, но на этой высоте снег лежал круглый год. Бадвагур отлично знал тропы, и шли они по наименее отвесным местам, счастливо избегая коварных провалов и кампенадов, что время от времени грохотали вдали. Но к концу каждого перехода тело уставало до бесчувствия, разреженный ледяной воздух раздирал лёгкие, а ноги просто отказывались взбираться на ещё большую высоту, нащупывая почву под сугробами, местами доходившими до колен. Просушивая вечерами сапоги и заново перематывая окоченевшие, израненные ступни, Альен ощущал, что делает нечто совершенно бессмысленное.

Зато Бадвагур, судя по всему, наслаждался каждым мгновением. Громоздившиеся вокруг пики скал, заснеженные валуны, чистые холодные небеса, топоток и блеянье горных коз, метавшихся в поисках травы — всё это быстро наскучило Альену, ему же никогда не могло наскучить. Он уставал не меньше, но будто и этой усталости радовался, с упоением шлифуя на привалах свои статуэтки. Каждое движение его коренастого неуклюжего тела говорило: «Я дома, я агх, здесь я король — не страшны мне ни людская власть, ни людская магия». И Альен, признавая святость его правоты, не лез с рассказами о тенях. Только спрашивал — молча, обращая к спутнику обветренное в метелях лицо: скоро уже? И получал такой же немой ответ: скоро.

И верно: в один из вечеров, когда поднялась особенно сильная буря (Альен даже всерьёз задумался, уж не колдовского ли она происхождения: озверевший ветер сшибал его с ног с такой силой, точно весил некромант не больше снежных змей, гонимых с вершин), они развели костёр в укромной пещере, о которой очень вовремя вспомнил Бадвагур. Вскоре что-то неуловимо изменилось в выражении его глаз, и из-за рыжеватой бороды раздался вздох, перекрывший завывания бури снаружи. Альен посмотрел на него с недоумением и уже собрался озвучить свой вопрос, когда прогремел — словно со всех сторон сразу — гортанный вопль: «Катхаган!» — и они оказались в кольце коротких, широких клинков.

Альен не сразу сообразил, но потом вспомнил: Бадвагур тоже иногда поминал Катхагана — в своих не то сдержанных молитвах, не то пространных обращениях. Катхаган — дух и творец гор, тот, кого агхи считают своим создателем. Вдохнувший жизнь в кости земли.

Сейчас Альен почему-то вспомнил об этом с удовольствием. Такие вещи — верования, традиции — всегда и смешили, и успокаивали его. Отвлекали от боли и тяжёлого, сосредоточенного отвращения к себе.

Маленькая пещера до тесноты наполнилась гномами — Альен насчитал шестерых. Быстро и очень грамотно — рыцарям-людям бы поучиться — они образовали круг, ощетинившийся мечами прекрасной ковки. Их лезвия, слишком короткие для человеческой руки, но оттого не менее смертоносные, так ярко и неожиданно отразили дрожащий свет костра, что Альен машинально заслонил глаза ладонью. Агхи, по-видимому восприняв его жест как угрозу, одновременно шагнули вперёд — все как один низкорослые, бородатые, в тяжёлых кольчугах и плащах на меху, с простыми круглыми щитами. Было что-то забавное и одновременно устрашающее в том, как они замерли, присогнув колени, как тяжело дышали из-за надетых на локти щитов. Кончики лезвий почти касались тела Альена, и он, чувствуя покалывающее возбуждение от близкой опасности, медленно поднял руки.

— Катхаган ка-иратт, — произнёс Бадвагур и заговорил с сородичами на родном языке; в спокойных переливах его низкого голоса слышалось спрятанное напряжение. Альен только теперь заметил, что они вдвоём, не сговариваясь, встали спина к спине.

Слушая Бадвагура, агхи чуть опустили, но не убрали мечи. Их взгляды на Альена — снизу вверх, из-под кустистых бровей — по-прежнему сверкали враждебностью.

— Стражи границ. Они проводят нас вниз, — тихо проговорил Бадвагур. — Так надо.

Один из агхов — черноволосый, на вид самый старший и сильный из всех — коротко сказал что-то, будто каркнул. Другой, вторя ему, заговорил быстро и взволнованно, кивая на Альена. Тот вздохнул: ему начинала надоедать эта не в меру патетичная сцена.

— Надо так надо, — заметил он. — Скажи, что я затем и пришёл. И что не пытаюсь сопротивляться.

Бадвагур перевёл его слова — Альен не сомневался, что скрупулёзно и без изменений. Но обстановку это совершенно не разрядило: дети гор угрюмо перестроились вокруг Бадвагура и Альена, образовав подобие колонны, и прятать оружие явно не собирались. Один из них, чуть отойдя, налёг крепким плечом на щербатый валун, закрывавший второй из проходов, которые Альен не разглядел от входа. Ему стало интересно, знал ли о них Бадвагур; мельком взглянув на его встревоженное лицо, Альен убедился: не знал. Что ж, это неудивительно — крестьяне в Кинбралане до сих пор могли сказать о каком-нибудь старике: морщин на нём больше, чем гномьих ходов прорыто в Старых горах.

Валун слегка сдвинулся, открыв зияющую черноту. Тоннель почти отвесно уходил вниз, в нутро скал. Альен дёрнулся было, чтобы пройти вперёд, но на него с недовольством не то зашикали, не то зарычали. Посыл был ясен: ни шагу без разрешения. Альен не терпел приказаний — любых; будь он котом, у него в ответ на них вся шерсть поднималась бы дыбом. Но момент для сопротивления был совсем не подходящий, так что он покорно ждал, пока первая пара стражей, взяв из скоб на стене факелы и поднеся их к костру, отправится впереди, осторожно, чуть ли не след в след, нащупывая место для каждого шага. Шириной проход был рассчитан на одного, а высотой — точно не на человека, и Альену пришлось согнуться почти пополам. Трое агхов двинулось впереди, а ещё трое — позади них с Бадвагуром, который устало сопел ему в спину. У кого-то из замыкающей тройки тоже был факел, и свет вперемешку с тенями метался по красновато-серым, неровным и крошащимся стенам хода, прорытого в незапамятные времена.

Альен не знал, сколько они шли — в полном молчании, следуя извивам тоннеля в стенах скалы, опускаясь всё ниже и ниже. В спёртом воздухе факелы ужасно чадили, камни давили; становилось трудно дышать. Слышны были лишь тяжёлые, шаркающие шаги агхов да ритмичное падение капель где-то вдалеке. Темнота обволакивала, притупляя чувства; Альена одолевала неуместная сонливость, и несколько раз он хватался за холодные, шершавые камни, чтобы не упасть. Он не мог не подумать, с каким удовольствием оказался бы сейчас в своём лесу на Волчьей Пустоши — или, на худой конец, в Долине Отражений.

Наконец спуск закончился — массивной квадратной аркой, покрытой полустёртыми древними рисунками. За ней тоже тянулся тоннель, только более широкий и тщательнее прорубленный, а ещё ветвистый — пути расходились сразу в трёх направлениях. Направляющие без колебаний свернули направо и пошли быстрее, более уверенно чувствуя себя на ровной земле. Через десяток шагов Альен обо что-то споткнулся и, услышав странный звон, опустил голову.

— Рельсы?…

— Да, — шёпотом подтвердил Бадвагур. — Мы в одной из заброшенных шахт. Я ни разу тут не был.

— Почему заброшенных? — Альен повнимательнее присмотрелся к широким стенам и подпоркам, что терялись во мраке, удерживая своды. Он пытался представить стук молотков и кирок, грохот вагонеток, перевозящих руду или минералы… — Месторождения иссякли?

— Нет, просто некому больше работать, — в голосе агха послышалась горечь и что-то другое, более личное — вина?… — Нас ведь всё меньше, да и торговля с людьми затухает…

Он хотел продолжить, но бредущий позади спутник ткнул его в спину, недовольно что-то пробурчав. Альен отвернулся, подивившись такой братской любезности. Ладно он сам — человек, да ещё лорд, да ещё колдун, в общем, втройне чужак. Но почему они и Бадвагура встречают как врага?…

Миновав ещё несколько развилок, они вышли к воротам в полтора роста Альена — то есть весьма значительным для агхов. Неподъёмные на вид железные створы подались, однако, от лёгкого толчка — совершенно бесшумно. А за воротами был балкон.

Огромный балкон — смотровая площадка, вырубленная в скале. Альен, всякого навидавшийся, с трудом сдержал поражённый возглас.

Потолок словно ушёл вверх, а стены раздались в стороны — полое пространство внутри горы открылось ему, такое, что не хватало взгляда. Гха'а, подгорный город. Главный оплот старогорских агхов.

От этого зрелища захватывало дух. Альен привык, что города открывают свои лица исподволь, постепенно: строгие линии, камень и дерево Академии, черепичные крыши и шум торгового Энтора, мраморная белизна, рощи и укромные дворики Вианты… Гха'а же овладевал зрением сразу и бескомпромиссно, и его величие подавляло.

Улицы располагались исполинскими круглыми ярусами; Альен попытался считать их, но скоро сбился со счёта: десятки были над ними, и десятки уходили вниз — в бездну, ярко освещённую факелами и круглыми зеленоватыми фонарями. Каменные навесы были над ними, каменные лестницы — широкие, как проспекты, и узкие, отсюда казавшиеся нитками, прямые и витые — соединяли их. Всё, что могло охватить зрение, заполняли большие каменные дома и каменные мосты, каменные площади, крыши и полукруглые купола. Далеко внизу виднелся ряд огромных статуй, с такого расстояния напоминавших причудливые игрушки, каменный фонтан и даже подобие каменного сада — искусно, до мельчайших деталей выточенные деревья неподвижно красовались кристалльной зелёной листвой. Всё, что не было вырублено из камня, было выковано — столбы для зелёных фонарей, подпорки мостов и более сложных конструкций, отделка жилых домиков и чёрные перила, изящные, как железные кружева. Краем глаза Альен заметил что-то вроде громадного лифта, который медленно и беззвучно скользил между ярусами, влекомый невидимыми механизмами.

Всю сцену окутывал полумрак, но город отнюдь не походил на мрачную пещеру. Наоборот, каждая мелочь казалась естественной частью скалы, созданной с такой любовью, с бережной заботой о её каменном теле и металлической крови. Город жил в симбиозе с горой — или так, как зародыш живёт в материнской утробе. Теперь Альен понял, почему агхи веками не допускали сюда посторонних: чем-то слишком личным и, наверное, важным для каждого из них была эта связь. Нечто сокровенное, выстраданное чудилось в сотворённой веками каменной симфонии — в том, что хранило память о тяжком труде многих поколений.

Звуки тоже отличались от звуков людских городов — ни топота копыт, ни криков торговцев, ни женского смеха и воплей жадных ворон. Зато Альен слышал негромкий шорох машин и — на разной высоте — приглушённый шум воды, насосами поднимаемой из подземных источников. Но главное — перестук сотен или тысяч кузничных молотов, вдохновенную песню метала, эхом отдающуюся от каменных сводов.

Бадвагур встал с ним рядом, и тихое счастье светилось у него на лице. Морщины их хмурых провожатых тоже разгладились, и кое-кто из них поклонился каменному простору, приложив кулак к сердцу. Альен молча переглянулся с резчиком и кивнул, признавая его правоту в их давней полубеседе-полуспоре. Гха'а действительно был великолепен.

Они двинулись вдоль одной из каменных улиц, на которую открывался балкон, а затем поднялись на два яруса вверх. Несколько встречных прохожих останавливались и глазели на Альена, не скрывая любопытства. Все мужчины носили бороды и доспехи — мастерски сделанные, иногда украшенные драгоценными камнями, серебряными или золотыми вставками. Сходство агхов сбивало с толку, и Альен не смог бы даже примерно определить их возраст. Стражи, патрулировавшие каждый из этажей, были препоясаны такими же короткими мечами или носили алебарды. Женщин и детей почему-то совсем не было видно.

Альена ввели в высокое конусообразное здание с рядами узких окон, над входом в которое сверкал огромный, с человеческую голову, полупрозрачный сапфир. Будь у них больше времени, Альен, наверное, долго простоял бы перед ним, заворожённый чистейшей синевой. Но времени не было, и его довольно-таки грубо направили — откровенно говоря, почти погнали — вверх по отшлифованным шагами ступеням крыльца.

Едва Альен вступил под незнакомую крышу, как услышал уже знакомый боевой клич: прямо на него нёсся высокий агх (примерно по грудь ему ростом) с перекошенным от гнева лицом и занесённым топором. Не успев задуматься и понять, что происходит, Альен выбросил вперёд сжатый кулак, направляя в ударе энергию нерастраченных сил, клокотавших в нём. Агх, опрокинувшись, отлетел к дальней стене — к рядам чёрных обсидиановых скамей, словно сражённый ударом в грудь. Вокруг Альена, повинуясь его приказу, вырос трепещущий серебристый кокон магической защиты.

— Что это значит? — резко спросил он, когда снова смог дышать. Стражи невозмутимо столпились у входа, а Бадвагур смущённо молчал. — Проклятье, я имею право на объяснения!.. Значит, так дети гор встречают тех, кто согласен помочь им?

— Именно так — нам ведь нужно знать, хватит ли у них на это сил, — откуда-то из полумрака ответил глубокий, выразительный голос с бархатным местным акцентом. — Добро пожаловать в Гха'а, господин волшебник.

Из тени выступил седобородый агх — не в доспехах, а в длинном одеянии, расшитом серебром и самоцветами. Спина его чуть клонилась к земле от старости, но вся приземистая фигура дышала царственностью. В прищуренных глазах — синих, как сапфир над входом — светился опасный ум. Бадвагур опустился на одно колено, склонив голову.

— Мой вождь.

— Спасибо, что привёл его, резчик, — плавным жестом старик разрешил ему встать. — Клан этого не забудет… Прости нас, уважаемый гость. Таковы наши традиции — каждый чужак, вступая под горы, должен пройти испытание поединком.

Уж чего-чего, а поединка Альен не заметил: подбитый агх всё ещё охал, потирая помятую на груди кольчугу и пытаясь взобраться на скамью; топор его валялся где-то далеко в стороне. Воин был похож на беспомощную черепаху, которую уложили на панцирь, и вызывал брезгливую жалость.

— Извинения перед человеком, Далавар? — из-за скамей раздался язвительный вопрос, и на свет вышел ещё один агх — довольно щуплый и тоже безоружный. Весь в алом и с раскрасневшимися щеками, он напоминал большое сердитое яблоко. Это сравнение рассмешило Альена, который был так вымотан и обескуражен всем происходящим, что не сдержал улыбки. Агх в красном, увидев её, просто разъярился. — Извинения перед чернокнижником, перед ходячим извращением и злом! Да он должен ползать в твоих ногах за то, что его не убили у наших границ, как крысу!

— Потише, Толмо, ни к чему кричать в Доме Власти, — поморщившись, попросил Далавар. — Ты забыл святой закон гостеприимства? Никто не должен подвергаться оскорблениям в наших горах — а тем более тот, кто не поднял на тебя руки.

— Не поднял руки? — гневно повторил краснолицый, в запальчивости подступая всё ближе к Альену. Бадвагур, поднявшись, тихонько придвинулся к нему — видимо, готовый при необходимости биться бок о бок. Альена это даже растрогало, и он попытался, как мог, взглядом выразить благодарность. — Будто ты не знаешь, что своим мерзким колдовством он поднял руку на всех нас, тысячи невинных поставил под удар! Нет моих сил смотреть на него, да и никакого стыда в нём не видно… Весь клан Хребта Мельхиоса объявляет тебе вечную вражду моими устами, волшебник! — он бы, наверное, плюнул Альену под ноги, если бы не суровый предостерегающий взмах старческой руки.

— Ступай домой, Толмо, сын Твинна, и срывай злость на своей жене, если не можешь с ней справиться!.. Мы собрались для переговоров, а не для упрёков. Этот человек пришёл с миром.

— И чем же ты это докажешь? — взвился Толмо. Бадвагур, явно встревоженный, робко кашлянул в кулак, но на него никто не обратил внимания. Разгневанные голоса возносились к высоким каменным сводам, покрытым геометрическими барельефами. Альен пытался вызвать в себе ответную злость или хотя бы изобрести разумные аргументы, но ему хотелось лишь остаться в одиночестве и передохнуть. Виски невыносимо ныли, а ноги подкашивались от усталости. — Чем — может быть, его наглостью? Или кровью лорда, которому с малолетства вытирала нос толпа слуг? Вот они к чему приводят — людские титулы, замки, книги и магия! — наверняка наслаждаясь моментом, он ткнул в Альена пальцем, точно в неодушевлённый предмет; у того скулы свело от унижения, но препираться он считал ниже своего достоинства. — Я всегда твердил тебе, Далавар, что мы должны порвать с людьми, порвать окончательно! В лучших из них чести не больше, чем в моих сапогах, а этот…

— Достаточно, — перебил Далавар; он не повысил голоса, но Толмо мгновенно умолк, хватая ртом воздух. — Никто не станет больше выслушивать это. Ты позоришь наш народ, Толмо, позволяя себе подобное, — он снова обратился к Альену, и в звучном голосе послышалась скорбь. — Однако это не значит, что я предлагаю тебе дружбу, волшебник. Хочу, чтобы ты понял: мы не просим тебя о помощи, мы её требуем. Здесь ты в полной безопасности, пока твоя магия не угрожает нам, но при первом же подозрительном шаге не жди пощады… Ты вызвал к жизни страшные силы, недоступные нашему пониманию. Мы не знаем, что именно ты сделал или делаешь, но ты обязан остановить это. Никогда раньше горы не были угрозой для нас, своих сыновей, — он помолчал, с тоской глядя куда-то мимо Бадвагура и Альена, а потом закашлялся — по-старчески жалко. — А теперь… всё изменилось. Всё меньше мест, где мы можем добывать руду и камни, потому что тени поднимаются из глубин, горы покрываются трещинами, а подземный огонь подбирается прямо к нашим ногам. А руда и камни — всё, чем мы живём… Ещё немного — и наши женщины, наши дети начнут голодать. Даже наши хроники не помнят такого, волшебник — наши письмена, которые потемнели от древности, когда ни один твой предок ещё не сделал и вдоха.

— Я не думал, что всё так закончится, — тихо сказал Альен, стараясь не смотреть на красного Толмо. — Я не оправдываюсь, вождь Далавар, и не собираюсь оправдываться, но говорю правду: я не думал. Без злого умысла я разорвал материю нашего мира. Я не рассчитал свои силы — и пришёл теперь, чтобы другие не расплачивались за моё недомыслие. Позвольте мне изучить ваши горы, и, если смогу, я закрою разрыв.

— Если бы всё получилось, как ты говоришь, лорд Кинбраланский, — с грустным достоинством откликнулся Далавар, упорно величая Альена именем, от которого он отрёкся, — я бы поднёс тебе лучшие наши сокровища…

— Сокровище уже поднесено, — вдруг прервал его ещё один голос, и Альен, присмотревшись, разглядел у стены агха в белом — с бородой клинышком, совсем юного, моложе Бадвагура. Всё это время он втихомолку сидел у стены, прислонившись к ней спиной, и сосредоточенно вертел что-то в чутких пальцах; однообразная правильность его движений наводила на мысли о помешательстве. — Твоё лучшее сокровище, Далавар. Твой старший сын…

Далавар побледнел: сморщенное костистое лицо стало светлее серебристой бороды.

— Не надо, Тингор…

— О да, Тингор, вождь клана Белой горы, — молодой агх вдруг засмеялся — и что-то жуткое было в этом коротком хохотке. Толмо отвернулся, сокрушённо качая головой. — Так меня зовут, волшебник, можешь запомнить. И выбрали же в вожди сумасшедшего, шута, дурачка — совсем как у вас, правда? Короли людей ведь частенько сходят с ума?…

— Тингор, прошу тебя… — голос Далавара, рисующий мельчайшие оттенки, теперь исходил мольбой. Но Тингор, и вправду похожий на юродивого, только стал говорить ещё громче, а его пальцы зашевелились с устрашающей быстротой; Альен ощутил дурноту — вряд ли только от голода.

— Но тогда они ещё не знали, что всё так будет, просто не знали, — весело тараторил он, уставившись в пустоту. — И я не знал, что тени пожрут меня — меня вместе с отцом и матерью, и с женой, моей кроткой вышивальщицей, и с Кадмутом — Кадмут, Кадмут, сын Далавара, ох и славный был воин… Жених Кетхи. Помнишь Кетху, Бадвагур? Помнишь мою сестру — и как она отвергла тебя, жалкого неудачника? — опять засмеявшись, он швырнул об пол то, что вертел, и Альен скорее почувствовал, чем увидел, как вздрогнул Бадвагур — будто его пырнули в открытую рану. — И то, как Кадмут погиб на твоих глазах — возле твоих бессильных рук?… Что, так и вырезаешь свои шкатулки и статуэтки, бесполезные женские игрушки? Такими ли были ваятели древности — неудивительно, что сейчас мужи могут только плевать на ремесло резчика… Конечно, Далавар и Толмо так мудры, кого ещё они могли отправить за этим чудищем, как не тебя — такого же, как он…

— Замолчи, Тингор! — не выдержал Толмо. — Замолчи — или, клянусь Хребтом…

— Что, ударишь меня? Правильно, бей — только больнее, чтобы я почувствовал… Но я всё равно буду кричать до последнего: такого же! Такого же! Вы только взгляните на них: я вижу одинаковые печати на их лбах — печати тех, кого тени помилуют… О да, а этот некромант ещё и красив — у зла всегда густые волосы, а пальцы длинные, как у мастера, и руки белые, точно у лорда — ах, ты же и есть лорд, некромант, я и забыл!.. — и он зашёлся в истерическом хохоте, откидываясь назад, захлёбываясь слюной. Альен отступил на полшага, вздрогнув от отвращения.

— Уходи, Бадвагур, — глухо сказал Далавар, рассеянно попирая носком обуви осколки вещи, брошенной Тингором. Приглядевшись, Альен понял, что это разбитая каменная роза тончайшей работы — казалось, что шипы и чёрные лепестки, если дотронуться, будут влажны от росы. Эту работу он узнал бы всегда — почерк Бадвагура, который всё стоял рядом, стиснув зубы и глядя в землю. — Отведи господина волшебника в наше святое место, чтобы он принёс клятву мира. А потом он может отдохнуть там, где пожелает, и приняться за своё колдовство. Дорога наверняка измучила вас.

— Отдохнуть я могу где угодно, — заверил Альен, которому не терпелось уйти отсюда. — Хоть на улице.

— Я почту за честь пригласить его в свой дом, — с лёгким вызовом сказал Бадвагур, вновь опускаясь на одно колено. — Если позволишь, вождь — в дом моего отца.

* * *

«Святое место» оказалось чем-то вроде храма или святилища и находилось ещё тремя ярусами выше. Оно было вырублено в скале, видимо, в глубочайшей древности — это ощущалось во всём, вплоть до застывшего пыльного воздуха и примитивной резьбы на стенах. Альен вспомнил богатое убранство храмов Кезорре, уют и теплоту храмов Феорна — и подивился здешней аскетичной простоте. В центральном зале святилища агхов не было вообще ничего, кроме грубо высеченного алтаря и статуи агха, которая поражала скорее не изяществом, а гигантскими размерами и разноцветьем: борода, доспехи, щит были ярко раскрашены, а на месте глаз поблёскивала чудная бирюза — мечта любого богача-человека.

Впрочем, Альен не мог толком сосредоточиться на новых впечатлениях: он думал о Бадвагуре, который безмолвно шагал рядом с ним с непроницаемым выражением лица. Судя по словам того юродивого, тут разыгралась целая трагедия — почему же он так спокоен, причём совершенно не наигранно? Почему не возненавидел мир, почему не корчился от постоянной вины? Почему видел смысл во всём, что делает?… Наверное, какие-то особые, исключительно гномьи тайны доступны ему — или Альен просто не способен на такую стойкость.

С отвращением он задумался о собственной слабости. Профессор математики из Академии как-то в сердцах сравнил ум Альена со стеклом — ясным и острым, но до обидного хрупким. «Вы далеко пойдёте, юноша, — прогнусавил он тогда, протирая вечно погнутое пенсне, — если будете поменьше сверкать и побольше тяжестей выдерживать. Иногда нужно твёрже стоять на земле».

По сути дела, Альен не спорил — он и сам понимал это, уже тогда. Но заставить себя стоять на земле просто не мог. Никогда не мог. Нитлот, Кэр, его мать и десятки других видели в этом порочность; Алисия, Бадвагур, какой-нибудь Соуш — талант и духовность, достойную восхищения. Один Фиенни различил правду — и унёс её с собой, в урну с собственным прахом.

Альен не решился приставать к Бадвагуру с вопросами и послушно сделал всё, как тот ему велел: встав на колени, приложился лбом к алтарю, а потом — к толстым ногам статуи агха (как объяснил Бадвагур, это было одно из воплощений Катхагана, сделанное ещё строителями Гха'а).

— Клянусь, что пришёл к детям гор с миром, — монотонно повторил он ритуальную формулу, — и не причиню им вреда мечом или заклятием, словом или делом. Пусть силы недр покарают меня, если нарушу клятву… Всё?

— Да, — кивнул агх со своей обычной усмешкой. — Ты бы хоть для виду сделал почтительное лицо, волшебник.

— Я и так слишком долго его удерживал, — отряхивая колени от каменной крошки, Альен невольно зевнул. — А теперь, ради всех богов, духов и алтарей, отведи меня куда-нибудь, где можно уснуть. Боюсь, от моей магии сейчас мало проку. А ваш безумный обычай с поединком выкачал всё, что во мне оставалось.

Бадвагур поглядел на него сочувственно.

— Ничего. Стряпня моей матери и наши настойки быстро вернут тебя к жизни.

* * *

Дом семьи Бадвагура был маленьким, в две комнаты, и чистым, но не очень уютным — возможно, из-за обилия камня и железа, к которому Альен пока не мог привыкнуть. Его, впрочем, немного скрашивали круглые окна с весёлыми витражными стёклами — такие разрисовывали тусклое внутреннее убранство многих строений Гха'а.

Отец Бадвагура — крепкий, суровый агх с проседью в бороде — вернулся позже и, сняв кузнечный кожаный фартук, холодно обнял сына. При этом он мало изменился в лице — лишь на плечи словно надавила ещё большая усталость. Его старший сын не явился вообще — как объяснили Альену, нёс караул «на поверхности».

Пока Бадвагур за ужином отвечал на многословные расспросы матери, отец молчал, тщательно пережёвывая жёсткую, обильно политую каким-то жирным соусом козлятину. Мать — первая женщина из народа агхов, встреченная Альеном, — вроде бы и обрадовалась возвращению резчика, но её настроение несколько раз за вечер совершило бешеные скачки, не стесняясь присутствия постороннего. Низкорослая, с широкой грудью, изуродованными работой руками и присущим агхам квадратным лицом, она, тем не менее, когда-то явно была по-своему красива. Отливала тёмным золотом её тяжёлая коса, уложенная в замысловатую причёску, а густая тень от ресниц набегала на глаза с необычным разрезом — точно таким, как у Бадвагура.

Агха не особенно вникала в то, кто такой Альен и зачем вообще её сын искал его. Она лишь посматривала на него с эдаким доброжелательным презрением и лёгким любопытством, зато задала уйму вопросов о жизни на равнинах (на своём языке, пользуясь переводом сына: она не знала ни ти'аргского, ни дорелийского). Правда ли, что колдовству учат люди с одинаковыми глазами, «эти странные зеркальщики»? Что дома из камня в человеческих поселениях — знак достатка? Что где-то далеко на юге есть степное королевство, жители которого чуть ли не всё время проводят в седле? Это ведь так опасно, лошади — «твари с норовом»…

Альен, как мог, терпеливо рассказывал ей о целебных источниках и ярмарках Дорелии, крестьянских бунтах и рыцарских турнирах, культах четырёх богов и Прародителя… Кузнец уже давно задремал, свесив на грудь громоздкую голову, а он всё говорил, поражаясь выдержке этой женщины. Вопросы, действительно важные в данный момент (о порождениях Хаоса в горах, о возможной войне Альсунга с Ти'аргом), её при этом будто не занимали.

Однако, когда она добралась до некромантии и обрядов с восковыми куколками, Бадвагур намекнул, что Альен устал с дороги и пора бы ему поспать. Намекнул мягко и с уважением (мать для любого агха всегда оставалась святыней и непререкаемым авторитетом), но решительно. Она не засуетилась смущённо, как повела бы себя людская женщина простой крови, но принялась застилать постель с ироничным и спокойным достоинством — точно дамочка-Отражение. Бадвагур с готовностью лёг на полу; Альен воспротивился было, но довольно вяло — в голове у него мутилось, словно после снадобий. Он уснул почти сразу и провалился в тяжёлый сон без сновидений.

* * *

Когда на следующее утро Бадвагур повёл Альена к той пещере, где всё случилось, они пошли мимо складов с зерном и оружием — по нижним, нежилым ярусам Гха'а. Здесь было значительно темнее и холоднее; от нутра горы словно отпочковывались вытянутые, приземистые строения с плоскими крышами и щелями-вентиляциями вместо окон. Скала была изрыта ходами и пещерами, как кожа прокажённого — язвами; из-за них она бугрилась и вздувалась изнутри.

Город агхов звенел и гудел над головой Альена, а он брёл — снова рядом с Бадвагуром, — глядя в землю и мысленно прошупывая пространство вокруг. Зеркало на поясе нагрелось и жгло даже сквозь ткань рубашки, алчной пиявкой прижимаясь к телу, напитываясь магией. Магию Альен чувствовал — в воздухе, камнях и железе; всё просто пропиталось ею. Она пульсировала в нём с каждым вдохом, вызывая лихорадочную лёгкость и знакомое головокружение. Особенно много её было где-то внизу — далеко под ногами, под сотнями пластов скальной породы. Там, в потаённых недрах земли, где клокотало древнее пламя, он видел самые яркие следы присутствия Хаоса — мерцающие всполохи, опасные и манящие.

И всё же что-то настораживало его. Как только Бадвагур кивнул на один из чёрных провалов, глухо уронив «Здесь», Альен понял, что именно.

Следов, конечно, было много: существа из миров Хаоса основательно порезвились здесь, породив смерти, беспорядок, тревожные сны и порочные мысли. Но — только следов: даже в самой глуби, не говоря уже об этой, вполне заурядной, пещерке, он не видел источника заразы. Не было разрыва, портала, ворот — ничего похожего. Альен знал, что и при желании не мог бы его пропустить: такая концентрация магии притягивала бы его, как огонь — мотылька, и так же лишала бы сил.

Но в пещере не было ничего подобного. И в Гха'а вообще. И — наскоро проведя всё необходимое, он убедился в этом — в Старых горах. Это открытие неприятно удивило Альена; но почти сразу он признался себе: с самого начала ему не верилось, что вся эта история так просто и скоро закончится. В Долине его учили, что волшебству свойственно отражаться: как преломленные лучи, оно может распространяться по миру (и мирам), игнорируя любые границы и закономерности. Так и последствия сломанного барьера, видимо, повлеклись сюда и сбили их с Нитлотом с толку. Ядро беды находилось не здесь — а где, ещё предстояло выяснить.

Раздосадованный и даже немного смущённый, Альен отступил от стены пещеры, которую до этого бережно прощупывал кончиками пальцев, бормоча нужные формулы. Он задумался над тем, как объяснить Бадвагуру и остальным агхам, что поиски ни к чему не приведут. А ещё — как выбраться отсюда живым и что делать дальше.

— Нет?… — понимающе спросил Бадвагур, стоявший ближе ко входу. Наверное, ему было не по себе проходить дальше в глубь пещеры, где на его глазах растерзали Кадмута, сына Далавара.

Альен молча покачал головой. Резчик вздохнул и задумался, опустив голову на грудь (её уже не прикрывали ненавистные ему тяжёлые доспехи). Альен ждал чего угодно — вопросов, презрительного плевка, вспышки типично гномьего гнева… Но Бадвагур, помолчав, просто осведомился:

— И что же теперь?

— Вы уже вне опасности, — поспешно заверил Альен: это он видел ясно. Это увидел бы и туго соображающий ученик. — Твари Хаоса покинули горы. Они вряд ли вернутся.

Хотя бы потому, что их хозяин этого не хочет… Видимо, ему достаточно приказать.

— Но тот разрыв, что ты искал, не здесь?

— Нет.

Ответ, возможно, прозвучал слишком резко, зато не оставлял места для сомнений. Категоричное «нет» Альена в своё время было постоянным предметом насмешек в Академии и Долине. Невольно он задумался над тем, какие бесчисленные возможности прячутся за этим коротким словом — прямо лесное распутье со множеством дорожек.

Всё-таки было холодно, словно в фамильном склепе лордов Тоури; Альен запахнулся в плащ, чувствуя, что совершенно не отдохнул, что тело и разум по-прежнему истощены магией.

Шагнув вперёд, он собрался продолжить объяснения, но тут от входа в пещеру прозвучало имя Бадвагура, произнесённое нежным девичьим голоском — на вкус Альена, даже слишком нежным, до слащавости. Впрочем, Бадвагур его явно таким не считал: подобное глуповато-ликующее выражение лица Альен видел у него только во время резьбы по камню.

— Кетха…

В тусклом свете, лившемся снаружи, появился тёмный женский силуэт — ширококостная, но изящная фигурка в платье из какой-то тяжёлой ткани. Бадвагур бросился к ней, но потом остановил себя, почтительно встал чуть поодаль и приложил ладони к глазам, а потом к сердцу. Девушка ответила тем же жестом и взволнованно заговорила что-то на языке агхов; Альен снова отступил в пещеру, чтобы им не мешать. Глупые и счастливые. Давно он таких не встречал — точно в каких-нибудь старых дорелийских поэмах или горько-сладких, как дикий мёд, песнях Кезорре.

Он ждал, пока они наговорятся — длилось это, однако, недолго: девушка по-заячьи вздрагивала всем телом в ответ на каждый шорох и то и дело оборачивалась, будто опасаясь погони. Альен сильно подозревал, что в таком возрасте местным женщинам вообще нельзя покидать дом без отцовского разрешения — так к чему же, интересно, такой риск?… В конце концов она ушла — почти убежала, — с участием (а может — кто знает? — и с сожалением) коснувшись локтя резчика. Он же успел напоследок вложить ей в ладошку что-то маленькое — Альен различил знакомые шипы на хвосте, каменные крылья и всё понял.

Что ж, дракон — достойная замена разбитой розе. Ниамор, например, наверняка предпочла бы дракона.

Вернулся Бадвагур с лицом мрачным и озабоченным, хотя и слегка покрасневшим. Подойдя к Альену, заглянул ему в глаза — снизу вверх.

— Кетха предупредила нас обоих, волшебник. Кланы затачивают на тебя ножи — особенно клан Белой горы. Ночью они собирались и обсуждали, что делать с тобой, если не поможешь нам… Они тебя ненавидят.

— Ну, ничего нового, — с деланной небрежностью ответил Альен. — А почему нас обоих? Тебе-то нечего бояться.

— Меня в Гха'а тоже не жалуют, — спокойно возразил Бадвагур. — Многим хотелось бы меня извести… А теперь я привёл в горы некроманта — уж прости, — и на мне уже точно клеймо. За любой неосторожный шаг меня изгонят.

«Изгонят»… В той отстранённости, с которой он сказал это, слышалось больше ужаса, чем если бы человек произнёс «убьют».

— И что же теперь? — эхом повторил Альен недавний вопрос Бадвагура. Тот потёр широким ногтём выступ в каменной стене. Где-то чуть выше раздался возмущённый писк — видимо, агх спугнул дремавшего нетопыря.

— Я буду охранять тебя, пока смогу, и попробую объяснить всё Далавару, — неспешно сообщил он, как о чём-то и без слов понятном. — А потом выведу из города, если всё получится… Чтобы ты отыскал тот разрыв. Но у нас пока есть время. Ты же хотел взглянуть на свитки, где я нашёл рисунки с драконами?…

ГЛАВА XVI

Альсунг, Ледяной Чертог — переправа через Реку Забвения, граница Альсунга и Ти'арга

Озеро, лежавшее среди вечных снегов к юго-западу от Чертога, никогда не нравилось Конгвару. Даже в самые лютые зимы, когда на севере Альсунга бывало больно дышать, оно не замерзало, оставаясь тёплым, — от гладкой воды поднимался пар. Конечно, Конгвар прибегал сюда играть и плавать наперегонки с другими мальчишками — детьми дружинников, двуров и челяди, — а позже, изредка — порыбачить или пострелять от нечего делать уток. И никогда не говорил о постыдной, необъяснимой неприязни к этому месту: его бы просто подняли на смех, и Форгвин в первую очередь. А попасть впросак перед Форгвином ему точно никогда не хотелось.

Горячий ключ клокотал где-то в Старых горах, спускаясь сюда ручейком и образуя это озеро — одно из многих подобных в Альсунге, но самое близкое к обиталищу Двура Двуров. Потому, наверное, его и называли Гон Хальм — Золотое Сердце. Каждый рассвет действительно подмешивал в воду — гладкую, как щит (почти круглое, озеро и в самом деле походило на щит) — зловещие золотые краски, иногда — с налётом багрянца. Дикие утки, которых прикармливали сердобольные рабыни из Чертога, чувствовали себя тут вполне привольно — целое их поселение обосновалось на пологих, бесснежных берегах Гон Хальма. В ясные дни часто было видно, как они кружат над водой или рассекают тугую гладь серыми тельцами, обучая плавать птенцов.

Но сейчас Конгвар слишком хорошо знал, зачем он здесь: вовсе не любоваться на этих уток. В небесах поднимался рассвет, а значит — время начинать ритуал. Повелитель Альсунга встряхнул головой, поспешно возвращаясь мыслями к настоящему. Конгвар не любил такие моменты бесцельной задумчивости: они лишали его опоры и силы.

Он уверен в том, что делает. Этого достаточно.

Он стоял на коленях лицом к озеру, отложив меч и прижав к груди шлем с золочёными рогами, похожими на бычьи. Кольчуга, перешедшая в наследство от отца, тяжелила грудь, а сочленения брони на локтях и коленях даже сквозь толстую ткань врезались в кожу. Конгвару было неудобно, неловко — тем более, все советники, приличная часть двора и его личный отряд из дружины столпились у него за спиной, внимательно наблюдая за каждой мелочью. Стояла, впрочем, поразительная тишина — только ветер выл, вода чуть плескалась в ряби да изредка всхрапывали, переступая копытами, недовольные лошади. И Конгвар не имел права подняться, пока всё не кончится.

Наконец старый жрец, закутанный в чёрное покрывало — жрец древнего культа безымянного бога войны — закончил свои гортанные, никому не понятные песнопения. Он стоял в двух шагах от Конгвара, между ним и водой, и воняло от него так, что король едва сдерживался, чтобы не поморщиться. В очередной раз он задумался: и как отец терпел все эти нудные обряды?… Пока он был жив, это казалось настолько естественным, что не вызывало вопросов…

Глаза у старикашки гноились, морщинистые руки плясали, рисуя в воздухе загадочные знаки. Это было не колдовство (Альсунг бы не допустил в себе колдовства), но древняя речь, обращённая к небу, снегу, воде и камням — такая древняя, что сладкая жуть пробирала от одной мысли об этом. Старик возложил сухую ладошку на голову Конгвара, проскрипев:

— Теперь ты готов, Двур Двуров. Пролей невинную кровь, чтобы вступить на дорогу доблести.

«Дорога доблести» — так в Альсунге издавана звали войну. Иногда ещё «дорога моря» — потому что нападали почти всегда с моря. Но в этот раз дело обстояло не совсем так.

Конгвар готовился лично возглавить их первое выступление — скорее даже вылазку, короткий и резкий удар. Пока флот готовится стать мощным тараном для атаки на Ти'арг с моря, часть войска двинется через Старые горы, отвлекая от берегов внимание чванливых мешков из Академии и разрушая защиту границ. Конгвару доводилось бывать в битвах на суше, так что он предпочёл возглавить один из отрядов — ещё, может, и потому, что хотел быть там, где опаснее. Никто с ним, конечно, не спорил: воля короля на войне — закон, да и плох тот король, что не готов лично повести своих воинов. С собой Конгвар отобрал только лучших и самых надёжных, лично испытав на ристалище всю молодёжь. До зимы им нужно одолеть один из главных перевалов — и, если бог войны не отвернётся, к концу осени Ти'арг будет зажат с двух сторон в стальные рукавицы.

Этот план они долго и мучительно создавали на Советах — никогда он не предполагал, что это так сложно. Куда сложнее, чем работать мечом или секирой. Недолгое время на троне вообще многому научило его.

Хелт многому научила его. Ей, по сути дела, и принадлежал этот план — только она сумела обставить всё так незаметно, что ни один государственный муж в Чертоге не сомневался в своих заслугах.

Подумав о Хелт, Конгвар подавил порыв обернуться и встал с колен. Спиной он чувствовал её взгляд — и напрягался, как подросток.

Жрец отступил, позволив ему подойти вплотную к воде. Белобрысый мальчик из свиты, дрожа от холода в лёгком плаще, подбежал с луком и колчаном стрел.

Конгвар натянул тетиву.

Взял стрелу. Задержал дыхание.

Он давно не стрелял из лука — пожалуй, пару лет, с последней соколиной охоты. И никогда не пользовался луком в бою. Неподходящее это оружие для воина королевской крови.

Но нужно убить невинное существо — а кто может быть невиннее птицы?…

Конгвар выбрал утку прямо в середине озера — самая спокойная из всех, почти неподвижная, она застыла серым пятном, уставившись в тёплую гладь. Потом, точно почуяв его прицел, встрепенулась, строптиво выгнув шею, заплескала крыльями по воде и неуклюже взлетела — отсюда неожиданно маленькая. Но Конгвар был опытным охотником: привык выслеживать добычу посреди леса или в горах, где её почти не видно; его было не спугнуть движением, особенно в таком открытом пространстве. Сжав зубы, он мысленно прикинул путь стрелы, учтя ветер — и мягко пустил её по высокой дуге…

Утка упала, сражённая под крыло; её собратья сразу подняли гам, в панике отплывая к берегам или взмывая в воздух. Из-за спины Конгвара раздались приветственные крики — так, будто он сделал что-то действительно важное. Он опустил лук, почему-то сразу ощутив бесконечную усталость, — и обернулся к ним, ожидавшим возле дороги, где лежал белый, точно сметана, почти не тронутый шагами снег.

К Конгвару подвели коня, но он не сразу заметил это. Он смотрел на Хелт, укутанную в светлую шубу так, что виднелись одни глаза. В окружении прислужниц она стояла под разлапистой сосной, и оттого глаза — он знал это — отливали зеленью.

Они попрощаются — попрощаются сегодня. Впервые она проводит его на войну как своего короля. На войну-месть за давние счёты. На войну-ложь.

Конгвар не знал, для кого Хелт мечтает завоевать Ти'арг — но уж точно не для него. Да и не хотел знать. Как не хотел знать о том времени, что она когда-то, до свадьбы с Форгвином, провела в Долине Отражений.

Дружинники потрясали мечами в его честь и всё кричали; кто-то даже колотил лезвием о щит, будто после захвата вражеской крепости. Конгвар выпрямился и вдел ногу в стремя. Это его путь — путь не просто воина, но короля, хочет он того или нет.

И уже поздно, так поздно останавливаться.

* * *

Несколько дней спустя они достигли границы — той извилистой черты, что на картах называлась Рекой Забвения и отделяла Альсунг от Ти'арга. Конгвару смутно помнилось, что когда-то на берегах Реки разгорелась такая кровавая битва, что её настоящее имя заменили на это — жестокое, но правдивое. Не осталось воды, чистой от крови, и в горах течение застопоривалось из-за гниющих трупов, цеплявшихся за камни.

По крайней мере, так пелось в песнях.

Отряд Конгвара встал недалеко от истока Реки — там, где ещё возможна была переправа вброд. Двое мечников из отряда раньше жили в горах и прекрасно их знали; они спланировали путь так, чтобы избежать наиболее крутых троп и больших высот. Конгвар знал их с тех пор, как у него ещё не начала пробиваться борода, и мог доверять им.

Здесь, в узкой ложбине меж двумя скалами, снег ещё не лежал. То есть лежал, конечно, но с точки зрения Конгвара — как и любого истинного северянина — эту жалкую воздушную паутинку можно было считать разве что неловкой попыткой изобразить снег. И немудрено: тут совсем близко к земле и совсем южно — весь Альсунг за спиной. Настоящая злобная зима бушует на вершинах — в краю вечных бурь и льдов; тут же просто ранняя холодная осень. В сказках, которые Конгвар слушал в детстве (позёвывая: часто северные сказки казались ему слишком мрачными и скучными), это объяснялось близостью к небу.

Река Забвения в этой ложбине напоминала скорее широкий ручей, чем реку. Она шумела в своём каменистом русле, свирепо бросаясь с невысоких порожков, а Конгвар стоял так близко, что ледяные брызги иногда долетали до лица — или до морды коня, заставляя его свирепо фыркать и прядать ушами.

Конгвар любовно потрепал коня по чёрной гриве. Из богатых конюшен Чертога этот был его любимым. Сам он предпочитал не давать имена лошадям, чтобы не привязываться к ним слишком в случае чего, но дружинники прозвали коня Счастливым — за белую звёздочку на лбу. Конгвар и сам тайком верил, что он приносит удачу.

— Их всего пятеро, мой король, — тихо сказал Уддин, один из их проводников, чуть наклонившись к Конгвару из седла. Он остановил лошадь чуть левее и теперь деловито оглядывал ложбину, сощурив умные светлые глаза.

Конгвар кивнул: он знал, о чём говорит Уддин. На берегу разложили костёр ти'аргцы — даже на вид хилые и уставшие, зато с синими нашивками на рукавах — в цвет знамени Ти'арга. Один из них был почти старик, четверо других — узкоплечие мальчишки. Первый сторожевой пост враждебного королевства, что и говорить, мало впечатлял. Похоже, Ти'арг и впрямь не оправился от последней войны, раз выставляет таких вот воинов охранять приграничные переправы.

Они подошли к ти'аргцам вплотную, почти не скрываясь и даже не ведя лошадей в поводу — а те совершенно не беспокоились, оглушённые рёвом реки. Конгвара и Уддина скрывала груда камней возле одной из скал, остальные застыли позади, ожидая сигнала. Ти'аргцы возились с обедом — двое чистили рыбу, один зачерпывал воду в котелок, встав на корточки у воды, ещё один курил трубку, развалившись у костра (Конгвар знал об этом южном обычае, но, раз попробовав, долго не мог понять, какое можно получать удовольствие от этой едкой дряни)… К его презрению примешалось нечто вроде жалости: хоть бы дозорного на скале или на тропе сообразили выставить, что ли — но нет… И на это ума не хватило.

— Нападаем? — поторопил его Уддин. Он явно рвался в бой: сжимал рукоять меча и раскраснелся — пятнами, как всегда перед боем. Такая откровенная жажда крови слегка смутила Конгвара: будь противник готов или хотя бы вооружён, а тут… Даже отсюда он видел, что оружие ти'аргцев свалено бесполезной грудой возле палаток, да и доспехи есть не на всех — ещё бы, таскать на себе эту их недобную тяжесть…

И всё же выбора нет. Конгвар вздохнул, решившись.

Знакомое предвкушение охватило его — стало легко и даже как-то радостно. Первая победа в войне — так близко, прямо лежит на ладони. Лёгкое начало — что же в этом плохого?… Потом он продолжит путь на юг, и все они будут гордиться им — Хордаго, Превгида и Форгвин в чертогах мёртвых, Хелт в Чертоге живых. Он докажет, что способен быть королём не хуже отца или брата: по крайней мере, дружина и сейчас обожает его.

Он ещё раз медленно кивнул Уддину.

— Командуй атаку.

Тот, не заставив себя упрашивать, развернулся в седле, с лязгом вытягивая недавно отточенный клинок:

— За Альсунг!

— За Альсунг! — эхом заревело за спиной, и Конгвар вырвался из засады, тоже обнажая меч. Счастливый нёс его, лёгкий, как стрела, ликуя — слишком застоялся. Конгвар, будто в тумане, не понял, как домчался до костерка, не видел, как в панике разбегались ти'аргцы, как искажались ужасом их лица… Уддин слева коротко рубанул замешкавшегося парня с трубкой — тот так и не выпустил её от ступора и неожиданности, валясь на землю в собственной крови. Конгвар прикончил другого коротким ударом по шее, оценив, как мягко лезвие прошило плоть. Всё закончилось, конечно, до обидного быстро — да иначе и быть не могло. Он чувствовал общее разочарование: какая-то резня крестьян, а не битва. До оружия никто из ти'аргцев добежать не успел.

Конгвар спрыгнул с коня под чьи-то предсмертные хрипы, собираясь оценить обстановку: переправа теперь в их власти.

— Мой король! — в панике вскрикнул один из молодых дружинников, бросаясь к нему…

И он понял, что случилось нечто непоправимое.

Стоять вдруг стало невыносимо тяжело, и Конгвар грузно опустился на колени, стискивая зубы от внезапной боли в боку. Боль разрывала на части, не давая дышать, а в глазах всё плясало, словно он был пьян. Конгвар тупо притронулся к больному месту: ладонь стала липкой и красной. В ране под рёбрами, пробив кольчугу, торчал короткий дрот — совсем примитивный и лёгкий; видимо, ти'аргцы гарпунили им рыбу. Значит, кто-то из них с отчаяния метнул в него тем, что попалось под руку, — а он и не заметил. Никто не заметил.

Как глупо. Надо же, как глупо. Конгвар, кажется, не испытывал ничего, кроме досады да гула в ушах. Кто-то поддерживал его, лишь усугубляя боль, зажимал рану, кричал что-то о воде и повязке… Конгвар чувствовал тёплое дыхание Счастливого, который беспокоился от запаха крови. Рядом шумела вода и серели камни.

Конгвар падал, падал, падал в какую-то бездну — всё летел, и не было дна. Но страха тоже не было — как и сожалений. Одна свобода, точно он свалил с себя тяжкий груз. Точно долго бродил в потёмках — а теперь понял наконец, что к чему.

Его уже уложили, и теперь над глазами нависло серое небо — а все кричали, надоедливо требуя какое-то имя.

Ах да, имя… У него ведь нет сына — значит, нужно назвать преемника, будущего короля. До конца исполнить свой долг, чтобы уйти с честью. Отец бы хотел от него именно этого.

И он сделал то, что от него просили. Назвал имя.

— Хелт, — и, когда они решили, что ослышались, выдавил громче, захлёбываясь кровью: — Хелтингра Альсунгская, вдова моего брата. Славьте свою королеву.

И свобода — великая, как ветер на море — охватила его целиком. Конгвар лежал, напитываясь этой свободой, рядом с Рекой Забвения — и ядовитое пламя, так долго глодавшее его, наконец угасло.

ГЛАВА XVII

Западный материк. Гнездовье майтэ у Алмазных водопадов

Тааль снилась Высокая Лестница — но не такая, как на самом деле. Она уходила в самое небо, пронзая его насквозь, и Тааль летела вдоль бесчисленных ступеней, сбиваясь со счёта — а они всё мелькали и мелькали перед глазами, погружая в отчаяние. Она то дрожала от холода, то потела от жара, и крылья её еле двигались от усталости…

А там, на недосягаемой вершине — она это точно знала — был ответ на все вопросы. Там были огромные врата — каменные, белые, точно кость, врата Неназываемых, изъеденные трещинами, засиженные пауками и москитами, и бабочками ядовитых расцветок. И с той стороны врат рвался Хаос.

Тааль не знала, не смогла бы объяснить, что это, но не сомневалась: это именно он. Страшное, всё пожирающее пламя рвалось оттуда, готовясь поглотить её гнездо…

Тааль проснулась от собственного вскрика и чуть не свалилась с ветки.

Стоял предутренний синеватый сумрак, но кусочек горизонта, видневшийся из-за деревьев, уже украсила золотистая полоса. Тааль взглянула на Гаудрун, которая дремала по соседству, спрятав голову под чёрное крыло. Долгий полёт так её вымотал, что она даже не пошевелилась от шума.

Но Тааль уже усвоила: Гаудрун кажется беспомощной, лишь когда спит. Понаблюдав её в полёте — ещё слабую, неуверенно ловившую потоки ветра, иногда морщившуюся от боли, — Тааль прониклась таким уважением и восхищением, что ей и без слов было ясно: их встреча не случайна. Она — из тех встреч, что приходят редко, как дождь в засуху, наполняя жизнь новым смыслом.

Наверное, все майтэ могут понять это, только увидев другого в воздухе. Она не знала. Зато знала теперь — точно, без догадок и домыслов, — что Гаудрун честна и отважна, что её вспыльчивость и грубоватость — лишь признаки горячего сердца. Всё это рассказал Тааль её полёт.

И ещё, конечно, то, что она вообще согласилась забрать её с собой. Тааль поёжилась, будто утренний холодок проник ей под перья. Она вспомнила разговор с отцом — последний разговор, почти без слов, когда он места себе не находил от горя и беспокойства, а она не умела доказать, почему должна лететь в кровавое, горящее место. Он предлагал дочери пойти к Ведающему, к Старейшинам, просить отправить к водопадам кого-то из мужчин (ведь не обязана же это делать она, такая юная и слабая!), но Тааль была непреклонна.

— Судьба, — пропела она, клювом ткнувшись в отцовскую шею и кивнув на один из глиняных черепков в его коллекции. — Помнишь, ты научил меня тому знаку? Это моя судьба. Она пришла.

А мать отрешённо смотрела сквозь Тааль, замерев на краю гнезда. И это было куда страшнее отцовских слёз.

Тааль дала слово, что вернётся, как только наберёт воды, что не останется помогать сородичам Гаудрун. Отец заставил её сделать это. Но теперь, глядя на спящую подругу, она была не уверена, что поступила правильно.

— Ну, и долго ты собралась так сидеть? — поинтересовалась Гаудрун; Тааль повернулась и встретила её чуть насмешливый взгляд. — Летим дальше или продолжаем любоваться рассветом?

— Летим, если ты в порядке, — сказала Тааль. В последние дни, даже во время полёта, минуты лихорадочного возбуждения сменялись у неё минутами оцепенения и задумчивости, и Гаудрун по-доброму посмеивалась над этими перепадами. Наверное, это отвлекало её от мыслей от того, что ждёт её в родном гнездовье. На её месте Тааль бы, наверное, уже сошла с ума от страха — металась бы, как бедный Диеши, который не различал знакомых и всё пытался клевать кору вместо семян и личинок.

— Мне приятно, конечно, что ты обо мне заботишься, — Гаудрун поморщилась, — но не стоит делать это так часто… Уже недолго осталось.

— Я помню, — и Тааль подошла к краю, расправляя крылья. С упоением она распрямила каждую косточку, предвкушая, как вырвется на простор из-под тенистого покрова диких лоз и замшелых ветвей. Гаудрун смотрела на неё как-то странно.

— Ты опять видела кошмары? Что на этот раз?

Тааль не хотелось говорить об этом — но откровенность, царившую между ними, было уже не отменить. Она вкратце, чтобы не тратить драгоценное время, описала свой сон.

— Но пламя ещё не вырвалось? — переспросила Гаудрун, озабоченно нахмурив тонкие брови. — Знаешь, у нас в гнездовье таких, как ты, зовут сновидцами. Всё это не просто так… Хвостом своим клянусь, что огонь означает происки кентавров и тэверли.

— Ведающий говорил, что им может помогать кто-то из-за моря, — осторожно возразила Тааль, — и что все наши беды связаны с колдовством. Дело не может быть только в тэверли.

— Дело всегда только в них, — отрезала Гаудрун, которая ненавидела тэверли всей душой, хотя ни разу их не встречала и даже не представляла, как они выглядят. — Даже беда с твоей матерью — от той дряни, что они впустили сюда, это уж точно… Скажи, ты боялась? — вдруг спросила она.

— За мать? — не поняла Тааль. — Конечно. Я и сейчас боюсь.

— Нет. Во сне, когда летела к этим воротам. Зачем ты летела? Ты ведь могла погибнуть?

— Боялась, — признала Тааль и честно добавила: — Только не за себя. Не знаю, почему. Разве что за тех, кто мне дорог… Но ты не подумай, я вообще-то жуткая трусиха. Мало ли что кому приснится…

— Ох, Тааль… — Гаудрун тоже расправила крылья, сразу окружившие её чёрным облаком. От первых солнечных лучей её локоны будто покрылись золотой пыльцой. — Раньше я думала, что такой чистоты уже нигде не осталось. Будь осторожна, девочка.

Чистоты?… К чему это? И неужели это сказала Гаудрун?… Продолжая недоумевать, Тааль разжала когти.

* * *

Грохот Алмазных водопадов она услышала издалека, а чуть позже ощутила, как перья тяжелеют от пылинок влаги, повисших в воздухе. Гаудрун издала дрожащий радостный крик; Тааль взглянула вниз — и у неё перехватило дыхание.

Прямо под ними, разрезав лес на две части, текла широкая извилистая река — и, срываясь с кряжистой, заросшей папоротниками возвышенности, низвергалась пенистыми потоками. Отсюда это выглядело как полувоздушная белая стена, прозрачное пятно в море зелени — лёгкое, словно пух птенцов. И всё это бурлило и шумело, чтобы река продолжала свой путь, несясь далеко-далеко — к морю.

Тааль на краткое мгновение замерла в воздухе, поражённая величественным зрелищем: она-то всегда искренне думала, что ничего красивее её гнездовья не отыскать в мире… Переглянувшись с Гаудрун, она стала снижаться — плавными кругами, потому что ветер усилился.

И увидела вблизи то, чем стала эта красота.

Водопады ревели среди поломанных веток и опрокинутых, гниющих от влажности стволов. Через строго очерченный участок леса будто прошла избирательная буря. Кое-где зияли уродливые проплешины — и Тааль сжалась, догадавшись, что там побывал огонь.

А главное — гнёзда. Разбросанные по земле, редкие — по толстым угрюмым деревьям, они были пустыми и разорёнными. Кое-где остались выдранные, словно в борьбе, перья, остатки еды, даже скорлупа яиц… Незамысловатое украшение, сплетённое из мелких красных цветков чьим-то умелым клювом, трепетало на краю самого узкого водопада, зацепившись за камень. Пока они облетали пустое гнездовье, Тааль не решалась оглянуться на Гаудрун.

Та же тщетно высматривала хоть кого-то из своих или хотя бы кентавров. Но было пусто — так, будто все резко решили покинуть эти места. Крови, впрочем, тоже нигде не виднелось; при одной мысли об этом Тааль затошнило.

И тут снизу, от самой воды, едва перекрывая её грохот, раздался нерешительный возглас. Гаудрун отозвалась похожим криком — тоном пониже — и ушла в крутое пике, отчаянно прорезая крыльями воздух; Тааль, испугавшись за неё, бросилась следом.

В большом гнезде на подстилке из мха сидела, нахохлившись, старая толстая майтэ — до того старая и толстая, что явно не могла двигаться. Водяные брызги то и дело долетали до неё, но она только слабо охала и продолжала горевать, склонив плешивую голову.

— Куари! — воскликнула Гаудрун, снижаясь. Она чуть задохнулась от своих неосторожных манёвров и оглядывалась как-то затравленно — точно не веря в происходящее. Сердце Тааль разрывалось от боли, плескавшейся в зелени её глаз. На миг она даже забыла о целебной воде для матери — спасении, которое оказалось теперь так близко. — Что тут случилось? Где все наши?

— Всё кончено, Гаудрун, — подслеповато прищурившись, старушка сразу узнала её и закашлялась. — Они напали на следующий день после того, как ты пропала… Видишь, всё порушили, бездушные коняги. Ох, горе, горе… И за что всё это на мои дряхлые крылья! — она всхлипнула, готовая снова разразиться плачем; Тааль она, казалось, совершенно не замечала. Гаудрун побледнела.

— Они мертвы? Кто убит? — отрывисто бросила она, прерывая излияния.

— Да почитай что никто, — Куари икнула; слёзы всё бежали, теряясь в морщинистых обвислых щеках. — Всех в клетках увезли на юг, в Пустыню. К тем… В рабство, наверное. Только меня вот оставили — какой с меня прок… Ох, горе, горе…

— А Биир? Жив? — жадно спросила Гаудрун, не помня себя, почти наскакивая на несчастную старушку. Биир?… Тааль чуть смутилась. Она почему-то считала, что для Гаудрун ещё не наступила та пора, когда майтэ находят себе пару. Выходит, всё это время она переживала ещё и за своего спутника — что может быть страшнее…

— Жив твой братишка, — прокряхтела Куари, разрушив её теорию. — Вместе со всеми — туда же… Набрали с собой нашей воды — бочками увезли, окаянные, ты бы видела… Ох, проклятые времена… Оставили конвой — пять или шесть коняг, бродят тут поблизости, в лесу. Подкармливают меня иногда… Будь осторожна, сама знаешь об их стрелах.

— Знаю, — процедила Гаудрун и запрокинула голову в небо — точнее, в высившиеся над ними кружева воды. Тааль решила, что она хочет запеть песнь скорби, как мать, и содрогнулась, но Гаудрун молчала — только её красивое лицо исказилось от гнева. — Я должна побыть одна, Тааль. Прости.

— Да… Конечно, — Тааль отступила, пропуская её. Сделав пару шагов, Гаудрун взлетела — остервенело врываясь в ветер, определённо не думая ни о какой осторожности. Тааль, вздохнув, осталась с Куари — старушке наверняка требуется какая-нибудь помощь… Больше помогать здесь всё равно некому.

* * *

Прошло, наверное, несколько часов, а Гаудрун всё не возвращалась — парила чёрным пятном, выписывая в небе такие петли и узлы, что Тааль начала тревожиться. Дожидаясь её, она успела привыкнуть к грохоту водопадов: больше он не оглушал, и прохлада воды всё сильнее нравилась ей — пожалуй, сильнее шершавого камня Лестницы или прелой духоты лесов. Расставшись с Куари (старушка по-прежнему не замечала её, продолжая оплакивать разорённое гнездовье), Тааль решила подлететь поближе к возвышенности, с которой падала вода. Вблизи она оказалась изрытой неимоверным количеством порогов и выступов — точно тут порезвились великаны. И много где — среди камней, мха, папоротников — Тааль замечала застывших или ползавших каменных скорпионов, точные копии тех, что показывал ей Ведающий. Мерзкие посланцы Пустыни…

Тааль снова и снова встречала следы майтэ, совсем недавно оставивших это место. Она пыталась представить себе, как кентавры ловили их и загоняли в клетки — всех, даже неоперившихся птенцов, даже матерей с кладок. Как они пускали стрелы — может быть, подожжённые, — как свалили вон то дерево, как рухнуло и покатилось нелепым комом то гнездо… Ведь кто-то строил его, плёл с любовью и песнями, мечтая о будущей семье.

Она не могла, как ни старалась, вообразить всё это. Сознание выгоняло страшные картины, отчаянно защищаясь; мысли Тааль соскальзывали то к полётам, то к Ведающему или загадочной истории Неназываемых, то к отцу и матери — и не останавливались на том, что находилось вокруг.

Тааль опустилась на один из выступов — поток, отвесный и бурливый, был теперь прямо возле неё. Она рассеянно подумала, что надо бы раздобыть или сплести плошку или мешочек — набрать воды для матери.

А что потом? Неужели улететь и оставить Гаудрун здесь, одну?… Она ведь наверняка теперь двинется на юг, искать сородичей и особенно брата. Тааль видела её гнев — такой гнев не испугается ни кентавров, ни других неведомых врагов, не дрогнет перед Пустыней Смерти. В сердце Гаудрун теперь только жажда мести, все песни покинули её; Тааль это одновременно пугало, восхищало и печалило.

Улететь вместе с ней? Но она ведь ничем не поможет — такая беспомощная, наивная и глупая (а что ещё могла иметь в виду Гаудрун, когда говорила о её «чистоте»?), она только будет обузой. Да и как оставить отца и мать, и всё гнездовье? Что случится с ними, вот так же, в её отсутствие?… Тааль представилась пустая, гулко тихая Лестница с навсегда смолкнувшими песнями и шорохом крыльев… Ей стало страшно.

— Ты кто? Я не видел тебя раньше, — совсем рядом раздался тоненький голос — журчащий, но бедный на переливы тонов; не голос майтэ. Тааль отшатнулась и завертела головой, пытаясь найти источник звука. Но даже оглядываться долго не пришлось — голос исходил от самого водопада.

— Я всё-таки теряю рассудок, — пробормотала Тааль, растерянно глядя на представшее перед ней существо. — Ведающий был прав, это чёрная магия.

Из водяных струй соткалось что-то странное — небольшое, раза в полтора меньше Тааль, создание. Оно было полупрозрачно и спиной словно приросло к водопаду; остальное тело тоже было создано водой, которой будто придали форму невидимым сосудом. Тело это было… в первое мгновение Тааль сказала бы «уродливо», но потом, присмотревшись, решила, что скорее необычно, нелепо, неуклюже. Никакого изящества и соразмерности — и совсем не приспособлено для полёта, а что может быть бессмысленнее?… Как-то неудобно вытянутая спина, почти одинаковые короткие конечности — числом четыре, непропорционально большая, яйцевидная голова без волос или перьев. Порывшись в памяти, Тааль сообразила, кого ещё ей это напоминает — кентавров. По крайней мере, выше пояса. Точнее — так, наверное, выглядят их детёныши, только если допустить, что ноги у них не лошадиные, а похожие на руки.

Сначала Тааль испугалась, но существо не проявляло враждебности — лишь шевелило ручками и ножками, хватаясь за струи, как за верёвки, да хлопало водяными глазами. Осмелев, она подступила поближе.

— Ну вот ещё, — наконец сердито выдало текучее создание. — Ты совсем невежда?… Как можно говорить, что атури творят чёрную магию! Радуйся, что встретилась именно со мной, — другие не оставили бы от тебя мокрого места… — и, помолчав, прибавило для убедительности: — И кучки перьев тоже.

Это, видимо, должно было звучать угрожающе, но Тааль почему-то только рассмешило. Она спрятала улыбку и переспросила:

— Атури?

— Только не ври, что не знаешь! — существо назидательно подняло пухлый палец. — Ни за что не поверю. Раньше все майтэ знали о нас. Ваши птенцы слышали о нас раньше, чем учились летать и копать червей.

— Мы не едим червей, — в свою очередь, возмутилась Тааль. — Только жуков и личинок…

— Да какое мне дело. Я выше вашего чревоугодия… Погоди, так ты правда не слышала о нас?

— Прости, но нет, — с искренним сожалением ответила Тааль — чего уж там, она действительно удручающе мало знает. — Кто вы такие?

— Мы истинные хозяева этой земли, — гордо, но всё ещё с нотками сварливости заявило существо. — Её духи. Вы живёте на ней, только потому что мы позволяем. Да и не только вы.

Мысленно Тааль усомнилась в этом — существо совсем не выглядело грозным и могущественным духом, — но вслух не стала возражать.

— И вас много?

— О, нас тысячи, мириады… Мы в ручьях, камнях и деревьях, цветах и воздухе, — с энтузиазмом поведало существо и вдруг весело перекувыркнулось через голову, обдав Тааль фонтаном брызг. — Но мы редко показываемся смертным — так что я не удивляюсь, что ты не встречала нас… Мало кто из ваших, думаю, нас видел — с тех пор, как вас сюда выгнали.

— Выгнали? — Тааль с замиранием сердца вспомнила легенды об Обетованном на востоке. — Откуда выгнали? Пожалуйста, расскажи мне.

— Ну да, тратить на тебя время, — фыркнуло существо. — Даже твой прапрапра… Ох, в общем, не одну тысячу раз солнце описало большой круг с тех пор, как всё это случилось. Кентавры лучше расскажут тебе обо всём — они-то хранят древние знания, не то что некоторые безмозглые пернатые… Вы только и знаете, что горланить песни да строить из себя вселенскую доброту.

Тааль решила не обижаться — её слишком взволновали все эти намёки.

— Прошу тебя, дух… Ведь, если ты никогда не умрёшь, у тебя сколько угодно времени. Расскажи мне, откуда мы пришли. Расскажи мне о тэверли.

— О тэверли?… — атури помолчал, задумавшись. — Точно, вы же зовёте их так… Но и здесь тебе лучше обратиться к кентаврам — сейчас они в союзе, насколько мне известно. Атури не вмешиваются в эти бесконечные глупые войны, так что я почти ничего не знаю… У моих водопадов просто бойню устроили. Отвратительно… Кентавры как с ума посходили. Наверное, тэверли вконец очаровали их — это они умеют…

— Но зачем? — перебила Тааль, надеясь выцепить хоть какой-то смысл из этих сумбурных речей. — Чего хотят тэверли? Зачем они направили кентавров против майтэ? Мы никому никогда не причиняли вреда…

— Вернуть свою власть и свой дом, конечно, — раздражённо пояснило существо. — Это и так ясно, по-моему. Они долгие тысячелетия царили на востоке, за морем; потом, когда их вышвырнули другие, лишённые магии, царили здесь… А потом переборщили со своим колдовством, и царить им больше не довелось. Уж не знаю, к лучшему ли это — ума в них побольше, чем в тебе подобных… Они ослабли — стали ещё слабее, чем те ничтожества, что их выставили (они, кстати, так и не смогли избавиться кое от кого из наших — но это долгая история, да и довольно скучная). Тэверли оказались надолго заперты в собственных чарах, в выжженных землях за Пустыней Смерти. То ещё местечко, доложу я тебе. Вот уж куда я точно никогда не сунусь — высохну, и поминай как звали…

— Но что изменилось сейчас? Почему они смогли преодолеть чары?

Атури одобрительно присвистнул и швырнул в Тааль горстью воды — судя по всему, это у него считалось знаком особого расположения.

— А ты не такая дурочка, как я было подумал. Задаёшь верные вопросы… Причин много, и почти все их корни — на востоке, на другой земле. Тэверли ждут знаков оттуда, ждут помощи. Там готовится почва для их возвращения. Это всё, что я могу тебе сказать.

— Как этому помешать? — быстро и почти не задумываясь, спросила Тааль. Она уже кое-что видела и могла предположить, к чему приведёт господство тэверли — здесь или на востоке, среди непонятных «других», когда-то изгнавших почти всё волшебство со своих земель. И уверена она была только в одном: этого нельзя допустить.

Нельзя допустить, чтобы пламя прорвалось через белые врата из её сна.

— Для начала побеседуй с кентаврами и выясни подробности, — деловито велел дух — так, точно это могло принести лично ему какую-то пользу. — В конвое есть один, что говорит на вашем чириканье — ты легко узнаешь его… И помни, что болезнь не истребить, просто сведя с кожи язвы. Надо искать внутри место, где она выросла… Это я о твоей матери, Тааль. Моя вода не поможет ей. Торопись, пока Хаос не пожрал её душу.

Тааль выслушала молча, поражённая. На языке у неё вертелась дюжина вопросов о матери, и она даже не сразу сообразила, что атури назвал её, не представлявшуюся, по имени…

— Погоди! — воскликнула она, заметив, что несносное создание начинает терять очертания, растворяясь в потоке. — Как мне найти конвой? Что с местными майтэ? Как твоё имя?…

— О, у меня много имён, — еле слышно прошуршало в водяной пелене. — Запомни Эоле, Эоле с Алмазных Водопадов… Я помогу тебе, если понадоблюсь. И если буду в настроении, разумеется.

ГЛАВА XVIII

Дорелия. Замок Заэру

Дрогнула рука, и большая капля чернил плюхнулась на бумагу в самом неподходящем месте. Это была сводка налогов с крестьян Заэру за прошлый год, а сумму, которую Ривэн долго и мучительно высчитывал, теперь было совсем не разобрать. Он шёпотом, от души выругался и отложил перо, разминая пальцы — они всё ещё немели с непривычки. Никогда Ривэну не приходилось так много писать и считать, как здесь, в огромном замке лорда Дагала — угрюмой и холодной пещере с башнями (именно так он мысленно величал это место с самого дня приезда).

— Придётся переписывать, — со вздохом сказал он сам себе и, взглянув в окно, где сползал в вечер пасмурный осенний день, не сдержал зевка.

Спать хотелось ужасно: в последний раз он по-человечески выспался… Да нет, наверное, всё-таки до знакомства с лордом. Видимо, быть Когтём и высыпаться — вещи несовместимые. Тем более, если ты при этом ещё и личный секретарь лорда Заэру, кто-то вроде слуги и мальчик на побегушках в одном лице…

Не так давно Ривэн мечтал о доверии и благосклонности лорда, которого как-то незаметно для себя стал обожать (как, собственно, очень многие люди, хотя бы отдалённо лорда знавшие). И это доверие он очень внезапно получил — даже больше, чем мог рассчитывать. Ривэн до сих пор не понимал, почему из всех столичных Когтей лорд привёз к себе в замок только его и Линтьеля, не считая пары здоровяков из личной охраны. А ещё — с какой стати свалил на него, полуграмотного, неуклюжего бывшего воришку без особых мозгов или манер, кучу дел, поручений и документов, которые следовало разобрать, или переписать, или закончить, или привести в порядок… Лорд теперь даже письма иногда писал не сам, а надиктовывал ему, чтобы сберечь время для чего-нибудь более срочного — и несчастный Ривэн потел, пытаясь придать своим каракулям хоть какое-то подобие ясности.

Впрочем, Вилтор ведь ещё в Энторе предупредил его, что всё может так получиться. Сам он остался в городе — по просьбам родителей, которым из-за крыс требовалась помощь в пекарне (а теперь хватало не только крыс, но и тех уродливых чёрных паразитов, будто пришедших из страшных сказок). «Вот увидишь, он захочет тебя испытать, — сказал Вилтор, с размаху хлопнув Ривэна по плечу красной ладонью, когда тот зашёл попрощаться. — Он всегда так делает — тем более ты ему нравишься. Зато, если всё выдержишь, такая жизнь пойдёт — только держись… Вино с тобой у камелька будет пить, как с Линтьелем».

И Ривэн честно старался «всё выдержать». Правда, пока что у камелька с ним никто не пил; погребённый под бумагами и какими-нибудь хозяйственными мелочами, он теперь и видел-то лорда ещё реже, чем раньше. Тот пропадал на замковых укреплениях, которыми занималась команда наёмных строителей, или разъезжал по соседям — обновлял вассальные договоры, следил за наборами рекрутов, продавал, закупал… Частенько принимал послов из Энтора, где ни дня, кажется, не могли без него обойтись, а иногда запирался в кабинете с Линтьелем для долгих таинственных совещаний. Встречались они в основном по вечерам — для отчётов и новых поручений, — да ещё за столом. В первый день в замке Ривэн скромно рвался обедать со слугами (к тому же кое с кем из горничных он был бы не прочь познакомиться поближе), но лорд твёрдо усадил его рядом с собой за длинный стол чёрного дерева. Ривэн сидел как на иголках, каждую секунду ощущая нелепую громадность столовой и мрачность стен, обитых тёмно-зелёной тканью; украдкой он всё время поглядывал на Линтьеля, чтобы не опозориться, но не сумел скрыть постыдого неумения пользоваться ножом и вилкой одновременно. В итоге это был не триумф, а один из худших ужинов в его жизни.

Так что Ривэн только острее чувствовал свою ущербность: получая тревожные донесения из Ти'арга, лорд явно ждал войны с Альсунгом, готовил замок к осаде, а страну — к нападению. Ривэна же заставлял возиться с какой-то повседневной ерундой, скучной и на первый взгляд совершенно бесполезной. Ривэн завидовал пятерым безземельным рыцарям, которые съехались в Заэру по приглашению лорда: они, по крайней мере, могли героически погибнуть в случае чего… Не то чтобы Ривэн мечтал погибнуть, пусть даже героически — совсем наоборот, — но ему хотелось приносить хоть какую-то заметную пользу. Иногда он вспоминал капли крови на щеке Линтьеля, замеченные тогда, ночью — и мрачно размышлял о том, что менестрель явно больше заслуживает всех тех «почестей», что теперь достались ему. Кто знает — может, и ему удалось бы убивать для лорда. Воровать уж точно…

Ривэн вылез из-за стола и, потягиваясь, подошёл к окну. Хрустнули кости, и он с досадой поморщился: так недолго превратиться в ворчливого старикашку с испорченным зрением, гниющего в книжной пыли… Он тосковал по ветру, городским улочкам и просёлочным дорогам, по весёлой и беззаботной жизни, полной опасностей. Он завидовал даже крестьянам, что гнули спины в полях — всё лучше, чем торчать здесь, в тесной гостевой спальне на самой верхушке башни, где каждая мелочь осточертела…

Как и во всём замке, в предоставленной ему комнате не было ничего лишнего, а каждая вещь прямо кричала о своей дороговизне — но всё было старым, чудовищно старым, пыльным, скрипучим, рассыхающимся или ржавеющим. Лорд Заэру определённо гордился этим, как свидетельством древности своего рода, но Ривэну не нравилось в этом каменном мешке, совсем не похожем не дворец в Энторе. А неудобные узкие лестницы со сквозняками, воющими в коридорах по ночам, и вовсе нагоняли на него тоску.

Но Ривэн привык во всём искать плюсы, тоску же считал прибежищем девушек да женоподобных придворных щёголей. Например, ему нравился вид из окна — окрестные поля, ров с подъёмным мостом, три кольца стен, с высоты похожих на позвоночник убитого чудища… Рассеянно постукивая пальцами по подоконнику (он недавно перенял этот жест, неосознанно подражая лорду), Ривэн смотрел, как копошатся строители — подвозят тачки камней, разводят раствор, подновляют кладку… Несколько раз за эти дни он видел, как Линтьель уходил к стенам в одиночестве и проводил там по нескольку часов, ворожа над камнями. Возвращался менестрель бледным и каким-то выпитым — взглянуть жалко. Точнее, было бы жалко, если бы он чуть меньше злил Ривэна.

Лорд готовится основательно, что и говорить. Ривэн знал, что по всему королевству происходит примерно то же самое — а первые отряды северян, судя по письмам лорду, только на днях переступили ти'аргскую границу…

Ривэн никогда не видел войны — и, представляя стрелы из вот этих бойниц и потоки кипящего масла с вот этих стен, чувствовал лишь приятную горячку, как бывало раньше при виде чужого кошелька. Он нисколько не сомневался, что ни один враг не страшен Заэру, как и Дорелии. По крайней мере, пока жив лорд…

Но тут Ривэна посетила другая мысль: кое-кому опасность всё-таки грозит. Леди Синне. Он поёжился от пробравшего холодка и отошёл от окна — так, словно она могла видеть, что он таращит глаза на окрестности вместо того, чтобы заниматься делом…

— Прекрати, — зло приказал себе Ривэн, возвращаясь к счетам. — Прекрати думать о ней, самонадеянный ты идиот.

Леди Синна — вовсе не такая красавица, как утверждал тот портрет. Похожая на лукавую лисичку — острые локти, острые черты лица, отцовская линия скул и высокий лоб, отцовские чёрные глаза, до дрожи чёрные… И копна рыжих, как пламя, волос, рушивших своей густотой любые замысловатые причёски. С первого дня в Заэру Ривэн утратил покой, поймав её насмешливый, прищуренный взгляд. Он повторял себе, что дочь лорда для него не может быть никем, кроме существа из другого мира — мира людей благородной крови, которым пристала бездельная и почётная жизнь. Но какой-то вкрадчивый голосок в голове днём и ночью нашёптывал: «Неправда, неправда, приглядись повнимательнее — разве она похожа на тех придворных кукол из Энтора? Она такая же, как ты; что для неё и тебя значат эти глупые правила?» Действительно, в леди Синне чуялось что-то совсем не замковое, не аристократическое — что-то от Когтей и воров, от ночных погонь, от блеска старого золота.

И Ривэн избегал её, приходя в отчаяние от каждой колючей фразы — а таких фраз уже немало досталось на его долю… Синна эи Заэру, со своим не женским умом, вообще любила критиковать и высмеивать — а отец только поддерживал этот талант, души не чая в своей строптивой дочурке. Разговоров в привычном смысле у них, собственно, ни разу и не было: Ривэн просто не мог отвечать ей — впервые в жизни не мог отвечать особе женского пола. О чём бы ни шла речь — о планах нового короля Альсунга (в которые лорд Заэру преспокойно посвящал дочь, чем сначала поражал Ривэна) или о вкусовых качествах гуся на ужин, — Ривэн краснел, бледнел, скрёб затылок и скрывался за первым поворотом, пробормотав что-то невразумительное. А потом запирался в комнате и тихо себя презирал.

Ривэн припомнил, как Вилтор уверял его, что лорд везёт его в Заэру для пополнения личной охраны леди Синны. Невесело усмехнувшись, он покачал головой — вот что ему точно не светит… И, наверное, это к лучшему. Он даже вообразить себе боялся, каким ничтожеством выглядит в её глазах.

Особенно по сравнению с Линтьелем. Будь проклят этот кезоррианец с его холёными ногтями и сладким голосом… Вот с кем она рада поворковать, причём с полного одобрения батюшки…

Ривэн сердито затряс головой. Нет, так не годится. Он может что угодно думать о капризной рыжей девчонке, но это не повод сомневаться в милорде. Милорд знает, что делает. Скорее всего, он давно обручил её с каким-нибудь придворным аристократом или рыцарем — а как же может быть иначе?… Не выдаст же он её за менестреля, в самом деле. Да и вообще — какое ему дело, за кого выдадут замуж Синну эи Заэру?! Он бы отказался от такого подарочка, даже если бы предлагали…

Уверившись в своих мужестве и независимости, Ривэн снова погрузился в расчёты.

И едва начал выводить первую строчку в новом варианте сводки налогов, как услышал характерный звяк. Так звенит серебро — его он ни с чем бы не спутал…

Даже не успев толком подумать, Ривэн наклонился на звук. На полу возле ножки стола лежала крупная серебряная монета — старой чеканки, с полустёртым профилем прошлого короля. На ладонь Ривэна легла прохладная, надёжная тяжесть — и наступило то лихорадочное, алчное жжение в груди, что уже давно не посещало его.

Откуда она здесь? Выходит, выпала из пыльных счётных книг… Ривэн сглотнул слюну и сжал монету; мышцы у него напряглись, как у охотничьей собаки. Сколько ещё в замке бесхозного, никому не нужного серебра? А может, даже и золота?…

— Ну уж нет, — прошептал Ривэн, восстанавливая дыхание. — Побери меня болотная нечисть, с этим покончено…

Но монету всё-таки спрятал в карман.

* * *

Как бы Ривэн ни относился к Линтьелю, его дар он не мог не признать. И в тот вечер, слушая, как взлетает к потолку сильный бархатный голос, глядя на пляску смуглых, нечеловечески гибких пальцев по струнам лиры, в очередной раз погрузился в странное состояние — будто оказался под толщей воды или за стеклом, едва пропускающим звуки. Наверное, примерно так действует колдовство: в непонятной истоме расслабляются конечности, тяжелеют веки, а мысли уносятся далеко отсюда в ритме старой, невероятно старой песни… Даже страшно становится, когда подумаешь, насколько старой. Может, и прадед, и прапрадед Ривэна слушали её в детстве — хоть ему и никогда не узнать, кем они были.

В одном из трёх больших очагов обеденного зала трещал огонь, и Ривэн смотрел на него, чтобы не показывать свои ощущения слишком явно. Ужин уже закончился, но они всё сидели здесь, слушая Линтьеля: лорд попросил его спеть, чтобы развеять тоску. Менестрель, надо признать, попытался исполнить просьбу: выбрал песню о зарождении Дорелии, звучавшую то нежно, то торжествующе, хотя с содержанием довольно туманным. Строки, плавно переходя друг в друга, рассказывали о первых людях, пришедших невесть откуда и населивших эти края; о том, как отступила перед ними колдовская сила исконных жителей (тут Ривэн всегда представлял себе каких-нибудь сторуких, стоглавых чудищ или злобных колдунов, отравляющих взглядом) и как были основаны королевства. Ти'арг, «обитель мудрецов», вырос вокруг Академии; Кезорре, «страна красоты», избрало своим центром Вианту; хозяином сумрачного Альсунга, земли снегов и войны, стал владетель Ледяного Чертога; Минши, «таинственный край», земля господ и рабов, раскинулась на несколько островов; «вольное» Шайальдэ ничего не ценило, кроме степных ковылей да конского бега… О Феорне не пелось ничего: он долго был частью Дорелии и почему-то виделся Ривэну безликим её придатком. Сама же Дорелия объявлялась, конечно, краем изобилия, где живут самые отважные мужчины и самые прекрасные женщины; боги якобы осеняют Дорелию своим особым покровительством, и удел её — сила и слава. Ривэн понимал, конечно, что верить этим красивым словам нет никаких оснований, но слушать всё равно хотелось бесконечно, и что-то тихо саднило в груди.

Втихомолку он взглянул на лорда — тот сидел в своём любимом кресле, протянув ноги к огню, и казался непривычно измождённым и старым — а ещё худым, как жердь. Синна сидела поодаль, за пустым прибором, который ещё не успели унести, и рассеянно перебирала на коленях жёлтые кленовые листья, которые принесла с прогулки по рощице возле замка. Пламя сверкало на её рыжей косе, проникало под опущенные ресницы, и Ривэну было более чем очевидно, что она наслаждается каждой нотой песни — несмотря на маску равнодушия. Подумав об этом, Ривэн понял, что ему отчего-то больно — и решил поскорее выкинуть это из головы.

Наконец смолкли последние переливы струн, и лорд тихо поблагодарил Линтьеля, трижды приблизив друг к другу сухие ладони. Кезоррианец кивнул, сохраняя невозмутимое выражение на красивом лице.

— Нет лучшего отдыха в конце тяжёлого дня, чем слушать Ваше исполнение, господин Линтьель, — сдержанно, но очень тепло заметила Синна. Линтьель встал и, отложив лиру, церемонно ей поклонился. Синна в ответ протянула ему самый большой лист — точно героиня одной из таких вот странных песен. Ривэн мысленно выругался, сравнив менестреля с надутым индюком.

— Ты сегодня и правда себя превзошёл, друг мой, — согласился лорд и тяжко вздохнув. — Да и день был нелёгким, это верно. Но здесь, слава богам, я почти со всем закончил. В столице меня заждались.

Ривэн вскинул голову, не сдержав удивления. Как, лорд уже уезжает? Он даже об этом ни разу не обмолвился… Или не обмолвился только с ним?

Но нет — Синна широко распахнула глаза, и её лоб прорезала тонкая морщинка.

— Уже? Отец, разве ты не дождёшься даже праздника урожая?…

— Не могу, миледи, — ответил лорд, усмехаясь в бородку. — Сама знаешь, как хотел бы, но не могу… У его величества, прости за откровенность, пустеет кошелёк, а сейчас очень неподходящий момент для этого.

— Но ведь есть казначеи, милорд, — осторожно вмешался Ривэн. — Это не повод отзывать Вас так скоро из владений, которые Вы хотите защитить…

— О, господин Ривэн, несомненно, отлично разбирается в государственных делах, чтобы допускать такие суждения, — прищурившись в пламя, с внезапным раздражением промурлыкала Синна. — Или в королевских кошельках?

Ривэн вспыхнул и подался вперёд, но вовремя образумился… Всё же перед ним леди, и надо держать себя в руках. Но, будь на месте этой наглой девчонки мужчина…

Хотя чего себе врать. Будь это мужчина, он бы тоже промолчал — а если нет, валялся бы тут же с разбитой губой.

И всё-таки — неужели она знает? Или догадалась? Кто мог сказать ей? Уж конечно, не лорд.

И Ривэн скрипнул зубами, взглянув на Линтьеля, который спокойно протирал свою лиру тёмным лоскутком, точно ничего вокруг его не касается. Он, больше некому. Не зря говорят, что кезоррианцы лгут раньше, чем учатся ходить.

— Жаль, что Вы со мной не согласны, миледи, — сказал он. — Мне показалось… другое.

— Вам показалось, верно замечено, — отрезала Синна. Нет, не встречалось ему ни одной женщины с таким ужасным характером. — Без отца действительно не могут обойтись в Энторе, это не новость… Но могу ли я узнать — дело только в проблемах короля?

— Дело в проблемах Ти'арга и столицы, — ответил лорд, не обратив внимания на их перепалку — или разумно притворившись, что не обратил. — Несколько отрядов альсунгцев соединились недалеко от Веентона… Торговый городок в верховьях Реки Забвения, — пояснил он, заметив непонимающий взгляд Ривэна. — Так вот, они атаковали и захватили его за два дня, разорив до основания и устроив жуткую резню. Прости, дочка, — поспешно добавил он, хотя леди Синна не выказала признаков ужаса или готовности упасть в обморок. — Просто я ведь могу себе это представить… Северяне никого не щадят, на войне для них нет чести.

— Но почему Ти'арг всё ещё не сопротивляется? — с нотками гнева спросила Синна. — Они что, хотят подпустить альсунгцев к Академии?

— Они слабы и не успели собраться, — лорд пожал угловатыми плечами, выразив этим лёгкое презрение: он не терпел недальновидности в себе и других. — Они реагируют, но пока не могут нанести существенного удара, альсунгцы просто сминают их то здесь, то там… Перевалы уже полностью в их власти. Они до сих пор не атаковали с моря, и это тревожит — совсем новая тактика войны, раньше они так не поступали… Они били в лоб, одним тараном, и почти всегда с кораблей. Сейчас же будто чего-то ждут, — лорд пристально посмотрел на дочь, которая жадно вслушивалась в каждое слово, и, видимо, вспомнил, с кем говорит. Он кашлянул и поспешно добавил: — Но всё это не для твоих любопытных ушек, дорогая. Одна кровь, ничего увлекательного.

— А король Хордаго? — проигнорировав это замечание, поинтересовалась Синна. — По-прежнему неизвестно, кто виноват в его смерти?

— Думаю, и не будет известно, — почти прошептал Линтьель, не поднимая глаз. — Но ходят слухи, что и сын его убит — очень нелепо, в приграничной стычке… Либо так странно подобрались случайности, либо…

— Либо кто-то очень хочет править Альсунгом, — мрачно закончил лорд. — Кто-то умный и наглый. Надеюсь, скоро мы узнаем, кто…

Синна явно собиралась броситься в дальнейшие расспросы, рискуя нарваться на жёсткий отпор, когда в залу робко вошла домоправительница Тайнет — скорее вплыла, придерживая огромный живот. Ривэн считал её на редкость славной женщиной — несколько раз они с удовольствием беседовали, и после этого у него на душе всегда как-то светлело. Однако сейчас в чуть раскосых глазах Тайнет застыла тревога, и она, просеменив прямо к лорду, что-то робко зашептала ему на ухо.

Выслушав, лорд кивнул и отпустил её, а потом снова погрузился в тяжёлую задумчивость. В неверном свете пламени Ривэну на миг показалось, что он видит, как на лице у него учащается сетка морщин.

— Отец?… — произнесла Синна, которую наверняка задела такая скрытность Тайнет: она привыкла считать себя её прямой повелительницей. Лорд, вздрогнув, очнулся от полудрёмы.

— Вот и продолжение моего рассказа… Жрецы бы сказали, что боги отвернулись от нас. А королева Элинор расплакалась бы в платок… В Энторе настоящее нашествие тех мелких тварей вроде крыс, одну из которых видели тогда вы с Вилтором, — обратился он к Ривэну. — Они пожирают припасы, всюду пакостят какой-то слизью и плодятся со страшной скоростью… Окрестные крестьяне просто в отчаянии, не знают, как их вытравить. Если ничего не придумать, запахнет бунтом… На первый взгляд, понимаю, ничего серьёзного, — сказал он, заметив недоумевающее выражение на лице Ривэна (хорошо, если не просто глупое), — но именно с крысами приходит чума… Тайнет только что видела на кухне одну из таких тварей. Сиди, Синна, — сказал он, увидев, как Синна рванулась, чтобы бежать следом за домоправительницей. — Сейчас ты ничем не поможешь… Уверен, мы найдём способ что-то сделать, но сейчас только этого нам не хватало…

— Возможно, милорд, потребуется помощь… особого рода, — мягко предположил Линтьель — так, будто кто-то из присутствующих не знал о его близком знакомстве с Отражениями. Мог бы и не набивать себе цену, подумалось Ривэну…

— Возможно, — согласился лорд, хотя видно было, что его это совершенно не радует. — Потому я и забираю тебя в столицу. Уезжаем на рассвете, чтобы не тянуть. Я уже приказал готовить всё к отъезду… А сейчас оставьте нас с Ривэном, пожалуйста.

— Но, отец… — возмутилась было Синна — однако, встретив отцовский взгляд, легко поднялась и, приблизившись, приложилась губами к старческой руке. — Доброй ночи. Я провожу тебя завтра.

Как только они с лордом остались вдвоём в огромной зале, Ривэн почувствовал себя примерно так же, как во время первой с ним встречи — и всё же немного не так. Теперь он иначе относился к этому старому, мудрому, пугающе властному человеку — так, как не относился до этого ни к кому в мире. И больше это не ограничивалось страхом или желанием выжить. Ривэну было даже немного стыдно вспоминать себя до вступления в Когти — конечно, совсем чуть-чуть.

— Милорд?…

— Посмотри вон туда, — приказал лорд, показав куда-то вверх. Ривэн удивился (лорд обычно не любил лишние предисловия), но повиновался. Серые закопчённые стены ближе к потолку покрывала вязь резьбы, сейчас почти полностью терявшаяся в вечерних тенях; Ривэн напряг глаза, всматриваясь. Какие-то странные звери и птицы, деревья с перевёрнутыми кронами, круги и штрихи… А в углу — резная фигурка уродливой крылатой твари, примерно в локоть высотой. Раньше Ривэн не замечал её, а теперь в другом углу увидел ещё одну, точно такую же…

— Это охранные символы, — сказал лорд. — И гаргульи — когда-то они извергали пламя по велению мага… Замок Заэру тоже был полон колдовства, как всё в Обетованном. Когда-то очень давно.

— А что изменилось? — спросил Ривэн, которого с недавних пор стал занимать этот вопрос. — Почему сейчас магия осталась только в Долине Отражений?

— Не знаю, — сказал лорд, и этот простой ответ поразил Ривэна: то, что старик хоть чего-то не знает, казалось ему ненормальным. — Нам остались домыслы да легенды… Но я это к тому, что магия могла и может служить добру. Не сомневаюсь, что много раз она спасла это место — да и Дорелию вообще… Не смотри косо на Линтьеля из-за того, что он волшебник.

Повисла пауза, только пламя трещало. Ривэн смешался, не зная, что сказать. Он поднял лист, который, уходя, выронила Синна, и провёл по нему пальцами — рыжеватому, испещрённому прожилками.

— Я никогда не относился к этому… предвзято, милорд, — искренне заверил он. — Меня беспокоит другое.

И Ривэн во внезапном порыве выложил лорду всё о кровавых каплях на щеке менестреля. Сразу стало так легко — его словно выпустили из силков, как сердобольный охотник выпускает птицу.

— Я не буду говорить, прав ты или нет, — сказал наконец лорд, глядя на Ривэна с выражением, не поддающемся разгадке. — Но ты молодец, что учишься думать… О таких вещах просто не говорят, Ривэн. Тебе достаточно знать, что каждый из Когтей выполняет свой долг, как может… Иногда мы вынуждены прибегать к таким методам, чтобы сохранить короля и королевство. Будь ты годен для этой работы, я бы поручал её и тебе, но ты для неё не подходишь, — Ривэн окончательно запутался, не зная, как на это реагировать; порицание это или похвала?… — Потом поймёшь, почему… Поймёшь и оправдаешь Линтьеля. У Дорелии нет такой прочной опоры, как у других королевств — даже в наших песнях это слышится… Трон шатается, мальчик — а судьба подтащила тебя так близко к нему, что и ты должен знать это. Горожане, крестьяне, двор, Альсунг… Везде измена, крамола или враги. А теперь ещё колдовство, которое чувствует Линтьель — повсюду сети чёрного колдовства… Те тени, ночные твари и призраки, о которых с лета бродят слухи, — не выдумки, Ривэн. Даже я не знаю, что подбирается к нам и как долго мы выстоим, — оказавшись вдруг в шаге от Ривэна, лорд схватил его, похолодевшего, за плечо и до боли сдавил, по-коршуньи скрючивая пальцы. — Я уеду с Линтьелем и охраной, как только взойдёт солнце, но ты останешься здесь. Я хочу, чтобы ты остался, чтобы охранял замок и леди Синну… Мне нужен здесь свой человек. Справишься?

— Конечно, милорд. Я справлюсь, — задыхаясь от волнения, Ривэн прижал кулак к груди; лист в руке у него смялся, но не раскрошился — не успел засохнуть совсем. — Спасибо Вам за такую честь.

— Береги её, — попросил лорд, ослабляя хватку — и что-то новое появилось в его тоне, что-то более честное и трепетное, что песни Линтьеля. — Береги мою девочку… Я отзову тебя, когда понадобишься. Ну, ступай, — и лорд оттолкнул его, будто сам устыдившись минутной слабости.

Ривэн поклонился и двинулся к выходу на ослабевших ногах. Гаргульи скалились на него из углов залы, но нутро наполняла сладкая дрожь — дрожь победителя после турнира.

— Ах да, — зычно окликнул лорд, когда Ривэн дошёл почти до конца длинного стола. — Совсем забыл… Я заметил тот серебряник, что ты теребил в кармане. Ничего особенного, знаешь ли — я собирал монеты из разных мест в молодости, и в какой-то каморке в западном крыле должна ещё лежать коллекция… Можешь наведаться туда, если захочешь, — в голосе лорда послышалась ласковая насмешка — примерно такая же, как у его дочери, но почему-то не обидная. Поборов новую волну стыда, Ривэн поклонился ещё раз и бросился вон.

Ночью ему снились реки, моря и водопады серебряных монет, дороги из них, их дожди, льющиеся с неба… И редкие вкрапления золота — огненно-рыжего, пьянящего, как кезоррианское вино.

…А наутро, проспав рассвет и отъезд лорда, Ривэн проснулся в замке в полном одиночестве. Хотя… Уже поднялись слуги, храпели опьяневшие за своим ужином рыцари, в конюшне пофыркивали лошади — за исключением нескольких, стойла которых пустовали. Пылились старые плащи и доспехи, развевались на башнях знамёна с рассечённым деревом, петух гордо расхаживал по курятнику, обречённый кухонному топорику. А зеркало в покоях леди Синны отражало пустоту — книгу с закладкой, флаконы духов, аккуратно заправленную постель под синим, расшитым звёздами пологом. Хозяйка же всего этого уже тряслась в седле, заливаясь счастливым смехом и задыхаясь от холодного ветра, бьющего в лицо. Бок о бок с беглянкой, погоняя несущуюся галопом лошадь, всматривался в даль Линтьель.

ГЛАВА XIX

Старые горы. Гха'а, город агхов

— Очень древняя рукопись, лорд Альен, — заметил чей-то тихий глубокий голос. Альен вздрогнул и поднял голову: лордом его звал только один из агхов.

Глаза уже привыкли к ужасному освещению в гномьем книгохранилище и к полустёртым письменам на разных языках — извилистую вязь сотен почерков становилось разбирать тем сложнее, чем старше попадались манускрипты, — так что Альен даже на мгновение зажмурился, увидев над собой бороду Далавара: словно посмотрел на снег, выйдя из помещения.

Правда, снега он уже несколько дней не видел. Неуместная мысль — заставляет вспомнить о том, что вокруг, вверху и внизу только напластования скальной породы, прошитые жилами шахт… А небо так далеко — холодное, пустое, осеннее. Осенью Альен всегда чувствовал себя во всех смыслах лучше обычного, но не придавал ей особого значения — зато оценил теперь, оказавшись глубоко под землёй, где день не отличить от ночи.

— Очень, вождь Далавар, — согласился Альен, трепетно проводя ладонью по пергаментной странице — серо-жёлтой, истончившейся, как старческая кожа. Пухлый фолиант со старомодными застёжками, инструктациями на обложке и довольно уродливыми, хоть и яркими миниатюрами занимал почти целый стол. Огромное книгохранилище агхов напоминало скорее один из складов, чем уютные библиотеки в людских замках и городах: книги, свитки и даже таблички совсем уж с незапамятных времён изнывали от влажности в каменных нишах.

Несколько стариков (видимо, уже не годных ни на что другое) должны были следить за архивами, но на самом деле редко здесь появлялись, разбивая расхожие фантазии о дисциплинированности агхов. С тех пор, как Альен понял, что магического очага в горах нет, он проводил тут почти всё время, наведываясь домой к Бадвагуру лишь чтобы поесть и поспать пару-тройку часов. Вечно пустое книгохранилище казалось ему ещё и отличной защитой от лишнего любопытства, но большинство агхов и без того обходили его стороной. Местная молодёжь хоть и косилась с интересом, усмехаясь его «гигантскому» росту, однако в разговоры никогда не вступала; агхи постарше сторонились со страхом или презрением, а женщин и детей Альен вообще видел только издали, не больше пары раз в день.

Альен привык к чему-то подобному, и нельзя сказать, чтобы это трогало его. Он вообще скоро понял, что суть гномьей жизни мало чем отличается от жизни людей или Отражений — кроме, разумеется, ритуалов и необычного бытового уклада, диктуемого телом горы. Агхи, правда, были куда трудолюбивее и чистоплотнее людей, да и магии боялись меньше (даром что сами от природы не могли иметь к ней никакого отношения); они преклонялись перед металлом и камнем, меньше разговаривали, не пьянели от хмельного и все поголовно могли иметь дело с оружием; их женщины были куда скромнее и почти не покидали домов. Однако на этом отличия, пожалуй, заканчивались. Во всех глазах — обычно близко посаженных, под тёмными кусистыми бровями и над крупным носом — Альен читал ненависть к себе. Только здесь к клеймам колдуна, лорда, некроманта и несколько необычно мыслящего добавлялось клеймо человека.

Но у него было слишком мало времени, чтобы думать об отношении агхов, наблюдать за ними или лить слёзы над их бедой. Он непрерывно, даже во сне, прощупывал магическое поле, выявлял бреши, возился с обрядами и заклятиями, пытаясь найти очаг. Альен уже почти не мог спать, окончательно перестал следить за собой (выглядел он, наверное, хуже вечно голодных призраков из студенческих баек Академии) и иногда язвительно отмечал, что Нитлот наверняка одобрил бы такое бескорыстное служение человечеству — и даже не только человечеству… Бадвагур смотрел на него сочувственно и ничего не говорил — только подкладывал за обедом куски мяса помягче. Втайне от матери, которой это явно было не по душе.

Хаос заполнял Альена: он чувствовал себя кувшином, налитым им по самую пробку. Всё здесь было в Хаосе и в липкой паутине чёрной магии — и он разматывал её, тщетно стремясь к началу. Загадки накапливались, а ответы не находились. Всё чаще Альена мучил соблазн обратиться к той власти, которую он приобрёл над просочившимися в Обетованное силами: память о крылатом создании с кинжалом не давала ему покоя. «Хозяин», — сказало оно тогда. Хозяин… Значит ли это?…

Он не говорил больше с вождями кланов — да и вообще ни с кем особенно не говорил, помня предупреждение Кетхи. Во всех углах таилась угроза и жажда мести: Альен кожей ощущал её. Он не мог признаться, что беспомощен и не сделает ничего для защиты агхов, оставшись здесь, — но и уйти просто так не мог, не докопавшись до сути происходящего. Он погрузился в древние записи — хроники, документы, жутковатые местные легенды, — хватаясь за всё, написанное на знакомых ему языках. Записи были родной для Альена стихией; он даже касался текстов на наречии агхов, припомнив, как занимался переводами в Академии и Долине. Когда-то ему это нравилось, и получалось неплохо; хотя Тейор, самый легкомысленный из магов Долины, иногда издевался над его попытками передать миншийскую поэзию, величая переводы то хромыми, то кривоногими. Утешало Альена тогда только то, что искусство Минши вообще трудно поддаётся переводу. Тейор же ценил хорошую шутку и стал первым в жизни Альена, в ком он зауважал это качество.

И, конечно же, не только (и не столько) нужды агхов держали Альена в их архивах. Он с внутренней дрожью чувствовал близость той самой, Главной Разгадки, и едва мог временами заставить себя ровно дышать, унимать бешено колотящееся сердце. В такие моменты он тревожно сравнивал себя с тем помешанным молодым вождём, Тингором. И находил, увы, слишком много сходства. Нужно как-то себя сдерживать.

Но сдерживать себя было сложно, когда прямо под пальцами, под золотыми обрезами и миниатюрами, которые он всегда любил разглядывать, оказывалось столько сведений о драконах. И о том, что окружало драконов. Он должен, обязан решить эту задачу — свою задачу, которая так прихотливо вплелась в контуры общей…

Альен не встречался с Далаваром с того дня, как пришёл в Гха'а, да тот и не искал встречи с ним. Так что появление величавого старца в пустом архиве было как минимум неожиданным, а как максимум — опасным. Альен, не оглядываясь, мысленно прощупал пространство вокруг и не ощутил присутствия посторонних. Никого вооружённого, никаких магов. Спасибо уже и на этом.

Далавар опустился на каменную скамью рядом с ним, кутаясь в свой синий балахон. Огромные глаза смотрели по-прежнему печально — и не по-гномьи задумчиво. «Он совсем недавно потерял сына, — напомнил себе Альен. — И, в общем-то, по твоей вине. Перестань таращиться на него, как свинья на мясника».

Или как просвещённый волшебник на варвара-гнома, заросшего мхом под своими горами. Ну да ладно.

— Лучше, если нас не увидят вместе, — негромко сказал Далавар, почти сбиваясь на шёпот. Он теперь глядел в стол — тот был в самый раз для него, а вот Альен терпеливо сидел полубоком: колени не умещались под низкой столешницей. — Поэтому я ненадолго… Давно хотел поговорить с тобой наедине, Альен из Кинбралана, — он вздохнул. — Во-первых, спасибо, что откликнулся на нашу просьбу. Мне докладывают, что ты губишь себя, пытаясь помочь нам. Вы, люди, обычно так корыстны и продажны (уж прости, но вряд ли ты не согласен), что это дорогого стоит.

Докладывают?… Интересно, кто. Уж не отрешённый ли Котр, отец Бадвагура, или его глуповатый вояка-брат?

— Тут не за что благодарить. Пока я ничем не помог вам, — осторожно ответил Альен, как бы ненароком прикрывая книгу. Это была хроника первой войны за Феорн, непонятно как и когда попавшая сюда. На развороте, где он остановился, красовался грубо нарисованный, похожий на ужа-переростка дракон: дорелийский король восседал на чудище с поднятым мечом, пока оно увлечённо поливало огнём вражеское войско.

— И не поможешь, — добавил Далавар, поднимая глаза. — Ведь так?

Внезапный вопрос, что и говорить… По-плохому внезапный. Альен до боли закусил губу, стараясь побыстрее сориентироваться.

— Такого я не говорил…

— Брось, милорд волшебник. Я же вижу, что ты просто тянешь время. И не я один.

Прозвучало это совершенно спокойно, так что невозможно было понять — угроза или предостережение?… Альен пробежал глазами корешки книг в стене напротив, остановился на каком-то свитке, чтобы сосредоточиться. Если потребуется, он спасётся от Далавара, но не от его клана — и тем более не от всего города. И даже не выберется отсюда в одиночку, не зная подземных ходов и шахт.

Бадвагур?… Но Бадвагур не обязан больше ему помогать. У него своя жизнь, семья и резьба. Было бы низко втягивать его в свои неудачи.

— Ты набросился на наши рукописи, потому что не знаешь, что делать дальше, верно? — продолжал Далавар, переплетя короткие мозолистые пальцы. — Мы спрашивали Хранителей о том, что ты выбираешь, и до сих пор не можем понять, чего же ты хочешь добиться…

— Кто это «мы»? — резко перебил Альен, уже предугадывая ответ.

— Вожди кланов, — сказал Далавар. — Ты в Гха'а, волшебник. Ты не можешь распоряжаться в архивах без ведома агхов, даже если тебе так кажется… Наши летописи в переводах на ваши языки, песни, даже протоколы людских турниров… Что ты ищешь? Скажи — может, я сумел бы помочь тебе. Лет восемьдесят назад по вашему счёту я проводил здесь немало времени — и уверяю, что ни слова о магии ты не найдёшь.

Услышав о восьмидесяти годах, Альен не сразу вспомнил, сколько живут агхи, и слегка удивился. Впрочем, сейчас некогда об этом задумываться… Он машинально стиснул зеркало на поясе.

Значит, за ним следят, и следят постоянно. Любая свобода — просто красивая сказка, даже под землёй.

— Я действительно не нашёл источника, который был мне нужен, — сухо признал он. — Того разрыва, который надеялся закрыть. Он не в ваших горах, а где-то ещё, и я пытаюсь выяснить, где именно.

— Выяснить через наши переведённые летописи и протоколы людских турниров? — уточнил старик, и в мелодичном голосе вдруг послышалась такая безмерная усталость, что Альен ощутил нечто вроде родства с ним. Он промолчал. А что можно было сказать? «Простите, но разрыв так далеко, что отсюда я не чувствую его, и мне нужно оставить вас»? «Тени Хаоса, ваши Саагхеш могут вернуться и превратиться в ещё более кровожадных тварей, но вы не волнуйтесь, это решаемо»? Или вообще броситься головой вниз: «Я пытаюсь решить одну личную проблему, чтобы потом думать только об изгнании Хаоса»?…

Личную проблему. О небо, как пошло и мелко звучит.

— Драконы, — обронил он, наплевав на все страхи. Ему просто надоело бояться. Ему ли бояться — тому, кого Хаос зовёт своим Хозяином?… — Я ищу записи о драконах, все упоминания о том, как и когда они исчезли из Обетованного, что с ними произошло и кем они были, кроме чудовищ из песен. Не спрашивайте меня, зачем. Мне это нужно. Если нельзя, отпустите меня. Или убейте.

«Если сможете».

Далавар долго молчал — так долго, что Альену начал слышаться шорох в невидимых песочных часах. Потом произнёс, огладив белую бороду:

— Катхаган свидетель, лорд Кинбраланский, я не хочу тебе зла. Но ты должен понимать, что я ответственен за свой народ. Они испуганы и покинуты. Ты был их последней надеждой.

— Я понимаю.

— Нет, ты не всё понимаешь… — и прибавил, будто через силу: — На поверхности большая война. Мы должны поговорить об этом.

Что-то противно сжалось внутри: Альену вспомнились все слухи в Пустоши и Предгорьях, все выкрики Нитлота и туманные намёки Бадвагура… Война. Что это значит — Альсунг снова напал на Ти'арг?

И безотчётно, почти против воли, он представил Кинбралан — как представляют смертельную болезнь, засевшую внутри тела. Нечто ненавистное — и нечто такое, от чего избавишься лишь вместе с последним вздохом.

Северяне в дряхлом Кинбралане, который и крепостью-то назвать давно нельзя, в котором уже не осталось, наверное, ни одного рыцаря или солдата… Проклятье, да они же превратят его в груду камней, если доберутся в глубь Ти'арга. Альен внезапно понял, что вместо книжных корешков перед глазами у него качается разноцветное марево.

— Вижу, тебе нехорошо, — глухо донёсся до него голос Далавара. — Встретимся сегодня на третьем ярусе, прямо под кузницей Котра. Я буду ждать тебя после вечернего гонга — в простых доспехах, чтобы меня не узнали. И всё расскажу тебе: что-то неволит меня — может, твоё колдовство… Но знай, человек, я не должен этого делать.

* * *

После протяжного удара вечернего гонга, отмечавшего невидимый в Гха'а закат, Альен выскользнул из дома Бадвагура, никем не замеченный. Сам резчик, посвистывая, корпел над работой и не обращал внимания ни на что вокруг; его грозная матушка как раз удалилась зачем-то в кладовку, а вот к старому Котру пришлось применить простенькое заклятие отвода глаз. Снаружи один за другим гасли зеленоватые и голубые фонари, всюду запирались двери и ставни, смолкала гортанная речь, из шахт подвозили последние вагонетки: гора возвращала своих уставших за день детей. Затихал и негромкий скрежет исполинских лифтов — Альен уже знал, что на ночь их останавливают, и двинулся вниз пешком. Он крался исключительно по тени и так тихо, как только может человек, долго проживший в лесу, но всё равно не был уверен, что его не заметили. Трудно не узнать прохожего, если он в полтора раза выше самых рослых жителей города…

А ещё и не носит бороду, с усмешкой добавил Альен про себя и запахнулся в плащ. Сбегая по железным лестницам, он даже ребячески пересчитал шёпотом ступени — такое нетерпение переполняло его.

Что ж — сегодня ночью он или умрёт, или узнает наконец правду. По крайней мере, всю возможную правду. Ради этого стоит поспешить.

Далавар ждал его на условленном месте — в полном одиночестве. Альен мысленно оценил его храбрость и доверие: он и без всякой магии, пожалуй, представлял для агха угрозу.

— Я пришёл, вождь Далавар. Да хранят тебя камни, — поприветствовал он его по-ти'аргски, но максимально вежливым тоном.

— Пусть твой молот не подведёт тебя, — отозвался Далавар, как было положено, видимо не очень задумываясь о смысле слов. Он явно волновался: морщинистое лицо в полумраке почти сливалось с белоснежной бородой. Присмотревшись, Альен увидел на нём доспехи с фигурными позолоченными вставками, отороченные мехом сапоги из красной кожи — и чуть не расхохотался язвительно: ох уж эта гномья помпезность… Им лучше даже не пытаться выглядеть неприметно.

Поманив Альена к тёмному тупику между чьей-то кузницей и маленьким водяным насосом, Далавар снял с шеи тяжёлую цепь с рыжим от ржавчины ключом.

— Он только один в наших горах, — сказал он в ответ на немой вопрос Альена. — Старшему из вождей кланов Гха'а обычно доверяют носить его.

И, поднеся ключ к стене, на первый взгляд совершенно гладкой, Далавар нащупал узкую, старательно спрятанную кем-то скважину, проделанную прямо в скале. Ключ туго повернулся, из-за камня донёсся шорох цепей и шестерёнок, и кусок горы, выдвинувшись круглой плитой, почти бесшумно отъехал в сторону. Далавар покосился на Альена со сдерживаемой гордостью — так, словно соорудил это сам.

— Входи, лорд Кинбраланский.

И снова этот титул… А впрочем, это даже забавно: никто из его славных предков уж точно не входил сюда, да и потомкам, если уж таковые появятся (племянники, разумеется), подобное наверняка не грозит.

Но то, что Альен увидел внутри, заставило испариться все ироничные мысли об отцовстве братьев.

Протиснувшись через тесный каменный проход (тоже круглый), он попал в довольно большую, локтей сорок в длину, пещеру. И чуть не ослеп от сияния.

Ни серости, ни мха, ни паутины — никаких принадлежностей местного мира. Повсюду — только сверкающие кристаллы и драгоценные камни, усыпавшие стены и пол. Одни росли из скалы, как диковинные цветы или красные, жёлтые, крапчатые, холодно-сиреневые руки; другие, мелкие, были свалены грудами, напоминая сверкающие муравейники — их приходилось обходить, чтобы не увязнуть ногами в манящем перестуке. Блики от единственного фонаря, горящего под потолком, плясали на огранённых и природно-тусклых поверхностях, преломляясь в потоки белого, ядовито-зелёного, багряного до черноты света; попадались и совсем редкие оттенки — тёплый бархатистый отлив кезоррианских персиков, сине-звёздный в серебристых прожилках… Но в центре пещеры возвышалось то, ради чего её, по всей видимости, и закрыли когда-то от посторонних — то, что отвлекло затаившего дыхание Альена от пронзительной красоты и древности.

Дракон, выточенный из цельного камня. Статуя примерно в два человеческих роста.

Сказать, что он был сделан искусным мастером, значило ничего не сказать. Альену подумалось, что Бадвагуру с его талантом до такого далеко. Невероятная точность деталей, плавные линии, полупрозрачные переливы зелёно-золотого на чешуе — всё это было, и всё завораживало, но оказывалось не главным. Альен понял, в чём особенность статуи, лишь медленно, наступая на сверкающие крошки, обойдя её по кругу. Если статуэтка Бадвагура была гармоничной и искренней, но всё-таки плотно-старательной, ученической работой, в которой виделось умелое подражание древним рисункам и анатомическим атласам, то это чудо казалось живым драконом — дышащим, нервным, опасным, замершим на мгновение, чтобы затем снова взвиться в полёт и изрыгать пламя. Альену даже в какой-то момент померещилось, что узкие змеиные зрачки в янтарной радужке дрогнули, наблюдая за ним.

Такое мог сделать только тот, кто видел драконов. Точнее даже — тот, кто жил с ними рядом, чьи щёки каждый день обжигал их жар. Камень местами потрескался, но был тщательно отполирован, без единой пылинки — очевидно, за ним хорошо ухаживают. Альен посмотрел на Далавара, который молча и внимательно наблюдал за ним; агх кивнул, позволяя, и он осторожно коснулся гладкой поверхности. Она была холодной — по-каменному холодной, — и Альен ощутил укол разочарования.

— Это то, что ты ищешь, не так ли? — спросил Далавар, и гулкое эхо прокатило по драгоценностям его голос. — Я хотел проверить, не лгал ли ты — и убедился сейчас.

— Не совсем, — вздохнул Альен, не отрывая взгляда от статуи: сейчас его совсем не тянуло на откровенность. — Но это… одно из звеньев, которые мне необходимы. Не агхи сделали его, ведь так?

— Нет, — Далавар подошёл поближе, созерцая статую со странной смесью восхищения, скорби и — страха? — Его сделали очень давно, когда первые шахты прорубались в Старых горах. На заре ваших королевств — или даже до них.

Правильно, всё всегда упирается в это… Все упоминания, и книги, и знаки, и смутные слухи. Во времена до королевств — в те, куда не заглянули историки людей или Отражений. Альен помолчал.

— Значит, не люди тоже? — это, впрочем, было ясно и так. Ни людских рук, ни людского глаза не хватило бы, чтобы сотворить такое — по крайней мере, без помощи магии. Далавар покачал головой; его борода проделала извилистый путь, живя собственной забавной жизнью.

— И не люди, верно… Это их работа, — сказал он, произнеся «их» с совершенно непередаваемым выражением. Альен ждал дальнейших разъяснений, но вместо этого Далавар вдруг сменил тему: — Я привёл тебя в сокровищницу, чтобы поговорить о войне. Не все в Гха'а согласны со мной, но я думаю, что ты имеешь право знать правду…

— Так в чём она, правда? — поторопил Альен, уже уставший от долгих предисловий. Далавар юлил; он был тонким политиком — слишком тонким, на вкус Альена. Он таких никогда не любил. — Альсунг всё-таки вторгся в Ти'арг, так?

— Не просто вторгся. Удары поведутся с суши и моря, будут резкими и изматывающими. Раньше ваш север не воевал так…

И агх рассказал ему — неожиданно просто, как на духу. Рассказал о новых кораблях Альсунга — быстрых, как чайки. Об увеличившемся войске, дисциплина в котором в разы выросла, а устройство усложнилось. О том, что уже несколько дней назад границу Ти'арга в нескольких местах пересекли, перевалы захватили, и теперь под угрозой всё королевство, включая Академию и торговые, мирные южные городки. И замки. И беззащитный, ненавистный Альену Кинбралан, где замкнулся в родовой гордыне лорд Тоури.

Интересно, достигли ли они Пустоши, Оврага Айе?… Альен сам удивился отстранённости, с которой подумал об этом: словно ушёл оттуда не недели, а годы назад. Но за Соуша он всё-таки не тревожился — вряд ли северяне полезут в лес, да и преодолеть лесные ловушки и чары у этих дуболомов не хватит ума.

Альен потёр виски: в голове у него царил сумбур, а мелькание камней вокруг мешало сосредоточиться. Альсунгцы в Ти'арге — наверху, над его головой… Поливают землю кровью этой глупой и слабой страны.

Почему это должно касаться его? Разве хоть что-то в мире, во всех мирах, способно тронуть его? Разве в этом есть смысл?…

— Ты должен уйти, волшебник, — будто читая его мысли, вкрадчиво подытожил Далавар. — Должен защищать свой народ, как подобает мужчине. Я вижу, что ты пытался и не смог нам помочь. Но и помочь нам, думаю, ты сможешь, только если уйдёшь.

— Что Вы имеете в виду? — быстро спросил Альен, не уверенный, что агх правильно выразился по-ти'аргски. Такие мысли слишком уж часто посещали его самого — в связи с «очагом», укрывшимся непонятно где и словно его дразнящим.

— Тот разрыв в ткани нашего мира, о котором ты говорил, — помедлив, произнёс Далавар, грустно глядя на него из-за гребня на драконьей спине, — я, конечно, не знаю, где он, и представить не могу. Но всё зло, вся тьма в мире сейчас исходит из Альсунга — вот что и так ясно нам всем.

— Зато мне неясно, — возразил Альен. — То зло, которое ищу я, другого рода.

— Ты так уверен? — Далавар приподнял седую бровь, и Альен снова напрягся, пытаясь проникнуть в его намёки. Опустил голову, чтобы не смотреть противнику в глаза, — и наткнулся взглядом на что-то необычное…

Точнее, слишком обычное в таком великолепном окружении. Недалеко от когтистой драконьей лапы — проработанной до каждой мышцы, каждого сухожилия под бронёй чешуи — лежала кучка неприметных, мелких мутно-голубых кристаллов с ромбовидными гранями. Альен знал, как их называют — «альсунгские льдинки». Только в северном королевстве они ходили наравне с золотыми и серебряными деньгами. И вот — лежат здесь, в пещере агхов, глубоко под Старыми горами.

До Альена медленно стало доходить — и так же медленно его охватывало отвращение. Какое-то усталое отвращение: вопрос о чести, достоинстве, твёрдости агхов отпал сам собой.

— Сколько вам заплатили? — спокойно спросил он. — Сколько альсунгцы заплатили за союз с вами, чтобы вы пропустили их через свои горы?

— Не в этом дело, — так же спокойно проговорил Далавар — без малейшего стыда или замешательства. — Ты просто не понимаешь.

— О, конечно, — ядовито протянул Альен. — Где уж мне, неразумному…

— Дело не в деньгах — неужели ты не видишь, как мало стоят для нас их кристаллы и золото? — Далавар обвёл пещеру жестом опытного оратора. — Это главная, но одна из десятков наших сокровищниц — не считая тех, что вне Гха'а.

— Другими словами, вы просто их боитесь?

— Да. Точнее — боимся того, что за ними, — и Далавар положил ладонь на статую, словно прося разрешения не объяснять дальше. Альен лихорадочно сопоставлял факты.

— Вы хотите сказать… Что Альсунгу помогает… некто ещё?

— Некто, куда более могущественный, — нараспев подтвердил агх. — Некто, жаждущий мести людям. Некто, кого твои предки, волшебник, считали господами и полубогами — до того, как стали владеть Обетованным сами и изгнали отсюда почти всю магию. И вообще всё, что на них не похоже, — включая нас.

Господа, полубоги… Уж не за этими ли «некто» улетели из Обетованного драконы, оставив людям только сказания да глупые рыцарские баллады?…

Уж не их ли искал Фиенни?

— Но это нелогично, — заметил Альен, подумав ещё немного. — В Альсунге ненавидят магию. Они казнят и изгоняют волшебников, не щадят даже детей с Даром. Так почему же…

— Не весь Альсунг идёт по этому пути, — перебил Далавар. — Почти все там думают, что это обычный поход северян за наживой и землями. Почти все, кроме нескольких.

— Нескольких кого? — подхватил Альен, чуя, что здесь — разгадка сразу всех загадок. Почему-то его бросило в неприятный, липкий жар. — Наверху много говорили о смерти короля Хордаго. Говорили, что его отравили. Это так?

Далавар снова кивнул. Альен поражённо выдохнул: на его глазах рушились все устоявшиеся представления о том, что агхи не вмешиваются в людские дела. Вождь клана Эшинских копей знал о ситуации в Альсунге куда лучше, чем он… Ему стало не то чтобы стыдно, но как-то не по себе. И вправду, как говорят старики, «новые времена настают».

— Его сыну, Конгвару, тоже грозит беда, я уверен… Если он уже не погиб. У него нет законного наследника — наследует ему та, что несёт главную угрозу. Та, что вышла на переговоры с нами.

— Та? — Альен, не выдержав, расхохотался, и его смех поглотила жуткая тишина. Далавар нахмурился — и правда, могла услышать стража снаружи… — Женщина на альсунгском троне?… При всём уважении, вождь, это же просто бред. Они считают женщин самками, которые пригодны только вынашивать детей.

— Да, но это не просто женщина. Это колдунья, и очень опасная.

— Ещё и колдунья, — протянул Альен. — Мир просто с ума сошёл, если так… Какая-нибудь знахарка-самоучка?

— Нет. Ученица твоих учителей, — Далавар усмехнулся в бороду — как показалось Альену, даже с долей какой-то гордости от того, что удивил заносчивого чужеземца. — Её зовут Хелтингра — и, увы, она стоит десятка мужчин. Мужчин вашего народа, конечно.

Хелтингра… Альен точно слышал где-то это имя. Уж на имена у него всегда была отличная память. Только вот где?…

И он вспомнил. Он правда о ней слышал — в Долине, и не один раз. Отражения говорили о ней как о талантливой, знатной ученице с севера, что закончила обучение за пару лет до его приезда, совсем юной девушкой, и потом несколько раз зачем-то возвращалась к Отражениям. Но никогда не упоминали, что она из Альсунга — и тем более, что она как-то связана с королевской семьёй… Что ж, это можно понять. Отражения умеют хранить чужие тайны. Особенно такие опасные…

Только вот слышал он о ней от Фиенни. И тот звал её просто Хелт.

ГЛАВА XX

Северное море (Ти'арг, Хаэдранская гавань) — королевский дворец (Дорелия, Энтор)

Дорвиг стоял на носу «Непобедимого» и всматривался в горизонт, привычно приложив ладонь ко лбу. На море поднимался ветер — кидался резкими, пронзительными порывами, не давал покоя парусам и заставлял отряд Дорвига сквозь зубы ругаться — особенно тех, кто сидел за вёслами. Даже у самого Дорвига, который провёл в море больше дней жизни, чем на суше, глаза слезились от этого ветра — что уж говорить о совсем молодых пареньках, которых немало было на борту. Впрочем, впервые шедших на битву или, тем более, не знавших моря среди них не оказалось: Дорвиг давно зарёкся брать их под свою команду. Не такая теперь молодёжь…

Дорвиг вздохнул (почему-то это случалось каждый раз, когда ему вспоминалась юность — славная юность, полная надежд и крови). Поднял лёгкий шлем, который держал в руках, и надел его, поглубже надвинув на седую голову. Подтянул пояс на кольчуге, отозвавшейся приветливым звяком. Всё как всегда, как нужно, — и всё же что-то не так…

Осеннее, ненастное море тревожило Дорвига. До поры до времени тихое, оно пока не отвечало завываниям ветра и шло ровными, небольшими волнами цвета стали. Но небо темнело, а душный воздух отдавал на вкус солью; Дорвиг знал такие моменты — море напоминало волка, затаившегося перед прыжком, и его покой был обманчивым. Немало таких волков Дорвиг затравил за свою жизнь — хотя битвы с людьми увлекали его куда сильнее охоты…

Дорвиг ещё раз бегло осмотрел паруса и канаты, мысленно прощупал сваленные в трюме мечи со щитами. Что ж, вроде бы всё в порядке — да и в отряде не так уж много угрюмых или усталых лиц: у большинства глаза блестят именно тем жадным блеском, каким положено. Вот кто-то из молодых нерешительно затянул песню под равномерный плеск вёсел — и скоро ему вторили все, перевирая слова и мотив. Дорвиг снова отвернулся к морю, пряча в бороде довольную усмешку. Ещё пара минут — и песню подхватили на других кораблях, шедших поодаль; справа, с «Награды», донеслись приветственные крики.

Да, к вечеру разразится буря. У них совсем мало времени… Но к вечеру они достигнут Хаэдрана.

Уже совсем скоро.

Дорвиг весь был в предвкушении боя — это было тем немногим, что заставляло его, столько испытавшего, чувствовать хоть какой-то интерес к жизни. Он довольно давно понял страшную в простоте истину, которой обычно не верили его ученики. Размахивая мечом или секирой, сидя за греблей на боевой ладье, стреляя из лука, они обычно свято верили, что исполняют долг перед Альсунгом — или перед королём (в случае самых восторженных и наивных). И Дорвиг не спешил открывать им правду — правду о битвах. О том, что в них, самих по себе — единственное настоящее упоение. Что острая сладость кроется во власти над чужой жизнью и в близости смерти, во вражеской крови на лезвии, в смеси горячки и холодного расчёта. Что бывают мгновения, когда забываешь себя, и короля с королевством, и золото, и славу, и клятвы в верности — остаётся одно всемогущее, пробирающее до дрожи сейчас. И вот это сейчас, единственное, наполнено смыслом.

Он никогда не говорил об этом. Сами поймут, когда придёт время. Может, для кого-то такой день настанет сегодня…

Дорвиг невольно подумал о нынешнем своём короле — и поморщился. Конгвар, конечно, хороший воин и недурной человек, но он до сих пор не понял этой истины, страшной и главной. Вот Хордаго понимал её. Для Дорвига Хордаго с юности воплощал собой Альсунг: без него и Ледяной Чертог казался бесполезным нагромождением зданий. После смерти своего Двура Двуров и товарища Дорвиг много дней пил — беспробудно, сознательно доводя себя до бесчувствия. А оправившись, обнаружил, что Совет уже объявил новый поход, — и вызвался, как обычно, на корабли. Конгвар не противился ему; ещё бы этот щенок стал с ним спорить…

Дорвиг сердито нахмурился и одёрнул себя. Конгвар больше не туповатый безответственный мальчишка, а его законный повелитель. Нельзя теперь думать о нём так. Украдкой Дорвиг сотворил охранный знак: кто знает, может, из-за таких крамольных мыслей на них и озлился бог ветра… Хотя перед отплытием Дорвиг велел зарезать белоснежного козлёнка в его честь — одного из тех, что привозили в Чертог с травянистого юга страны, из предгорий. Дорвиг верил в богов и боялся их.

Песня вдруг прервалась, и по палубе пронёсся возбуждённый говор. Дорвиг недоумённо оглянулся и вскоре понял, в чём дело: то тут, то там тыкали пальцами в небо, указывая на чаек, что бесстрашно нарезали круги между набрякших туч. Значит, близко суша.

— Замедлить ход, взять правее! — крикнул Дорвиг, и ладья покорилась, как послушное, но неповоротливое животное. Старое сердце забилось чаще — и сразу отдало досадной болью в рёбрах… Хаэдран, скоро снова Хаэдран.

Вечная боль Альсунга и его вечное желание. Уже не одно поколение этот город — большой, богатый ти'аргский порт в Северном море, бойко торгующий с Кезорре, Минши, а в мирные времена и с ледяным королевством. Но Дорвиг, как все альсунгцы, прекрасно знал, что вырос он из рыбацкой деревни — а рыбаки пришли с севера, из его краёв. В его глазах это доказывало права Альсунга на Хаэдран лучше всяких денег, ти'аргских учёностей и увёрток. Дорвиг плавал к нему много раз, и на его памяти Хаэдран переходил от одного королевства к другому по крайней мере трижды.

Увидев его, Дорвиг расплылся в улыбке и даже руки потёр, не выдержав, как при виде румяного каравая. И хорошо же будет снова поднести альсунгской короне такой чудесный кусок!..

— К оружию! — приказал Дорвиг, и «Непобедимый» наполнился радостным рёвом, звоном и скрежетом. Мечи и щиты, начищенные до блеска, радовали глаз на фоне серой мути вокруг. Одним, всем понятным кивком Дорвиг велел готовить сходни.

Море вздыбилось сильнее. Ответные крики, не менее воинственные, донеслись со скалистого берега. В удобной вытянутой гавани стояло всего судна три или четыре — Дорвиг сразу определил, что торговых: пузатые, громоздкие ти'аргские корабли и один миншийский — с красными, расшитыми золотом парусами. За тремя сторожевыми башнями, стоявшими почти бок о бок, виднелась зубчатая каменная стена — явно обновлённая с тех пор, как Дорвиг видел её в последний раз. А за ней, невидимая, таилась сеть мощёных улочек, лавок под разноязыкими вывесками, красных черепичных крыш.

Дорвиг скрипнул зубами от злости: никогда не любил городских стен, башен и замков, в постройке которых изощрялись трусливые ти'аргцы и, по их примеру, хитрые дорелийцы. Меч, щит и конь или корабль — вот всё, что нужно для войны, а не кротовые норы. Дорвигу плеваться хотелось при одной мысли о том, что и Альсунгу скоро придётся заняться постройкой осадных машин, складных лестниц и прочей ерунды — а ведь всё, судя по всему, к тому и идёт.

Их встретил залп стрел из центральной башни, но ветер на этот раз оказался помощником: большинство кораблей, в том числе «Непобедимый», ещё не подошли достаточно близко, и лучникам не повезло. Дорвиг дал приказ прикрыться щитами, однако стрелы падали в море; он прошептал благодарственную молитву богу ветров. Видимо, козлёнок пришёлся ему по вкусу.

Они медленно, но неуклонно двигались вперёд, готовясь к приступу, и Дорвиг видел на многих лицах смущение: конечно, грозный вид стен поразил их — особенно тех, кто не бился под Хаэдраном прежде. Они уже наверняка представляли себе новые стрелы, и чаны с кипящим маслом, и затаившихся в городе воинов, подкупленных местными богатствами, и конных рыцарей в латах, с копьями наперевес… Силы на вид и вправду были неравны, но Дорвиг знал, на что шёл.

Решив наконец, что момент подходящий, он развязал крошечный мешочек на поясе — неприметный, похожий на старый кошель. Достал щепотку белого порошка и, не глядя, высыпал за борт.

Берег был уже совсем близко.

Дорвиг замер в ожидании, хотя умело не показывал этого. Отряд видел его напряжённым и готовым к бою — как всегда. Так оно, собственно, и было, но мысленно Дорвиг считал секунды: раз, два, три… Сердце гулко билось в унисон с ними, и даже крики чаек стали тревожнее.

Порошок Дорвигу перед отплытием подарила двура Хелт, вдова Форгвина. Хелт была единственной в мире женщиной, которую Дорвиг уважал, — и не только в память о старшем сыне Хордаго (который, к слову, куда крепче сидел бы на альсунгском троне, чем вечно ведомый Конгвар). Он преклонялся перед её изворотливым, опасным умом — но лишь потому, что этот ум всегда работал на пользу Альсунгу. Состоя в Совете, Дорвиг знал, сколько сделала для королевства за последние годы эта златовласка с льдистыми глазами, и умел это оценить. Тем не менее, он до сих пор особенно пристально наблюдал за ней. Заметив любой умысел против короны, даже мелкую тень измены, Дорвиг без колебаний снёс бы строптивой бабе голову. Но до сих пор Хелт оставалась выше подозрений; а в кое-какие её тайны Дорвиг предпочитал и вовсе не вникать.

Не вылезая вперёд, Хелт наравне с мужчинами выстраивала военные планы — и Дорвиг, пожимая плечами, закрывал на это глаза. Мало ли у кого какие причуды — ему нет разницы, если они не вредят общему делу… Вот и на берегу, когда Хелт тихонько вложила ему в руку этот мешочек, он не сумел отказать. Только удивился, ощутив тончайшие, затянутые в перчатки пальцы на своей широкой загрубевшей ладони.

— Брось это в воду, когда подойдёте к Хаэдрану, Дорвиг, — прошептала Хелт, обдав его запахом хвои, и её лицо в обрамлении золотых волос казалось почти младенчески невинным. Дорвиг даже растрогался, подумав о дочери, которой у него никогда не было. — Победа тогда обеспечена. Но никому не показывай его — и не трать понапрасну. Он у меня один.

…Некоторое время всё оставалось по-прежнему, разве что море бурлило сильнее — или взволнованному Дорвигу так только казалось. А потом крики угрозы с берега сменились криками ужаса.

Посмотрев на воду, Дорвиг почувствовал, как такой же ужас, подобно тошноте, поднимается и у него внутри. Ему доводилось сталкиваться с миншийскими магами, с изобретениями учёных Академии, с ухищрениями Отражений, которые помогали то ти'аргцам, то дорелийцам, — но такого он не встречал никогда.

Вода под вёслами «Непобедимого» почти вскипела: волны на небольшом участке забились в судорогах, местами порождая серые пузыри. Затем из-под толщи воды показалось что-то более плотное — что-то серо-зелёное, склизкое, так близко, что Дорвиг невольно отшатнулся от отвращения… Корабль сильно качнуло, и он еле удержался на ногах; позже волнами чуть не опрокинуло судно.

Неспешно, даже вальяжно из чрева моря выдвигалось оно — приплюснутая голова размером, наверное, с весь «Непобедимый», и бесформенное, трупного цвета тело. Прямо перед кораблём, едва не пробив его, появилось щупальце — и взметнулось вверх, стремительно, как летучая рыба, обдав гребцов фонтаном брызг. Присоски на нём перемежались с бесчисленными, изредка мигавшими чёрными глазами; Дорвиг перегнулся через борт, борясь с унизительным рвотным позывом. Отряд уставился на него с немым вопросом: что делать? — а он впервые за столько лет не готов был ответить…

Но чудище решило всё за него: немного помедлив, оно поплыло к берегу — и будто росло постепенно, готовясь сравнять сторожевые башни с землёй. Древней, жуткой силой веяло от него — недозволенной, полумёртвой, той, что нельзя будить. Дорвиг не знал слова «Хаос», но чувствовал его тёмную материю — и клич «За Альсунг!» застревал в горле.

— За короля Конгвара! — наконец крикнул Дорвиг, поднимая меч. Но воины безмолствовали, жадно наблюдая за тем, как тварь выбирается из воды, погребая берег под чавкающей плотью. Каждому виделось, какая паника царит в Хаэдране. Лучники на берегу с криками покидали посты.

И никто из них, как и Дорвиг, ещё не знал, что король Конгвар уже далеко — там, куда не долетят ни их крики, ни их молчание.

* * *

Абиальд задумчиво созерцал доску, покрытую сложным переплетением разноцветных линий. Их пересечения образовывали небольшие шестиугольные сектора, похожие на соты, и от разноцветья у него пестрило в глазах. Король не жаловал такую безвкусицу, но любил необычные вещи; доску ему преподнёс накануне посол Минши — закутанный в красное покрывало, щекастый и важный, как все энторские сановники, вместе взятые. На лордов-советников он косился равнодушно, а на королевских рыцарей — с откровенным презрением. Ни одна из придворных дам, как заметил Абиальд, и вовсе не удостоилась его взгляда. Что ж, не ему судить: говорят, у многих в Минши особые вкусы…

Доска предназначалась для игры, чужеземное название которой Абиальд по рассеянности уже позабыл: десятки нелепых ограничений управляли движением круглых костяных фишек на пути к цели — противоположному краю. Совсем как в жизни, вдруг подумалось Абиальду. Всегда есть силы, ограничивающие извне самые лучшие и смелые порывы, тысячи досадных обстоятельств и условностей… Король широко зевнул и утратил нить рассуждений. Подобные мысли вообще не задерживались в нём надолго — мгновенно таяли, как лёгкие тени, вызванные осенней хандрой.

— Ваш ход, Ваше величество, — сказал лорд Заэру, сидевший по другую сторону от доски, за маленьким игорным столиком. Абиальд вздрогнул, поднимая глаза: он почти о нём забыл. Лорд, как всегда, напряжённо выпрямился в кресле, точно подмастерье перед ремесленником; руки с сухими длинными пальцами по-деловому возлежали на краю доски. Смуглое скуластое лицо было сурово и сосредоточенно, тоже как всегда, но король вдруг понял, что морщин на нём прибавилось. Да и вообще — эти синяки под глазами, похожие на кровоподтёки, и горькие складки у губ… Абиальд знал это лицо: значит, его верного Дагала что-то гнетёт, но он молчит об этом.

— Глупая игра, — ответил он как можно мягче, надеясь хоть голосом его подбодрить. — Я, пожалуй, сдамся сегодня.

— Напрасно, — лорд качнул седой головой, которой, видимо, давно не касался гребень. — Вы как раз сейчас в выгодном положении. Я бы сделал вот так.

Он проворно протянул руку, сдвинул одну из королевских фишек, потом ответил парой ходов от себя — и показал, как близко была победа. Абиальд усмехнулся, пытаясь скрыть, что слегка уязвлён. Он не заметил очевидного, а его неповоротливая мысль не успевала за лордом…

«И не в первый раз», — обязательно съязвила бы здесь королева Элинор, его дражайшая вторая половина. А потом отвернулась бы к зеркалу, поправляя жидкие волосы. Но была бы совершенно права.

— Всё равно, хвалёные мудрецы Минши поступили немудро, — заметил король, поднимаясь и вальяжно отходя к небольшому фонтану, журчавшему в центре залы. С поверхности глянцевито блестевших мраморных шаров с золотыми прожилками на Абиальда воззрилось его молодое, миловидное отражение. Король заправил за ухо выбившуюся прядь, самодовольно одёрнул бархатную куртку. Лорд Заэру наблюдал за ним, не покидая кресла, со странным выражением лица. — Могли бы раскошелиться и на что-то более ценное в обмен на ту помощь, что получат от нас.

— Но Вы ведь понимаете, что не в ней настоящая цель этого посольства, — медленно проговорил лорд — старым, надтреснутым голосом. — Они хотят защиты от Альсунга, а вовсе не от адептов Прародителя.

Король резко развернулся на каблуках. В последние недели он с трудом овладевал собой, когда слышал от кого-нибудь слово «Альсунг».

— Он и слова не сказал о паршивых северянах! Проклятье, ни единого намёка!.. Главная беда Минши сейчас — фанатики этого треклятого культа, которые лезут и в наши владения, сея смуту, — (об этой «смуте» Абиальд знал не первый год, но в основном — со слов всё того же лорда; вообще о культе Прародителя у него были смутные представления: какие-то строгие обеты, пустые храмы и нудные речи босяков на улицах). — Ты же сам слышал, что они на грани войны — войны из-за богов, что может быть нелепее!..

— Это прикрытие, — угрюмо настаивал лорд — чёрное пятно на фоне светло-бежевых стен уютной просторной залы. — Поверьте мне, Ваше величество. Если Альсунг всерьёз возьмётся за Минши, им не выжить без Ваших войск, только и всего… Они выжмут из нас все соки, а потом бросят. Не доверяйте им так легко.

— Ты помешался, Дагал, — хмыкнул король, отряхивая от воды кружевные манжеты. — Прости, но так же нельзя: страх за дочь лишил тебя разума…

Абиальд хотел продолжить, но осёкся, увидев глаза лорда. Что-то полыхнуло в их чёрной глубине — что-то страшное, неуправляемое… Король отшатнулся; ему вдруг остро захотелось оказаться где-нибудь далеко, за городом, или среди своих книг… Но наваждение быстро кончилось: через секунду лорд смотрел на него с той же усталой почтительностью.

— Может, Вы и правы, Ваше величество, — с полупоклоном сказал он, по-старчески неуклюже вставая. В угловатой долговязой фигуре сквозила надломленность, от которой даже у отрешённого Абиальда защемило сердце. — Но мои люди прочесали уже чуть ли не четверть королевства — и ничего, никаких следов… И никаких вестей ни от Линтьеля, ни от моей девочки, — его голос рванулся вверх, почти в визг, но быстро вернулся в норму. — Немудрено, знаете ли, свихнуться от страха, когда войска Ти'арга сминают повсюду, будто кучку бродяг на большой дороге…

— Я уже говорил, что нет смысла повторять это, — напомнил Абиальд, поморщившись. — Это проблемы Ти'арга, и не наше дело влезать, пока они не попросят помощи. Раз не просят — что ж, это их выбор, я бы не был таким гордым на их месте… — (впрочем, не приведи небо оказаться на их месте… Король вспомнил последние донесения и вздрогнул. То, что альсунгцы творили в мирных ти'аргских деревушках, не творил, наверное, никто и никогда… Вопрос, кажется, уже только в том, когда они доберутся до Академии — не если, а именно когда). — А по поводу твоей дочери… Я ведь дал тебе слово, Дагал. Мы найдём леди Синну, чего бы нам это не стоило. Да и твои Когти — особенно тот, многообещающий…

— Ривэн? — забывшись, горько перебил лорд Заэру и, в сердцах махнув рукой, отошёл к другому столику — чёрного дерева, с аккуратно разложенными редчайшими колодами карт со всего Обетованного. — Он только мальчишка, хотя и старательный. Он ничем не поможет моей девочке, если… — он умолк и нервно сглотнул, явно сдерживая себя.

Абиальд с искренним сочувствием смотрел, как лорд растерянно перекладывает тонкие, хрустящие от новизны карты. В голову пришёл невольный вопрос: что чувствовал бы он сам, если бы пропал Инген — будущий наследник Дорелии и его вечная головная боль, полная капризов?…

Вчера вечером Инген, загадочно блестя светлыми глазёнками, приволок в его опочивальню дохлого крысёныша. Это случилось, когда он пришёл за традиционным пожеланием спокойной ночи, и в наказание Абиальд даже не позволил мальчишке приложиться поцелуем к своей руке. Инген, обожавший отца, долго бился в истерике, но король не смилостивился: пусть учится нести ответственность за свои поступки, как подобает мужчине… Абиальд так и не выяснил — ни сам, ни через учителей и нянек, — раздобыл принц где-то несчастного зверёныша или сам, чего доброго, свернул ему шею. Но рот мальчика, на котором оставались ещё крошки пирожного с ужина, растягивала улыбка такого недоброго и недетского блаженства, что король впервые задумался о том, точно ли он ведёт себя, как все дети в таком возрасте.

Крысёнка выбросили, однако один из лучших учителей Ингена — выпускник ти'аргской Академии, в минуты волнения как-то по-козлиному блеющий вместо человеческой речи, — подобострастным шёпотом сообщил Абиальду, что «недокрысами» в городе прозвали тех странных чёрных тварей, с которыми вот уже почти месяц не могут справиться дорейлиские хозяйки. Ещё одна проблема, о которой Абиальд предпочитал не думать: сначала это казалось ему просто смешным, а сейчас пугало. Сейчас, в пору сбора урожая, это более чем некстати: не хватало ещё снова взволновать крестьян…

«Кто-нибудь из слуг мог навести ребёнка на мысль об этих существах, мне кажется, — бормотал учитель, озираясь затравленно, словно за его плечом притаились альсунгские мореходы. — Он ведь такой любознательный, чудный мальчик…»

Так что бы чувствовал Абиальд, если бы пропал Инген, его сын?…

Король прислушался к себе — и поскорее убедился, что испытывает ужас. Это было проще, чем признаться в полном, противоестественном холоде внутри — звенящем, как осенний ветер в предместьях.

ГЛАВА XXI

Долина Отражений

Нитлот вернулся на пике осени, хмурым, обложенным тучами днём. Невидимый барьер, окружавший Долину, пропустил его, слегка артачась (слишком долго он отсутствовал, принёс на себе людскую немагическую вонь); а чтобы протащить вместе с собой Соуша, и вовсе пришлось постараться. Но Нитлот, конечно, справился — гордость не позволила бы ему сдаться, — и широкая, поросшая жидкими рощицами низменность раскрылась перед ними. На вид в ней не было совсем ничего примечательного: извилистые тропинки, длинные приземистые здания, пара мельниц, лениво ворочавших лопастями…

С части грядок уже собрали урожай (с помощью магии, конечно — сородичи Нитлота унижались до ручного труда крайне редко, лишь если это требовалось для новой ступени внутреннего просветления), и теперь они грустно чернели, как заплаты на одежде людских крестьян. Но ещё чернее было шестиугольное здание Меи-Зеешни — Зеркального дома, скромно стоявшего примерно в центре Долины, почти среди жилых зданий. Два его брата-близнеца замерли на двух концах Долины — восточном и западном: один — в окружении белых каменных столбов, другой — у родника, нарочито заурядно и буднично. Но иллюзия тусклости и скуки не обманывала Нитлота: он-то знал, что в Долине нет ничего случайного. Расположение каждого камня и дерева, каждой двери, лестницы, беседки имело особый смысл, продиктованный традицией и тонкими вибрациями магического поля. Продиктованный волей зеркал, таившихся под каждой крышей… Нитлот уже ощущал их холодный стеклянный зов — и наконец-то вздохнул с облегчением. Он дома.

Соуш таращился на всё это, округлив голубые глаза и с любопытством выпятив толстые губы. Тощая низкорослая лошадь, которую он бессовестно увёл из Овражка, тревожно всхрапывала под ним, чуя колдовство. Её, видимо, тоже утомила дорога и бесконечные проверки на дорелийской границе: Нитлот и не знал, что за ней теперь так пристально следят… Впрочем, будучи Отражением, он привык к свободному проезду по людским землям. Слишком эти идиоты боятся одинаковых глаз таких, как он, — особенно если придать им в должной степени зловещее выражение… Да и зеркальце на поясе становится весомым аргументом.

Нитлот вздохнул и, напрягшись, спешился. Он хотел войти в Долину пешком, коснуться ногами этой земли — сам не думал, что так расчувствуется… Оробевший Соуш поскорее последовал его примеру. Стояла пустота и тишина — никто, как всегда, не спешил показываться.

Однако, не успели они пройти и нескольких шагов, ведя лошадей в поводу, как Нитлот вскрикнул от внезапной боли в ноге. Соуш дёрнулся было к нему, решив, что снова дают о себе знать раны, нанесённые тенями Хаоса, — но остановился, встретив предостерегающий жест. Наклонившись, Нитлот выдернул крошечный шип, вонзившийся чуть выше щиколотки — и тот с тихим щелчком превратился у него на ладони в ядовито-розовый цветок шиповника. А потом где-то рядом, словно в воздухе, послышался тихий смех.

Обречённо вздохнув, Нитлот выпрямился и сердито дохнул на цветок; тот мигом стал кучкой серой пыли. Хотелось дать волю своему раздражению, но он вспомнил насмешливо-презрительные глаза Альена — и сдержался.

— Индрис, — произнёс Нитлот, постучав костяшками по стволу сероватого скрюченного вяза, под которым остановился. — Хватит дурачиться, выходи.

Из сплетения голых веток вяза на него с хохотом рухнуло что-то лёгкое, задрапированное в чёрные шелка — и задорно потрепало по макушке перед тем, как соскользнуть на землю. Выражение лица Соуша не передали бы ни кисть, ни перо.

Индрис стояла теперь перед ними и улыбалась, обнажая хищно-белоснежные зубы — маленькая, юркая и смуглая, похожая на взъерошенного воронёнка в своих странных, как всегда, одеяниях. Глаза её — чуть вытянутые, серо-стальные, как у всех в Долине — искрились лукавством, а морщинки в их уголках скорее скрывали, чем обнажали истинный возраст. Женщины зеркального народа вообще не любили его демонстрировать; наверное, все знали, что Индрис — одна из старейших в Долине, но тактично об этом молчали. Здесь свято блюли уважение к чужому выбору: мало ли у кого какие причуды… Что делать, если ей хочется казаться вечно юной.

— Так-то ты встречаешь старых друзей? — спросил Нитлот, с наслаждением возвращаясь к звукам родного языка; после ти'аргского они казались ему музыкой. Индрис фыркнула, сморщив тонкие губы, как нитку в узелок.

— Друзей — вот ещё… Не бывало среди моих друзей таких зануд, как ты, Нитлот. Зачем ты убил мой цветок?

Она ни секунды не стояла на месте — то по-девчоночьи приплясывала, то переминалась с ноги на ногу, то теребила прядь волос, вновь изменивших цвет и на этот раз тёмно-синих. Потом подскочила к обалдевшему Соушу и с игривым любопытством ткнула ногтём его мощное предплечье. Парень залился краской, но даже не отступил, точно приросший к земле. Нитлоту стало его жаль: к Индрис сложно привыкнуть.

— А это ещё кто? Зачем ты привёл к нам чужого, Нитлот?… Как рыцарь, взял пленного на поле брани? — и она звонко расхохоталась, видимо, представив Нитлота кряхтящим под тяжестью доспехов.

— Оставь его. Это мой… помощник. И ученик. Его зовут Соуш.

— Просто Соуш? Без родового имени, прямо как у нас?

— Не знаю я его родового имени. Он немой.

— О, тогда понимаю, почему он тебе приглянулся, — хмыкнула Индрис, продолжая с интересом изучать лицо несчастного Соуша — для этого ей пришлось привстать на цыпочки. — Никогда не покажется умнее, чем ты, верно?… Только как он может быть твоим учеником? Я не чую в нём Силы.

— Не в том смысле ученик… Это сейчас неважно, — проворчал Нитлот: ему вовсе не хотелось с порога признаваться, что он учит писать безграмотного крестьянина-человека. Или что этот крестьянин, выходив его, ещё и спас ему жизнь от ходячего мертвеца. — Я ужасно устал, Индрис. Мне нужно к Старшему, а потом отдохнуть.

— Старшему нездоровится… Опять неудачный опыт, — рассеянно сказала Индрис, нарезая плавные круги вокруг Соуша. — Его пока заменяет Мервит. Думаю, он поговорит с тобой, если не очень занят.

— Если не очень занят?! — повторил Нитлот, не веря своим ушам, и поймал Индрис за запястье; от её ведьминского кружения у него уже рябило в глазах. — Не притворяйся, что не знаешь, зачем я уезжал! Это дело чрезвычайной важности, важнее всего… Проклятье, меня не было несколько лун, а ты даже не спросишь, что меня так задержало?

— Какие-нибудь людские войны, я полагаю?… — беспечно пропела Индрис и высвободила руку. — Ладно, ладно, я серьёзна, как хочешь… Конечно, я знаю, зачем ты уезжал. Дурачок Бризоли — и тот, наверное, знает, ты же теперь почти герой… Но где же он, Нитлот? Где цель твоего похода, о наш храбрец?

— Ты об Альене? — угрюмо уточнил Нитлот, отмечая томно-мечтательное выражение её лица. Как раз в этот момент пористая масса туч на небе чуть разошлась, и один из по-осеннему бледных золотистых лучей осветил Индрис, ярко выделив бесформенный ворох чёрных шелков, и растрёпанные кудри, и тень в ямочке меж ключиц. Нитлот не впервые отстранённо подумал, что она довольно красива.

— О ком же ещё. Я так ждала его. Даже сделала новый витраж, — в голосе Индрис появились глубокие, томные нотки — подавленный вздох разочарования. Нитлот понятия не имел, насколько серьёзно надо это воспринимать — но всё равно скрипнул зубами от злости.

— Я его нашёл, но он не приедет, — отрезал он, запахивая плащ. — Здесь холодно, не стану я больше стоять на ветру. Объясню всё только Старшему или Мервиту. Где он сейчас?

— У себя или в Меи-Валирни, вот уж не знаю… Сейчас, — Индрис ненадолго нахмурилась, приложив кончики пальцев к зеркалу на поясе. — У себя. Но я пойду с тобой, ужасно хочу послушать… Ох, какая жалость, что он не приедет! Жестокий, ты испортил мне настроение… Но ученика твоего надо проводить, — она собственнически подхватила Соуша под руку; тот уже смотрел на неё глазами преданного пса — почти с тем же восторгом, как на Альена. — Сейчас у кого-то из беззеркальных как раз занятия, пусть познакомится со своими сородичами. А потом мы хорошенько его накормим… Старший, наверное, разрешит ему мясо, как ты думаешь? Ему ведь не надо осваивать Силу…

— Сначала выслушайте меня, а потом кормите Соуша!.. — страдальчески возвысил голос Нитлот, прерывая её словесный поток; его задело, что его-то никто не встречал с угощением и, судя по всему, не особенно ждал. — И, кстати, Альен не спрашивал о тебе. Если вдруг интересно.

— Ах, ты не отомстил мне, глупый! — смех Индрис снова рассёк мирную тишину Долины, как клинок. — Я-то знаю, что всегда в его сердце… Я ношу дитя, Нитлот, — с внезапной серьёзностью выдала она. — Снова… Если бы ты привёз нам Альена, я бы попросила его провести обряд Наречения-в-утробе. Но раз нет, то нет…

Некоторое время они шли молча, бок о бок, петляя меж тенистых рощиц и молчаливых скромных домов. Лошади присмирели, и иногда Индрис гладила их гривы — бережно, как косы подруг.

— Он бы нарёк твоего ребёнка каким-нибудь полубезумным именем, — попытался утешить её Нитлот, когда немного пришёл в себя. — Гэрхо или как-то вроде этого…

— Гэрхо… — задумчиво повторила Индрис, пробуя слово на вкус. — Так раньше называли бурю, верно? А знаешь, мне нравится… Я запомню твоё предложение.

Нитлот молча возвёл глаза к небу.

* * *

Домишко, который в незапамятные дни выстроил себе Мервит, донельзя подходил его чудаческой натуре. Со сглаженными, почти округлыми углами и выпуклыми стенами пёстрой кладки, с круглыми же окошками и дымовой трубой, зимой и летом скрытой под побегами вьюна, домик напоминал разноцветную игрушку какого-нибудь странного, одинокого ребёнка-фантазёра. Теперь Нитлот, как и прежде, смотрел на него с неодобрением: аляповатое пятно на ровной гармонии приглушённых тонов Долины… Но сегодня он так устал, что по старой привычке ввалился без стука и не особенно задумывался о месте, куда пришёл. К тому же рёбра вновь ворчливо заныли, да и злость на Индрис пока не покинула его.

Седая, с остатками рыжины, грива Мервита склонилась над столом: он вдохновенно мастерил что-то, вооружившись лупой и тонкими инструментами. Что ж, этого следовало ждать. Сейчас, как и всегда, стол Мервита ломился от колбочек и оловянных шариков, цепочек, шестерёнок, зажимов, маленьких аппаратов загадочного предназначения — механика была его страстью. Мервит славился скромностью (вообще-то не совсем типичной для зеркального народа), но Нитлот знал, что треть всех приспособлений Долины точно сделаны его руками.

Нитлот прошёл вперёд, с блаженством утонув истерзанными ногами в искусственной траве, что покрывала пол. Удивило его лишь то, что Мервит был не один: белобрысый прыщавый паренёк лет четырнадцати сидел возле стола, скрестив ноги, и вдохновенно перечерчивал какую-то пентаграмму (Мервит вообще любил обучать графической магии — бессмысленное занятие, с точки зрения Нитлота: сам он успел убедиться, что беззеркальным обычно не хватает на неё ума). Мальчишка даже кончик языка от усердия высунул и не поднял головы, когда вошёл Нитлот. Наверное, один из лучших учеников, раз Мервит допустил его в свою одинокую нору.

— Нитлот, — механик сдержанно кивнул ему, вставая, и протянул грязноватую ладонь. Людской обычай, не так давно укоренившийся в Долине. — Я через Индрис понял, что ты здесь. Старший совсем плох. Силы покидают его.

— Силы покидают и меня, — буркнул Нитлот, поморщившись от боли, когда Мервит слишком сильно тряхнул ему руку. — Невесёлое, знаешь ли, было путешествие.

— Я догадался, — в глазах, испещрённых красными ниточками лопнувших сосудов, мелькнуло что-то вроде сочувствия. — Присаживайся, расскажешь всё по порядку.

— Да не стоит, я не хочу надолго задерживаться, — Нитлот показал глазами на мальчишку и осторожно кольнул Мервита мысленным вопросом: он понимает по-нашему? Механик успокаивающе отмахнулся, но садиться Нитлот всё-таки не стал — его уже шатало от усталости, а ждать от Мервита угощений было глупо… В трапезную и спать — спать, спать, пока не выветрятся из памяти эти безумные недели в Альеновом лесу.

Он начал рассказывать стоя, стараясь не особенно витийствовать и не вдаваться в лишние подробности. Иногда это и не хотелось делать — например, при описании твари Хаоса или умертвия; Нитлот не распространялся о своей боли, об унизительном ужасе — к чему, если искорёженное тело говорит само за себя… Мервит многое понимал без слов. Он молчал, с прищуром глядя на него из-под нависших бровей, перекатывая по столу пыльные шестерёнки. За круглым окном разгорался день.

— Его письмо у тебя? — спросил Мервит, чуть помолчав, когда Нитлот умолк. Письмо Альена было в седельной сумке, но Нитлот, немного помявшись, признался, что помнит его наизусть. Мервит не стал расплываться в усмешке, как обязательно сделали бы Индрис или Тейор, но очередной проницательный взгляд заставил Нитлота глупо вспыхнуть.

— Старая ненависть хуже старой любви, а? — тихо и очень серьёзно сказал он, как только Нитлот дошёл до подписи. И, не дождавшись ответа (хотя каким он мог быть, этот ответ?), спросил: — Как ты думаешь, он ещё жив? Напрасно ты отпустил его к агхам, но что теперь поделаешь… Мы совсем недавно выяснили, что они заключили с Альсунгом договор о нейтралитете.

— Агхи?! — вскрикнул Нитлот, заставив испуганного ученика поставить кляксу и прижаться спиной к ножке стола. — Невозможно… Старики-агхи помогают этим варварам, жадным до чужих земель? Ты что-то путаешь, Мервит. Они никогда не пропустят их через свои перевалы.

— Уже, — еле слышно выдохнул Мервит. Он щёлкнул ногтём по какой-то маленькой установке, напоминающей песочные часы, и та издала грустный звон. — Они вторглись в северный Ти'арг, Нитлот. Выходит, вскоре после того, как ты уехал оттуда.

Тут Нитлот понял, что лучше всё-таки сесть — иначе он упадёт и поставит себя ещё в более дурацкое положение. Какое-то время он молчал, уставившись в пространство. Потом сглотнул горькую слюну.

— То есть… Предположения Старшего подтверждаются?

— О том, что Альсунг связался с Цитаделью Хаоса? Боюсь, да. Только этим они и могли так запугать бедных гномов, — Мервит редко позволял себе называть вот так народ рудокопов — сейчас явно был исключительный момент. — И теперь…

— И теперь нашему полоумному гению в их горах грозит тройная опасность, — мрачно закончил Нитлот. — Как некроманту, человеку и ти'аргскому лорду…

— Если только он не сможет помочь им, — уточнил Мервит. — Вы ведь там, в горах, нащупали разрыв?

Нитлот только вздохнул, вспомнив ту ночь в Домике-на-Дубе. Все ритуалы они проделали в такой спешке, с такими несостыковками — он ненавидел работать вот так, но другого выхода не было. Они могли, даже очень могли ошибиться…

— И что, разрыв уничтожен?

— Пока нет, — Мервит удручённо поскрёб в затылке. Его ум математика, привыкший к формулам и сложным конструкциям, пасовал перед чем угодно, связанным с Хаосом. Нитлот видел этот страх и разделял его. — Я бы сразу сказал тебе… Нам осталось только надеяться. Достучаться до него мы по-прежнему не можем. Он закрыт от любой телепатии.

— Надеяться на его здравый смысл или на добросердечие агхов?… — уточнил Нитлот, едва не плюнув от досады. — Как вы все трясётесь над ним, просто противно. Индрис даже витраж смастерила…

— Ну, это Индрис, — Мервит улыбнулся краешком губ. — Ничего странного, по-моему. А трястись над ним придётся нам всем — будто ты не знаешь, что залатать разрыв теперь может он один…

Нитлот знал, конечно — и оттого его бессильный гнев лишь разгорался сильнее. Он уже собрался разразиться озлобленной тирадой об эгоистичных и высокомерных выродках, от которых вечно страдают целые миры, но ему вдруг помешал слабый голосок откуда-то снизу:

— Вы забыли о Зеркале Теней, учитель.

Это выдал, не отрываясь от пентаграммы, заморыш-ученик, о котором Нитлот уже совершенно забыл, — причём на чистейшем языке Долины. Нитлот уставился на Мервита, не находя слов от возмущения. Его педантичную душу просто перевернуло: разве можно ученикам, беззеркальным, слушать такие разговоры?!

— Не волнуйся, Гарт у меня очень способный, — спокойно произнёс Мервит, не выдержав и снова поднеся к глазу лупу — находиться рядом с ней просто так он не мог, точно женщина рядом с золотыми побрякушками. — И ему можно доверять — феноменальная память, крайне полезен при моей рассеянности…

— Какое ещё Зеркало Теней? — перебил Нитлот, на которого от этих слов почему-то повеяло неясной тревогой — затхлым запахом старых тайн.

— Совсем недавно, несколько дней назад, ученики разбирали кладовые северного Меи-Зеешни — ну, знаешь, всякий старый хлам. Зеркал тоже много, как всегда, но большинство негодны — выдохшаяся магия да паутина, бракованная отливка иногда… Случается… — Мервит вновь заковырялся в своих шестерёнках, явно теряя нить разговора; Нитлот, плюнув на церемонии, постучал его по руке.

— И что же?…

— Ах да… Мы нашли одну из последних работ Фаэнто. Помнишь, он всё грезил о поверхности, куда можно будет заключать сны и полные, готовые воспоминания — причём так, чтобы они не стирались со временем?

— Помню, — солгал Нитлот. Он не помнил и даже не знал. Он всегда сторонился Фаэнто, его слишком изысканной магии, парадоксальных мыслей, загадочных полуулыбок. Он остался в памяти Нитлота — как и многих в Долине — длиннопалой, полупрозрачной тенью с голубыми венками под девически-тонкой кожей. Тенью, полной мужества и смелых идей. Фаэнто любил колдовать под звёздами, по ночам. Фаэнто много путешествовал и знал, пожалуй, все языки, когда-либо звучавшие в Обетованном. Фаэнто наверняка хранил бездны секретов — иначе зачем Альен столько лет гонялся бы за своими иллюзиями?…

Как бы там ни было, он ушёл в Мир-за-стеклом, как Ниамор и много других — как всё живое, мимолётный, словно круги на воде. Недаром же он был чудесным зеркальщиком и вечно изобретал какие-то новые, странные виды зеркал, о которых другие и помыслить боялись.

— Так вот — видимо, ему это удалось, но никому показать он уже не успел, — продолжил Мервит, прервав внезапную задумчивость Нитлота. — На него наткнулись случайно — ещё чуть-чуть, и развеяли бы в пыль, подумать страшно. И мы решили дать ему такое имя… Знаешь, в память о нём.

— Понимаю, но причём здесь… — и тут Нитлот почти ощутил, как что-то щёлкнуло в сознании — будто срослось последнее звено. Пылая, он вскочил — даже забыл, как ноет каждая косточка. — Вы нашли что-то о посредниках между Альсунгом и Хаосом? Что-то о тех самых, за морем, о которых отмалчивался Старший?…

— Да, но не только, — Мервит опять не разделил его энтузиазм — лишь меланхолично взъерошил пальцами серебристую шевелюру. — Мы нашли — я уж не знаю, как и почему, — тот самый момент… В общем, смерть Фаэнто, Нитлот. Его запечатлённую в зеркале смерть. И пусть мои сани-самоходы не сдвинутся с места, если это не объясняет почти всё.

— Я должен увидеть это, — сказал Нитлот после паузы, слушая, как куцее дерево скребёт жадными голыми ветвями о пёструю стену. — Что бы там ни было, я должен.

Мервит неожиданно легко согласился. Со Старшим, Нитлот знал, было бы сложнее.

— Ну конечно. Ты имеешь право знать. Приходи в Меи-Зеешни после заката, я соберу там всех.

* * *

Отоспавшись, Нитлот явился в Меи-Зеешни, но там всё ещё не было никого, кроме пары зеркальщиков и чьего-то любопытного ребёнка (ему обычно не запоминались детские имена и лица — даже в Долине, где дети в принципе явление редкое). Шикнув на ребёнка, чтобы не лез в дела взрослых, Нитлот поправил воротничок праздничного, пахнущего мылом одеяния и стал прохаживаться возле деревянной лестницы у входа, мысленно коря сородичей за их вечную непунктуальность. Он уже не видел, как мальчишка, убегая, показал ему язык.

Кто-то из мастеров отодвинул ширму, отделявшую зеркальные коридоры от круглого общего зала, и теперь Нитлот то и дело заворожённо посматривал туда, вглубь. Волны отполированного стекла в рамах разных форм и размеров убегали вдаль; Нитлот знал, что внутри все Меи-Зеешни больше, чем снаружи, и в них легко заблудиться. То, как несчастные ученики из людских королевств пытались ориентироваться в этих дебрях, всегда вызывало у него смесь жалости и презрения. Но и сам он предпочитал не проводить там много времени, особенно после ухода Ниамор. Слишком просто потерять себя в этом обманчивом покое, в тысячах магических вибраций разной высоты, в шёпоте сотен неслышных голосов… «Каждое зеркало хранит руку своего мастера», — говорили в Долине. И, хотя Нитлот никогда не был зеркальщиком сам, он давно в этом убедился.

Нитлот нервно вздохнул, когда сверху, на лестнице, раздались первые щаги, — но это был всего лишь Тейор, улыбчивый старина Тейор, наверняка единственный из всей Долины, кто был искренне рад его видеть.

— Привет, Нитлот, — помахал он ему смуглой рукой, как всегда испещрённой какими-то южными татуировками. — Индрис сказала мне, что ты вернулся, да ещё с каким-то увальнем-северянином… Как всё прошло? Мы ждали тебя.

Нитлот улыбнулся через силу. Так легко и непринуждённо сказано — слишком легко и непринуждённо… Будто он не был на грани смерти, будто не было всех этих безумных недель. Будто Хаос не гуляет по Обетованному, как по диким межмирным тропам. Придётся заново привыкать к этому беспечному равнодушию Отражений ко всему, кроме своей драгоценной особы. Было в этом равнодушии и своё очарование, и своя свобода — игры ума, иронии, вечных парадоксов, опасных знаний о магии, недоступных людям, — но Нитлоту теперь хотелось чего-то другого. Точно сломалось что-то внутри в северных лесах Ти'арга.

И они все были такими же, как Тейор — медленно подтягивались, скрывая жгучее любопытство за вальяжными опозданиями, подходили к Нитлоту и быстро отходили, увлечённые чем-то другим… Он приветствовал знакомых то с радостью, то с досадой — и почему-то с обострённой горечью чувствовал, что без него жизнь в Долине текла как всегда, что ничего здесь не изменилось и не изменится. «Проклятым местом» зовут её ти'аргские и дорелийские крестьяне — так ли они неправы в своих глупых суевериях?…

И, конечно, все они ждали Альена. Узнав, что Нитлот не привёл его, мужчины хмыкали или озабоченно хмурились, а женщины (совсем как Индрис) морщили носы в игривой печали. К той долгожданной минуте, когда явился Мервит, Нитлот уже скрипел зубами от отчаяния.

Мервит шагал медленно и торжественно — так, что лестница сотрясалась от его шагов, и тихо подрагивала его рыжая грива. Нитлоту невольно подумалось, что он примеряет роль Старшего, — но он тут же осадил себя: нет уж, слишком сутул этот старый лев, слаб и погружён в свои мысли… А где, кстати, Старший, придёт ли он?

— Я принесла тебе кезоррианского вина с пряностями, как ты любишь, — послышался гортанный шёпот где-то возле уха, и Нитлот, вздрогнув, увидел хитрые глаза Индрис. — Подкрепи силы, тебе это понадобится.

— Ты уже видела то, что Мервит покажет? — с бухающим сердцем спросил Нитлот, машинально принимая горячий дутый бокал. Индрис мотнула головой, распустив одну из прядей сложной причёски — точно змейка выбралась из укрытия.

— Пока нет, но по недомолвкам Старшего догадываюсь, что там… Главное — не ошибиться в трактовке, — загадочно сказала она и отошла к зеркалам, провожая глазами Мервита. Тот спустился в толпу, бережно неся небольшую шкатулку красного дерева. Нитлот вспомнил, что Фиенни любил привозить из своих поездок изящные вещицы вроде такой. Он вообще отличался пристрастием ко всему, сделанному людьми.

— Доброй вам ночи, зеркальный народ, — проговорил Мервит, совсем негромко — но все перемолвки сразу стихли. — Большинство из вас знает, что я собрал вас по особому поводу: сегодня не День Возвращения и даже не День Середины Зимы, наше главное торжество…

— Только через два года, а жаль, — громко прошептал кто-то.

— Очень грустно — ворона в жертву не будет… — донеслось с другой стороны. Кое-кто позволил себе рассмеяться, но большинство хранило молчание. Мервит стиснул своё зеркальце, вдруг налившееся тревожным теплом.

— Я созвал вас, потому что в Обетованном началась большая война, — серьёзно продолжал Мервит. — Ни для кого не секрет, что она может коснуться и Долины, если Альсунг атакует Дорелию. И нам следует подумать об этом, хоть у нас и есть чем себя защитить…

— Не наше это дело, — мрачно пробасила Кетлабат, старая колдунья, которую многие считали полусумасшедшей. — Много веков мы не вмешивались в людские распри, а они не трогали нас. Пусть так будет и дальше.

— Но эта война особая, — терпеливо возразил Мервит; он явно готовился стоять на своём до конца. — Это не просто завоевательный поход северян, как раньше. Совсем недавно они напали на ти'аргскую гавань Хаэдран, призвав древние силы моря, долго дремавшие. Старое зло — ты должна о нём помнить, Кетлабат… Дии-Ше, вечно голодные гигантские моллюски.

— С тысячью глаз и зубов. Мой отец однажды убил такого, — заметила Кетлабат с таким удовольствием, будто жевала сладкий пирог.

Нитлот, поразмыслив, отпил вина. Новости становились всё увлекательнее.

— Но как такое возможно? — возмущённо всплеснул руками Тейор. — Альсунгцы всегда ненавидели магию, брезговали ею… Я знал одного северянина, что поджёг дом соседки-знахарки и явно этим гордился.

— Они варвары, это так, — кивнул Мервит. — Но варвары далеко не глупые… И сейчас с ними породнились новые силы, пока незнакомые нам. Связанные с тем, что все мы замечаем в последнее время. С беспорядками в магическом поле и сущностями, что истребляют людей… Среди нас сейчас тот, кто столкнулся с ними и выжил. Подойди сюда, Нитлот.

Ближайшие к Нитлоту расступились — кто-то с насмешкой, а кто-то с долей уважения, — и он вышел вперёд, польщённо вспыхнув, позабыв отставить бокал. Смешной, нелепый книжный червь — наконец-то он докажет им всем… Наконец-то они смогут разглядеть в нём героя.

— Расскажи, что с тобой случилось, — попросил Мервит, положив руку ему на плечо, и добавил: — Нитлот побывал в Ти'арге и по счастливой случайности уехал оттуда до начала нашествия. Без его помощи нам бы вряд ли удалось связать воедино все нити происходящего… Говори, друг мой.

И Нитлот заговорил — сначала севшим голосом, потом обретая уверенность: не то Индрис подмешала что-то в вино, не то столько внимательных взглядов воодушевляли его… А может, среди зеркал он наконец ощущал себя дома. Как бы там ни было, рассказ тёк рекой — и кое-где он, возможно, на этот раз преувеличил опасности пути и свои страдания.

— И что вы хотите этим сказать — что наш Альен расшатал границы мира своей некромантией и впустил сюда Хаос? — недоверчиво протянул один из зеркальщиков, как только Нитлот умолк. — Да это почти нереально! Я помню Альена, он исключительно одарён, но сил одного просто недостаточно для такого…

— Правильно, Альен и не сделал всё от начала до конца, — вдохновенно перебил Мервит, отправив Нитлоту мысленный импульс благодарности. Он почувствовал, как под ласковым натиском дрогнули стенки телепатической защиты, и потёр занывший висок. — Просто его попытки… Ну, не будем лезть в чужое личное дело, но по рассказу Нитлота это ясно — попытки воскресить Фаэнто… Безумные попытки, не спорю, ничем не оправданные растраты Силы, но сейчас речь не об этом, друзья!.. После обсудите… Так вот, эти попытки стали последней каплей для уже расшатанного кем-то барьера, для уже подобравшихся к границам Обетованного сил Хаоса… Чтобы сила одного подействовала, всё должно было быть подготовлено, понимаете? Альен сейчас уверен, что виноват он один, но мы теперь знаем, что это не так! — от волнения механик так размахивал шкатулкой, что Нитлот испугался за сохранность её содержимого.

— А кто же подготовил разрыв, самоучки из Альсунга? Цитадель Хаоса вышла на контакт именно с ними, с единственными в Обетованном? Крайне сомнительная теория, Мервит, уж прости…

— Так давайте проверим, верны ли эти догадки, — вкрадчиво вмешалась Индрис, всё это время рассеянно гладившая чёрное дерево стен. — Покажи нам зеркало Фиенни, Мервит. Покажи всем, что нашёл в нём.

Кустистые брови Мервита недовольно дрогнули — очевидно, он хотел подвести к этому более плавно. Но, подумав, он кивнул и поманил одного из зеркальщиков.

— Выкати к нам Зеркало Теней. Оно в третьем отсеке, закрыто.

Нитлот уже ждал шороха колёс — от Мервита можно было ждать и катящейся рамы, — но, к счастью, мастер просто вытащил зеркало на простейшем заклятии невидимой нити: оно плавно скользило за ним по воздуху без всякой опоры, под серебристо-серым шёлковым покрывалом — настоящее порождение Меи-Зеешни. В человеческий рост, овальное. Последняя работа Фиенни… Нитлот судорожно вздохнул; ему вдруг подумалось — как жаль, что здесь нет Альена. Есть что-то нечестное в том, что они увидят это без него…

Одним движением — пожалуй, чересчур грубым для такого тонкого, совершенного по гладкости стекла, для идеальной драгоценной рамы — Мервит сорвал покрывало, и зеркало предстало во всей красе. С него уже стёрли семилетней давности пыль и паутину, отполировали заново, обновили незримые обычному глазу охранные символы — и оно сияло, как большая вытянутая луна или застывшее озеро, чистым произведением искусства. Кое-кто не сдержал восхищённо-завистливых вздохов. Мервит выдержал паузу и открыл красную шкатулку.

— Наш ушедший мастер, Фаэнто, создал зеркало, хранящее память во всей полноте впечатлений, изнутри разума. Включая сны, звуки и запахи, мелкие детали… Одно из тех, о которых мечтал, — сказал он. — Жаль, конечно, что мы так долго не могли оценить его по достоинству…

— Долго? И меня ещё зовут сумасшедшей! — захихикала-закаркала Кетлабат. — Да Фиенни ушёл с неделю назад, только что его провожали!..

— Семь лет, как он нас покинул, — невозмутимо продолжал Мервит. Он вытащил из шкатулки небольшой прозрачный камень — слегка потускневший, но всё ещё игравший гранями в свете шаров, что плавали под потолком. — И мы долго не знали, как объяснить ту трагедию… Ладно, не трагедию, — не спорь, пожалуйста, Кетлабат, — не трагедию, но слишком раннее благословление… Хорошо, что он оставил нам ключ — зеркало и камень, пробуждающий его. Это алмаз, добытый в Старых горах, на нём клеймо ювелира-агха. Но Фаэнто, скорее всего, привёз его из Дорелии или Кезорре — как эту шкатулку — и лично наложил чары… Давайте посмотрим на то, что сохранилось в зеркале последним. И — прошу вас, пожалуйста, — голос Мервита вдруг дрогнул, — давайте не будем сразу судить о том, что увидим… Прошлое трудно разгадывать, и даже последние воспоминания Фаэнто могло изуродовать время.

— Начинай уже, — поторопил его Тейор. И Мервит, явно заставляя себя, поднёс камень к стеклянной поверхности… Вычертил знак вызова — самый простой, знакомый даже ученикам. Нитлот внезапно понял, что удерживает дыхание.

Гладь дрогнула — в ней зароились тени, неясные всполохи, туманные оттенки синевы и тёмного золота… Вскоре из глубины проступили очертания, раздались глуховатые голоса — поразительно! Нитлот никогда не встречал такой искусной магии… Он смотрел, понимая, что не оторвётся уже до конца, что бы там ни увидел.

Город в Кезорре, залитый солнцем — полуденная духота, белые дома, красные крыши, колонны храмов, увитые плющом, запах лимонов из лавочек и вина из таверн (чудился даже запах)… Спокойная, разморённая толпа, а над ней — алый дракон, чудище из старых легенд, дышащее пламенем…

Фиенни, просыпающийся в своей постели — острые локти, глаза как две пропасти, сбившееся дыхание…

— Что-то случилось? У тебя снова кошмары, господин мой?

Голос женщины — или даже девушки, совсем юной. Странное сочетание звонкости и лёгкой хрипотцы. Нитлот смутился: он словно подглядывал в замочную скважину за чем-то очень личным… Или просто оказался в чужой голове. Жуткое, продирающее чувство.

…Но уже не избавиться и не спастись — запах хвои и холода, чистоты и страсти… Растрепавшиеся пряди золотых волос, жадные льдистые глаза — склонилась над ним…

— Ты слышишь меня, господин мой?

— Снова здесь, Хелт? — с усилием: болит голова, всё ещё стонет сердце. — Я же просил тебя, не нужно приходить…

— Не гони меня! — сползла на пол возле его кровати — тонкая, статная северная царевна, а в глазах — мольба, тоска побитой собаки… Мерцающие в лунном свете зрачки. — Нет мне жизни без тебя, никакой, никогда… Я не вернусь в Альсунг.

— Вернёшься, Хелт. Так нужно. Сын вашего Двура Двуров ждёт тебя в жёны.

— О, лучше броситься в море! — почти рычит от горя, но слёз нет. Упрямая, волчья злость. — Лучше сгореть, отравиться, торговать собой в Минши… Я не стану женой Форгвина!

— Станешь. Ты лучше меня знаешь, что иначе нельзя… И о твоём Даре у вас тоже никто не должен знать.

— Пусть не знают, я не вернусь… Уедем вместе, мой король, мой повелитель, — сжимает его колени, дрожит как в лихорадке — невозможно стерпеть, всегда невозможно… — Уедем, пожалуйста!

Как объяснить ей, что нельзя совместить несочетаемое, от века различное?… Бедная, глупая маленькая девочка…

— Я не могу быть с тобой, Хелт, мы об этом уже говорили… Не терзайся и меня не терзай.

Неправильный ход — только сильнее раззадоривает эту треклятую гордыню…

— Так не будь, не будь, я не стою тебя! Я буду твоей рабыней, буду стирать платья твоих жён — только не оставляй меня…

— Хелт, Хелт, прекрати… Вставай. Это глупо, в конце концов. Завтра утром ты возненавидишь меня за то, что я слышал это.

Усталость, безмерная усталость. Как же надоело всё это — и как холодно…

— Ты сам сделал меня такой! — шипит от злобы, покрывая сухими поцелуями его руки. — Сам, а теперь бросаешь… Ты раскрыл во мне Силу, ты познакомил с Теми, настоящими, за морем… А теперь…

— Забудь о них. Забудь обо мне. Человек должен уметь забывать.

— А я вот не умею… — долгое, сдавленное молчание, тихая борьба — не различить ничего во всполохах темноты… Судорожный вздох. — Значит, отрекаешься от меня? И от них тоже? И во снах больше не видишь драконов?

— Да, если хочешь. Отрекаюсь, не вижу. Слишком опасно иметь с ними дело, Хелт. Может, когда-нибудь я уплыву к ним — на запад, на тот материк, Лэфлиенн — но тебя с собой не возьму. Там не место людям. Твоё место здесь, в Обетованном.

— Отступник, — вскочила с утробным стоном, отпрянула, стиснув зубы… — Предатель!

— Зачем оскорблять меня, Хелт?

— Ты сам оскорбляешь себя. Ты унизил всё, во что верил!.. Значит, по-твоему, вся магия должна навеки остаться запертой в Лэфлиенне? А здесь должны распоряжаться такие, как мой отец или Форгвин? Короли и рыцари, торговцы и воры?…

— Именно так. Это твой мир — прими его наконец. Я никогда не призывал тебя к бунту… — нет сил не добавить… — И потом: есть и такие, как Альен Тоури.

Вот и новая вспышка злобы: глаза, как у разъярённой кошки… Вазу с яблоневой веткой на столе — вдребезги. Звон долго стоит в измученных ушах.

— Снова этот Альен… Всё дело в нём, верно? Я права?

— Он мой ученик. Хороший ученик, который заставил меня многое переосмыслить. В том числе Тех, за морем. Я уже не так хочу их возвращения, как прежде. И я имею на это право, Хелт.

— Ученик… Будь он проклят во веки веков, твой ученик! Он заставил тебя отказаться от всего настоящего, всего справедливого, он просто с ума тебя свёл!

— О нет, он скорее вернул мне разум…

— И это говоришь ты — ты, бывавший у Них, говоривший с Ними? — почти благоговейный шёпот. Встать, попросить замолчать — о, как тяжело вставать…

— Тише, нас могут услышать… Хелт, послушай…

— Не хочу я ничего слушать, — рывок к двери, тонкие губы дрожат, взгляд через плечо — почти звериное желание, такое людское, совсем не зеркальное… — Оставайся со своим Альеном. Отступник, учитель, любимый… Ты ещё пожалеешь об этом.

А потом — дымка, и через много лет — снова… Только уже по-другому.

Сидя за записями посреди ночи — не магия и не зеркало, нет, лишь мучая себя чернилами… В последнее время только это и нужно. Так пусто внутри в последнее время.

Снятая защита вокруг дома, тихие шаги… Такой знакомый звук; оглянуться — встать навстречу — нужно, так срочно нужно сказать, поделиться мыслями… Это совсем не странно, что он почувствовал, что пришёл сам, это не впервые…

Самообман или правда? Ошибка или нет? Вернуться к прежнему, рассказать ему?… Ведь драконы всё ещё снятся…

— Альен, я…

Но в ответ — короткий, грубый удар под рёбра, потом в грудь и в горло — так умело и плавно, простым ножом… Точно лепесток шиповника нарисовали. Красным хлещет — будто не из себя. И холодно — так холодно, проклятье…

Доползти до зеркала — того самого, главного — дотронуться окровавленным пальцем…

— Альен, почему? Зачем? Я…

Но — в последний момент: нет; и дышать — легче.

Глаза — не его глаза, не та синева, тёмная до черноты, с воздушной сумасшедшинкой. Льдистая голубизна — заклятие смены облика, такое сложное, ей до конца никогда не давалось… Не хватало усидчивости и стойкости.

— Прощай, учитель.

И потом — ничего, никогда — желанный покой…

Когда стекло вновь застыло, Нитлота будто вышвырнуло откуда-то; лёгкие сдавило, было тяжело дышать. Он не сразу понял, что по щекам бегут слёзы; отвернулся, дрожа от стыда.

Она убила его, приняв облик Альена… Альена. И Фиенни до последнего думал, что…

Проклятье.

Долго стояла тишина: зеркальный народ трудно пронять, но когда такое случается… Слышно было, как осенний ветер воет за стенами Меи-Зеешни, как где-то в Долине хнычет сова.

— Мы обязаны сообщить это Альену, — выдавила наконец Индрис: видимо, первой пришла в себя. — Пусть ищет в Альсунге свой разрыв.

ГЛАВА XXII

Гха'а, город агхов — Старые горы — Ти'арг, замок Кинбралан

Альен проснулся со смутным и неприятным чувством, с тяжёлой головой и горечью во рту. Он долго лежал на широкой, но короткой койке, которой пожертвовал для него Бадвагур (с человеческим ростом на ней оставалось только поджимать ноги), и смотрел в потолок, собирая воедино ночные впечатления. Предстояло столько всего осмыслить и решить — а он чувствовал себя так, словно подсмотрел за чем-то отвратительным. Одни навязчивые мысли цеплялись за другие, обрастали образами из странных снов. Над его головой, на земле, идёт война за Ти'арг, а он заперт под каменными залежами, как бедняга Нод в своей могиле.

И Фиенни… Хелт — королева Альсунга, настоящая или будущая. Что значит эта странная связь? Что за силы вступили с нею в союз и порочит ли это память Фиенни?

«Ты ищешь не там», — сказал Далавар. Но Далавар, наверное, один из всех агхов (разумеется, кроме Бадвагура, который почему-то упорно считает Альена другом и рвётся спасать при необходимости и без) желает ему выбраться живым.

В подобных случаях Альен привык мыслить по возможности холодно и логически, слегка отстраняясь. Следуя собственному опыту (а ещё учениям древних людских философов и нынешних Отражений), он пытался представить ситуацию как сторонний наблюдатель, которого ничего в ней не задевает, которому ничего не грозит. Как поступить было бы разумнее?…

Разумнее… Поморщившись, Альен закусил косточку на запястье, и боль немного успокоила его. Проклятое слово: и надоело вечно подчиняться ему, и на бунт против не хватает сил… Разумнее, конечно, поговорить с вождями кланов и признаться, что его поиски ни к чему не приведут, а потом попытаться задобрить их (как угодно — залогом, ручательством Далавара, Бадвагура и его родни) и упросить выпустить на поверхность. А затем отправиться на север, в Альсунг, чтобы найти и перекрыть разрыв — если он всё-таки там.

Но, во-первых, этот разумный план был похож на лодку с течью: всё хорошо лишь на первый взгляд. Альен сильно сомневался, что агхи поверят ему и дадут уйти безнаказанно — а добираться до Альсунга, так или иначе, придётся через их перевалы. К тому же он не представлял, что станет делать, если всё-таки не нащупает разрыв — а пока он не чувствовал его. В голове зудела крайне искусительная мысль обратиться к тем существам, что призвала из Хаоса его магия, — раз уж они величают его «господином»…

Он не настолько утратил осторожность, чтобы забыть, как плохо это может кончиться. Шутки с Хаосом плохи, но всё-таки, всё-таки… Внутри Альена, особенно после смерти Фиенни, точно кровоточила время от времени крошечная ранка — колкое, опасное стремление поступать наперекор, разрушая себя и других. А твари Хаоса — наверное, самый удобный путь к этому.

Во-вторых, было и другое искушение, даже целых два. Кинбралан, ненавистный, погрязший в косности, мрачный и родной Кинбралан — в руках альсунгцев?… Альен целую ночь проклинал своё слишком богатое воображение, в подробностях представляя это. Даже если отцу попадутся самые милосердные северяне, лорда Тоури они не пощадят — а уж слуг, а уж женщин… Вспомнив ямочки на щеках Алисии, Альен ощутил лёгкую дурноту. Она ведь уже совсем взрослая… Нет, этого нельзя допустить.

Но отец (лорд Тоури — называть его так, прости небо, было проще) не примет его помощь: не заросла старая обида, и отречение от сына никто не отменял. Защита от колдуна, да не просто колдуна — от высокомерного урода в семье, от порченой ветви, предавшей фамильную честь?… Старик лучше умрёт среди пыльных сундуков и ржавых доспехов, чем так унизится. И всё же — пройти совсем рядом с Кинбраланом, что на северо-востоке Ти'арга, почти вплотную, и даже не разузнать, свободны ли эти земли… Не кровь говорила в Альене и не людская совесть — голоса того и другого он давно заглушил, — что-то другое, неназываемое, мешало поступить так.

А ещё один соблазн (честно говоря, куда больший) — искать в Альсунге не очаг, а саму Хелтингру. Чтобы узнать наконец правду о том, во имя кого (в конечном счёте) всё это творится. Чтобы понять, зачем драконовы грёзы остались в его зеркалах.

Если Фиенни правда был у тех, будто бы и не существующих, изгнанных полубогов за океаном — почему никогда никому не рассказывал? Никогда никому, даже Альену? Доверие между ними достигало тех пределов, когда трудно понять, где кончаются твои мысли и начинаются чужие, когда один взгляд заменяет пространные объяснения. И Альену больно, как-то по-детски обидно было думать, сколько тайн навеки осталось запертыми за высоким бледным лбом Фиенни.

Но его полусон-полувоспоминание о драконе — и эта дивная, опасная своей совершенной красотой статуя… Наверное, любая красота должна нести угрозу, иначе это поддельная красота, — непрошенно и вяло мелькнуло в голове.

Слишком уж легко всё складывается. Так не бывает.

И та северянка, Хелт, что училась у него совсем девочкой, — видимо, знала. Так что же, получается…

Альен прижался щекой к одеялу из козьей шерсти, слегка шершавому от старости (подушками агхи не пользовались), и сосредоточился на своём дыхании. Вдох-выдох, вот так, ровнее. Он не станет додумывать эту мысль. Слишком нелепо, даже чтобы предполагать.

Тихо скрипнула низкая дверь, украшенная металлическими вставками, которые так любили агхи. Брат Бадвагура был сегодня в ночном карауле, так что Альен в кои-то веки наслаждался одиночеством, — и всё-таки кто-то вошёл. Значит, уже прогудел утренний гонг.

По грузным, но мягким шагам Альен узнал мать Бадвагура. Фанатичная преданность хозяйству и рабская покорность мужу очень странно (как странно всё в женщинах — даже если это не человеческие женщины) сочетались в ней со сварливостью и любовью к праздной болтовне. Поэтому Альен старался избегать её, хоть она и смотрела на него уже без страха или недоверия.

Чтобы не выслушивать наставления на незнакомом языке (Бадвагура-переводчика всё равно не было поблизости), Альен предпочёл притвориться спящим. Благо, выглядело это вполне правдоподобно: после разговора с Далаваром он вернулся поздно, когда старый Котр уже закрыл кузницу, да и вообще частенько вставал позже агхов — они знали, что ночами он засиживается над рукописями из архивов.

Однако женщина, пройдясь по комнате и увидев спокойно-неподвижную спину Альена, почему-то не ушла. Тихонько вздохнув, она подкралась к кровати и костяшками пухлых пальцев еле дотронулась до его плеча.

— Бен-д'эде Катхаган, — прошептала она с расстановкой и потом скороковоркой зашептала что-то на своём скрежещущем наречии — что-то вроде молитвы. Альен невольно вздрогнул, а потом вспомнил, что это значит (где-то уже слышал, и не один раз): «Да хранит тебя Катхаган».

И почему-то, слушая взволнованный шёпот этой старой низкорослой женщины, полной суеверий, он ощутил, как к нему возвращаются силы, — и прибавляется если не веры, то уверенности уж точно. Как если бы в терновом лабиринте вдруг показалась полянка, освещённая глупо-радостным солнцем.

«Я не стану лебезить перед вождями, — сказал Альен про себя. — Просто уйду ночью — и решу наверху, если выберусь».

Бадвагура он не станет предупреждать. Пусть вырезает, счастливец, и дальше свои статуэтки: им не по пути.

* * *

— Что, надумал сбежать без меня, волшебник? — ударил Альену в спину насмешливый бас Бадвагура.

Он вздохнул обречённо, но без удивления, и развернулся, попытавшись согнать с лица любые признаки радости. Агх уже ковылял к нему на своих коротких ногах, перебросив через плечо узел с вещами и явно позабыв расчесать рыжеватую бороду. На его щеках, заметно округлившихся за время пребывания под материнским крылом, сияла такая глупо-радостная улыбка, что даже в пустой ночной шахте, казалось, посветлело.

— Ух… Успел всё-таки, — пропыхтел Бадвагур, демонстративно не замечая кислого взгляда Альена. Оказавшись в паре шагов, он по-хозяйски ласково поправил один из местных светильников на стене — сияющий голубым шар из толстого стекла, а потом запустил ладонь в кошель на поясе и вытащил оттуда что-то маленькое и тёмное. — Вот, мать напекла печенья тебе в дорогу. Печенья, волшебник. Мы с братом не видели его уже несколько зим.

Альен смущённо кашлянул. Выглядело печенье более чем неказисто — из грубой муки, с кривыми краями, — но он знал, как ценится мука и вообще всё хлебное в селениях агхов. Наверняка выше, чем золото и камни, которых здесь в изобилии. Такая забота — на его взгляд, беспричинная — совершенно обескураживала.

— Спасибо… Но тебе надо вернуться, Бадвагур. Зачем ты пошёл за мной? И как узнал, где я?

— Видел вчера, как ты бродишь тут и копаешься в наших картах. Сразу смекнул, что ходы получше ищешь, — растолковал Бадвагур, с хрустом надкусывая печенье. Звук в мёртвом провале шахты был странный, по-весёлому дерзкий: Альену подумалось, что балки и рельсы для вагонеток кричали бы от возмущения, подари горы им голос. Он задумчиво оглядел тщательно собравшегося Бадвагура, пытаясь подобрать доводы.

— Кто-нибудь ещё знает об этом?

— Ну конечно, а ты как думал, — с неожиданной серьёзностью кивнул резчик. — Я же всем болтаю о твоих делах, особенно в Гха'а.

«А он научился иронизировать», — рассеянно подметил Альен. Интересно, это тоже его влияние?…

— Я должен уйти, Бадвагур, пойми. Разрыв надо искать где-то на севере. Я не попрощался, потому что так и знал…

— …что я увяжусь следом? — закончил Бадвагур, стряхивая крошки с бороды. — Ну и правильно. Я увязался. Мать с отцом знают, они не выдадут нас. Я покажу тебе такие ходы, что нас не догонят, даже если сразу хватятся.

— Но я даже не говорил тебе, куда именно ухожу, — сказал Альен, уже понимая, что всё звучит ужасно неубедительно. Особенно если учесть, что он и сам пока этого не знает…

— Да неважно, там разберёмся, — махнул рукой Бадвагур и деловито поправил узел на плече. — Теперь главное — вытащить тебя отсюда. Знал бы ты, сколько народу точит на тебя секиры, не тянул бы время…

— То есть выбора ты мне не оставляешь? — спросил Альен. Этого ещё не хватало…

Бадвагур просто покачал головой. Глупый агх, рискующий жизнью ради него — едва знакомого, снова и снова. Почему, зачем?… И сам он, имеющий наглость втайне этому радоваться… Отвратительно. Он становится похожим на Нитлота или на отца — только их тщеславие позволяет принимать вот такое бездумное поклонение.

Но резчик прав: ночь на исходе, а вернуться он не имеет права.

— Ладно, — сказал наконец Альен, пытаясь мысленно прочертить хотя бы контуры того, как всё это будет выглядеть. Пока ничего не выходило: спутники совершенно не вписывались в его планы. — Ладно. Но ты должен понимать, что твоя жизнь здесь…

— Что у меня будет полно проблем, это точно, — беспечно согласился Бадвагур и улыбнулся, сверкнув не идеальной белизны зубами: — Но их и без того навалом, разве нет? А помогая тебе, я помогу важному делу. Так что не нужно лишних речей, волшебник. Пойдём.

И они пошли.

— Небось, стосковался по своим местам? — негромко спросил Бадвагур через сотню-другую шагов, когда потолок стал ещё ниже и Альену пришлось пригибаться. — По солнцу с полянками?

Насмешки насмешками, но попал он в точку — в последние дни Альен замечал за собой странную тоску по деревьям и небу, холодному ветру, по знакомому рисунку созвездий ночами, по звучанию понятной речи в ушах… Даже по тому же человечьему хлебу. Кто бы мог подумать.

Особенно неуместными казались такие сентиментальности сейчас, когда мир разваливался, когда сам он едва мог спать, а в венах плясало жаждущее выхода тёмное колдовство. Всё ближе подбирается Хаос, и его вина за это не смыта, и обезумевшие от алчности, обратившиеся к магии варвары грозят его дому… А загадки из прошлого только дразнят и без того кровящую, измотанную душу. Опоры нет и никогда не было, напоминал себе Альен, мир уродлив и тёмен — что наверху, что внизу. Надеяться можно лишь на себя, причём на себя не в лучшем состоянии.

Но почему же что-то внутри так рвётся наверх и разливается в песнях, когда рядом шагает этот упрямый косноязычный гном?…

— Да, — со вздохом признал Альен. — Да, пожалуй. Но ваш город грандиозен, это правда, — поспешно добавил он, и агх самодовольно усмехнулся в темноте — так, будто сам его строил.

— Ну, ещё бы ты не признал это. Я бы даже не удивился, если…

Альен не расслышал конца фразы, поскольку сам охнул от внезапного толчка в бок — вот только с другой стороны… Он отшатнулся, отскочил к другой стене, поближе к светильнику, выбросил вперёд руку, уткнувшись во что-то мягкое — всё в одно мгновение, не успев сообразить.

На него с воинственным воплем бросилось что-то маленькое, гремящее железом, и опрокинуло на рельсы своей тяжестью; Альен задохнулся в мешанине тупых неразборчивых ударов, потом различил краем глаза, как сверкнуло лезвие, — и отпустил рвущуюся из сознания огненную волну… Нападавшего отшвырнуло прочь с такой мощью, точно его великан поднял: от злости и страха Альен не рассчитал силы. Он услышал, как шмякнулась о камень живая плоть; раздался хруст костей и стон боли — какой-то немужской, с привизгом. После — короткий удар чем-то тяжёлым, и вновь — тишина.

Застыв на несколько секунд, Альен с усилием встал и сглотнул что-то солёное — видимо, разбили губу. Руки не тряслись. Ощупал себя — кажется, не ранен.

— Бадвагур? — позвал он в темноту: не заметил, как, но ближайший светильник разбился. Наверное, прошило магической волной… Так недолго и обрушить подпорки шахты. Впредь надо быть осторожнее. Хотя никакого «впредь» может и не быть… — Бадвагур, ты в порядке?

— Почти, — хмуро донеслось со стороны Гха'а. — А он не совсем, храни его Катхаган.

— Мёртв? — Альен, в общем-то, ожидал этого, но отчего-то ему стало не по себе. Во рту загорчило ещё сильнее.

— Иди сюда.

Послышался звук, как от высекаемой искры, и шипение: Бадвагур достал огниво. Вспышка тусклого света охватила его, на коленях стоявшего над неподвижным телом с неестественно изогнутыми конечностями и запрокинутой головой. Альен невольно вздрогнул: из всех виденных им мертвецов этому, пожалуй, особенно не повезло.

Агх был в плотной, крупного плетения кольчуге и шлеме с оленьими рогами — слишком парадном для ночной вылазки. Тонкие, даже ненормально тонкие и изящные для агха, пальцы сжимали кинжал с крупным рубином в рукояти. Словно шёл на церемонию.

На жертвоприношение. На убийство-долг, исполнять почётную обязанность. Альен ощутил дурноту.

— Я его знал, — до странности ровным голосом сообщил Бадвагур. Он вытащил руку из-под головы лежащего и теперь с отстранённым видом изучал его кровь. Альен на миг испугался за его рассудок. — Хороший ювелир из клана Белой горы… Был.

Ювелир… Понятно теперь, откуда эти не гномьи руки. Руки мастера и преступника.

— Твой друг? — спросил Альен, не зная, что говорить. Побледневший, Бадвагур долго не отвечал.

— О нет. Он был одним из тех, кто не простил мне смерти Кадмута… Скорее уж друг вождя Тингора.

— Тогда всё понятно… Они знают, что мы ушли этим путём, через шахты. Они послали его за мной, — Альен озвучил очевидное, чтобы хоть что-то произносить — на лицо Бадвагура страшно было смотреть. Он заставил себя подойти и положить руку ему на плечо.

— Я не хотел этой смерти, Бадвагур. Даже ему — не хотел. Ты сам видел, как всё получилось.

— Не в этом дело, — качнул Бадвагур тяжёлой головой, с тем же неизъяснимым выражением глядя теперь на его ладонь, на рисунок вздувшихся вен в свете огнива. — Любая смерть скорбна, и горы оплачут его безрассудство. Но ведь я виновен.

— Что за ерунда? — Альен сильно встряхнул его — так, что агх покачнулся. — Забудь это, слышишь? Это сделал я. Я один.

— Это сделали мы, — резчик поднял окровавленную руку. — Когда он упал, то ещё дышал… Я взял что-то… Не помню. Камень, наверное. Ну, и…

Он отвернулся, не договорив. Альен на секунду закрыл глаза, пытаясь представить, каково ему сейчас.

Каково было ему самому, когда впервые пришлось убить? Давным-давно, стражник в храме в Вианте… Он выдохнул сквозь стиснутые зубы. Нет.

— Зачем? — прошептал он, опускаясь рядом с Бадвагуром. Его разумная часть кричала, что нужно срочно избавиться от тела и бежать — но он опустился рядом, моля и Порядок и Хаос о помощи. — Зачем? Испугался, что он нападёт на тебя? Да?…

— Не на меня, — еле слышно сказал резчик. — На тебя, волшебник.

* * *

После этого ясно было одно: назад дороги Бадвагуру не осталось. Того, что сделал он, агхи простить не могут. Они с Альеном не говорили об этом, но говорить и не требовалось: правда часто бывает слишком страшной для сказанных слов. Они выбрались на поверхность уже на рассвете, когда холодное сияние с востока остро впивалось в вершины гор. Сначала Альен почти ослеп, а потом несколько часов не мог привыкнуть к яркому свету — но зато, увидев наверху небо, почувствовал себя в безопасности.

Тело несчастного ювелира они оставили в шахте, кое-как оттащив от рельсов и завалив камнями. Альен пытался сделать всё сам, но Бадвагур заупрямился, хотя руки у него тряслись так, что даже у всего навидавшегося Альена к горлу подкатывал горький ком. Резчик и раньше был не особенно разговорчив, а теперь и вовсе смолк — лишь односложно отвечал на вопросы да отпускал сдержанные замечания о провизии или погоде. Альен не лез. Он знал, что многое в жизни нужно просто перетерпеть — пережить в одиночку, как лихорадку. Бадвагур сам должен пройти через горе и стыд, как подобает — многие знакомые Альена сказали бы: мужчине, но он думал — любому.

Пока он был под землёй, осень не только успела разгореться, но и уже начинала гаснуть. Спуск с гор дался куда легче подъёма — совсем скоро потеплело и стало легче дышать, но немногочисленные деревья уже сбросили золото и багрянец, а тоскливое небо серело, как застиранная рубашка. Лили дожди — иногда по несколько в день, Альен даже удивлялся их неутомимости. Бредя по предгорьм вдоль Старогорского тракта (перейти границу с Альсунгом он пока не решился, собираясь сначала разведать обстановку), Альен чувствовал себя губкой посудомойки — так он вымок; одежда не успевала просыхать и выглядела ужасно. Впрочем, это не мешало крестьянским замарашкам в редких крошечных деревнях глазеть на него, точно на воскресшего Ниэтлина Дорелийского, если бы он вновь пришёл завоёвывать Ти'арг.

Хотя — может быть, глазели они из-за Бадвагура: впервые видели настоящего гнома… Кто поймёт женщин, а тем более молодых. Альен предпочитал даже не пытаться.

Но их внимание было ему на руку: именно от девушек и дородных трактирщиц они услышали сотни слухов и россказней — часто неправдоподобных и противоречивых, но всё-таки хоть как-то отражающих положение дел. Мужчин в селениях почти не осталось — кроме стариков, калек и единственных сыновей: по призыву короля и лордов все воевали, как понял Альен, уже на юге и юго-западе, ближе к морю. Из архивов агхов он предусмотрительно захватил пару точных карт и теперь пытался хотя бы примерно наметить маршрут альсунгских войск. Видимо, ударили они сразу с двух сторон — из-за гор и с моря; довольно необычно и, если подумать, слишком тонко для северян. От центральных земель королевства и Академии их, конечно, пока оттеснили на запад, но прорвать хилую ти'аргскую оборону — наверняка только вопрос времени. Альен видел, что осталось от селений, где альсунгцы уже побывали, — иногда обгорелые деревяшки, а иногда не было даже их. Просто голое место, залитое дождями — жирная, напитавшаяся кровью земля. Кое-где — втоптанные в грязь монеты, альсунгские кристаллы, тряпичные куклы крестьянских детей… О припасах говорить вообще не приходилось — амбары стояли полупустыми, а в кладовках, кажется, передохли даже мыши.

Альен шёл и шёл, стараясь поменьше думать о том, что видит. Вот только всё чаще не удавалось уснуть по ночам, и он смотрел на звёзды под раскатистый храп Бадвагура, ёжась от холода. В рассеянности теребил то зеркало Отражений на поясе, то костяные амулеты, перебирал мелкие альсунгские кристаллы, горсть которых уговорил захватить с собой Далавар. Где-то рядом, почти под боком, шли битвы за эту вот землю, а Альен чувствовал странный покой — угрожающий, как духота перед бурей. Ему казалось, что Хаос затаился и ждёт — то ли его приказа, то ли воли северной королевы, этой странной Хелт.

Альен дал себе слово узнать, что ей нужно, — и, может быть, даже встретиться лично (после Гха'а такая мысль уже не смешила его: магия и титул открывают действительно многие двери). К тому же их связывает память о Долине и Фиенни — он мог бы сыграть на этом, мог бы, в конце концов, пригрозить раскрытием её Дара… Вот только доказательств никаких, а в Долину ради этого возвращаться слишком бессмысленно, да и долго. В принципе Альен умел (когда хотел) скручивать свою мизантропию и становиться неплохим дипломатом, но ему нужно было чувствовать полную уверенность в том, что дело не обречено на крах. Сейчас такой уверенности не было.

Уверенности не было вообще ни в чём — и он просто двигался вдоль границы, день ото дня, не решаясь прорваться через горы в Альсунг или броситься на юг, к Кинбралану. На него легла слишком большая ответственность — и не то чтобы Альен не был к ней готов: как сын лорда, а потом волшебник и учёный-любитель, он вырос с вживлённой под череп мыслью о долге и никогда не мог из себя её вытравить… Просто сейчас эта ответственность была ему неприятна. То лихорадочное возбуждение, с которым он рылся в гномских фолиантах, всё чаще сменяла апатия: временами не хотелось ничего, и Альен вставал по утрам только потому, что спать всё равно толком не получалось. Ну, и ещё потому, что Бадвагур уже гремел котелком, разваривая крупу на завтрак.

— Ты слишком много думаешь, — заметил как-то резчик — вдруг, посреди удобного обоим молчания. Это была, наверное, самая длинная его фраза с тех пор, как они вышли из той шахты.

— И что, это плохо? — не глядя на него, спросил Альен; он уже предугадывал ответ.

— Да, — бескомпромиссно заявил Бадвагур.

— Не думая, можно стать скотиной, — пояснил Альен свою позицию и тут же признался себе, что сим собирательным существом крайне легко стать и думая. Второму в жизни даже больше подтверждений. Хотя бы этот мстительный психопат Тингор; правда, о нём Бадвагуру лучше не говорить.

— Но ты думаешь постоянно, — с нажимом сказал Бадвагур, стряхивая с сапога ком грязи. На его лохматую голову попало несколько капель, и он вопросительно поднял глаза в небеса. — Даже о таких вещах, о которых думать не надо. Которые надо просто делать или не делать.

— Намекаешь, что нам пора переходить горы?

— Ни на что я не намекаю… Дождь начинается. Нам лучше уйти под деревья.

Он имел в виду небольшой лесок, росший южнее — в основном старые вязы, буки, похожие на огромные чёрные клубки, да несколько неказистых ёлок. Дождь действительно начинался — и очень быстро разросся в грозу, так что совет был дельный.

Чуть погодя Альен уже отдыхал, прислонясь спиной к древесному стволу, и смотрел на отвесные струи, лившие сплошной белесой стеной. Под ногами намокал бурый лиственный ковёр. Какая-то оставшаяся на зимовье птица вспорхнула с ветки, и Альена обдало кружевным фонтаном капель. Он вдохнул влажный воздух, прикрыл глаза, и будто в ответ небо расхохоталось громом.

— Ты чего улыбаешься? — недоумённо спросил Бадвагур, глядя на него снизу вверх; он терпеть не мог воду и каждый дождь пережидал, как фермер — нашествие кочевников. Альен пожал плечами. Он и правда сам не знал — но его будто разрывало от внезапного прилива сил. Наступило одно из редких (всё более редких) мгновений, когда всё в мире — и всех мирах, где он никогда не побывает, — казалось ему цельным, осмысленным, правильным… Пусть жестоким и часто немудрым, но всё-таки — до боли прекрасным. В юности в моменты такого одурения он любил писать, делать наброски или творить какую-нибудь безобидную, красивую магию.

«Тюфяк и жалкий нытик», — с досадой обругал он себя. Бадвагур в очередной раз прав. Пора уже на что-то решиться.

Дождь всё ещё лил, остервенело отмывая грязную землю, когда неподалёку послышалось конское ржание и громкая ругань на ти'аргском. Бадвагур дёрнул Альена за полу плаща.

Но прятаться было поздно: на ту жу опушку, увязая в грязи и листве, выехал всадник, закутанный во что-то тёмно-синее. Точно такой оттенок был у парадных мантий в Академии; Альен до сих пор вздрагивал, вспоминая их. Тонконогий гнедой конь был прекрасен даже с подмоченной гривой, но явно строптив: то ли его испугал гром, то ли он чуял некроманта — так или иначе, он всеми силами пытался сбросить седока. Причудливый танец прерывался возмущённым ржанием и подскоками на дыбы; всадник, проклиная всех четырёх богов и болотных духов впридачу, натягивал удила. В седле он сидел неумело: слишком сильно сдавливал коню бока, шпорил его почём зря, ёрзал… Поморщившись, Альен не выдержал и тихонько прошептал нужные слова, заклиная коня успокоиться. Животное остановилось, тяжело дыша и прядая ушами.

Всадник тут же отвязал от пояса охотничий рог и поднял его к губам. Над лесом разнёсся прерывистый, глуховатый из-за дождя сигнал, и где-то очень далеко Альен расслышал собачий лай и гиканье ловчих.

Значит, рыцарь, отбившийся от охоты. Наверняка вооружённый рыцарь. Альен подал знак Бадвагуру, и оба отступили в тень от деревьев.

Рыцарь — но почему не на юге, не на войне? Или замок, в котором он служит, альсунгцы миновали, и он решил отсидеться?… Или призыв короля оказался недостаточно строг? Да и вообще — какие замки в глуши предгорий? Все местные роды можно пересчитать по пальцам…

И тут, осмотрев окрестности, Альен понял, что они уже довольно сильно забрали на юг. Сильнее, чем он думал. А всё эта проклятая невидимая нить, что тащит его к Кинбралану…

К Кинбралану?… Мужчина спешился и оказался ближе к ним ещё на несколько шагов. Он с нетерпением повторил сигнал, ожидая ответа; Альен едва не оглох. Жадно всмотрелся в его лицо, наполовину скрытое капюшоном. Что-то в рыцаре было смутно знакомым — лёгкая сутулость, и поворот головы, и привычка закладывать пальцы рук за пояс… Альен вдруг понял, что у него пересохло во рту.

— Ты чего бледный, как мертвец? — откуда-то из-под локтя прошептал Бадвагур. Альен нервно засмеялся: славное сравнение…

— Ничего. Кажется, это мой брат.

— Кажется?! — Бадвагур помолчал, потом с неожиданной силой толкнул его в бок. — Так нечего тут стоять…

Альен был так поражён, что даже не сопротивлялся и позволил агху выпихнуть себя из зарослей почти под копыта коня. Его облил дождь, но, оказавшись лицом к лицу с незнакомцем, он даже на это не обратил внимания. Несмотря на неспокойное время, на человеке была только охотничья куртка из тяжёлой кожи и намокший плащ — без герба. Но герб рода Тоури — пучок осиновых ветвей в кольце древней короны-обруча — Альену сейчас и не требовался. У человека была тяжёлая, квадратная челюсть матери, её прямой нос, а ещё — отцовские угрюмые складки у губ. Впрочем, имелись и их фамильная бледность, и синие глаза. Пожалуй, только эти глаза и давали говорить о неброской породистой красоте — в целом же охотник напоминал мрачную, неуклюжую каменную глыбу, которую наспех обрядили в одеяние знатного человека. Он выглядел намного старше Альена, хотя на самом деле был тремя годами младше. Казалось, что не Альен, а он провёл столько времени в странствиях — такая бесконечная, отупляющая усталость охватывала каждую его черту.

— Горо, — сказал Альен, пытаясь разобраться в своих противоречивых ощущениях. Человек смотрел на него с близоруким прищуром, явно не узнавая. Это было странно — он запомнил Гордигера (вычурное старое имя досталось ему в честь отца) подростком, почти мальчиком, застенчивым и болезненным. И теперь тот мальчик словно проступал из-под облика незнакомого, грузного и слегка располневшего мужчины. — Горо, это я, Альен.

— Альен? — густые брови поползли вверх, почти скрывшись под капюшоном. Человек ещё более цепко всмотрелся в него, от растерянности едва не выпустив повод коня. — Как? Откуда?… Я… не понимаю.

— Ну что же ты так, — принуждённо улыбнулся Альен, проглатывая нервный смешок. — Точно призрака увидел… Это я, брат мой.

— Я не верю, — ворчливым басом пробормотал Гордигер, потом несмело шагнул навстречу. В его движениях чуялся страх — как если бы он опасался, что Альен сглазит его или вытащит нож. Или как если бы он был заразно болен. Лишняя наблюдательность, будь она проклята…

Альен пересилил себя и первым обнял его. По сравнению с ним Гордигер был почти горой мышц, но сразу как-то по-детски обмяк у него в объятиях, с невнятным вздохом уткнулся лицом в плечо…

Альен смутился: такой реакции он не ждал. Отец ведь проклял его, мать отреклась… Их мало что связывало, кроме уз крови — даже общих детских воспоминаний, роясь теперь в памяти, он не мог отыскать. Но, видимо, для Горо этого было достаточно: он по-медвежьи стиснул его — хватка у него оказалась, как у Соуша, — и не выпускал, пока совсем рядом не раздался лай собак и людские голоса. На опушке разговоры смолкали: тех, кто охотился с Горо, открывшаяся сцена определённо несколько выбила из колеи.

Их обступили всадники; Альен смятенно оглядывался, не видя ни одного знакомого лица.

Что ж, пути назад нет. Значит, домой.

Он прислушался к себе и остался недоволен услышанным — ни покоя, ни холода, ни горячки. Точно озеро, пошедшее рябью от камня, или игра теней в вечерних сумерках.

Альен высвободился из объятий Горо и выпрямился, обводя взглядом людей вокруг. Кто-то спешился, другие остались в седле. Двое мальчишек лет тринадцати — слуги или оруженосцы, — один ловчий (тоже явно новый), трое — незнакомые рыцари с гербом Тоури на доспехах. Все промокли и тяжело дышали, как и собаки — славные, поджарые гончие, вившиеся под ногами. Одна из них подбежала к Горо и положила к его ногам задушенного зайца, любовно заглядывая в глаза. Тот тяжело присел на корточки и молча потрепал её за ушами, не сводя при этом глаз с Альена.

Впрочем, таращились на него все, угадывая семейные черты и тщетно пытаясь совместить их с внешностью студента-колдуна-бродяги, или какого-нибудь наёмника, или нищего менестреля. Один из мальчишек даже рот приоткрыл, смешно отвесив губу. Альен представил себе, что будет, когда они увидят Бадвагура. То ещё развлечение…

— Далеко же ты забрался от замка, Горо, — сказал он, с невольным удовольствием отмечая, что голос звучит внушительно и довольно приятно. — Подальше от гор охота уже не та?

— Да как-то так уж… — подумав, осклабился Горо; красноречием он никогда не отличался. — Будь я проклят, Альен!.. Не сойти мне с этого места!

— Альен? — с суеверным ужасом повторил один из рыцарей, и глаза у него выкатились, как у напуганной совы. — Милорд, о чём Вы?… Это же не…

— Это мой брат, Альен Тоури, лорд Кинбраланский, — с дрожью в голосе проговорил Горо, одарив его собственным титулом. — И все вы сейчас же поклонитесь ему.

— О нет, Горо, в этом нет никакой… — но договорить Альен не успел: приказы брата тут, судя по всему, не обсуждались. Уже несколько секунд спустя он созерцал шестерых коленопреклонных людей — часть ненавистных ему, унизительных и потерявших смысл ритуалов…

Но на этот раз ритуалы — Альен не мог себе не признаться — доставили ему странное, мстительное удовольствие.

* * *

Кинбралан был прежним — даже слишком прежним, настолько, что Альену стало не по себе. Замшелая груда камней — старая, видевшая много веков, не особенно большая по сравнению с замками Дорелии или изящными дворцами Кезорре. Северной стеной замок как бы приваливался к скале — пику Синий Зуб, одному из бесчисленных таких же Зубов в Старых Горах, — да и сам стоял на холме, и поэтому создавалось бредовое ощущение, что он парит над землёй. А учитывая отсутствие следов хоть какого-то ремонта или вообще цивилизации (поблизости не виднелось ни садов, ни искусственных озёр, ни даже распаханных полей — только пара нищих деревенек), выглядело это немного смешно. В таком полухмельном состоянии, как теперь, Альену всегда приходили в голову странные аналогии — вот и сейчас он невольно вспомнил крылатое создание Хаоса, которое убралось по его приказу. А потом — ещё и статую дракона из гномской сокровищницы. Тонкость линий, воздушное изящество, чистота красок — и вот это нелепое, громоздкое уродство… Каким разным может быть полёт.

Однако знамёна рода Тоури реяли над замком с прежней чванливой гордостью, а ржавые, лишённые стражи ворота по-прежнему были опущены. Ливень уже прошёл к тому времени, как добрались до замка, так что воздух посвежел, пропах прелой листвой и влажной хвоей. Альену отдали одну из лошадей — ту, что назначалась тащить добычу охотников, — и он ехал бок о бок с Гордигером, решительно не зная, о чём говорить. Горо несколько раз открывал рот, но потом взглядывал на Альена и с клацаньем захлопывал его, при этом по-женски краснея. Альен сам не заметил, как этот плохо скрываемый страх перестал злить его и начал утомлять. В детстве Горо примерно так же косился на учителя из Академии, когда тот бывал не в настроении.

Бадвагур, конечно же, произвёл фурор: рыцари, слуги и ловчий подбирались к нему как-то боком, точно к диковинному зверю, без стеснения таращась на спутавшуюся бороду, простой пояс в драгоценных камнях и приземистое тело десятилетнего ребёнка, ненормально раздавшегося в плечах. Горо явно не расслышал в речи Альена слова «резчик» («изгнанник» он, разумеется, говорить не стал: число их проблем и так превышало пределы разумного) и, видимо, принял Бадвагура за какого-нибудь горного принца или по крайней мере вождя. Он почтительно раскланялся с агхом и с педантичным соблюдением всех ти'аргских церемоний предложил ему разделить с собой седло — благо много места Бадвагур не занимал. Бадвагур вежливо и коротко ответил, что согласен, а Горо рассыпался в уверениях, какой честью для его семьи будет принять сына гор в своём доме… Надо сказать, получалось у него довольно коряво; Альен машинально признался себе, что сделал бы это лучше. Иногда Бадвагур поглядывал на него, высвобождаясь из вынужденных полуобъятий Горо, и глазами как бы спрашивал: «Что происходит?».

Альен пожимал плечами с вымученной улыбкой — он и сам не знал. Пусть пока эти чужие приплясывают вокруг него, как вокруг бога — но что будет, когда отец окатит его холодом?…

Ответ не заставил себя ждать. На закате затрубили рога, Горо горделиво выпрямился в седле, а Бадвагур, наоборот, втянул голову в плечи.

— Эй, там! — крикнул вверх кто-то из рыцарей — голос у него был, как у простуженного барана. — Спускайте ворота!

Им не ответили — величественного прибытия явно не получалось. Горо занервничал.

— Ворота, говорят вам! — гаркнул он во всю силу лёгких, сердито взъерошив жидкую шевелюру. — Оглохли вы там, что ли, остолопы!.. Здесь лорд Тоури!

— Сейчас!.. — глухо донеслось из бойницы; раздалось сухое старческое покашливание, и ржавая решётка томительно-медленно, со скрипом поехала вверх. Альен вздохнул. Сколько раз он видел в кошмарах этот момент…

Повороты, неуютные коридоры, старая бесформенная лестница — он помнил всё какой-то телесной памятью, не нуждающейся в освежении. Горо шёл рядом, со второй попытки исхитрившись приобнять его за плечи. Альен вздрогнул и подавил порыв сбросить его лапу: наверное, всё это должно выглядеть крайне трогательно…

Альен по привычке копался в себе и не находил ничего, кроме печали, досады да не особенно сильного любопытства. В первую очередь печали — так чувствуешь себя у могилы кого-то близкого: и дурное, и хорошее было — и прошло, прошло навсегда, раскрошено в горсти великаном-временем. Наверное, он неисправимо чёрств — правы Нитлот и тот знакомый мошенник из Кезорре, который твердил, что у него нет души… Вот рыцари были взволнованы, а ловчий даже пустил скупую слезу. Горо отослал кого-то из мальчишек на кухню — распорядиться ужином, — а сам потащил Альена в приёмную залу, любимое место отца.

Тяжёлые дубовые двери, припорошенные сверху паутиной, не сразу поддались его кулаку — не было слуг, чтобы раскрывать их перед хозяевами. Но, едва оказавшись внутри, всё ещё дрожащий Горо дал наконец волю чувствам. Расплакался, как мальчик.

Несчастный Бадвагур вжался в косяк, не зная, куда себя деть. Альен сделал несколько медленных шагов и только тогда решился поднять глаза.

Отец был не один. Возле его кресла стоял старый дворецкий — всё тот же, с каменным выражением на заострённом лице, похожий на больную тощую крысу. А рядом, справа, взявшись за руки, сидели две молодые женщины — они прижались друг к другу, как лучшие подруги, и робко встали навстречу вошедшим. Альен стиснул зубы, борясь с противной сухостью во рту. В одной из женщин он без особых усилий узнал Алисию, вторую видел впервые.

— Альен! — коротко, как-то по-птичьи вскрикнула Алисия и, только секундой замешкавшись, бросилась к нему в объятия. Он покачнулся, зарываясь лицом в кудрявую тёмную гриву, вдыхая знакомый запах свежести и — почему-то — дикого мёда. Она не плакала — просто обнимала его всё крепче, не по-девичьи крепко, будто не верила, что он и впрямь перед ней, живой. И повторяла имя — Альен, Альен… Он с нерешительной полуулыбкой взглянул на Бадвагура из-за её плеча. Тот явно был доволен.

— Ты меня задушишь, — со смехом выдавил он, осторожно отстраняя от себя сестру. — Дай хоть взглянуть на тебя… Совсем взрослая. Невеста.

Она с забавным возмущением сморщила нос. Сквозь черты девушки — безусловно, красивой, чистой и манящей одновременно, — странно просвечивала мордашка его маленькой Алисии — костлявого, падкого на проказы, обожавшего сладости зверька.

— Ну вот ещё… Я поклялась, что не выйду замуж без твоего разрешения. Я каждый день ждала, что ты вернёшься.

Такое искреннее счастье сияло у неё в глазах, что Альену захотелось немедленно провалиться в Хаос. Он не стоил такой любви.

— Горо! — и, взвизгнув, Алисия горной козой подскочила к брату. — Я и тебя обниму! Как хорошо, Горо, как хорошо — ты только подумай!.. Как же вы встретились? На охоте? Альен сам пришёл к нам, он решил вернуться?

— Не думаю, дочь, что он удостоил бы нас такой чести, — раздался вдруг негромкий голос отца — постаревший, но, как прежде, тусклый и строгий. И, как прежде, Альена от этого голоса потянуло спрятаться — или, по крайней мере, втянуть голову в плечи.

Лорд Тоури поднялся, поддерживаемый под локоть незнакомой Альену молодой женщиной. Встать ему явно было тяжело; он совсем поседел и ещё сильнее горбился, а уж рубаха и домашняя куртка… Наверное, многие фермеры на землях Кинбралана одеваются лучше. Отец всегда был до оскорбительности скуп. Челюсть его осталась такой же неумолимо-квадратной, и так же неохотно разжимался рот, роняя колючие слова.

— Кто и зачем впустил в замок этого человека?

— Папа!.. — ахнула Алисия и травяным вихрем — она была в тёмно-зелёном — бросилась ему в ноги. — Папа, умоляю, не надо! Это ведь Альен, он…

— Я не давал приказа поднять ворота, — не повышая тона, продолжал лорд. Он даже не посмотрел на Алисию, которая задыхалась от волнения, скорчившись на холодном полу. — В стране война. Я, кажется, ясно велел не впускать сюда чужаков. А с этим человеком я вижу ещё и предателя-гнома. Кто, как не его родня, раскрыл наши границы для северных зверей?

Алисия горячо заспорила — как всегда, косноязычно, глотая концы слов. Молодая незнакомка — она была чуть полновата, с грустными карими глазами — молча и удивлённо посматривала то на одного, то на другого участника семейной сцены, определённо не совсем понимая, что происходит. Альен следил за ней, чтобы отвлечься от слов отца.

Ничего не изменилось, он был прав. Стоило ли заворачивать сюда со своего пути, чтобы убедиться в этом?… Печаль усилилась, но теперь к ней примешался гнев.

— Я тоже счастлив видеть Вас, отец, — процедил он, склоняясь в издевательском поклоне. — Всегда приятно вернуться к очагу. Я просто, знаете ли, проходил мимо и решил заглянуть, проверить, не разорили ли альсунгцы наши родовые богатства. И узнать, разумеется, как Ваше здоровье, как мои бесценные братья… Не взята ли ещё, в конце концов, Академия, — он намеренно выстраивал холодные кудрявые фразы, с наслаждением наблюдая, как подрагивают ноздри отца и как хмурится Горо. — Какое-то время меня не было в Ти'арге, так что я совсем не осведомлён о местных делах, а в окрестностях, судя по слухам, неспокойно. А этот «предатель-гном», как Вы изволили выразиться, — мой друг Бадвагур…

— Вон, — выплюнул лорд Тоури, качнувшись к выходу всей искривлённой фигурой. Темноглазая женщина поспешно поддержала его.

— Что? — переспросил Альен.

— Я сказал, вон!! — закричал — почти взревел — старик, и крик прокатился, как лавина в горах, по мрачным каменным сводам. Альен вздрогнул. — Вон! Вон! Пошёл вон, предатель, выродок! Ты не сын мне!..

Он трясся и брызгал слюной, глаза дивной синевы почти вылезли из орбит; незнакомая женщина лепетала что-то успокаивающее, мальчик-слуга бежал от дверей с бокалом воды… Горо обнимал разрыдавшуюся Алисию.

Альен немного выждал, а потом невозмутимо щёлкнул пальцами, подзывая мальчишку.

— Нам нужны две комнаты в гостевой башне. Протопить их, приготовить две ванны, постели и ужин. Это мой дом, и на три-четыре дня я останусь.

— Только если убьёшь меня, ублюдок, — прошипел лорд, не прекращая трястись, как от жуткой боли; Альена даже кольнула жалость — но только на миг. Он пожал плечами.

— К чему эти истерики, батюшка?… Я уже не ребёнок, а Вы и подавно. Я пришёл, чтобы защитить вас от альсунгцев, а не скандалить или отбирать Ваш… — он указал на старое кресло, — трон.

— Только если убьёшь меня, — повторил лорд Тоури.

— Я всё сделаю, милорд, — стуча зубами от страха, пообещал мальчик-слуга. Вряд ли до него дошло, насколько не к месту прозвучали эти слова.

ГЛАВА XXIII

Западный материк, гнездовье майтэ у Алмазных водопадов — Серебряная роща

Сон, пришедший к Тааль в ту ночь, впервые в пути был не о родном гнездовье. Не было в нём ни матери, ни отца, ни оставленных сородичей — не было даже храброй Гаудрун и тех ужасных следов разорения, что остались возле Алмазных водопадов. Кладя голову под крыло, Тааль думала, что обязательно услышит рыдания старой Куари, всё ещё стоявшие в ушах, или журчащую болтовню пухлощёкого духа воды, который вдруг удостоил её вниманием. Но все эти новые впечатления, смешавшись в мыслях, породили вдруг нечто иное — чужое и странное.

Уже не просто огненные врата видела она, но и ход к ним, и местность вокруг — песок, голое небо и жар, от которого плавятся кости. Высокой Лестницы не было и в помине. Солнце смотрело на врата сверху, как тигриный прищуренный глаз (однажды, ещё птенцом, Тааль видела тигра и до сих пор помнила свой неуправляемый ужас), — сумрачно, с холодной угрозой. А за вратами были огонь и тьма — точно так же, как в прошлом сне Тааль (о небо, как давно это, кажется, случилось…).

Но видела она и кое-что ещё — точнее, кое-кого. Существо, не похожее ни на кого из встреченных ею ранее, и даже из тех, кого она могла вообразить. Немыслимо дисгармоничное и уродливое… Или всё-таки нет?… Это было не так уж важно. По крайней мере — совершенно не похожее на майтэ, и тут ни отец, ни Ведающий не упрекнули бы Тааль в злобной мысли.

Странное бескрылое существо — осколок сна, порождение дикой земли далеко на востоке. И, что казалось главнее всего, во сне Тааль почему-то не сомневалась: именно оно открыло жуткие врата, и только оно способно закрыть их. Бездна сил чувствовалась в нём — страшных сил, о которых не говорят; сил хищников, враждебных всему безобидному и крылатому, всему ползающему под камнями или кротко жующему траву. И эта угроза была хуже угрозы от каменных скорпионов или даже от внезапно озверевших кентавров, ибо была чужой — Тааль не знала ничего, ей подобного.

Сон взволновал её.

Она не смогла бы подобрать нужных нот, чтобы описать это создание — большое гибкое тело с нелепыми, на её взгляд, пропорциями; бугорки суставов на светло-золотистых от загара пальцах — длинных и тонких, как когти; пряди чёрные, как у Гаудрун, только короче. То ли волчье, то ли тигриное что-то чуялось в изгибе шеи и напряжённых плечах — не победно, а измученно-напряжённых, будто у уставшего от борьбы.

И ещё были глаза. Опасный ум светился в них — в яркой, грозовой синеве радужки, что становилась темнее к провалам зрачков, затенённых в прищуре ресницами. От решения этого ума, от его прихотливых поворотов — она знала — зависело всё. Зависел исход мира — и, может, не только этого. Зависело и гнездовье на Высокой Лестнице. Тааль дрожала от ужаса, склоняясь перед такой силой, но сладкой была эта дрожь — точно в полёте против ветра, в бурю, когда разрывает лёгкие от мощи сопротивления, когда забываешь о существовании земли.

Предельная свобода — на грани разрыва в клочки, на грани распыления в пространстве.

…Тааль проснулась уставшей, полной невысказанных вопросов — и первым делом разбудила Гаудрун, чтобы не оставаться одной.

— Мы летим к кентаврам? — спросила она и неожиданно для себя выдохнула, не дожидаясь ответа: — Пожалуйста, да. Если только ты достаточно отдохнула.

— Ну, хорошо… — протянула Гаудрун, удивлённо оглядывая её. — Я, правда, думала, что слетаю одна, а ты пока посидишь со старушкой Куари. Она почти не может летать.

Тааль тактично не стала напоминать, что и сама Гаудрун пока летает не безупречно — просто покачала головой.

— Я лечу с тобой.

Гаудрун расправила крылья, затёкшие во сне. Ловко схватила клювом ползущую по ветке жирную гусеницу. Рассеянно наблюдая за ней, Тааль вдруг поняла, как давно ничего не ела — и не испытывает голода.

— Это моё дело, Тааль, — мягко и грустно проронила Гаудрун, когда гусеница закончила дни у неё в горле. — Я очень ценю твою помощь, но тебе лучше набрать воды из водопадов и вернуться к своим… Или просто вернуться, если, как ты говоришь, тот дух сказал тебе…

— Я лечу с тобой, — повторила Тааль. Бедная, милая Гаудрун: о какой помощи от неё может быть речь… — Помощь тут ни при чём. Просто так надо.

* * *

Полёт в направлении, указанном Куари, тянулся недолго — но и за эту жалкую сотню взмахов Тааль начала изнывать от нетерпения. Гаудрун летела чуть впереди — напряжённая и безмолвная, как маленькая тучка; Тааль чуяла, что она полна мыслями о брате, и не решалась расспрашивать.

Грохот водопадов остался позади. Занимался чудесный, хотя суховатый день; лимонно-жёлтое солнце, ещё не войдя в зенит, прогревало Тааль сквозь перья. Внизу лежала незнакомая, прекрасная земля: широкий росчерк реки, пёстрые замшелые камни по её берегам, а дальше — плавные бока холмов, заросших так густо, будто они от кого-то защищались. Отец бы радовался, как ребёнок, изобилию невиданных растений, которые Тааль различала даже с высоты. Некоторые цветы были неправдоподобно огромны; один покрывал целую поляну, как-то плотоядно дрожа лепестками (Тааль слышала о таких, но никогда не встречала воочию). Между деревьев с тонкими извилистыми стволами то здесь, то там провисали гибкие когти лиан. С них то и дело вспархивали, приветствуя утро, разноцветные стаи птичек — маленьких и глупых, лишённых речи.

Тааль вздохнула. Совсем недавно у неё захватило бы дух от такой красоты — а сейчас она слишком хорошо помнила, что земля под этими лианами пропиталась невинной кровью.

— Вон там, видишь? — хрипло спросила Гаудрун, чуть замедляя полёт. — Серебряная роща. Куари мне сказала, что коняги там.

Тааль опасливо покосилась на спутницу — та старалась скрыть волнение, но выглядела как коршун, готовый броситься на цыплят. Ничего хорошего это не предвещало.

— Где? Там я вижу только туман и камни.

— Это не камни, а деревья, глупая. На то она и Серебряная… У коняг губа не дура, выбирают что поизящнее.

И она в угрожающем оскале приоткрыла клюв, начиная снижаться.

Тааль прищурилась и только теперь поняла: клочок чего-то серебристо-воздушного посреди зелени действительно был кущей из удивительных деревьев. По мере того как поднималось солнце, стволы их всё больше сверкали, почти слепя. Мягкое, как у речного жемчуга, сияние окутывало и кружевные сплетения ветвей, и совершенно белые листья. «Как застывшая песня любви» — это было высшей похвалой у майтэ. Пожалуй, Тааль никогда не видела ничего более прекрасного…

И тут ей почему-то вспомнилось создание из нового сна. Та чужая, опасная, тёмная красота на грани уродства, что пряталась в сдержанной силе движений, в синих провалах глаз… Она сделала петлю в воздухе, отгоняя наваждение.

Под серебряными деревьями совещались кентавры — пятеро, как и говорила Куари. Тааль всегда робела перед ними: они были огромны, как маленькие скалы, с мощными копытами и подметавшими землю хвостами; тёмные глаза на лицах, заросших курчавыми бородами, были сумрачны и, казалось, молчали о каких-то вечных и жутких тайнах. А главное — кентавры всегда носили при себе луки и колчаны, полные тончайших острых стрел. Они не охотились и не ели мяса, так что вытачивали стрелы, видимо, специально для (или от) врагов. Жили они обособленно, маленькими группами кочуя по равнинным местам, и умели вырезать непонятные знаки на камнях, кусках коры или листьях покожистее. Говорили тихо, а смеялись редко и раскатисто, на грани ржания; впрочем, назвать кого-то из них лошадью считалось худшим из оскорблений.

Кентавры вообще редко напоминали о себе соседям — в основном, чтобы заняться обменом или обсудить вопрос о границах. Слишком мудрые для насилия, они наблюдали за звёздами, обучали жеребят (ох, точнее детей), застывали время от времени в философских беседах или одиноком раздумье — иногда прямо посреди бега, остановив стук копыт. Возможно, поэтому к ним так тянуло Мьевита-учёного: отец Тааль восхищался кентаврами.

По крайней мере, до недавнего времени всё было так. Но теперь, видимо, изменилось.

Тааль сразу заметила, что четверо из пяти кентавров вооружены, хоть их луки и переброшены расслабленно через смуглые плечи, а стрелы спокойно спрятаны. Она поспешно ускорилась, чтобы предупредить Гаудрун, но было поздно: забыв о всякой осторожности, разгневанная майтэ уже налетела на одного из них, будто маленький чёрный смерч. Его товарищи отступили от неожиданности, а сам кентавр — светло-серой масти, почти незаметный возле деревьев — даже не пытался сопротивляться: только прикрывал руками лицо да отмахивался, как от назойливой осы.

— Негодяи, подлецы, тупые коняги! — выкрикивала Гаудрун, маленькая и злобная, пытаясь дотянуться до серого до когтями, то клювом. В зелени глаз полыхало бешенство. — Как вы могли, как смели, как только додумались!.. Что они сделали вам?! Что вам сделал мой брат — отвечай, скот!..

— Гаудрун, Гаудрун! — в ужасе повторяла Тааль, кружа поблизости, но взывать к её разуму было сейчас бесполезно. Кентавры встали в правильный круг, но за луки не брались. Двое из них — чёрный и гнедой — уже оправились от изумления и переглянулись с добродушной усмешкой. Гнедой, протянув руку, осторожно коснулся волос Тааль; она отпрянула, как от ожога.

— Унять твой подруга, — спокойно попросил он, коверкая трели майтэ. — Или она разозлить Турий-Тунт.

— Не разозлить, — протянул вороной, весело наблюдая за потугами Гаудрун. — Турий-Тунт крепок, как…

И продолжил шутку уже на своём языке. Остальные вежливо улыбнулись, явно избегая смеха-ржания при Тааль. Гаудрун продолжала поток оскорблений; складывалось впечатление, что сейчас для неё в беде целого гнездовья несчастный серый кентавр повинен лично. Он наверняка понимал это и просто ждал, грустно глядя на неё чёрными глазами.

— Подонки! Варвары! Сволочь! — надрывалась Гаудрун, теряя перья от напряжения. — Куда вы увели их?! Не смей молчать, белесая коняга!.. Вы загнали Биира в клетку — моего Биира, совсем птенца!

— Она терять сын? — участливо спросил пегий кентавр, самый крупный из всех. Обращался он почему-то тоже к Тааль.

— Брата, — сказала Тааль, пытаясь спикировать на Гаудрун сверху, чтобы помешать ей двигаться — она уже не видела другого решения. — Вы взяли в плен её маленького брата. И всех сородичей.

— Им нет вреда, — живо замотал головой второй гнедой, как две капли воды похожий на первого. Тааль заметила, что руки у него испещрены теми странными знаками, которые так любят изображать кентавры. — Совсем нет. Все живы. Просто жить другой место. Скажи ей.

— Я не верю! — взвыла Гаудрун, не отвлекаясь от своего занятия. — Не верю вашему лживому ржанию, чудовища!.. Зачем было сгонять нас с гнездовья, если вам нужна была просто наша вода?!

— Как зовут твоего брата? — вдруг спросил серый кентавр, поднимая светловолосую голову. У него был очень приятный голос — и говорил он правильнее всех, ласково и задумчиво роняя майтианские ноты. Тааль замерла, вглядываясь в него. «Ты легко узнаешь его», — прожурчал тогда Эоле… Гаудрун не отреагировала, и Тааль ответила за неё:

— Биир.

— Я знаю его, — кивнул Турий-Тунт. — Мы даже с ним подружились. Я расскажу тебе всё, что захочешь, если ты перестанешь клевать меня.

Гаудрун нерешительно отстранилась, пытаясь отдышаться. Вороной, коротко заржав, жестом пригласил её сесть к нему на плечо.

— Разделить с нами беседу и утреннюю пищу. Мы не враги. Мы не как остальные. Турий-Тунт объяснить нам.

— Вы не хотели пленить её сородичей? — удивилась Тааль, снижаясь вместе с Гаудрун и обнимая её. — Но тогда почему?…

— Дай нам время, крылатая, — Турий-Тунт улыбнулся краешком губ — только глаза оставались грустными. Как ни старалась Тааль, она не могла видеть в нём врага. — Время важнее всего.

* * *

Как выяснилось, под «утренней трапезой» кентавры подразумевали кучу нарванной травы, которая ждала их тут же, под деревьями, а ещё — чуть недозрелые золотистые плоды на ветвях, похожие формой на сердце. Тааль вдруг вспомнилось, что раньше её так называла мать — в хорошие дни, когда от ветра и солнца хотелось петь. «Моё сердце».

Она вздохнула. От Делиры она не слышала этого очень давно — задолго до того, как в гнезде появилось яйцо, отмеченное заразой. Может, виной всё то же тёмное колдовство тэверли?…

Тёмное колдовство… Как знать, может, и её сны — порождение тёмного колдовства. Может, не возвращаясь домой, она совершает ошибку.

Тааль встрепенулась, высвобождаясь из тугих объятий тревоги, и обнаружила, что сидит на плече у Турия-Тунта — наверное, слишком сильно впиваясь в него когтями. Она поспешно ослабила хватку, стараясь без слов показать, что извиняется. Кентавр покосился на неё, снова улыбаясь. Хорошая у него была улыбка — доброжелательная, но без умилённой снисходительности, с какой другие жители материка смотрели на «пташек» майтэ.

— …не все наши поддержать их, — тем временем продолжал, дожёвывая хрустящий плод, гнедой, начало речи которого она пропустила; сок стекал по его бороде, и картина была самая безмятежная. «Они наши враги», — напомнила себе Тааль, вслушиваясь в звучание этого странного слова. — Но тэверли настаивать. Исконные хозяева, говорить они. Наша власть — лучшая, справедливая власть.

— Да как же вы могли подчиниться им?! — воскликнула Гаудрун, всё ещё растрёпанная и обречённо-злая. Она не приняла предложения кентавров и гордо уселась на ветке поблизости. — Разве могут быть у кентавров какие-то «хозяева», как и у майтэ, как у кого угодно? Кто они вообще такие и что возомнили о себе?

— Ты не говорить с ними, — понизив голос, печально сказал вороной. — Ты не понимать, как это. Ты говорить с ними и… как это по-вашему…

— Как бы падаешь куда-то, — сказал Турий-Тунт. Он качнул головой, и на Тааль пахнуло тёплым запахом травы и влажных камней. — Будто теряешь себя. В голове лишь их голос, власть их кажется бесконечной, и всё, чего ты хочешь, — подчиниться… Впустить в седло законного господина, — он стиснул челюсти. Тааль не поняла, что значит «седло», но переспрашивать не стала. — Мы долго искали выход, но они сломили нашу волю — всех, одного за другим… Это не колдовство, а что-то более страшное, древнее… Что-то у них в крови. Они не лгут, когда зовут себя исконными хозяевами этого мира. Они властители магии.

— Но магия — не всё, — нерешительно заметила Тааль после короткого молчания. — Если они считают, что у них есть право вернуть себе те земли за морем — пусть возвращают. Но почему не оставить в покое всех нас?…

— Маленькая птичка знать о землях за морем, — удивлённо протянул гнедой со знаками на руках. Его близнец, нахмурившись, копнул копытом землю. — Она знать больше многих из наших… Откуда?

— Она дочка учёного, который умеет читать. Она видит вещие сны, дружит с каким-то Ведающим, — надменно сообщила Гаудрун раньше, чем Тааль успела раскрыть клюв, и повергла её в жуткое смущение, — а ещё с ней разговаривают стихийные духи!

Это явно был решающий удар. Взгляд гнедого стал мрачнее, а ещё двое кентавров взволнованно зашептались по-своему.

— Не совсем так, — пробормотала Тааль, поудобнее устраиваясь на плече Турия-Тунта. — Только один раз…

— Где и как? — рублено потребовал гнедой, и она вкратце рассказала об Эоле из водопада; страх снова вернулся, заставляя сердце ломиться в хрупкие рёбра. Когда она закончила, Турий-Тунт задумчиво проговорил:

— Это не то, что ты думаешь, Силей-Сон. Я знаю, о чём ты думаешь.

— О тэверли, конечно, — совсем по-лошадиному фыркнул гнедой.

— Они добраться уже и до голов птичек, — сказал кто-то ещё.

— О нет… Боюсь, не всё так просто, — Турий-Тунт повернулся к Тааль, с осторожным интересом изучая её вблизи. — Если верить ей, это не похоже на иллюзию — а мы должны верить ей, ведь крылатый народ не может лгать… Если звёзды привели сюда майтэ с Высокой Лестницы, они сделали это не зря. А духи — пожалуй, единственные, чья власть превосходит тэверли. И они столько лун не говорили ни с кем из смертных…

— Ты мудрец, Турий-Тунт, но иногда так наивен, — заметил пегий кентавр, до сих пор угрюмо молчавший. Его речь на языке майтэ была почти такой же гладкой, как у Турия-Тунта. — Я до сих пор не совсем понимаю, почему мы пошли за тобой… Уж не веришь ли ты, что наше спасение в птичке и её болтовне?…

— Вы пошли за мной, Метей-Монт, только потому, — спокойно отозвался Турий-Тунт, — что я единственный не поддаюсь чарам тэверли. Я достучался до вас слишком поздно — о чём и сейчас жалею, — чтобы мы не гнали невинных майтэ из их гнёзд, чтобы прекратили эту безумную гонку и остановились, подумав, что делать…

— И подбил нас на бунт, — ядовито добавил пегий. — Ты упустил эту маленькую подробность… На бунт, который и вынудил нас отбиться от остальных. И теперь мы прячемся на развалинах птичьих гнёзд, а тэверли каждую ночь ломятся нам в головы… Героический выбор, нечего сказать.

«Так он поднял мятеж против тех кентавров, что подчинились тэверли! — поняла наконец Тааль, чувствуя, как разливается в воздухе тоскливое напряжение, видя, как кентавры один за другим отводят глаза… — Поднял мятеж, чтобы защитить майтэ… Может, он и правда знает, как быть? А Гаудрун, глупая, ещё клевала его…»

Но нет — изнутри что-то шепнуло ей: не знает. Ищет, только ищет, как и она, несмотря на всю свою мудрость. Она вздохнула от разочарования.

— Я никого не держу, Метей-Монт, — по-прежнему спокойно ответил Турий — именно так, просто Турием, Тааль уже звала его мысленно. Она так хорошо предугадывала, что он скажет дальше, словно они были знакомы уже очень давно. — Можешь, если хочешь, скакать на юг и волочь через Пустыню клетки с майтэ, — Гаудрун издала глухой полустон-полурык. — Ты уже достаточно послужил тэверли… Мы все послужили им, захватив для них водопады.

Стыд и горечь слышались в его словах. Кто-то из кентавров понурил горбоносую голову, но большая часть явно была на стороне Метея-Монта.

— Кстати, зачем? — осмелилась Тааль прервать речь кентавра. — Зачем водопады понадобились тэверли?

— И эта вода, и земля вокруг священны, — сказал Турий, озвучив то, что она и так знала. — И тэверли они нужны, чтобы открыть им дорогу домой — на восток, за море. Для каких-то огромных, древних обрядов. Я не знаю, каких — да и никто, наверное, не знает… Просто некоторые точки нашего материка для этого обязательно должны принадлежать им. Сколько крови прольётся при этом, для них неважно… Это всё, что нам известно.

— Точно, — вздохнул вороной. — А ещё от этой воды их чудища будут лучше расти…

— Чудища? — вздрогнула Тааль.

— Да, большие, тоже с крыльями, но как… Как у…

— У летучих мышей, — нетерпеливо подсказал Метей-Монт. — Он говорит о драконах.

Драконы… Это слово ничего не сказало Тааль — зато почему-то поразило Гаудрун, которая побледнела ещё сильнее.

— О нет… Это неправда. Скажите, что это выдумки… Мой Биир… Там, где драконы… — и она, вновь не выдержав, издала горестный майтианский крик — из самых глубин груди, — от которого пух на Тааль встал дыбом.

— Да уж, — зло хмыкнул Метей-Монт. Он, казалось, наслаждался страданиями Гаудрун, и Турий теперь смотрел на него с нескрываемым осуждением. — Одно неловкое движение, и — кучка пепла вместо твоего братца…

— Глупости, — сухо обронил Турий. — Тэверли и близко не подпускают пленных к своим тайнам, а драконы — это, наверное, главная из них… Скажи, Тааль-Шийи, — с подчёркнутым уважением он повернулся к ней, — зачем ты прилетела сюда? Просто провожала подругу?

«Шийи» — что это, интересно, означает? «Маленькая глупая птица»?…

— Н… Не совсем, — у Тааль не хватило духа солгать ему. — Моя мать больна… Магия тэверли, наверное, затронула и наше гнездо. Я летела за целебной водой для неё, но дух сказал, что она утратила свои силы. Что теперь это бесполезно.

— И отправил тебя к нам? — уточнил, прищурившись, Турий. В черноте его глаз Тааль различила синие пятнышки — синие, совсем как…

Да сколько же можно думать об этом проклятом сне!.. Что в нём было такого, что не отпускает её?

— К тебе, — поправила Тааль, чуя, что не ошибается. На две чёрно-синие пропасти медленно и устало опустились веки.

— Значит, так суждено. Я остался здесь, поклявшись себе слушать землю, и воду, и ветер… Слушать песню цикады и немоту цветочной пыльцы, когда она висит в воздухе, — Метей-Монт злобно фыркнул, но Турий даже не посмотрел в его сторону. — Слушать, как всегда у нас было заведено… «Кентавры наблюдают и делают выводы» — наш главный закон, Тааль-Шийи. А наши сородичи одурманены — то ли страхом на грани страсти, то ли наоборот. Любая власть, истинная власть, необъяснима — и я не берусь подбирать слова… Но итог один: они больше не могут наблюдать и делать выводы. А времена сейчас те, когда это необходимо, — он вздохнул, и мощное дыхание взъерошило Тааль перья. — С тобой говорят духи, и в тебе я слышу этот голос земли… Хотя, — он светло улыбнулся, — скорее уж воздуха — я видел, как ты летаешь… Скажи нам, растерявшим мудрость: как нам быть дальше? Куда бежать, чтобы снять ярмо тэверли? Чары их не дают нам жить, и даже я непрерывно чувствую, как они жалят моё сознание…

«И не знаю, сколько ещё продержусь. А сородичи ведь доверились мне», — молча добавил Турий, обращаясь к ней одной. И качнул шёлковым хвостом, ожидая ответа.

Слишком много неожиданностей… Слишком много. Сначала с ней беседует водяной младенец, которому многие тысячи лет, а потом мудрецы-кентавры просят совета… «Я ничего не знаю! — хотелось крикнуть Тааль. — Я не знаю совсем ничего; вы и представить не можете, как я слаба и как боюсь всей жизни ниже облаков. Мне самой нужна опека, я не хочу этой ответственности…»

Но ответственность уже была на ней. Она понятия не имела, с какого момента — с тех пор, как она ощутила болезнь земли в лесу? С тех пор, как спряталась в безмолвие мать? С тех пор, как пришли эти туманно-огненные, изматывающие сны?

Или вообще — с самого начала, под яичной скорлупой?…

Тааль перевела взгляд на Гаудрун; нечасто случалось такое, что она могла смотреть на неё сверху вниз. Гаудрун окончательно растеряла грозное величие воительницы, вся сжалась в немой мольбе: «Скажи это, Тааль, скажи… Скажи, что они должны проводить нас к ним, спасти пленников, спасти Биира… Он любит медовые соты, Тааль, и боится грозы. А в детстве у него был красный хохолок — такой смешной, — но потом вылез. После того, как не стало наших родителей, всё гнездовье только так и звало его — Красный Хохолок… Вся магия тэверли, все знания кентавров не стоят его, Тааль!..»

И Тааль очень хотела помочь ей — но понимала, что именно вот так это было бы не совсем правильно.

— Думаю, я спрошу совета у того духа, — сказала она наконец. — И попрошу его поговорить с тобой, Турий. Наверняка он будет не против.

— Огромная честь, — поражённо прошептал кто-то из кентавров. — Огромная, Тааль-Шийи.

— Шийи?… — всё-таки переспросила Тааль — но шёпотом, у одного Турия-Тунта. Тот перевёл:

— «Сновидица».

…— А почему вы придаёте этому такое значение? — спросила она чуть позже, медленно летя над головой Турия, ныряя меж серебристых ветвей. Кавалькада из кентавров топала позади, но явно не все были довольны решением вожака. Они направлялись к реке, где Тааль надеялась вызвать Эоле. Если он, конечно, снизойдёт до неё ещё раз. — Я имею в виду, моим снам?

— Точно даже не знаю, — тихо засмеялся Турий, подставляя руку красно-жёлтой бабочке. Та уселась на длинную смуглую ладонь так уверенно, будто провела на ней всю свою короткую жизнь. — Может быть, потому что я тоже вижу их… — он помолчал. — Врата, за которыми пламя и Хаос.

«Как он догадался?» — в смятении подумала Тааль, глядя, как бережно кентавр выпускает бабочку… Чего только не встретишь, оказывается, за стенками родного гнезда.

ГЛАВА XXIV

Бывший Ти'арг, ныне Альсунг. Город Хаэдран

После сорок третьего круга по комнате Синна не выдержала и снова приложила ракушку к уху. Оттуда, из-под красно-коричневых завитушек, глухо шумело море — совсем такое же, как настоящее, видневшееся из окон нищенской гостиницы, где они остановились. То есть Синна, конечно, давно знала, что никакого моря в ракушках нет, — учителя известили её об этом ещё в детстве, а отец даже увлечённо разъяснил, как именно движение воздуха и её собственной крови порождает такую иллюзию. Но знала она и то, что жители всех в мире побережий всегда говорили и будут говорить — «шумит море».

В Хаэдране Синна впервые увидела море — совсем не такое, какого ждала: скорее пугающее, чем красивое. Как всё здесь, оно отсвечивало сталью, а багряные закаты на нём отдавали чем-то зловещим. Оно по-стариковски морщилось от ветра, куталось в удушливую вонь гнилой рыбы и крики чаек, скалилось сетями и обломками корабельных снастей на берегу. Море не любило людей, приберегало для них угрозу, но всё равно цепляло чем-то необъяснимым, заставляя подолгу смотреть на себя — в ту даль, где далеко на западе сливалось с небом.

Ракушку — большую, едва умещавшуюся в руке — вчера нашёл для Синны Линтьель. И преподнёс во время их уже привычной вечерней прогулки по порту — с теплотой, но слишком цеременно. Он, впрочем, всё делал слишком церемонно, даже сапоги чистил с убийственно серьёзным лицом. Это иногда уже выводило Синну из себя, но чаще смешило. «Она совсем как улитка… Жирная такая, знаете — после дождя», — сказала она, с улыбкой отчищая от ракушки песок и грязь.

«Улитка, миледи?…» И, подняв глаза, Синна, увидела, что Линтьель смотрит на неё с чуть презрительным недоумением — так глядят на взбалмошного ребёнка или нашкодившего щенка. Высокий, гладкий кезоррианский лоб прочертила морщинка.

Теперь менестрель всё чаще смотрит на неё именно так.

Синна вернула ракушку на выщербленный стол, единственный в узкой комнатке. Там её законное место — рядом с узлом её вещей, с лирой и флейтой Линтьеля в аккуратных чехлах. Менестрель был помешан на порядке и чистоте даже больше, чем сама Синна, и мог полчаса провести, отчищая чехлы от невидимых пятен, — но струны у лиры оставались плохо подтянутыми. Он давно не играл ей — наверное, с самого Заэру. И это понятно: время явно не подходящее…

Синна добрела до своей кровати и села, тусклым взглядом обводя тусклые стены. Углы съела плесень, постель кишит клопами, а воду в кувшинах для умывания прислуга меняет исключительно по настроению. Семь шагов Синны в длину и четыре в ширину — о, она отлично запомнила, проводя здесь одинокие дни… «Вам нужно соблюдать осторожность, миледи. Любой ти'аргский лорд в Хаэдране может узнать Вас, и тогда мы пропали». Да, прогулки только после заката. Разумеется.

Духота, но окно не открыть: в комнатку ворвётся холодный ветер. Пропитанный солью с моря, а ещё — железом и кровью. Синна была уверена, что никогда не забудет первые дни здесь — даже в старости, окружённая роскошью и толпой почтительных внуков (по-другому представлять свою старость ей не хотелось)… Те дни, когда этот запах был ещё свеж.

Красная вода и красный липкий берег. Трупы, гниющие прямо на улицах — некому убирать… Гавань, ставшая жалкой грудой камня и дерева. Наполовину разрушенные городские стены. А ещё — альсунгские здоровяки и их наёмники, бродившие по порту и городу целыми десятками, оравшие радостные песни на чужом языке… Пьяные от вина, эля, а ещё больше — от победы и собственной власти. Особенно страшны были те, за чьими спинами торчали двуручные мечи (таким громоздким мясницким варварством в Дорелии уже не пользовались — к счастью, как думала Синна, вздрагивая). Они крушили мебель в трактирах, ящики и тюки толстых торговцев из Минши, вывески лавок — бесцельно, просто чтобы выплеснуть грубую жажду разрушения. И так же бесцельно отлавливали женщин на улицах — а те были счастливы, если просто оставались в живых.

Линтьель, молчаливый и бледный, берёг тогда Синну, как только и мог беречь главное сокровище лорда Дагала. Прятал её даже от хозяина гостиницы, не давал произнести ни слова, ни на миг не выпускал из вида, раздобыл платье местной рыбачки… Всю скудную еду сначала пробовал сам, а во время любых передвижений то и дело менял маршруты и выдумывал новые легенды о том, кто они такие (он, к счастью, отлично говорил на ти'аргском и лишь чуть хуже — на альсунгском). Однако и он не сумел бы оградить её от отвратительной правды — и Синна насмотрелась на вещи, о существовании которых не задумывалась прежде. Она никогда не считала себя изнеженной, но там, в Хаэдране, иногда не могла сдержать приступы тошноты.

Когда они, примерно в середине осени, появились в Хаэдране, город уже перешёл к Альсунгу окончательно. Хозяин гостиницы, торговцы и рыбаки рассказывали об осаде (если этот мгновенный штурм можно назвать осадой), битвах (если эту резню можно назвать битвами), попытках сопротивления со стороны городских властей, ратуши, опоздавшей горстки королевских солдат… Всё было тщетно. Не тратя времени на переговоры, проблемы альсунгцы решали силой — или тёмной магией. Синна ни за что не поверила бы, что северяне унизились до обращения к колдовству, если бы лично не видела громадные дыры в стенах, снесённые крыши домов, раскрошенные почти в щепки торговые корабли… Без катапульт и осадных машин такого не натворить — а у альсунгцев не было ни катапульт, ни осадных машин.

О «монстре из моря» чего только не рассказывали: в бормотании испуганных женщин он представал то гигантским спрутом, то водным драконом, то многохвостым ящером… Сути дела это, пожалуй, не меняло. Синна внимательно наблюдала за Линтьелем, но его лицо во время этих рассказов оставалось непроницаемым.

Он ждал.

«На мне тяжкая ноша, миледи. Я не могу просить, чтобы Вы разделили её со мной, — галантно говорил он ей ещё тогда, в её покоях в Заэру, при дрожащем свете свечи. — Моя… Ваша страна надеется на меня. А ещё его величество и, самое главное, Ваш отец. Поймите, я не могу подвергнуть Вас такому риску лишь потому, что Вам скучно на одном месте…»

Дело было не в том, что ей скучно, — или, точнее, не только в этом. Они оба знали это, и оба прятались за лицемерно-благородными фразами.

«Вы не можете оттолкнуть меня, — легко возразила Синна, якобы в рассеянности теребя рыжий локон. — Просто не имеете права, господин Линтьель. Я хочу помочь Вам донести Вашу тяжкую ношу, только и всего. Откуда Вам знать — может, и женщинам хочется иногда вписать своё имя в историю?…»

Он вздохнул, озлобленно кусая тонкие губы.

«Конечно, не имею права… Вы знаете, что всегда будете выше меня, миледи, — в сдавленном шёпоте прозвучало вдруг столько скрываемой днём горечи, что Синна подалась вперёд. — Всегда, что бы мы ни делали… Только, если я увезу Вас, это будет предательством. А предатель — для всех, кроме себя, мертвец, как говорят у нас в Кезорре…»

«Неправда. Ведь я сама прошу Вас. Это не похищение и не бесчестье. Я уверена, что смогу помочь Вам… в том, что поручил Вам отец».

«Нет, Вы будете мешать мне. Вы будете обузой, — с внезапной откровенностью сказал он, сложив домиком длинные пальцы. — Вы не ездили в такие дальние путешествия и не знаете, что это… И, тем более, не знаете, что такое война. А в Ти'арге война, причём с Альсунгом. В последний раз взываю к Вашему разуму, леди Синна».

«Поздно. Я уже всё обдумала».

«И давно? С тех пор, как я рассказал Вам об этом поручении?» — в его усмешке смешались раздражение и самодовольство. Оскорблённая гордость зашипела в Синне злой кошкой, но она одёрнула себя. Иногда для победы нужно поиграть по чужим правилам.

«Да, именно с тех пор. Вы — достаточная защита, чтобы я вернулась невредимой, а замку пока ничего не угрожает. И не будет угрожать, благодаря Вашей магии…»

«Если с Вами что-то случится, лорд умрёт от горя, — серьёзно проговорил Линтьель, и Синна воспряла духом: видимо, он прибегнул к последнему козырю. — Это станет для него куда большим ударом, чем Вы думаете. Полагаю, даже большим, чем захват замка или Энтора».

«Если у Вас… у нас всё получится, ему не придётся переживать ни по одной из этих причин. Разве не так?»

«Так, — он долго смотрел на неё снизу вверх, с удовольствием созерцая запылавшие щёки, а потом тихо и обречённо засмеялся. — Вы уговорите и камень, леди Синна, а я не каменный… Но не забывайте, что я всё-таки королевский Коготь».

«Конечно, — важно кивнула она, снимая воображаемую соринку с его плеча. — А ещё Вы мой менестрель…»

— Почему ты не послушала его тогда? — прошептала Синна в душный пыльный воздух, пальцем чертя узоры на простыне — когда-то белой, но посеревшей от грязи. — Почему, безмозглая ты кукла?…

И ведь правда — следовало бы. Линтьель всегда знал, какой выбор наиболее разумен. Возможно, поэтому он продолжал звать её «миледи» и не позволял себе не то что смелого жеста — смелого слова.

«Мы должны помнить, кто мы такие», — говорил весь его вид, когда он — гибкий и изящный, как хлыст, и ещё больше похудевший от тягот дороги, — возвращался по вечерам. Потом он начинал говорить, хотя Синна ни о чём не спрашивала, и на виске у него утомлённо пульсировала жилка — непреклонно, как и каждое взвешенное, холодное слово. Даже прекрасные песни Линтьеля теперь казались Синне рассудочными, когда она вспоминала их.

Как там начиналась старая «Лунная баллада»?… Она была в моде, пожалуй, ещё в годы юности двоюродной бабушки Квенир, но в исполнении Линтьеля всегда обретала новое очарование.

— Но солнце восходит так рано, — вполголоса протянула Синна, мысленно плюнув на предупреждения менестреля о тонких стенах и слышимости, — что ранят сердце его лучи…

— …Стань же моею луной и завладей небом, — прежним, медово-бархатным голосом пропел Линтьель от двери. Синна вздрогнула и вскочила.

— Вы уже вернулись? Так рано?…

— Она приплыла сегодня утром, миледи! — шагнув к Синне, Линтьель схватил её в объятия и закружил, ошалевшую, по комнате. А потом засмеялся — она так давно не слышала его смеха… — Королева Хелт в Хаэдране. Мы дождались.

* * *

Уходя на церемонию в одиночестве и строго-настрого наказав Синне оставаться в гостинице, Линтьель не учёл сразу несколько обстоятельств. Во-первых, за последние дни четыре стены осточертели Синне; ей, привыкшей к просторным каменным лабиринтам замка Заэру и бескрайним пшеничным полям, казалось, что ещё один час созерцания плесени её добьёт. Во-вторых, она давно мечтала посмотреть на Хелтингру — эту новую королеву Севера, первую в Альсунге правительницу-женщину, одно имя которой всю осень повергало Ти'арг в ужас. Как только Линтьель рассказал ей, что Хелтингра прибудет в Хаэдран, чтобы окончательно сделать его оплотом Альсунга и наблюдать вблизи за своей кампанией, Синна поклялась себе любой ценой взглянуть на неё. Слухи о магическом даре Хелт только укрепляли её бешеное любопытство и — что уж скрывать — нечто вроде зависти.

Ну, а в-третьих — Синна всё-таки была дочерью своего отца, плоть от плоти Заэру. Она всегда поступала так, как считала нужным, даже если не спорила в открытую.

Поэтому победа Линтьеля над ней была мнимой. Совершенно точно.

Ведь так?…

Из окна Синна пронаблюдала, как менестрель вышел из гостиницы и бесшумно двинулся в глубь города. Очень быстро он пропал в запрудившей улицы крикливой толпе. Синна закрыла ставни и бросилась к сундуку, чтобы достать плащ с капюшоном и серое платье рыбачки. В спешке переодевшись, окинула придирчивым взглядом себя в крошечном грязном зеркальце. Какая же она бледная и как подурнела…

Ничего, сейчас это только к месту.

Когда Синна поворачивала ключ в замке, руки у неё тряслись от страха и приятного возбуждения. И, перебежками следуя за толпой по городу, она всё никак не могла унять эту дрожь.

В ней пробудилось всё нежное, наивное и воздушное, что она так долго и старательно подавляла в себе чужими фразами о долге. Он будет там — её герой, её воин и менестрель, надежда Заэру. Будет там вместе со всеми, чтобы оценить охрану Хелт и доиграть последний аккорд своего великого плана.

Совсем скоро — может быть, уже завтра. Торопиться им некуда.

Совсем скоро он убьёт её.

Бездетная Хелт не успеет назвать преемника, Альсунг будет в смятении, и война быстро сойдёт на нет. Пока на севере разберутся, что к чему, король Абиальд вышлет Ти'аргу помощь. Синна ни минуты не сомневалась, что отец посоветует ему именно это.

Да, всё будет так. Всё должно быть так. И она станет частью истории.

Синна чувствовала, как дорелийская отвага кипит в ней — плавится радостным безумием, переливаясь в рыжину волос. Опомнившись, она надвинула капюшон, сбитый холодным предзимним ветром.

Ах, как прав, как мудр был лорд Заэру, поручая это эпохальное дело Линтьелю!.. Синна шла, низко опустив голову, цепляясь за каменные стены. Её окружали чеканные звуки ти'аргской речи — даже в устах торговцев и рыбаков, прачек и портовых грузчиков она была прекрасна. Прекрасны были и прямые улицы, так не похожие на извилистую сеть Энтора, и черепичные крыши, и даже склизкие блюда из водорослей, выставленные на продажу. Прекрасно было темнеющее, затянутое тучами небо. Прекрасен был толстяк-миншиец из лавки со сладостями, и трое перепуганных студентов из Академии, которых заперла здесь война, и грустная размалёванная девка, орущая пьяные песни в честь королевы. Прекрасны были даже отряды белокурых, огромных альсунгцев, которые попадались на каждом углу, следя за порядком. Синна шла мимо них без страха, мысленно улыбаясь: они и не знают, как скоро всё изменится, глупые!.. Пусть потешатся пока своим триумфом, точно дети новой игрушкой.

Синна жадно вдыхала солёно-рыбный воздух: после стольких дней заточения он был словно напоён для неё ароматами лучших духов. День ещё не кончился, когда толпа вынесла её на центральную площадь — к зданию ратуши, которое чудом уцелело в битвах. Или, может, северная ведьма приказала своему монстру-питомцу не трогать его, готовя себе резиденцию?…

По воздуху плыл звон колоколов из трёх храмов — в честь четырёх богов, Прародителя и Аргье, лукавого бога морской торговли, покровителя Хаэдрана. Небольшую площадь перед семиэтажной башней ратуши оцепили, сверкая кольчугами, альсунгцы. Они не нападали на горожан, но недвусмысленно обнажили мечи, и подобраться поближе никто не решался. Запрокинув голову, Синна увидела лучников на окрестных крышах, а на ратуше — сине-белое знамя Альсунга. Цвета моря. От большой, искусно выточенной каменной статуи — чёрного корабля с белыми парусами, — что когда-то украшала эту площадь, остались одни обломки. Синна содрогнулась, вдруг задумавшись о том, что альсунгцы сделали с библиотекой Хаэдрана: всем известно, что нет в Ти'арге города без библиотеки. А ещё — что они сотворят с Академией, если доберутся дотуда…

Но они не доберутся, напомнила себе Синна. Линтьель ведь тоже здесь — где-то на этой площади. Возле них — кинжал, что их уничтожит. Кинжал в его длинных смуглых пальцах… Синна покачала головой. Верно говорит отец: жестокость сродни страсти.

Её мысли прервала внезапная тишина. Колокола смолкли, и даже перешёптывания пропахших рыбой кумушек стали тише. В проёме распахнувшихся дверей ратуши показалась она — высокая, статная женщина в горностаевой мантии. Синна инстинктивно отступила в чью-то тень.

Проклятье, как же она красива.

Почему-то Синна предпочитала воображать Хелт старой и расплывшейся — либо уродливой и мужеподобной. По крайней мере, в песенках острого на язык дорелийского простонародья она была именно такой, а Синна вдоволь наслушалась их, пока добиралась с Линтьелем до границы. Но дело обстояло совсем иначе — это было очевидно даже с такого расстояния.

Плавная и в то же время твёрдая, по-хищному напряжённая поступь. Изящное, но сильное тело под дорогими мехами. Тонкий излом бледных запястий, в левой руке — тяжёлая связка ключей от города. Пряди золотых волос распущены, вопреки всем обычаям севера, и бунтарской волной бегут по спине. Белый лоб венчает не корона, а скромная серебряная диадема с прозрачным камнем, похожим на большую слезу.

А под диадемой — глаза. Не просто холодные, нет… Встретившись с такими, сам покрываешься льдом — медленно, с ног до головы. Синна, легко «читавшая» знакомых женщин, сразу почуяла это.

Да, такая, пожалуй, поопаснее многих королей-мужчин. А если она и вправду к тому же колдунья…

Игнорируя тысячи испуганных и любопытных взглядов, Хелтингра приподняла ключи над головой. Альсунгские воины выстроились у неё за спиной почтительным полукругом.

— Жители Хаэдрана! — правильный ти'аргский, хоть и с северным акцентом, а голос — звонкий и чистый, как у девочки, но с нотками волнующей хрипотцы. — Вы теперь под властью короны Альсунга. Призываю каждого из вас готовиться к новым временам. Вас ждёт не то, что было, но и не то, чего вы ожидаете от нас. Вас ждёт новая эпоха, — она опустила ключи, и голос стал стальным. — От вас не требуется ничего, кроме верности и должной покорности. Смиритесь перед теми, кому по праву принадлежит этот город и море, равно как и все земли, когда-то захваченные Ти'аргом — смиритесь, и вы будете благоденствовать. Сегодня же порт будет открыт для торговых судов, и никто из тех, кто захочет покинуть Хаэдран, не будет удерживаться. Но оставшиеся не пожалеют: я обещаю им свою защиту в новом, перерождённом мире. Ибо Альсунг ведёт священную войну, итог которой — перерождение. Пока я не могу объяснить вам, в чём его суть, но чуть позже, обещаю, вы поймёте всё сами… Я не хочу напрасных смертей, не хочу вам зла — покоритесь, и вас ждёт новая жизнь, без лжи и страданий. Покоритесь, потому что, куда бы вы ни бежали, вам не скрыться от власти Альсунга. Знайте, что со дня на день наши войска вступят в Академию, и покорённый Ти'арг будет лишь первым шагом на нашем великом пути…

Она говорила ещё долго, и слова были довольно избитыми, очень ожидаемыми — но всё же что-то в режущем голосе, в жестоком повороте лебединой шеи подсказывало Синне, что каждое слово в этой речи искренно. Страх затянул толпу колючей удавкой. Она не лжёт, эта королева — этим и отличается от всех других правителей, альсунгских или ти'аргских, вещавших с этого места раньше. Она не лжёт, обещая новую жизнь — сродни смерти.

Хелт смолкла и махнула свободной рукой, приглашая кого-то подойти, подняться сбоку по ступеням. И кольцо стражников разомкнулось, пропуская…

Синна, обычно сдержанная, поднесла руку ко рту, чтобы не закричать.

Это был он.

Линтьель — сам, никем не подталкиваемый, — приблизился к новоявленной королеве, по-рыцарски опустился перед ней на одно колено, склонив черноволосую голову…

Невозможно, шепнуло что-то внутри Синны, пока она спокойно смотрела на бледные пальцы с острыми ногтями, зарывающиеся в Линтьелеву шевелюру. Просто немыслимо. Это ей только кажется — а значит, нечего волноваться.

— От имени магов Кезорре я, Линтьель Эсте, приношу клятву верности Вашему величеству. Готов служить Вам своим колдовством, кинжалом и лирой. Во имя господ за морем.

— Во имя господ за морем, — дрогнувшим голосом ответила Хелт.

Синна не поняла смысла последних слов, но это было уже неважно. В глазах у неё потемнело, и земля мягко, как море, уплыла из-под ног.

ГЛАВА XXV

Дорелия, Энтор — Хаэдран (бывший Ти'арг, ныне во владении Альсунга)

С самого утра в пекарне Мейго всё стояло вверх тормашками: поступил новый срочный заказ от короля. Вечером предстоял пир во дворце — на этот раз провожали послов Минши, переговоры с которыми растянулись на целый месяц. Замкнутые и себе на уме, как все миншийцы, послы давно уже собирались уехать, но король (а точнее, лорды-советники и дипломаты: сам Абиальд был по-прежнему равнодушен к подобной суете) упорно не отпускал их. День за днём с обеих сторон тоскливо лились уверения в преданности, сыпались ненужные любезности, разрастались пункты союзнического договора. В итоге, однако, он был заключён, и оба королевства худо-бедно заручились поддержкой друг друга против Альсунга, а попутно — против смуятьнов, адептов Прародителя в Минши. На островах они были особенно активны, призывая к бунтам против всесильного Правителя и смущая рабов. Лорд Заэру не считал особенно выгодной для Дорелии ни ту, ни другую сделку, но отказываться от таких возможностей не привык.

У островных гостей, закутанных в чёрно-красные шелка, должно было остаться самое лучшее впечатление об Энторе, передал лорд господину Мейго. «Пусть уж твой отец постарается, — рассеянно сказал он Вилтору, исхудалой морщинистой рукой расправляя очередной свиток. — Иногда самый верный ход — просто хорошо накормить их».

«Кого — их?» — осторожно спросил Вилтор; полёт мысли лорда всегда внушал ему благоговение, так что он не стеснялся своей недогадливости. Старик поднял на него опустелые, изъеденные горем чёрные глаза.

«Союзников или врагов. Часто это одно и то же».

Когда Вилтор попытался уложить это в голове, у него заныло темечко. По привычке решив, что лучше и не пытаться, он поклонился и отправился охранять лорда Нииса — его новое задание как Когтя. Лорду Ниису, младшему в семье, досталась незавидная участь состоять в официальной свите принца Ингена — этой маленькой, слегка тронутой бестии. В последние дни лорд Заэру был озабочен его судьбой: клика королевы Элинор слишком уж обнаглела в своих кознях… Особенно с тех пор, как слухи о войне в Ти'арге стали совсем безнадёжными.

Кроме нескольких караваев хлеба, булочек и вечных медовых пирожных, папаша Мейго затеял нечто грандиозное: многоэтажный торт, украшенный гербом Заэру. В последний раз он изобретал нечто похожее на свадьбу короля, и теперь с него лился пот от напряжения.

Собираясь с утра во дворец, Вилтор только вздыхал от родительских перебранок (ну, точнее, материнских криков в усталую тишину), доносившихся снизу, да чихал от муки, висевшей в воздухе. Жар печей добирался даже до его комнаты, накрывая удушливым облаком, заставляя то и дело отирать раскрасневшуюся физиономию. Вдобавок ко всему у Вилтора трещала голова после вчерашней попойки (он, сам не до конца сознавая это, скучал по Линтьелю и Ривэну; надо же было занимать чем-то время в отсутствие друзей), а грохот противней и беготня прислуги ничуть не облегчали его положение.

— Проклятые миншийцы, — бурчал Вилтор, пытаясь затянуть парадный пояс на раздобревшем животе. — Проклятые пиры. Проклятая война…

Вилтор обычно так не думал: сам завистливо вздыхал, слушая о военных подвигах каких-нибудь рыцарей, особенно в исполнении Линтьеля, а ещё всегда стеснялся своей полноты и — что уж там — трусости. Но в сегодняшнем настроении готов был проклясть всех альсунгцев поимённо, с их бабёнкой-королевой впридачу. Если бы не они, не творилось бы всё это безумие. Линтьель и Ривэн были бы здесь, дочка милорда никуда бы не сбежала, а король не выжимал бы казну на бесчисленные приёмы для бесчисленных послов…

— Спускайся выпить молока, драгоценный мой! — провизжала снизу госпожа Мейго. Вилтор снова вздохнул: это с утра он для неё «драгоценный», а к вечеру ситуация явно изменится. Иногда ему казалось, что у его матушки есть тайная связь с фазами солнца — или, может, с Шейизом, богом огня…

И вечно это молоко… От одной мысли о жирной белой жиже в деревянной кружке Вилтора затошнило.

Затошнило?… Он задумался. Многовато тошноты для одного утра. А теперь к ней добавилось ещё и головокружение…

Вдруг осознав, что ему тяжело стоять на ногах, Вилтор сел; мягкая перина жалобно прогнулась под ним. Поднял пухлые ладони и удивлённо поднёс их к глазам: дрожат — этого ещё не хватало…

Не так уж много он и выпил вчера — и ничего, кроме молодого вина да сидра… Что-то здесь не то. Во имя болотной нечисти, он же не изнеженная барышня! Он должен быть во дворце, он обещал лорду… Но перед глазами по-прежнему качался разноцветный туман, а комод и ворох одежды на стуле утратили очертания…

Вилтор прилёг, тщетно борясь со слабостью. И тут жуткая догадка подобралась к его объятому лихорадкой сознанию. Он закатал рукав… Так и есть, мелкие чёрные пятнышки на внутреннем сгибе локтя. Раз-два-три-пять. Или четыре?… А, в бездну…

«Те чёрные твари вроде крыс — я выяснил, Ваше величество, они правда опасны, — раздался будто у него в ушах строгий голос лорда Заэру; король, как всегда, не слушал его, трепля за уши любимого кота. — Неизвестная болезнь появилась в столице, очень заразная. Человек погибает в несколько часов, словно от тёмной магии. Среди бедноты и ремесленников уже есть умершие, и народ ропщет…»

«Ну, так обратись к лекарям, Дагал, — манерно протянул тогда король, переворачивая Миртиса на спину, чтобы почесать пушистый живот. — Не мне тебя учить».

«Уже, Ваше величество. Они ищут, но пока не могут разобраться… Я хотел предложить Вам написать в Долину…»

«Ну вот ещё, — Абиальд поморщился. — Ты знаешь моё отношение к этому. Дорелийская корона не ищет помощи колдунов, даже Отражений. Нет-нет, Дагал, ни за что. Не хватало ещё, чтобы всё Обетованное приравняло нас к этой северной ведьме».

Каждая чёрточка в долговязой фигуре лорда кричала: дурак!.. Но он молча, подтянуто поклонился: «Как прикажете, Ваше величество».

Вилтор зарычал от досады и злости, вгрызаясь зубами в чёрные пятнышки. Как глупо, глупо, глупо… Просто идиотски. Он отказывался верить.

О тёмной магии говорил тогда лорд. О чарах Хаоса — того же, который всё чаще в последние месяцы поминал Линтьель. Вечные, непонятные игры волшебников, не иначе.

Но он-то, Вилтор, здесь причём?! И причём ещё тысячи простых людей?!

Испуганная мать уже колотила в дверь — спрашивала, что с ним. Вилтор, подавив всхлип и новый приступ тошноты, вспомнил о маленькой сестрёнке и пробормотал:

— Кажется, у меня та Немочь. Не впускай сюда Дору.

* * *

…О, что это был за камень!.. Прозрачный, как вода в фонтанах короля Абиальда — или нет, куда прозрачнее. Как он сиял даже в тусклом свете этого серого города, играя сотнями граней, как маняще покоился на своём ложе из серебра, будто умоляя: забери же меня, мне тесно… Так, наверное, выглядят звёзды на земле после звездопадов. Мальчишки в дьернском приюте свято верили, что их можно искать и собирать на счастье… Именно такое, как у звёзд, пронзительное сияние — красота, от которой трудно дышать и мутятся мысли. Стоит он, должно быть, целое состояние, но не в этом дело — сам камень, камень, камень в этой проклятой диадеме…

Ривэн очнулся от наваждения, лишь когда толпа вынесла его с плошади, расходясь в пересудах. Его трясло, а алчное жжение в груди разгорелось так, что казалось — стая волков гложет изнутри. Он брёл куда-то, не различая людей и зданий. Ужасно болели ноги — отвыкли от ходьбы за дни изматывающей скачки.

Из речей златоволосой королевы Ривэн не понял ни слова — как-никак говорила она на ти'аргском, — но её высокомерие кричало само за себя. Она пришла как хозяйка — и по-хозяйски держала ключи, по-хозяйски стояла, точно ледяная колонна, и выкрикивала что-то гневное, обращаясь к безмолвной толпе. Люди там, внизу, были голодны, злы и оплакивали павших близких, но её это, похоже, совсем не интересовало. В Дьерне и Энторе Ривэн видел жрецов Прародителя — он знал этот фанатичный блеск глаз, пугающий куда больше, чем обычная жажда земель и власти.

Но сейчас в голове Ривэна всё мешалось, и он не мог восстановить в памяти портрет этой вздорной тётки. Диадема, диадема её — и зачем, ради всех богов, именно сегодня она её напялила, сегодня, когда он добрался наконец до этого несчастного, испитого войной города?… А главное — камень в диадеме… Его блеск заслонял теперь всё в его памяти, даже её облик и голос.

Ривэн попытался вспомнить имя торговца из Дорелии, которого заболтал настолько, что уговорил протащить его в Хаэдран, — и не смог. Даже воспоминания о труппе бродячих артистов, в фургончике которых он укрылся, пересекая границу, были словно в тумане.

Он остановился у какой-то стены, провёл рукой по пылающему лицу. Дожили.

Только гнев на Линтьеля мог сейчас соперничать в нём с жаждой камня. При одной мысли о кезоррианце у Ривэна свело челюсти и сильно захотелось кому-нибудь врезать. Лучше всего — прямо по этой смуглой роже, чтобы немного подпортить смазливость.

— Ну какая же скотина… — прошептал Ривэн, обессилено приваливаясь к стене; двое подмастерьев, проходя мимо, с подозрением покосились на ругающегося по-дорелийски парня. — А я-то пол-света за ним проехал…

Он никогда не любил Линтьеля, но считать его предателем — уж извините. Одна преданность лорду Заэру и заставляла выносить его присутствие. А теперь… Неужели годы службы были лишь прикрытием? Он лгал всё это время или связался с Альсунгом только в последние дни?… Ривэн сердито мотнул головой, взъерошил волосы, много дней не знавшие мыла и гребня. На эти вопросы ему не получить ответа — значит, нет смысла сейчас задаваться ими.

Леди Синна — вот что должно сейчас волновать его. Глупая, капризная, прекрасная леди Синна, единственная Белочка и Лисичка лорда Дагала. Где она? Куда может пойти теперь? Знала ли уже о предательстве Линтьеля?

Ривэн сразу отбросил эту версию. Просто кощунственно. Конечно, не знала — иначе никогда не уехала бы с этим выродком. Или всё-таки?… Сомнение завозилось в нём противным червяком. Могла ли леди Синна — та прохладно-ироничная Синна, далёкая от обыкновенных человеческих страстей, будто солнце, настолько поддасться своему чувству? Неужели этот менестрель так её заворожил?…

«А ты не смог, — шепнул злорадный голосок внутри. — Она предпочла его, полюбила его — полюбила так, что простила предательство собственного отца. Она забыла о своём долге, бросила титул и замок для скитаний в нищете, посреди войны — и всё для него. А ты ищешь их по двум королевствам, с деньгами лорда в карманах. С деньгами, которые сто раз мог забрать себе. Представь, как ты смешон в её глазах!»

— Я и правда смешон, — горько прошептал Ривэн, сжимая за пазухой мешочек, где таились два его сокровища. Большая серебряная монета из коллекции лорда и — тёмно-зелёная шёлковая ленточка, впитавшая огненный запах её волос. Ленточку он тайком стащил из спальни леди Синны — в тот день, когда раскрылся её побег. Просто не удержался, вспомнив, как шли ей зелёные платья.

Смешной дурачок. Правильно, так она и смотрела на него всё это время.

А возомнил себя… стыдно даже сказать — рыцарем. Рыцарем, что едет избавлять прекрасную даму. Идиот.

Уличный вор всегда таким и останется. Прав был Линтьель, будь он проклят. Единственное, в чём он оказался прав.

«Куда же ты делась теперь? Как тебя найти?…»

Ноги сами вынесли его к порту. Море темнело, погружаясь в ночную мглу. Ривэн не любил воду; от солёного ветра он ёжился, а затихающие крики чаек бросали его в оторопь. На картинах в энторском дворце море было куда приятнее.

На воде покачивались уже пустые рыбацкие лодки, чуть дальше рядами чернели альсунгские ладьи и торговые корабли… С одного из них доносились крики, поднимались белые паруса — видимо, готовится к отплытию на утро. Выходит, альсунгская королева открыла порт?… Ривэн слегка удивился, но эта мысль быстро улетучилась.

Растерянный, одинокий, он побрёл вдоль бухты. С одной стороны скалились остатки крепостной стены, с другой — бескрайние массы воды. И никого, кто мог бы хоть что-нибудь посоветовать. Сесть бы сейчас в одну из этих лодчонок — и грести, грести, пока не выбьешься из сил, пока берег не пропадёт из виду… И где-нибудь там, далеко на западе, начать новую жизнь.

Ривэн усмехнулся, оборвав дурацкие мысли. Совсем он что-то разнюнился, так нельзя… Ну да, упустил леди Синну. Да, подвёл лорда. Но руки-ноги, слава богам, при нём, а это главное. Даже альсунгцы пока не тронули — эти горы железа, от одного взгляда на которых хочется зажмуриться и бежать без оглядки. Ох, треклятая жизнь…

Нет, решено: в бездну памятные монеты и ленточки. Серебро создано, чтобы тратить его — или копить, на худой конец. Но никак не таскать за пазухой. Леди Синна сделала свой выбор, а он сделает свой.

Воровато оглядевшись (никто не видит?), Ривэн снял мешочек с шеи и швырнул его в море — с размаху, чтобы наверняка. И быстро пошёл дальше, чтобы не было соблазна искать…

Значит, камень королевы Хелт?… Нервно облизнувшись, Ривэн покачал головой. Дерзкая затея. Дерзкая — даже слабо сказано.

И всё же… Что такое жизнь без риска? Бесплодное нытьё — или скука в приютских стенах. К тому же теперь у него навалом свободного времени, чтобы составить план. Да и терять особо нечего.

Грустно усмехнувшись, Ривэн взвесил в кармане кошель. Что ж, настала пора отведать хаэдранского эля.

ГЛАВА XXVI

Ти'арг, замок Кинбралан

Альен проснулся рано, хотя устал так, что думал — не откроет глаза целую вечность. Всё тело ныло, а во рту стоял неприятный привкус от вчерашнего голода. «Дома стены помогают» — какая же всё это чушь…

Он развернулся на спину, вздрогнув от промозглой сырости в воздухе. Вот они, каменные стены, кое-как задрапированные выцветшей тканью, облезшая позолота на столбиках кровати, старинной формы стрельчатое окно… Часы на столике, впрочем, давно встали, а в углах всё та же паутина. Замок за последние годы, видимо, просто потонул в ней — как и в пыли.

Замок. Кинбралан.

— Я дома, — произнёс Альен вслух и горько усмехнулся. Такая простая и сложная, совершенно пустая по сути фраза. Сколько таких в любом языке — слов, за которыми ничего. Что-то вроде «Я рад тебя видеть» (привет Гордигеру), или «Чудная сегодня погода», или «Всё будет хорошо». А ещё — «я люблю тебя, ненавижу тебя, горжусь тобой»…

Старые камни, старая любовь и ненависть. Долгие века власти, древняя кровь, и во всём — никакого смысла.

Прав был Фиенни: только свобода имеет значение. Свобода и знание.

Или всё-таки нет?…

С большим, чем обычно, усилием Альен вытащил себя из постели. Скоро явятся слуги, но он отвык от них и вообще всегда терпеть не мог, когда кто-то одевал его по утрам — будто немощного. Лучше успеть до них. И надо бы привести себя в порядок перед тем, как идти говорить с отцом… Губы Альена, почти вопреки воле, снова растянулись в ядовитой ухмылке. Униженно просить о том, чтобы ему позволили вытащить их из беды… Отец всегда был таким: любил смотреть на чужое унижение. Особенно его, Альена. Стоит ли отказывать старику в таком невинном удовольствии.

Ополаскивая лицо в застоявшейся воде и копаясь в изъеденных молью вещах (даже дверца ветхого шкафа болталась на одной петле; поморщившись, Альен прошептал заклинание, и она со щелчком вернулась на место), он размышлял. Раскладывал мысленно «табличку вероятностей», как выражались логики в Академии. Вот он остаётся в замке и всё-таки защищает его с помощью магии. Вот уходит, и альсунгцы захватывают замок. Вот ведёт переговоры с альсунгцами, и они соглашаются на компромисс… Какой? Ну, например, оставить хозяевам Кинбралана жизнь и владения при политической зависимости… Но есть ведь глупая гордыня отца. Он никогда не согласится на это.

Какой из квадратиков будет верным? Везде есть минусы, и их больше, чем плюсов. И почти любой вариант ведёт к поражению.

А если альсунгцы дойдут до Академии, в их власти будет весь Ти'арг. У лорда Тоури всё равно не хватит сил сопротивляться — так есть ли смысл?…

Альен вздохнул, рассеянно отряхивая от пыли чёрно-серебряную бархатную куртку. К нему вернулись мысли о байках про взятие Хаэдрана, и ещё — куда более мучительные — о королеве Хелт. Противник тоже владеет магией, вот в чём беда. Может быть, хуже, чем он, но главное преимущество утрачено. А о простой военной защите и речи идти не может — от укреплений ничего не осталось, в замке ни одного стоящего рыцаря… Кто здесь способен защищаться — Гордигер, ловчий, повар с кухонными ножами?… Нужно хотя бы осмотреть оружейную, вдруг там завалялась хоть пара арбалетов… Альен поставил галочку в мысленном списке.

Он тщательно расчесался и даже спрятал до поры самые жуткие на вид амулеты. Настало время «производить приятное впечатление». От одной этой фразы Альену всегда хотелось публично посходить с ума — ну, хотя бы превратить чернильницу в паука или порисовать лягушачьей кровью на стенах. Интересно, поэтому толпы аристократичных кузин когда-то находили его невыносимым?…

Из-за двери послышались тихие шаги. Настолько тихие, что, казалось, кто-то крадётся на цыпочках. Альен оценил расстояние: лестница, причём довольно далеко, пара лестничных пролётов. Пока можно не беспокоиться.

— Значит, оружейная, конюшня, стены, вал… — пробормотал он, вычищая грязь из-под ногтей. Не хватало только что-нибудь забыть. Хотя и это не так уж страшно — Горо слишком трепещет перед ним, чтобы насмехаться. Остальных братьев он пока не видел, но с ними тоже не должно возникнуть проблем… Лишь отец остаётся, как всегда. Альен, конечно, не воин, но с мечом и ножами обращаться умеет. А в Кезорре ему довелось даже пожить в осаждённом городе — так что он знаком с ситуацией изнутри… Но отец ведь никогда не поверит. Как и тому, что он лично изучал осадные машины и превосходно владеет боевой магией. Отец наверняка считает, что предел его возможностей — забавляться, оживляя дохлых ворон. — Припасы, бойницы, стена…

— Библиотека, — раздалось возле двери приятным полушёпотом. Пришедшая явно рассчитывала на неожиданность: в голосе слышался смех. — Не забудьте про библиотеку.

Альен обернулся, вежливо улыбаясь. Не Алисия, конечно — та бы топала, как десяток агхов, — а всё остальное его не интересует.

Но удерживать улыбку подольше он не стал. На пороге стояла та самая кареглазая женщина из зала — чужая, не из семьи. И — почему-то — явная любимица отца. Она пришла в домашнем платье, но (на вкус Альена) слишком вульгарном — цветастом, с глубоким вырезом. Типичная молоденькая леди из захолустного замка, которая живёт вышиванием да сплетнями из ближайшего города. Или нет?…

Невысокая, мягко-округлая, женщина робко улыбалась и оглядывала комнату большими карими глазами, по-телячьи невинными. Зато на самого Альена смотреть избегала — и вспыхнула, когда он равнодушно поцеловал кончики её пальцев.

— Доброе утро, миледи. Почему Вы сказали мне о библиотеке? Не в моих привычках о ней забывать.

— Можете звать меня просто Морой или сестрой, милорд Альен, — как бы извиняясь, пробормотала она. — Я жена Дарета.

Дарета… Значит, рохля Дарет, совсем юнец, успел жениться, да ещё на такой видной барышне. Мимоходом Альен удивился. Он был уверен, что это супруга Горо или, по крайней мере, Эйвира. Или вообще любовница отца. Это его совершенно не интересовало… Ну, разве что совсем чуть-чуть.

— Очень рад наконец познакомиться. Я не знал, что Дарет женился.

— Почти год назад, милорд, — она смущённо заправила за ухо каштановую прядь и зачем-то добавила: — Мы счастливы.

— Я рад, — осторожно повторил Альен, не зная, что ещё на это сказать. «Рад, что вы не умираете со скуки»?

— Я сказала о библиотеке, потому что подумала — вдруг она понадобится Вам… Вы ведь, я слышала, хотите защитить замок от… — она не договорила, испуганно замолчав, и украдкой бросила восхищённый взгляд на его перстень с чёрным камнем. Альен наблюдал за ней с толикой жалости и в то же время — невольно — наслаждаясь произведённым впечатлением.

— Конечно, я загляну туда, леди Мора, хотя когда-то перечитал её всю, — сказал он, изобразив родственное тепло в голосе. — Не думаю, что с моего… отъезда в ней были какие-нибудь пополнения.

Глаза Моры округлились и стали ещё больше; Альен вдруг с лёгкой брезгливостью заметил, сколько на ней дешёвых жирных белил и туши. Бедняжка, её бы на пару недель ко дворам Энтора или Вианты… А ещё лучше — в Долину, смыть всё это и научить грамотно разговаривать.

Что за странные мысли лезут в голову?… Это всё от усталости и волнения.

— Что Вы, были! Раньше, до этой ужасной войны… Дарет часто покупал книги. Он такой умный… Не такой, конечно, как Вы, — Мора окончательно залилась краской и совсем по-девчоночьи прикусила пухлую губу. — Я вообще-то пришла передать, что Дарет ждёт Вас… Он завтракает отдельно, у себя. И очень хотел Вас видеть.

— Он? А любимая жена что, не удостаивает его по утрам своим обществом? — шутливо переспросил Альен — и неожиданно натолкнулся на огромную печаль в её лице.

— Я не могу, милорд, я должна составлять компанию Вашему батюшке… Как он желает. Все в замке трапезничают отдельно… Уже давно.

* * *

Покои Дарета, конечно, находились теперь не там, где помнил Альен — не в детском крыле замка. Он выбрал себе скромную северную башенку с видом на горы. Сыроватое, как и весь Кинбралан, но довольно уютное место, если не считать дурной славы: по легенде, в этой башне первого лорда Тоури, Робера, заколол его собственный сын. В детстве Альен частенько играл здесь — в одиночку или с Алисией. Пустота башни навевала приятную жуть — особенно душными летними днями, когда часы тянутся и тянутся, а их нечем занять, кроме странных фантазий.

Теперь здесь всё было иначе, во вкусе Дарета: помпезные гобелены на стенах — в основном со сценами поединков, почерневшие серебряные канделябры вместо факелов, начищенные до блеска ручки у грязных дверей… Альен поднимался по витой лестнице следом за Морой (она рвалась проводить его, хотя он сам прекрасно помнил дорогу), вдыхая удушливо-сладкую вонь её духов, и думал, что Дарет, видимо, совсем не изменился. Если Горо, отбросив шелуху братских нежностей, он мог бы назвать посредственностью, то Дарета — посредственностью, которая посвящает жизнь тщетной борьбе с собственной сутью. Альен знал это, понимая, что в таких мыслях нет ничего похвального. Иногда нелюбовь к братьям ещё вызывала в нём уколы совести, но с годами они становились всё слабее — словно затихающее эхо. Сам он предпочитал думать, что узы духа определяются не кровью и общей крышей.

— Вот здесь, — Мора, слегка запыхавшись, обернулась к Альену на одном из пролётов и чуть не налетела на него. Сразу, конечно, жутко смутилась и рассыпалась в извинениях.

— Ничего, — с сухой усмешкой сказал Альен, придержав её за талию. И вдруг обнаружил, что рядом с этой дамочкой ему как-то проблематично думать об «узах духа»…

— Только Дарет… Я не предупредила Вас, милорд, — прошептала она, толкая тяжёлую дверь. — Он не хотел, чтоб Вы знали заранее… Прошу Вас, помягче… То есть… Он всё ещё переживает.

И, задохнувшись в смятении, убежала — наверняка ублажать трескотнёй старика-лорда. Альен сначала ничего не понял из её оговорок, но всё же догадался раньше, чем увидел брата. Так вот почему тот не спустился вчера встретить его — а вовсе не из-за старой злости…

Дарет полулежал на огромной кровати, опираясь спиной о груду подушек, под шерстяным одеялом — хотя камин был жарко натоплен, а в небольшой комнате стояла жара. Он выглядел, вопреки годам, ещё старше Горо, вместо густой тёмной шевелюры на голове появилась плешь, а на впалые щёки было больно смотреть. Худоба его вообще поражала: даже у голодных бродяг Альен редко встречал такие по-птичьи торчащие ключицы и кости рук. А судя по пышущим здоровьем Горо, Алисии и Море, в Кинбралане отнюдь не голод.

В отличие от разорённых альсунгцами деревень.

— Альен! — слабым голосом воскликнул Дарет, откладывая книгу. — Поверить не могу, что мы снова увиделись!.. Подойди, дай обнять тебя.

Он с усилием приподнялся навстречу, но нижняя часть тела осталась неподвижной; это не укрылось от Альена. Принуждённо улыбаясь, он присел на край постели. На прикроватном столике ждал заботливо собранный, но нетронутый завтрак: ветчина, хлеб, вино и поздние фрукты, — но теперь совершенно не манил.

— Ты… болен, Дарет? — тихо спросил Альен, наблюдая, как вымученная радость испаряется с худого лица. Лучше уж обговорить это сразу, чтобы потом не травить. — Мне ничего не писали, я не знал.

— Ноги отказали, — Дарет кивнул на них, как на что-то неодушевлённое. — Через неделю после свадьбы, можешь себе представить?… Вот так теперь… Калека. Прямо как дядя Эдингар, помнишь его?…

— Нужно было сообщить мне, — помедлив, сказал Альен; в нём закипал новый приступ гнева на отца. — Я мог бы помочь. Правда. И Отражения могли бы.

— Конечно, ты мог бы, — Дарет горько улыбнулся. — Ты всегда всё мог… Самый умный из нас и самый смелый. Нет, не смейся — смелый не как Горо, а как положено… Ты всегда всё знал и умел настолько лучше всех нас — мы даже сомневались, человек ли ты, — он засмеялся, но как-то визгливо, а улыбка перешла в болезненную судорогу. Альена передёрнуло.

— Мы не об этом, Дарет. Я хочу сказать, целительная магия…

— Я понял. Ну что ж теперь, слишком поздно… — он кашлянул в кулак — крошечный, почти детский. — Отец приглашал тогда целителей из Академии… Это он-то, с его скаредностью! Не поскупился… Но не помогли они своими травками и растираньями. Хоть и корчили здесь почти месяц умные рожи… Тебя бы сюда, поиздеваться над ними. Хоть какое-то было бы мне удовольствие…

— А Эйвир и Мелдон? — спросил Альен после паузы. Он решил пока оставить эту тему: ноги лучше осмотреть позже, а уход обсудить с Морой и Алисией. — Я их тоже ещё не видел.

Дарет со вздохом потянулся и, взяв со стола толстую жёлтую грушу, лениво стал очищать её ножичком. Альен смотрел на тонкую ниточку кожуры, отстранённо понимая, что брату с ним очень не по себе.

— Ну, Мелдон всё ещё при дворе, в Академии, — вздохнул Дарет. — Дослужился бы, наверное, до места в Совете, если бы не эта война… А Эйвир откликнулся на призыв короля, — его улыбка впервые стала искренней. — Ты же помнишь его — такая мельница, лишь бы помериться с кем-нибудь силой… Ушёл представлять Кинбралан в армии Ти'арга, прихватил почти всех наших рыцарей… Знали ли мы тогда, что они доберутся досюда… — новый вздох и хруст надкушенной груши. — Он писал нам оттуда, Альен… Такие ужасы. В одной стычке, совсем недалеко от наших земель, он потерял почти всех… Включая крестьянских парней, рекрутов, которые за день до того меч держать научились, — он медленно покачал головой, глядя в пустоту. — Это конец, Альен. Никогда раньше не было такого. Никогда они не пролезали дальше побережья… Да им, кажется, и не нужно было. А теперь вот… — он уставился на Альена расширенными, по-детски наивными глазами. — Что теперь, Альен? Неужели конец королевству?

— Ну, это мы ещё посмотрим, — с лживой бодростью возразил Альен, наливая себе вина. По приличному южному вину он ужасно соскучился. — Всё королевство — не моя забота, а вот Кинбралан мы попытаемся отстоять.

— Но как? Они жестоки, будто… — Дарет умолк, силясь подобрать слова.

— Будто альсунгцы? — усмехнулся Альен и сделал глоток. Вскоре по телу разлилось приятное тепло, а в мыслях появилась долгожданная лёгкость. — Ничего, братишка. Эти камни выбирались и не из таких неприятностей.

— Да я ведь знаю, как мы слабы, — качнул головой Дарет, очевидно, борясь с желанием довериться Альену. Он неровно дышал и блестел глазами, точно влюблённый, жадно всматриваясь в его черты. — Ров пересох, стены в упадке, а строителей нанимать не на что и некогда… Нет ни баллист, ни лучников, из мечников — с десяток безмозглых рубак. Даже ров пересох. Ладно, со стороны гор к нам не подойти, но с юга мы как на ладони. Мора не рассказывает мне всего, но я могу представить, как далеко они зашли…

— Дай мне пару дней, и я придумаю что-нибудь, — Альен добавил в голос ровно столько уверенности, чтобы предотвратить немужественную истерику, нараставшую в глубине Даретовых глаз. Всем им здесь нужен сильный лидер — и некогда уже размышлять, годится ли он для этой роли. Раз уж пришёл… — Я подлатаю укрепления. И магию подключу.

— Отец никогда не согласится на магию… — Дарет вдруг протянул руку и с тихим смехом взъерошил волосы Альена. У того сжалось сердце. — Знаешь, ты стал таким… Совсем как странствующий рыцарь-волшебник из старых легенд. Разве что немного сумасшедший… А все эти глупые сплетни о тебе… Чёрная магия, экперименты на людях, яды… Я никогда не верил, клянусь.

Альен вертел в пальцах бокал, сосредоточившись на замысловатой гравировке. На последнюю тираду он предпочёл не отвечать — не говорить же Дарету, в самом деле, что сплетни эти скорее правдивы…

— Если не согласится, я сделаю это без спроса, — твёрдо сказал он. — Он сам ещё будет благодарить меня.

— О, ты как будто не знаешь отца, — хмыкнул Дарет, нехотя убирая руку. — Не будет. Прости, но он скорее сдастся этим скотам, чем примет твою помощь, — и прибавил шёпотом, сквозь тот же нервный смех: — Старый идиот, да простят меня боги.

— Но ты-то со мной? Ты хочешь защитить Кинбралан?

— Конечно, что за вопрос! За тобой хоть в огонь, но что я могу?… — он печально провёл по одеялу липкой от сока ладонью. — Обуза семьи, бесполезный обрубок… Вот что я теперь. И к тому же, Альен… Никому здесь уже давно ничего не нужно. Отец грезит в своём «тронном» зале, Горо охотится и пьёт… — (так вот ещё что, понял Альен… Мог бы и сам догадаться). — Слуги и наши рыцари думают только о том, как бы спасти свою шкуру и урвать побольше золота. С тех пор особенно, как умерла старая няня, Оври — она всё вспоминала о тебе, знаешь, до последнего дня… Ну, а женщины, — он презрительно дёрнул плечом. — Это женщины. Хотя даже от Алисии с мечом или луком толку сейчас будет больше, чем от меня.

«От Алисии, а не от жены», — почему-то отметил про себя Альен и, поднявшись, приоткрыл окно, чтобы хоть немного развеять духоту. У него сложилась довольно безумная, но интересная мысль. Подойдёт или нет — не главное; сейчас важно доказать Дарету, что он не «бесполезный обрубок».

— У тебя здесь есть перо и бумага?

— Вон там, в столе… А зачем тебе?

— Будем составлять запасной план — на худший случай.

— Худший случай — это если замок возьмут?… По-моему, нам останется только молиться, какие уж тут планы… — но Дарет всё-таки встрепенулся, наблюдая за Альеном со смесью интереса и обожания. Тот уже взял чистый лист и пододвинул к себе чернильницу. — Ты имеешь в виду план бегства из Ти'арга?

— Я имею в виду договор с Альсунгом — с максимальной взаимной выгодой. И отвечать за него будешь лично ты.

* * *

— Какой лучше, по-твоему? — запыхавшись, произнёс Горо; он поднялся на пригорок, скользя в грязи от вчерашнего ливня, и основательно устал. Ненадолго оторвавшись от выцветшего свитка с планом замковых укреплений, Альен повернулся к нему. Горо приволок из оружейной два старых длинных меча типичной ти'аргской ковки; они сильно потускнели и нуждались в заточке, но следов ржавчины видно не было. Хоть что-то внушает надежду… Альен взвесил в руках каждый, сделал несколько пробных ударов по воздуху и наконец кивнул на один, у которого даже сохранились ножны:

— У этого лучше баланс, но, в общем, оба годятся. Ты отправил гонцов за рекрутами?

— Да, но надежды мало, Альен, — Горо покачал большой головой. — Столько крестьян разбежалось — кто на юг, кто, наоборот, в горы… Боятся альсунгцев. А отца совсем не боятся.

— Пара публичных порок за ослушание — и испугаются, — холодно сказал Альен, возвращаясь к плану. — Распорядись, чтобы всё оружие начистили и заточили. Возможно, кое-что придётся перековать…

— Замковый кузнец уже года три как умер, а обращаться к деревенским… — Горо выразительно скривился. — Я им даже лошадь подковать редко доверяю.

— Причём тут деревенские кузнецы? — удивился Альен и, приподняв бровь, посмотрел на Бадвагура, который весь день помогал ему на укреплениях. Агх кивнул, застенчиво шмыгнув покрасневшим от простуды носом. — Вот кто придётся нам кстати.

— Сделаю, что смогу, — заверил Бадвагур. От усталости он едва держался на своих коротких ногах, и даже рыжеватые усы поникли. Альена кольнула совесть за то, что он так бесцеремонно втянул агха в свою лихорадочную деятельность, но, с другой стороны — хотя бы это отвлекало его от мыслей об убитом ювелире. Убитом ради Альена — чужака, человека…

Интересно, если бы Горо был на его месте, он поступил бы так же? Или Дарет?… Альен торопливо прогнал эти мысли и ногтём провёл по плану косую черту.

— Вот здесь, с юго-западной стороны, самая плохая кладка. И место очень уязвимое, совсем ровное… Надо бы насыпать вал и подновить стену. Пусть гонцы наберут ещё каменщиков, хотя бы десяток.

— Каменщиков? — переспросил Горо так удивлённо, будто услышал фразу на чужом языке. Альен вздохнул, запасаясь терпением.

— Да, Гордигер, каменщиков. Это так сложно?

— Но ведь… Я думал… — проборомотал Горо. — Колдовство…

Альену понадобилось несколько секунд молчания, чтобы не вспылить. Он окинул беглым взглядом окрестности — извилистый хребет дряхлой стены, дорогу (скорее широкую тропу) к главным воротам, пересохший зев рва… Ветер, налетавший временами, гонял втоптанную в грязь листву. Над самим замком, похожим на многорукое чудовище, прилепившееся к скале, кружила крикливая стая ворон, прекрасно довершая картину.

Всё в порядке. Горо не виноват в своём невежестве. Просто, живя здесь, невозможно не слиться всем существом с этими замшелыми камнями и вечно серым небом.

— Я не могу перестроить весь замок силой мысли. Если бы и мог, то, скорее всего, долго не протянул бы после этого, — терпеливо объяснил Альен. — Дар отнимает очень много сил… А сейчас их у меня недостаточно. Я сделаю всё, что смогу, но потребуется помощь.

Он, конечно, кривил душой: сил, именно в этом смысле, сейчас даже в избытке. Настолько в избытке, что от жажды колдовства кипит всё внутри. Но Горо необязательно знать об этом.

— Понятно, конечно-конечно… — уважительно закивал Горо. — Всё, что скажешь… Я пойду тогда, передам…

— Пусть их подманят деньгами, чем угодно, — сказал Альен ему вдогонку. — Пусть расскажут, что делают альсунгцы с завоёванными селениями… Если они сами ещё не в курсе. Защитить замок — в их интересах. Они должны понять это.

Жаль, что ни у кого в Кинбралане хорошо не подвешен язык… Общаться с крестьянами умеет разве что Алисия, но нечего ей лезть в такое дело. Пыл, с которым она кинулась проверять припасы, чистить доспехи и собирать стрелы, и без того слегка напугал Альена. А сам он не может пока отлучиться их замка… Придётся довольствоваться тем, что есть.

— Ладно. Что-то ещё?

Говорить — не говорить?… Вопрос сроков очень тревожил Альена — как и вопрос о том, следует ли нагонять страх на окружающих своим пессимизмом… «Это не пессимизм, а трезвый взгляд на вещи, — поправил он себя. — Думай же, думай… Лучше сказать».

— Пусть рассчитывают, что все работы завершатся в три дня. И добираются досюда как можно скорее.

— В три дня? — Горо вздрогнул, как от холода. — Но почему такая спешка?

— Судя по тому, что я видел и слышал в королевстве, альсунгцы и будут здесь самое большее дней через пять, — ответил Альен, спокойно наблюдая, как вытягивается лицо брата и как мрачнеет Бадвагур. — Так что — да, больше времени у нас нет.

Погружённый в непривычные раздумья, Горо ушёл, но поговорить с Бадвагуром наедине, как ему хотелось всё утро, Альену опять не удалось. Он тихо застонал, заметив маленькую фигурку в светлом плаще, влезавшую на пригорок с другой стороны. Её здесь ещё не хватало… Леди Мора собрала в пучок свои роскошные волосы, но несколько каштановых завитков всё равно дрожало на ветру, лаская крепкую белую шею. Уже не впервые при её приближении Альен ощутил глухое раздражение, смешанное с чем-то ещё — с каким-то непонятным, ему самому противным томлением.

— Простите, что отвлекаю, милорд Альен, — Мора в сотый раз за день покраснела, встречаясь с ним взглядом, и присела в неуклюжем реверансе перед Бадвагуром. В таком положении они почти сравнялись в росте. — Я принесла Вам плащ потеплее, — маленькая пухлая ладонь выудила из-под мехов объёмистый свёрток. — И ещё здесь хлеб с сыром и зеленью — Вы с самого утра ничего не ели… Алисия говорила, что Вы любите сливочный сыр.

Бадвагур кашлянул и отвернулся, пряча ухмылку.

— Спасибо, сестрица, — Альен изо всех сил постарался не выделять ехидцей это обращение. — Право же, не стоило так утруждаться. Могли бы служанку отправить… Вас, наверное, ждёт отец.

Улыбка Моры растерянно погасла.

— Да… Да, конечно. Просто милорд уснул, и я подумала, что… Но Вы заняты, разумеется. Я уже ухожу.

«И откуда только взял её Дарет?…» — думал Альен, немного виновато провожая Мору глазами. Впрочем, сейчас не до того.

* * *

Так и не увидевшись за весь день с отцом (что, наверное, было даже к лучшему), вечером Альен всё-таки наведался в библиотеку, а ночью закрылся на одном из заброшенных чердаков Кинбралана — прямо над своей комнатой. Он отлично помнил его и ещё утром выбрал как идеальное место для своего плана.

Когда-то здесь была почтовая голубятня — кое-где сохранился не отмытый помёт и перья. Зато вокруг было тихо и так безлюдно, что даже воя оборотня никто бы не услышал. А сегодня ночью замку, вполне возможно, предстоит услышать и нечто пострашнее… Альен сам не знал, кто или что явится на его зов.

Непочтительно свалив в угол книги и свитки из библиотеки (ничего особенно полезного — весь обряд, как обычно, хранился у него в голове, — но может пригодиться на крайний случай), Альен опустился на колени с куском мела, чтобы вычертить пентаграмму, и вдруг задумался. Как он и рассчитывал, пришло полнолуние — лунные ночи идеальны для такой магии, — и каждая трухлявая балка на чердаке утопала в мягком серебристом свете. Его холодные лучи, такие царственные и чуждые жалкому, тусклому предзимнему солнцу, наполняли каждый вдох нездешним, пугающим покоем. Дневное возбуждение оставило Альена, но не было и усталости — только полная, целительная сосредоточенность. Как раз то, что нужно для колдовства.

Альен отстегнул от пояса зеркало, осторожно коснулся стекла. Фиенни… Кажется, за весь день он ни разу не подумал о нём. Был ли до этого хоть один такой день за все эти годы? День, не освещённый его памятью?…

— Я сейчас сделаю то, что не понравилось бы тебе, — прошептал Альен, по положению сытой луны прикидывая нужный радиус внешнего круга. — Но ты понял бы меня. У меня нет другого выхода.

«Другой выход всегда есть», — возразил тихий, ровный голос из воспоминаний. Или, скорее, Фиенни сказал бы это молча, одними глазами — как умел. Часто им не требовались слова для бесед и споров. И дело тут вовсе не в высшей телепатии, как считает Нитлот…

Мел заскользил по дощатому полу.

…Около часа спустя всё было готово — и Альен, выдохнув, поднялся. Сложный, скрупулёзно выверенный рисунок занял половину чердака — вязь символов, переплетения треугольников и кругов, протоптанные тропки для энергии. Каждая линия отзывалась на луну собственным слабым свечением, точно стремясь ей навстречу.

Дело оставалось за малым. Вдоль главного, внешнего круга Альен расставил припасённые свечи — ровно дюжину, — мысленно шепнул заклятие, вызывающее огонь. Потом достал серебряный ножик и, прикрыв глаза, осторожно надрезал кожу на ладони.

Довольно грубо, конечно — Отражения, например, такие ритуалы не жалуют, — но что поделать. Магия Хаоса требует крови.

А без Хаоса в таком крупном деле ему не обойтись. Даже отряд поднятых мертвецов, пожалуй, не будет столь полезен. Если только всё получится… И к тому же — хотя в этой причине Альен сам неохотно себе признавался — он получил наконец возможность испытать свои силы. Воспользоваться тем, что досталось ему такой жуткой ценой.

— Ценой целого мира… — вспомнились ему и нотации Нитлота, и немой укор в глазах Бадвагура. Но что же делать, куда бежать от своей природы? Да и где границы между этой природой и взбалмошным разумом, которому всегда мало?…

Ладно, уже не время. С внезапной отчётливостью, словно возникнув на тёмной изнанке век, перед Альеном появилось лицо отца — фанатичное, перекошенное ненавистью. Как хорошо, что это не трогает его… Уже не трогает. Годы показали, что можно жить и не с такими ранами, как отцовская нелюбовь.

Может, в любви вообще нет цены, когда она даётся просто так?… Фиенни, наверное, так и думал.

Фиенни.

Кем она была для тебя, эта властолюбивая северянка? Неужели ты мог смотреть на неё, как на равную?…

— Ну же, чего ты ждёшь? — прошептал Альен и, стиснув зубы, углубил порез. — Я знаю, что не нужна тебе вся эта шелуха — птичьи кости и травы… Приходи ко мне.

Ночь затаилась, как хищник в темноте — молчала, напрягая мышцы под чёрной шкурой. Альен опустился на одно колено, прислушиваясь к её дыханию, к вою ветра над башнями. Оно было уже совсем рядом, дразняще близко — как тогда, возле костра, когда приняло форму крылатого, сияюще красивого существа. Но теперь многое было иначе — иначе в самом Альене, — поэтому он чувствовал, что оно должно прийти иным. Каким угодно, но другим. В одной из тысяч своих ипостасей — у Хаоса их больше, чем миров в Мироздании.

Как Фиенни мечтал о других мирах — и в то же время ему хватало мудрости принимать этот… Почему он не научил этому Альена? Потому что не успел — или такому не учат в принципе?…

Знать, знать бы теперь… Слишком много вопросов.

— Давай же… — на бледной коже кровь казалась чёрной; Альена охватывало нетерпение на грани злости. — Я хочу этого, я приказываю! Приходи ко мне.

И оно откликнулось — сначала неуверенно, а потом со всё большей готовностью, опьяняя Альена ощущением власти. Свечение пентаграммы стало ярким, режущим глаза, а ветхие доски пола задрожали. Та же беспокойная вибрация разлилась по воздуху — одновременно с удушающим жаром. Будто Альен подошёл к огромной печи или невидимой двери, за которой плескался огонь. Волны Силы прокатывались сквозь него — такие всевластные, что он почти слышал треск собственных рёбер под их давлением. Ну и пусть — это всего лишь тело, жалкая оболочка, которую нетрудно сменить…

Отныне ему нетрудно. Ему — Повелителю Хаоса.

Мир для Альена потонул в пламенных вихрях, и он не сразу осознал, что пол чердака в нескольких местах пробит — нечто, рвущееся снизу, с треском разворотило доски и теперь алчно росло, множилось, тянулось вверх теневыми щупальцами. То ли ветви, то ли пальцы — сотни чёрных сгустков, чернее окружающей ночи. Оно непрерывно перемещалось, дрожало, меняло форму — сторонний наблюдатель сошёл бы с ума, даже волшебник мог бы не выдержать. Только Альен смотрел спокойно, потому что чувствовал в себе власть остановить эту дикую пляску. В любой момент, когда ему заблагорассудится. Это пьянило крепче любого вина, любых снадобий.

— Приказывай, хозяин, — раздалось в темноте. Голос шёл отовсюду — и сверху, и снизу, отдаваясь во всём существе. Казалось, что все языки, все тембры — мужчин и женщин, стариков и юношей, королей и рабов — слились в нём. Любой отступил бы перед могуществом этого голоса.

Любой, кроме одного-единственного. Того, кто открыл ему двери.

— Ты слышишь меня? — спросил Альен, облизав пересохшие губы. Он поднялся, не покачнувшись, и выпрямился, собирая сгустки светящейся энергии вокруг ладоней. Чердак исходил такой дрожью, что грозил обрушиться вместе с башней. Тени вокруг продолжали клубиться, постепенно обретая чёткость. — Отвечай!

— Да, повелитель. Приказывай, я повинуюсь.

— Прими форму, чтобы я мог говорить с тобой.

Тени послушно собрались плотнее, обросли подобием чёрной плоти — и через несколько секунд Альен понял, что стоит посреди терновых зарослей. Исполинские шипы и колючки скалились из темноты, и чернота их поглощала лунный свет. Даже не кусты, а целый терновый лес, невесть как появившийся на чердаке… Альен знал, что тёрн растает по одному щелчку его пальцев. Однако тело почему-то отреагировало животным страхом — спину сразу покрыл холодный пот.

— Это подойдёт, повелитель? — шипы вопросительно дрогнули; Альен отступил назад.

— Да, вполне. Ты ответишь на мои вопросы?

— Всё что угодно.

— Где разрыв?… Те врата, через которые ты пришёл… пришло в Обетованное?

— Далеко отсюда, повелитель. Далеко на западе.

— На западе… — повторил Альен, пытаясь осмыслить это. Значит, они с Нитлотом всё-таки ошибались. — За морем?

— Да, за морем. За большой водой.

— В тех землях, где живут… порождения магии? Драконы и другие? — Альен не знал, как выразить это точнее — до него доходили лишь глухие отголоски и легенды, даже у Отражений не было точных сведений. Он знал бы, несомненно, больше, если бы не вечная скрытность Фиенни.

— Возможно, ты называешь их так, повелитель, — шипы продолжали тянуться к нему — будто хотели обнять, в смертельной заботе пронзая тело. — Там живут все, кого твой народ изгнал отсюда. Все знающие. Все крылатые. Такие, как ты.

Услышав последнее, Альен не удержался и хмыкнул. Это что, попытка комплимента?…

— Я хочу знать точнее. Где именно?

— Пустыня. Юг большой пустыни, много песка, — тени Хаоса явно с трудом подбирали понятные Альену слова. — Недалеко от города мёртвых.

— Ладно, допустим, — кивнул Альен, принимая это. Хорошо бы там, на западе, была только одна пустыня… С «городом мёртвых» можно разобраться позднее. — Мой второй вопрос. Этот замок, мой замок, скоро попытаются взять. Как мне защитить его?

— Ты можешь всё, повелитель, — просто и ровно отозвались шипы. Альен сразу понял, что это значит.

— Ты придёшь на мой зов? В этом же обличии? — совсем осмелев, Альен коснулся гладкой поверхности тёрна — не опасной, если не трогать острие… Вот только избежать этого довольно трудно. — Вырастешь вокруг замка терновым лесом?

— Если пожелаешь, хозяин.

— Река лавы во рву? — в предвкушении продолжил Альен.

— И это, если угодно.

— Какое-нибудь чудовище, чтобы их припугнуть?

— Я не понимаю, что значит «чудовище».

— Ммм… Непохожее на них. Желательно большое. Агрессивное. Голодное.

— Плотоядный полубык из одного далёкого мира? — помедлив в раздумьях, предложили шипы. — Минотавр.

— О да. Идеально. И ещё…

— Я могу показать сейчас, хозяин, — тёрн заколебался, явно готовясь к перевоплощению.

— Нет! — поспешно воскликнул Альен. — Нет, не сейчас, я запрещаю.

— Как скажешь, повелитель, — шипы разочарованно поникли.

— Ты явишься, когда я позову. Как только враги покажутся возле стен. И не тронешь никого внутри замка, никого из моих родных или слуг.

— Конечно. Что-то ещё?

— Да, — Альен набрал в грудь побольше воздуха, точно готовясь к прыжку. Он сам не ждал, что вот это окажется самым сложным… Произнести такие простые слова. Он столько гнался за правдой — но значит ли это, что готов узнать её прямо сейчас, вот здесь, от чужих и тёмных, вздумавших срастись с ним сил? — Я хочу знать… Одну вещь.

— Всё что угодно, хозяин. Всё в прошлом и настоящем, ибо будущее никому не ведомо.

Показалось ему — или в равнодушном голосе действительно мелькнула насмешка?…

— Мой наставник, Фаэнто из Долины Отражений. Тебе известно, как он умер?

— Его убили, — с готовностью сказали шипы — будто ждали этого. Альен поморщился. Сердце бешено колотилось, а ноги подкашивались: можно подумать, что он на Пустоши, а вокруг собирается волчья стая.

— Это я понял. Кто, почему и как?

— Но разве ты не знаешь, мой повелитель?

Альен сглотнул вязкую слюну. Ему казалось, что не в обычае этого отвечать вопросом на вопрос…

— Не знаю. Говори же.

Он, наверное, умрёт, если не услышит немедленно.

— Это был ты.

* * *

Мора пришла к нему на следующий день. И через день тоже.

Она искала Альена на валу и стенах, в кабинетах и мастерских, в кузнице, где Бадвагур пыхтел над перековкой оружия, и на заднем дворе, где пригнанные Горо крестьяне хмуро упражнялись в стрельбе из лука. Приносила ему лакомства, донимала вопросами, бестолково краснела, зачем-то жалуясь на здоровье отца и Дарета… Её большие тёмные глаза впали и очертились синевой недосыпания. «В замке мне не с кем поговорить, милорд Альен, — грустно шептала она, надувая губки; Альен незаметно отодвигался. — Без Вас здесь так пусто… Алисия считает меня дурочкой — иногда она совсем как Вы. А для милорда я просто ребёнок. Теперь ещё и эти ужасные альсунгцы — я с ума схожу от страха…»

Альен не вполне улавливал смысл слов, хотя после ночного обряда слышал даже шорохи сквозь стены. Он тоже сходил с ума — только не от страха.

«Это был ты», — сказал Хаос — и повторил, растворяясь по его гневному приказу. Это был ты.

Кошмары Альена, раньше радующие разнообразием, стали теперь до обидного предсказуемыми. Чёрные шипы, из которых доносится эта простая фраза.

И, конечно, мёртвый Фиенни. Пронзённый этими самыми шипами.

«Я убил его». В голове не осталось ничего больше. Даже защиту замка он готовил теперь совсем машинально — как тело пешего воина, которого убивают на бегу, пробегает ещё сколько-то шагов. Теперь он знал правду, но эта правда опустошила его до конца. Будто швырнули с берега в чёрное открытое море — и вода заполняет лёгкие. Боли, и той уже не было — Альен не испугался бы её, к боли не привыкать, — одна пустота. Гулкая, точно в пещерах агхов.

«Я убил его». Неважно даже, как именно; неважно, что это невозможно, нелепо, что он не помнит, что тени Хаоса наверняка лукаво заменили этим что-то ещё… Очередная глупая загадка, но так ли нужно её разгадывать? Альену уже не хотелось. Тени не могли солгать, значит, он услышал правду. Всё остальное неважно.

— С тобой всё в порядке? — тихо спросил Бадвагур, с тревогой глядя на него следующим утром. Альен заторможенно кивнул и даже улыбнулся.

— Насколько это возможно, когда через пару дней у твоих дверей будет часть самой свирепой армии мира… Конечно, в порядке.

То же самое — только на «Вы», разумеется, — спросила и Мора, подобравшись к нему через день. Альен листал в библиотеке фолиант по геологии — нужно было уточнить кое-что о земле Кинбралана для запасного плана, которым они занимались с Даретом. Отступив на шаг от стеллажа из красного дерева, он спокойно кивнул.

— Да, сестрица. Что на этот раз — пирог, или свеча, или привет от брата?

— Ни то, ни другое, — зардевшись, ответила Мора. Она переминалась с ноги на ногу и отводила взгляд. — Я подумала, что Вы захотите узнать… Милорд уехал из замка на рассвете. Один, без охраны. Сказал, что хочет прогуляться, и просил не искать его.

Что-то звякнуло в голове Альена — какое-то нехорошее предчувствие. Он захлопнул книгу, и Мора вздрогнула.

— Отец уехал?… Он и в седло-то сейчас с трудом сядет.

«Сестрица» пожала пышными плечами.

— Я лично приказывала конюху подготовить для него лошадь… Еле добудилась людей, чтобы открыли ворота. Думаю, он скоро вернётся, и… Альен?

Сама не заметив, она впервые назвала его просто по имени. Альен побледнел и смотрел поверх её головы — тщательно продуманных каштановых завитков, блестящих от розового масла. «Думаю, он скоро вернётся…» Неужели?…

— Простите, я должен идти. Скоро вернусь, — бросил он, почти выбегая из библиотеки.

* * *

Подоспел он как раз вовремя — даже с первого раза докричался до глуховатого старика в караулке, чтобы он поднял ворота и опустил мост. В окрестностях было тихо — никаких чужаков, никто не трубит тревогу… Но почему же тогда не покидает отвратительное чувство, что Хаос пора вызывать?…

Альен выбежал из ворот, ещё издали заметив двух всадников, мирно скачущих бок о бок в сторону замка. Они подъехали со стороны леса — согбённый старик в гербовом плаще и статный, широкоплечий здоровяк в сверкающих доспехах. Волосы у здоровяка были светлые, точно пшеница; прищурившись, он высокомерно созерцал замок и кривил в усмешке губы. Альен тихо застонал: он вдруг всё понял. Ну, или почти всё.

— Прочь с дороги! — крикнул лорд Тоури, увидев Альена на мосту: всем троим здесь было не разойтись. Альсунгский воин наклонился к нему, о чём-то спрашивая; старик забормотал в ответ — торопливо и испуганно… Альен ощутил, как в нём волной поднимается омерзение.

— Подойди и поговори со мной! — крикнул он в ответ. Слова повисли облачками пара в холодном воздухе. Лорд Тоури, выругавшись, остановил лошадь и неуклюже спустился на землю, едва не запутавшись в стременах.

— Это что ещё за новости, мой возлюбленный сын? — выплюнул он, кособоко двигаясь в сторону замка. Альен только теперь заметил, как сильно он хромает. Он знал, что когда-то это вызвало бы жгучее желание обнять его — и такой же жгучий страх перед ответным равнодушием.

Когда-то, но только не сейчас.

— Хотел спросить у тебя то же самое. Куда ты ездил? Кто это?

— А сам не догадаешься? — новая ядовитая ухмылка. — Ты же у нас такой умный. Ну как, жаль осознавать, что зря паясничал здесь эти дни? Думаешь, я не слышал, что ты творил на чердаке пару ночей назад?… Я говорил, Альен, но ты не слушал. Говорил, что эти стены не нуждаются в помощи колдуна и предателя, осквернителя могил, разбившего сердце матери! По крайней мере, пока я, — он ткнул себя в грудь костлявым пальцем, — ещё жив. Знаю, ты ужасно сожалеешь по этому поводу, но смелости пойти дальше у тебя не хватило… Я даже разочарован, признаться.

— Ты безумен, — с отвращением сказал Альен, глядя прямо в синие глаза, оказавшиеся вдруг так близко. — Ты просто сошёл с ума. Не стоило мне покидать тебя.

— О да, это точно, — с внезапной болью выдохнул отец, хватая его за локоть. Рука у него дрожала. — Не стоило…

— Так кто это? — повторил Альен, от шока даже не пытаясь вырваться. Лорд Тоури ликующе осклабился и отпустил его сам.

— О, всего лишь некто Рольд. Предводитель доблестной альсунгской сотни, которой поручено было взять замок… — он мельком посмотрел через плечо, чтобы убедиться, что всадник терпеливо ждёт и достаточно далеко. — Мы потолковали и подружились. Он не станет вводить в Кинбралан своих людей.

— И ты ему веришь? — дрогнувшим от презрения голосом уточнил Альен. Происходило нечто настолько абсурдное, что ему хотелось истерически смеяться. — Ему, а не мне? Да ты на моих глазах называл их собаками и скотами!

— Больше скажу тебе, сынок, — прошептал старик, запуская всё ещё трясущуюся руку за пазуху. — Я по-прежнему так считаю… Вот потому ты и не прижился при дворе в Академии, как Мелдон: никогда не понимал таких вещей. Это политика, дорогой мой, — он достал аккуратный и тугой свиток, в который была вложена маленькая сеточка из разноцветных шерстяных нитей. — Всего лишь политика… Твой ум философа здесь не на пользу.

— Альсунгское узелковое письмо, — нахмурился Альен, взглянув на сеточку. Интересно, когда отец умудрился выучить альсунгский, чтобы общаться с Рольдом без переводчика? Неужели занялся этим, услышав о вторжении? — А это…

— Наш экземпляр договора, — подтвердил его мысль отец, бережно разворачивая свиток. — Хочешь взглянуть?

Альен даже не очень удивился, увидев знакомые пункты. До мелочей просчитанные, составленные по всем правилам дипломатического искусства — те самые, что он подсказывал Дарету все эти дни, над которыми размышлял сам. По сути дела, ультиматум королеве Хелт — но в очень вежливой форме, слишком хитро сооружённый для альсунгских мозгов. Хорошо, что законы Ти'арга позволяют сделать это в обход королевских указов… Внизу стояла каллиграфическая подпись лорда Тоури.

— Дарет, — вздохнул он, вспоминая кривящееся от отчания лицо брата, когда он не мог до чего-нибудь дотянуться без посторонней помощи. — Я должен был догадаться.

— Нет, не Дарет. Моя милая Мора, только и всего, — пояснил лорд, победным жестом свёртывая договор. — Должен признать, это почти гениально — купить свободу Кинбралана землёй самого Кинбралана. Я никогда не знал, что под нашим Синим Зубом, — он ткнул пальцем в скалу за замком, — столько всего полезного: камни, золотая жила… Сам догадался или твой гном копался там по ночам? — и он расхохотался, довольный шуткой. Мохноногий конь альсунгца в нетерпении фыркал. До Альена доносились голоса за спиной — у замка собирался народ.

Значит, Мора. Что ж, это лучше, чем Дарет. Отец прав: наивно было думать, что договор удастся скрыть от неё. И что она, перепуганная дурочка, не побежит рассказывать «милорду» об «измене»… Хотя какая теперь разница?

— Просто магия, — сказал Альен, мысленно уже прикидывая лучшее время для отъезда. — Просветил землю поглубже… Ты прав, опыт в некромантии мне пригодился, — добавил он, не отказав себе в удовольствии упиться страхом на этом лице — хоть напоследок. — Но некоторых мертвецов, кажется, не поднять никакой некромантией…

— Точно, Альен, — негромко согласился лорд. — Это действительно так. Рад, что ты это понял. А теперь пропусти нас. И лучше… лучше уходи.

— Не сомневайтесь — уйду… Милорд.

Совладав с собой, Альен насмешливо поклонился, развернулся и зашагал к воротам — уже не своим. Он задумался над тем, под каким именем вошёл бы в хроники этот безнадёжно чужой ему человек — Лорд, Сдавший Собственный Замок? Каких только глупостей не бывает в жизни. Страшных глупостей.

* * *

Вечером, уже почти ночью, когда Альен укладывал вещи, кто-то робко поскрёбся в его дверь. Он вздохнул — прекрасно знал, кто это.

— Войдите.

Мора вошла, приподняв подол платья, чтобы не везти его по порогу — она всегда так делала. Она была бледнее и как-то меньше обычного, но зато с с серьгами из фамильного золота в ушах. Альен вспомнил, что раньше их носила мать — те самые, с рубинами, похожими на кровавые капли. Он отвернулся, сухо спросив:

— Чем могу помочь?

— Вы уезжаете? — хрипло спросила Мора, плотно закрывая за собой дверь. Альен догадался, что сегодня она долго плакала. Ничего, пусть тоже знает, каково это — предавать. Опыт, необходимый для человечества.

И, наверное, неизбежный, как шипы во снах.

— На рассвете.

— Простите меня… — не дождавшись ответа, она с отчаянием добавила: — Я не понимала… Не знала, что творю. Мне очень жаль.

— Что-нибудь ещё? — ровным голосом спросил Альен.

Мора шагнула к нему — с неожиданной твёрдостью, как человек, решившийся на крайность. И в абсолютной тишине упала в его объятия. Альен развёл руки, пытаясь отстраниться. Ему вовсе не хотелось ранить её — просто было уже всё равно.

Но в голову снова ударил терпкий, сладковато-пряный запах её духов. Каштановые волосы Моры растрепались, карие глаза из-за расширенных зрачков казались чёрными. Не прекращая жадно, будто голодный за еду, цепяться за него и бормоча что-то невразумительное, она сползла к его ногам.

— Уходите, леди Мора, — тихо попросил Альен, поднимая её. — Так будет лучше для всех.

— Из-за Дарета? — задыхаясь, спросила она. — Или из-за договора? Или я противна тебе?

Слышать это было мучительно, и ещё мучительнее — чувствовать её покорность, эту столь знакомую смиренную дрожь… Альен вспомнил Ниамор, вспомнил и других — с тем же холодным, отстранённым спокойствием. «Ты не умеешь любить», — сказала как-то она. Наверное, так и есть.

Но разве это жалкое существо у твоих ног не заслуживает кары за то, что сделало? — нежно шепнул Хаос у него в голове. — И разве это не очередная игра?

Так и есть — игра с его последним ходом. Почему нет? Что ему, собственно, терять? Долг, принципы… О бездна, какая это всё ерунда. Прав отец — не стоило ему обманывать себя красивыми словами.

Им обоим не стоит себя обманывать.

Точно пьяная, Мора приникла поцелуем к повязке на его ладони — той, под которой почти затянулся порез от серебряного ножа.

— Не уезжайте…

За окном падали, кружась в сумеречном свете, снежные хлопья — пока ещё редкие, похожие на комья крупы. Зима пришла в Ти'арг.

Альен щёлкнул пальцами, и в скважине повернулся ключ.

ГЛАВА XXVII

Западный материк (Лэфлиенн). Окрестности Серебряной рощи

В маленьком лесном озере — округлом, как лист кувшинки, — с небывалой ясностью отражались звёзды. Тааль кружила над гладкой водой, и ей казалось, что она между двух небес — сверху и снизу. Ночь выдалась безветренная, и покой озера ничего не нарушало. Даже лианы, свешиваясь над ним, едва касались водяной плёнки.

Напрягая взгляд, Тааль заметила водомерку, которая двигалась короткими перебежками куда-то по своим водомерочным делам, оставляя позади дорожку ряби. Снизившись, Тааль щёлкнула клювом, и водомерку настиг внезапный конец. Тааль вздохнула с искренним сожалением.

Да простит её мир, всё растущее и бегающее, за эту внеурочную добычу. Конечно, майтэ не едят по ночам — это глупая бессонница в последнее время приучила её к такому…

Рядом послышались тяжёлые, осторожные шаги.

— Не спится, Тааль-Шийи? — спросил Турий-Тунт, выходя из камышовых зарослей на берегу. В звёздном свете его серебристая шкура ещё больше напоминала кору тех деревьев в роще.

— Да, немного, — ответила Тааль, уже привычно спускаясь на плечо к кентавру, и тут же смутилась за нелепый ответ. Она никогда не умела достойно выражать свои мысли — ни в словах, ни в песнях. Мать это всегда печалило. — Тебе тоже?

Вместо ответа он вздохнул, глядя на озеро с той же задумчивостью на грани неизбывной тоски, и ласково взъерошил Тааль перья. Довольно фамильярный жест по меркам майтэ — если учесть, что знакомы они всего день. Но у Тааль это почему-то не вызвало отторжения. Странно.

— Ты охотишься по ночам, как совы. Это необычно для таких маленьких птичек.

— Ох, да, я знаю, — быстро отозвалась Тааль. — Просто…

— Это был не упрёк, — улыбнулся кентавр. — Ты так в себе не уверена, что сразу начинаешь оправдываться… Я лишь хотел сказать, что в тебе много необычного для майтэ, Тааль-Шийи. Дело не только в снах…

— Мы придём к водопадам уже завтра, — сказала Тааль, решив, что это напоминание о водяном духе. Необходимость медлить, чтобы не разминуться с кентаврами, вызывала у неё лёгкую досаду. Гаудрун тоже всю дорогу дулась — будь её воля, уже улетела бы, наверное, на юг, искать оплот тэверли в Пустыне Смерти. — Завтра я поговорю с тем атури, и твои друзья мне поверят…

— Боюсь, что нет, — Турий грустно качнул головой и сделал ещё пару шагов к озеру, почти ступив копытами в воду. — Они ушли.

Тааль слетела с его плеча и вцепилась когтями в соседнюю ветку.

— Ушли?! Но почему? Когда?

— Только что… Дождались, пока уснёт твоя спутница, посовещались со мной и вернулись в Серебряную рощу, — кентавр пожал плечами. — Они свободны в своём выборе, и у меня нет права удерживать их.

— Но… — Тааль не находила слов. Ей только-только стало казаться, что они с Гаудрун нашли наконец силу, на которую можно опереться, — реальную силу, способную противостоять колдовству тэверли и кровавой заразе в мире. Гаудрун вряд ли осознаёт, насколько они сами слабы и как нуждаются в такой силе, в уме кентавров, в их оружии. Им нет смысла враждовать, так зачем же…

— Я тоже считаю, что нам давно пора объединиться, — сказал Турий, будто прочитав её мысли. — Но они не согласны… Все, особенно Метей-Монт. Они останутся здесь и присмотрят за той больной майтэ — Куари, кажется?… Потом будут решать, что делать. Хотят просто сохранить независимость, создать новый садалак…

— Что-что?…

— Новое племя, группу, семью… — Турий нетерпеливо мотнул хвостом, пытаясь подобрать слово на языке майтэ. — Садалак — сообщество, которым мы живём. Садалак — это мы из многих я, — он помолчал, вернувшись к созерцанию озера. — А воля и разум я для кентавров священны. Тэверли — первые, кому удалось это поколебать.

«Почти как наше гнездовье», — подумалось Тааль. Почти — потому что для майтэ я ничто перед мы.

— Значит, они не хотят…

— Не хотят идти за тобой, Тааль-Шийи, — закончил Турий. — А я хочу. Почему-то я тебе верю. Я не верю в случайности. Если мы оба видели эти врата, они существуют, — он вытянул длиннопалую руку, указывая вверх. — Ты разбираешься в звёздах?

Тааль вздохнула. Эти неожиданные вопросы о звёздах посреди важного разговора… Интересно, кентавры все такие? Тогда понятно, почему их так любит отец.

— Очень плохо. Меня учили вычислять по ним направление полёта, различать созвездия… Но это всё.

— Это совсем не плохо, — Турий слабо улыбнулся. — Неплохо для маленькой птички. Но для Шийи действительно маловато. Хочешь, чтобы я учил тебя по пути?

— По пути куда? — с замирающим сердцем спросила Тааль.

— На юг, конечно, — ответил кентавр — так безмятежно, будто они беседовали о погоде. — К Пустыне Смерти и дальше. Во владения тэверли. Если ты говоришь с духами, у тебя одной есть силы остановить их.

— У меня их нет, — заверила Тааль, испуганно вздрогнув. Этим она уж точно не собиралась обольщаться. — Правда, Турий. Я не представляю, как это сделать. Я хочу только исцелить мать и вернуть Гаудрун брата.

После её слов озеро вдруг пошло лёгкой рябью — хотя ветер не поднимался. А потом гладкая поверхность вспузырилась, нарушив стройные узоры звёзд, и из темноты с плеском возник знакомый вытянутый шар, напоминающий голову…

— Всякая дорога начинается с узкой звериной тропки, Тааль, — прожурчал Эоле, зевая и протирая глаза кулачками. — А это ещё кто с тобой?

— Турий-Тунт из народа кентавров, о великий дух, — он, казалось, удивился меньше самой Тааль. Поклонился, прижав руку к сердцу и изящно выставив вперёд правое копыто. — Какая честь говорить с тобой. Не думал, что ты принимаешь облик младенца.

— Ну, это уж моё дело, — сварливо обрубил Эоле, явно всё ещё недовольный тем, что его разбудили. — И вообще я не с тобой разговариваю… У тебя снова вопросы, птичка? Я, конечно, люблю внимание, но не до такой степени. Думал, дальше ты управишься сама.

— А мы шли к Алмазным водопадам, чтобы найти тебя… — смятенно отозвалась Тааль. Эоле расхохотался, разбрызгивая пухлые щёки.

— С чего ты взяла, глупая, что я заперт в Алмазных водопадах? Захочу — оболью тебя из любой дождевой тучи!.. Так чего вам надо, смертные, среди ночи?

— Совета, о дух, — сказал Турий — пожалуй, слишком выспренно для Эоле, который, резвясь, распугивал светлячков. — Совета, куда нам идти дальше и что делать, чтобы превозмочь угрозу… Хаоса, нависшего над миром.

— Следуй за ней, — прозрачный пальчик, неспешно вытянувшись водяной струёй, уткнулся прямо в перья Тааль. Она инстинктивно взъерошилась, избавляясь от влаги, а Эоле снова захихикал. — Всего-навсего, кентавр. Она приведёт тебя, куда нужно. Дорога уже у неё в голове.

— Но как такое возможно? — спросила Тааль, опасаясь, что это очередная глупая шутка. — Турий говорил с тэверли, хотя бы только в мыслях, а я…

— А ты подходишь для одной важной роли, — подмигнул Эоле. — Только и всего. Не делай из этого катастрофу… После всё поймёшь. А сейчас вам пора торопиться. Вас ждёт долгая и трудная дорога, а Звезда Дракона уже становится красной.

— Звезда Дракона? — тревожно переспросил Турий. — Ты уверен?

— Более чем, кентавр, — пробулькал дух, исчезая в озере. — Объясни потом ей, что это значит.

Подняв глаза, Тааль увидела, что одна из звёзд и впрямь точно налилась кровью. Она могла бы поклясться, что минуту назад это было не так.

ГЛАВА XXVIII

Город Хаэдран (бывший Ти'арг, ныне во владении Альсунга) — гостиница «Зелёная шляпа» (Ти'арг)

Удача — единственная богиня, которой Ривэн когда-либо искренне молился, — не подвела его и на этот раз.

Собственный замысел, ему самому сначала казавшийся безумным — полубредом отчаявшегося сознания, — в итоге стал видеться как вполне осуществимый. То ли Ривэн так привык к переменам за последние несколько месяцев, то ли у него отключился какой-нибудь орган, отвечающий за страх (Вилтор аи Мейго, например, всерьёз считал, что он рождается в пустом желудке) — так или иначе, через пару недель в Хаэдране он чувствовал себя там как рыба в воде. Даже гнилостный запах этой пресловутой рыбы перестал раздражать.

Во многом это был, конечно, не Энтор, но в чём-то и местечко получше. Например, в смысле порта, толп торговцев и моряков из разных стран — и их товара, от которого город буквально распирало изнутри. Как только королева Хелт открыла гавань, они хлынули сюда снова. Ривэн не вдавался в подробности, но, судя по слухам, большинство торговых договоров она возобновила — в том числе с Минши, хоть его власти и вели переговоры с Дорелией. Ну и правильно — какое дело до политики и сменившихся на шпилях знамён людям, которые делают деньги.

Ривэн с жадностью слушал разноязыкую речь, не в первый раз жалея о своём невежестве, бесшумно скользил по улицам — раздражающе прямым — и смотрел, как Хаэдран зализывает раны. Альсунгцы и нанятые ими горожане вместе отстраивали стену и повреждённые здания. Многие закрывшиеся лавочки распахнулись снова, причём их владельцам даже возместили часть убытков — небывалая милость для северян. Храмы, городской суд, лечебницы, школа для бедноты — все шестерёнки городского механизма завертелись опять, словно ничего и не произошло; разве что население поредело… О сложившемся положении не говорили вообще, будто стесняясь. Может, только дома и шёпотом, за закрытыми дверями.

Сначала Ривэна это даже удивляло: как же нужно было запугать этих людей, чтобы среди них не отыскалось ни одного недовольного в открытую?… Наверное, с Энтором бы такая штука не прошла даром…

Но воспоминания об Энторе Ривэн в себе тщательно душил. Как и о Заэру. Особенно о Заэру. Включая чьи-то там рыжие волосы и вкрадчивый смех, похожий на свежий ветерок в духоту…

В бездну.

На оставшиеся деньги лорда Дагала Ривэн снял комнатку в гостинице — довольно дорогой, недалеко от центральной площади — и стал примериваться, целыми днями слоняясь в порту. Вскоре он завёл дружбу чуть ли не со всеми дорелийскими торговцами, оказавшимися в Хаэдране. А заодно — с парочкой хмурых миншийских купцов и щуплым студентом ти'аргской Академии, которому тётушка из Меертона так и не выслала денег на обратную дорогу. Всех этих людей объединяло главное — они говорили по-дорелийски.

Ривэн, улыбаясь до боли в скулах, расспрашивал их, хвалил то товар, то плащ или новые сапоги, показывал интересные места города. Травил, конечно, байки о знаменитом морском чудовище королевы Хелт, которого на самом деле в глаза не видел. Здесь это, кажется, стало уже особым способом заработка… Студенту Ривэн ещё и платил за выпивку в тавернах, и делал скорбное лицо, когда он сетовал на погром в местной библиотеке, учинённый альсунгцами. Всё это, в сущности, было нетрудно.

Конечно, он приворовывал — просто не мог себе в этом отказать, да уже и не хотел. В этом не было пока острой необходимости, но в Хаэдране Ривэн чувствовал себя, как голодный, дорвавшийся до пира. К тому же он не откопал никаких сведений об организованной гильдии воров вроде энторской — а значит, был совершенно свободен в действиях. Скорее всего, местные воры сбежали отсюда ещё до штурма, ощутив запах жареного. Они всегда поступают так.

Мы, с нажимом поправлял себя Ривэн. Мы всегда поступаем так.

Однако главное, что он делал, — ждал. Никогда не подводившее лисье чутьё подсказывало Ривэну, что все эти возможности добраться до вожделенной диадемы, которая даже сниться ему начала, — далеко не всё. И он был прав.

Главное из новых знакомств состоялось совершенно случайно. Ривэн потягивал эль в общем зале своей гостиницы после «трудового» дня, когда туда ввалился отряд альсунгцев — по их меркам, даже не пьяных, а лишь слегка навеселе. Хозяин, протиравший стаканы за стойкой, ощутимо напрягся, но они только мирно поскидывали оружие на скамью у входа и расселись за самым большим столом, требуя еды и выпивки. Болтали на своём жутком языке, часто смеялись, а когда появилась дочка хозяина — симпатичная девчонка, у которой Ривэн успел урвать пару поцелуев, — даже не проявили никакого интереса.

— Что это с ними? — шепнул Ривэн хозяину, кивая на верзил, спокойно уплетающих щуку и морковный пирог. Хозяин пожал плечами, и его толстые красные щёки дрогнули от ухмылки; с Ривэном они общались на какой-то несуразной смеси дорелийского и ти'аргского — второго Ривэн кусками нахватался за время странствий.

— Говорят, у них сегодня какой-то свой праздник… В честь бога зимы, что ли. Все какие-то подозрительно тихие.

И правда: Ривэн вспомнил, что днём видел альсунгцев прямо на улицах с бутылками медовухи и сушёными фруктами — всем, что они обычно демонстративно презирали, считая лакомствами южан. Южанами для них были, похоже, все южнее Северного моря, и это слово служило почти ругательством. Чуть позже альсунгцы в зале даже затянули, обнявшись, какую-то унылую песню — и, покачиваясь, дёргали друг друга за косы. Косы у них носили все воины, так что это тоже, видимо, носило какой-то ритуальный смысл.

Но Ривэна заинтересовало совсем не это.

На груди одного из альсунгцев — молодого курносого здоровяка с очень светлыми глазами — он заметил нашивку: белая чайка на синем поле. Ривэн уже знал, что это — личный знак королевы Хелт. Значит, воин из её охраны.

Сердце у него забилось чаще. Вот оно.

И, почти сразу не выдержав, Ривэн сделал то, чего в других обстоятельствах не сделал бы никогда. Подсел к альсунгцу с нашивкой и заговорил с ним. По-дорелийски. Это был порыв вдохновения — будто невидимая сила тащила за руку. Но Ривэн понимал: одно неверное движение, неосторожное слово — и он бесславно закончит свои дни прямо под этим столом. Гул разговоров в зале как-то незаметно затих: постояльцы таращились на Ривэна со смесью любопытства и ужаса. Дочка хозяина, подливая кому-то эля, тихо ахнула.

Ощущая себя под этими взглядами кем-то вроде рыцаря на турнире, Ривэн поздоровался и положил перед альсунгцем здоровенное зелёное яблоко, которое сам планировал сгрызть на сон грядущий. Стащил у зеленщицы, естественно — уж денег на яблоки он никогда не тратил. Здоровяк недоумённо смотрел то на яблоко, то на Ривэна. Его товарищи хмурились.

— Подношение вашему богу, — пояснил Ривэн, не прекращая улыбаться. — В честь праздника… — всё то же угрожающее молчание. — Ну… Если он вдруг любит кисленькое.

И тогда здоровяк с чайкой фыркнул от смеха, а потом, не удержавшись, расхохотался. Ривэн с облегчением выдохнул.

— Бог зимы питается только кровью, смёрзшейся в жилах от холода, — выдавил он сквозь смех на чистом дорелийском. — Но спасибо, он ценит любые дары, — другой альсунгец, постарше, тоже расплылся в улыбке (хотя явно ни слова не понял) и сказал что-то здоровяку с чайкой, пихнув его локтём. — Как твоё имя, мальчик? — спросил тот. Ривэн оскорбился.

«Мальчик — потому что брею бороду? Да ты меня года на три старше, шкаф!» — презрительно подумал он, но представился крайне льстивым тоном и добавил:

— Я всегда мечтал познакомиться с воином из личной охраны её величества. Слава о вашей доблести уже докатилась до моей страны.

— Ну, не стоит трепать имя Двуры Хелт по кабакам, — серьёзно заметил здоровяк, но тут же снова улыбнулся и подвинулся, давая Ривэну место. — Но я бывал в Дорелии, и мне понравилось там. Были бы все там так же разумны, как ты… Меня зовут Уддин, сын Бьольда. А в охране Двуры я потому, — тут он с гордостью выпятил грудь, и Ривэн облизал губы, предвкушая приступ пьяного альсунгского хвастовства, — что был другом самого короля Конгвара и его товарищем в боях… Он и погиб на моих глазах, представляешь?

Уддин тоскливо вздохнул, а его светлые глаза даже подёрнулись влагой.

«Спасибо, небо, — до странности невозмутимо подумал Ривэн. — О, спасибо большое, это же просто чудо…».

— Пить с нами! — прорычал по-ти'аргски ещё один альсунгец, кровожадно насаживая на нож злополучное яблоко. А потом кто-то водрузил перед Ривэном прямо-таки гигантскую кружку. Настолько гигантскую, что он понял: ночь предстоит долгая.

* * *

— Но это будет, клянусь морем, единственный раз, — повторил Уддин, взбегая по ступеням к высоким дверям ратуши. Его кольчуга сурово позвякивала при каждом шаге, а начищенные поножи, отражая блеск робко выпавшего снега, слепили глаза. — Понял меня?

— Конечно-конечно, — с жаром подтвердил Ривэн, труся следом. Как только они приблизились к стражникам, он наклонился, якобы чтобы почесать нос, и предусмотрительно прикрыл лицо. Уддин прошептал что-то на ухо каждому из стражников — видимо, пароль, — а потом кивнул на Ривэна и коротко сказал что-то по-альсунгски. «Он со мной» или нечто похожее.

Ривэн покрепче прижал к груди мешок с ворованными мехами. Если всё пройдёт, как надо, он будет счастливейшим из смертных. А если нет — умрёт.

Ну ничего, утешил себя Ривэн, сверля взглядом широкую спину своего проводника. По крайней мере, у него теперь есть здесь приятель — авось заступится и попросит для него казни побыстрее… Что там самое гуманное у альсунгцев — кол, сожжение заживо?

Шутка, даже в мыслях, получилась неудачной. Ривэн поёжился, как от сквозняка.

Уддин вёл его совсем недолго, и Ривэн тщательно запомнил дорогу: поворот направо, потом — до конца узкого коридора и два лестничных пролёта наверх. Всего-навсего.

Внутри ратуша не представляла собой ничего интересного — особенно после энторского дворца. Низкие потолки и простые масляные лампы. Выцветшая ковровая дорожка с морскими узорами. На голых каменных стенах — ничего, кроме парадного оружия да старых грамот, кусков пергамента в рамах. Все грамоты завершались мощной печатью Хаэдрана или — поскромнее — какой-нибудь из торговых гильдий. За единственной попавшейся дверью скрипело перьями несколько угрюмых писцов. В большом ящике со специальной табличкой, под стеклом, хранились обломки знаменитой статуи корабля с центральной площади. Ривэн сам видел, как альсунгцы перетаскивали их сюда по приказу королевы. Больше напоминает глумление, чем дар уважения побеждённым.

Ривэн так внимательно изучал все эти подробности, чтобы хоть как-то отвлечься от слабости в коленях и противно ноющего живота. Несколько встретившихся альсунгцев казались ему войском, готовым к бою.

Не так уж много времени потребовалось, чтобы подружиться с Уддином и втереться к нему в доверие. Простодушный, как все альсунгцы, он к тому же был расположен к Дорелии и смотрел на всё однозначно и ясно, глазами большого (на взгляд Ривэна — очень большого) ребёнка. Не сторонник излишней жестокости, Уддин всё-таки искренне готов был убивать и умереть за Ледяной Чертог и свою Великую Двуру, Белую Госпожу. Он боготворил Хелт и, когда Ривэн отважился высказать свою просьбу, сначала посмотрел на него как на безумца.

— Нет, — отрезал он таким тоном, что Ривэна пробрала оторопь. — Это невозможно.

— Всего на несколько минут, — Ривэн тогда, помнится, даже руки сложил в умоляющем жесте. — Я всего лишь хочу взглянуть на её величество, поклониться ей и предложить мой товар.

— Твои меха? — Уддин поморщился. — Видел я эти кошачьи шкуры. Королева — дочь Севера, она и в руки не возьмёт такую дрянь.

— Но это мечта всей моей жизни! Представляешь, я вернусь в Дьерн, — (Ривэн решил не распространяться о том, что жил в столице), — и всем там расскажу, что видел эту великую женщину! Откуда тебе знать — вдруг она будет благосклонна и примет мои дары?…

— Нет, — твёрдо повторил Уддин. — У неё нет времени на такую ерунду. Она принимает только послов, важнейших горожан и ти'аргских двуров… Я хотел сказать, лордов. Ну, ещё глав гильдий иногда. Ей не до простых торговцев, — и, подумав, добавил: — А я к тому же головой отвечаю за её безопасность.

— Но, Уддин, ты посмотри на меня. Ты ведь меня знаешь… Ну какая угроза её величеству может быть от такого, как я?…

— Это ужасная дерзость, Ривэн, — Уддин тяжко вздохнул. — Ты просто не понимаешь, о чём просишь, ты же южанин…

После нескольких дней обработки и дозированного давления на мозги (а Ривэн знал в этом толк) Уддин согласился на компромисс. Компромисс Ривэн изобрёл сам, и на деле он был куда смелее, чем короткая аудиенция на глазах у всех. Но наивному Уддину это казалось более приемлемым — ещё бы, мальчишка даже не увидит Двуру, а значит, беспокоиться не о чем…

— Вот здесь, — сказал Уддин — почему-то шёпотом, — когда они подошли к скромной деревянной двери с позолоченной ручкой. Дверь находилась в отдельном маленьком коридорчике, довольно далеко от лестницы и высоко над всеми служебными помещениями. Намётанным глазом Ривэн сразу оценил это.

— А почему нет охраны? — так же шёпотом спросил он, всем своим видом изображая восхищение, пока Уддин открывал. — И вообще, почему так тихо?

— Сегодня же мой караул у её покоев, — в который раз вздохнув, Уддин толкнул тяжёлую дверь. — Она занята и не вернётся сюда до вечера. Все с ней, на совете… Ох, не нравится мне всё-таки…

Он говорил что-то ещё, озабоченно почёсывая светло-русую бороду, но Ривэн юркнул внутрь и уже не слушал. Подумать только — личные покои королевы Хелт, завоевательницы Ти'арга…

Но почти сразу его кольнуло разочарование: здесь не было совершенно ничего, говорящего о привычках и вкусах владелицы. Ривэн помнил комнаты королевы Элинор и придворных леди — те, где ему доводилось бывать: куча памятных безделушек, стены и пол в любимых тонах, какие-нибудь засушенные цветы, брошенный веер, накинутое на ширму смятое платье… И, разумеется, запах духов — у каждой своих. Даже покои леди Синны, которые Ривэн видел бегло и только раз — после её побега — могли рассказать о ней лучше любого биографа. Хотя бы стопка книг о путешествиях и маленькая лира, на которой явно тайком учились играть…

Здесь же — чисто и пусто, будто в дорогой гостинице. Тёмное покрывало и никаких перин на кровати — аскетичное, почти солдатское ложе. Ни одна ти'аргская или, тем более, дорелийская леди не легла бы на такое. Давно не топленный камин, деревянный кувшин для умывания. Письменного стола нет — только ножницы и разноцветные клубки шерсти, разложенные на низкой скамеечке; Ривэн сначала принялся искать взглядом ткацкий станок или спицы, но потом сообразил, что альсунгцы пишут узелками. Даже шкафа нет — один расписной сундук, неожиданно маленький. И, собственно, всё — ни книг, ни картин, ни украшений, ни статуэток богов… Овальное зеркало на стене, а под ним — полочка, на которой нет ничего, кроме костяного гребня, куска хвойного мыла и…

Ривэн медленно сглотнул ставшую горькой слюну. Она.

Тонкая серебряная диадема с тем самым дивным камнем, сияющим, как упавшая звезда. Преспокойно лежала тут — будто его дожидалась. Голос Уддина окончательно перешёл в разряд надоедливых фоновых шумов. Ривэн утонул в мягком свечении граней, чувствуя, как тёплая, щекочущая истома наливает его.

Как Линтьель, нищий Линтьель, видел это сокровище и устоял перед искушением?

И — интересно, бывает ли Линтьель здесь, в этой комнате?…

Ривэн прогнал непрошеные мысли и с усилием оторвал взгляд от диадемы. Будет ещё время налюбоваться, а пока рядом Уддин, будь он неладен.

— Ну, насмотрелся? — спросил альсунгец — он явно всё сильнее нервничал, поглядывая на дверь. — Доставай своих драных кошек, и пошли отсюда.

— Сейчас… — засуетился Ривэн, развязывая тесёмки мешка. Он с удовлетворением отметил, что руки не дрожат, и принялся с благоговеющим лицом раскладывать на постели ворованные шкурки чернобурых лис. Как раз под погоду — и под вкусы этой колдуньи, что бы там ни говорил Уддин. Он просто ничего не понимает в женщинах.

— А вон там что? — остановившись шкурке на пятой, Ривэн приподнял брови в деланном удивлении и ткнул пальцем за спину Уддина. Как он и ожидал, простейший трюк сработал: для интеллекта альсунгца большего и не надо. Он машинально обернулся и спросил:

— Где?

Это было всё, что требовалось Ривэну. Он заранее встал поближе к полочке с диадемой и теперь, схватив её, бесшумно засунул в мешок — шкурки обезопасили от возможного звука. А взамен достал другую — очень похожую подделку из местной ювелирной лавочки, которую присмотрел ещё на прошлой неделе. И бережно водрузил на то же место. Конечно, камень совсем другой, и даже обхват различается, но где уж Уддину обратить внимание на такие тонкости…

Вот колдунья заметит сразу, это уж точно. Но Ривэн к тому времени будет уже далеко.

Вся операция заняла пару секунд; каждое движение Ривэн просчитал с математической точностью. Когда Уддин снова развернулся, он с самым честным на свете лицом копался в мешке, доставая очередную шкурку.

— Голова волка, разве не видишь? — со своей забавной гордостью протянул альсунгец. Ривэн подобострастно кивнул; кажется, он действительно ткнул пальцем в единственный примечательный объект покоев. Над входом висела громадная волчья голова, довольно устрашающая: шерсть серебрится, как диадема у него в мешке, в жёлтых глазищах будто горят маленькие молнии. И клыки те ещё — более чем внушительные клыки… Ривэн порадовался, что никогда не видел волков живьём. Сейчас он был способен обрадоваться чему угодно.

— Искусная работа. А из чего это?

— Как из чего? — Уддин не понял вопроса. — Это голова волка, я же говорю. Конгвар… То есть, король Конгвар как-то убил его на охоте и преподнёс госпоже. Иногда она мастерит чучела. Ну, для развлечения.

— О… — только и смог произнести Ривэн. — Знаешь, пожалуй, ты прав, пойдём. Мне что-то нехорошо.

* * *

Зима настала суровая — казалось, что альсунгцы привезли морозы с собой. Из своих мрачных краёв, где ночи тянутся дольше дней, а песни и сказки всегда кончаются смертью.

Постоялый двор «Зелёная шляпа» на обочине одного из торговых трактов, ведущих к Хаэдрану с юга, занесло снегом по самые окна на первом этаже. Впрочем, хозяин гостиницы — высокий огненно-рыжий человек с вечной щетиной — почему-то расчищал его собственноручно, без жалоб и ворчания. Сосульки над входом он тоже сбивал сам, улыбаясь их весёлому звяканью, а потом шёл на кухню — присмотреть за обедом для постояльцев, или протопить комнаты, или проверить счета. Дел всегда хватало.

Хозяин «Зелёной шляпы» обосновался тут очень давно. Никто не знал точно, откуда он и сколько ему лет — даже имя забылось. Зато ярко-зелёная охотничья шапка на рыжей макушке легко подарила и прозвище ему, и вывеску его заведению. «Зелёную шляпу» знали все — как большой, гостеприимный дом, где самые чистые комнаты и самая сытная еда во всём Ти'арге. Её дубовые двери были открыты круглыми сутками — для выходцев из всех королевств, от лордов до бедняков.

Даже начавшаяся война почему-то миновала «Зелёную шляпу». Альсунгские войска как-то удачно обошли её, стоявшую далековато от Хаэдрана и гор, на границе с богатым югом. Остались на севере или двинулись дальше, обойдя этот участок тракта аккуратной петлёй. Никто не задавался вопросом, почему так случилось, но местные крестьяне, фермеры и рыбаки кивали одобрительно. «Зелёная Шляпа знает своё дело», — говорили они. Зелёная Шляпа только улыбался да изредка невинно шутил.

Сюда-то и подался Ривэн в бега, вместе со своим безрассудно добытым сокровищем, под чужим именем и в новой одежде. В «Зелёной шляпе» он сидел уже третий день — тише воды, ниже травы, — размышляя, что делать дальше. В Хаэдране его, конечно, ищут — а может быть, и в окрестностях. Зависит от того, насколько дорога королеве Хелт диадема… А судя по тому, что она вообще не привезла из Альсунга других украшений, — очень дорога.

Ривэн поморщился, грея замёрзшие руки о кружку с травяным чаем. Он только что пообедал и сидел в общем зале, тщетно пытаясь сосредоточиться. Нужно найти ювелира или хорошего кузнеца, который сможет раздробить диадему на кусочки для продажи или переплавить в слиток. Нужно найти способ вернуться в Дорелию (а пересечь границу живым ему теперь будет трудновато). Или купить место на корабле — но ближайший порт в Хаэдране, а туда он не вернётся ни за какие сокровища. Или…

Но думать ни о чём не хотелось. Хотелось просто любоваться то мглистыми, то сияющими глубинами камня — что Ривэн и делал, как только запирался в комнате. Чудесный камень словно поглотил его душу — страшно было даже представить, что придётся его продать. Это был первый раз в жизни Ривэна, когда счастье обладания украденной вещью перевешивало азарт от самого дела.

В зал спустились ещё двое — похоже, новые постояльцы. Тихо переговариваясь, сели за стол в углу. Народу здесь было вообще немного (естественно — время такое), так что Ривэн присмотрелся к ним с невольным интересом. И чуть не выругался восхищённо — по-дорелийски и вслух, — когда понял, кого видит.

«Гном! Бездна, настоящий гном!..» Ривэн не был уверен, что они вообще существуют — карлики из Старых гор; даже лорд Заэру упоминал их разве что в шутку, а умнее лорда Заэру на свете никого нет. А тут — пожалуйста; сидит преспокойно, прямо перед ним, и с аппетитом уплетает цыплёнка. Рыжевато-коричневая, прямо роскошная борода, дорожная кожаная куртка — самая заурядная, но под ней наверняка кольчуга. Ривэн, как Коготь (ох, бывший Коготь…), привык на глаз определять такие вещи. Лицо круглое и скуластое, хотя бледные щёки ввалились, а руки — явно не руки громилы-воина. А главное — ноги: Ривэн с трудом удержался от улыбки, когда заметил, что гном болтает под столом пятками, не дотягиваясь ими до пола.

Его бледный темноволосый собеседник был, увы, человеком — просто путником, беженцем или торговецем, каких полно сейчас на дорогах Ти'арга. Или не совсем?… Ривэн пригляделся к нему — к строгому тонкому профилю, длинным пальцам в перстнях-амулетах, складкам чёрного плаща, небрежно брошенного на спинку стула… Почему-то его охватил холодок. Нет, не простой путник. До ужаса не простой.

У простых не бывает такого вкрадчивого, одновременно мягкого и стального голоса, который с идеальным выговором скупо роняет ти'аргские слова. Не бывает у них такого высокого лба и аскетично-тонких губ — тем не менее, не аскетично искусанных. Не бывает неприметного, но с явным знанием дела выбранного ножа на поясе — рядом с маленьким зеркальцем, какие носят Отражения. Они не сплетают пальцы во внезапной задумчивости, чуть подавшись вперёд и глядя в пустоту — с серьёзным, требовательным прищуром, будто решая сложную задачку в уме.

Не бывает таких простых. Ривэн сам был из простых — и поэтому знал, какими они бывают.

Может, по той же причине он даже не удивился, когда обнаружил, что незнакомец в чёрном уже подошёл к его столу. Как-то очень незаметно он оказался здесь — одним гибким, бесшумным движением. Слегка улыбнулся вежливо, даже не размыкая губ, — но Ривэну почему-то вспомнилась волчья голова в спальне Хелт. Наверное, у этого такие же зубы — белые и острые.

«Проклятье, да что со мной?…»

— Добрый день, — он поздоровался по-дорелийски, совсем без акцента. То, что он сразу узнал в Ривэне дорелийца, тоже почему-то не удивило. Такой должен узнавать всё. — Я могу Вас побеспокоить?

Гном следил за ним со своего места — готовый, видимо, в любой момент вскочить и умереть за своего господина в случае чего. Ну, или убить. В том, что гном — слуга человека в чёрном, Ривэн не сомневался. Как ведут себя хозяева и слуги, он как-никак тоже знал.

— Конечно. Присаживайтесь, — как во сне, ответил Ривэн. Трещать и острить, как обычно, ему не хотелось. Хотелось только подчиняться этому странному голосу — и предугадывать, что будет дальше.

Незнакомец сел напротив. Он был очень строен, но тощим не выглядел, — и, однако, стул даже не скрипнул под его весом. Внезапно Ривэн понял, кого он напоминает: тень. Царственную, хищную тень, которая вдруг решила заглянуть в «Зелёную шляпу».

— Не буду расспрашивать об имени и роде занятий — Вы тоже, если не ошибаюсь, путешествуете инкогнито, — начал незнакомец. От этой прохладной, подчёркнутой любезности Ривэну было не по себе — с ним никто так не говорил, кроме леди Синны… Да, возможно, есть нечто общее в этих двоих; однако он нутром чуял, что незнакомец — рыба куда крупнее. — Но у меня есть единственный вопрос, и я, если позволите, задам его напрямую.

Ривэн кивнул, понимая, что ответа от него пока не требуется. Незнакомец смотрел на него в упор — и от его взгляда хотелось испариться. Или, может, стать букашкой под этими сапогами из дорогой кожи.

Ривэн по привычке задался вопросом, сможет ли его обокрасть. И, озвучив про себя очевидное, торопливо отпил ещё глоток чая — так холодно стало внутри.

О боги, да он просто умрёт, если попытается. Так быстро, что не почувствует. Ну, или медленно — по настроению человека в чёрном. Вот невезуха.

— Мы с другом остановились здесь вчера вечером, и я заметил у Вас одну вещь. Простите — проходил мимо Вашей комнаты, дверь была приоткрыта… Вы понимаете, о чём я говорю?

Ривэн снова кивнул.

Глаза у незнакомца были синие — такие яркие, что это казалось неправдоподобным. Почти до черноты. В общем, глаза как глаза — большие даже, с красивым разрезом, — но заглядывать в них было страшно. Ривэн и не заглядывал.

— Могу я узнать, откуда у Вас эта вещь?

Ривэн обречённо понял, что не может — просто не способен — соврать ему. В буквальном смысле не повернётся язык.

— Из… Из Хаэдрана.

— А точнее? — мягко спросил незнакомец. «Да ты же всё знаешь, — с тоской подумал Ривэн, мечтая убежать и всё больше прирастая к месту. — Зачем меня мучаешь?»

— Я… Я одолжил её. Обменял.

Собственно, почти и не враньё…

— Нет, — незнакомец спокойно качнул головой. — Вы украли её. И я догадываюсь, у кого. Я заметил на этой вещи особый знак — авторское клеймо мастера… Моего друга. Покойного. Вы могли взять это у единственной в мире женщины.

Ривэн молчал.

— У женщины родом из Альсунга, — надавил незнакомец, выразительно приподняв бровь. Он был по-прежнему спокоен, но Ривэн ощутил невысказанную угрозу — точно шипение змеи за безобидными словами.

Он вздохнул и встал.

— Я покажу Вам эту вещь, если Вы не возражаете… Милорд, — обращение Ривэн добавил, повинуясь порыву, и с удовольствием пронаблюдал, как по непроницаемому лицу скользнуло — на миг, не больше — беспокойство. — Простите, я просто подумал, что Вы не можете быть меньше, чем лордом…

— Ошибаетесь, — вместе они двинулись к лестнице, и краем глаза Ривэн увидел, как человек и гном обменялись быстрыми жестами. «Всё в порядке? — Всё в порядке». Он прямо спиной ощутил, что незнакомец улыбается — не радостно и даже не насмешливо, краешком губ. — Я не лорд.

«Ну да, конечно, — с досадой подумал Ривэн. — Тогда я не вор».

В то же время он догадывался, что этот человек мог и не соврать — не опуститься до лжи такому, как он. Пока Ривэн возился с ключом, упорно пытаясь воткнуть его в скважину не той стороной, над верхней губой у него выступил пот. В голове всё мешалось; он запоздало сообразил, что не доплатил за чай Зелёной Шляпе…

— Вот она, — сказал он, трясущимися руками извлекая диадему из-под кучи тряпья. «Забирай её и уходи, ради всех богов. Не хочу знать, что тебе надо. Не хочу знать и твоего имени, господин волшебник».

Незнакомец взял диадему бережно, точно боясь сломать, и мизинцем указал Ривэну на маленькое углубление возле самого камня. Ривэну оно казалось частью орнамента на серебре, но теперь он видел отличия. Крошечный знак — буква? руна? — и едва заметное углубление. «Но как, проклятье, он увидел её от двери?…»

Это невозможно. У людей не бывает такого зрения. Скорее всего, даже у колдунов. Ривэн помнил, как близоруко щурился Линтьель, разбирая мелкий почерк лорда Заэру.

Хотя — теперь возможно, видимо, всё. Незнакомец нажал на углубление, и прозрачный камень легко отошёл от оправы, скользнув ему на ладонь. Ривэн тихо охнул — а он-то сколько дней ломал голову…

Внутрь, в серебряное углубление под камнем, был искусно вправлен маленький кусочек стекла. Потайное зеркало — гладкое и ясное; ровно на таком расстоянии, чтобы грани не повредили поверхность. Незнакомец побледнел (хотя сильнее, казалось, уже некуда) и приложил костяшки пальцев к виску, будто от резкой боли. Другой рукой он ещё крепче сжал диадему.

— Вы позволите? — пробормотал он, явно только что вспомнив о присутствии Ривэна, и, не дожидаясь ответа, отошёл в дальний угол комнаты. Там привалился к стене плечом и, прикрыв глаза, словно в полусне, коснулся стекла камнем…

Увидев его лицо в следующие несколько секунд, Ривэн решил, что не должен находиться при этом. Он совершенно не понимал, что именно происходит и что незнакомец видит там, в этой стекляшке, — зато понимал другое: случайно он оказался рядом с чем-то безумно личным и таким важным, что это и словами не описать. Он отвернулся, чтобы не видеть мгновенную смену выражений на чужом лице — обнажённую боль, от которой дрожал и наливался жаром гостиничный воздух. Один раз Ривэну показалось, что он услышал имя — даже не шёпотом, а одним движением сухих губ: «Фиенни…» И ещё какие-то слова на непонятном языке. Дрова в камине вдруг вспыхнули сами собой — пламя жадно рванулось к дымоходу.

Потом раздался невнятный звук — то ли вздох, то ли стон, — и всё закончилось. Ривэн боязливо обернулся: незнакомец уже был спокоен, как прежде, и вертел камень с диадемой в своих нервных пальцах.

— Сколько Вы хотите за неё?

Ривэн не поверил своим ушам.

— Что?…

— Сколько Вы хотите за диадему? — нетерпеливо повторил человек. — Вместе с камнем, разумеется. По отдельности они для меня бесполезны. Ти'аргскими монетами, дорелийским золотом, кристаллами Альсунга… Как угодно.

— Ничего, милорд, — в ужасе заверил Ривэн, не успев даже толком подумать. — Что Вы, ничего. Окажите мне честь… У Вас явно на неё больше прав. В память о Вашем друге…

Он сам не понимал, что несёт, и вообще был в каком-то полубреду. «Проклятое королевство, проклятое место… Проклятая магия».

Незнакомец горько усмехнулся.

— Вы даже не представляете, насколько правы… Что ж, спасибо. Я этого не забуду.

И человек в чёрном, не прощаясь, тихо растворился в полумраке за дверью. Ривэн молча смотрел ему вслед.

ЭПИЛОГ

Долина Отражений. Дом учеников

…Пальцы всё ещё плохо слушались большеголового человека с копной соломенных волос, но он старался. Согнувшись над чистым листом, он с наслаждением вдохнул его запах — ни на что не похожий. Так пахнет настоящая жизнь.

Обмакнул в чернила перо. Замер, вслушиваясь.

Знал ли мастер Нитлот, что подарил ему, когда научил писать? Вряд ли.

«Немой» — так прозвали его Отражения. Совсем как в родной деревне — даже привыкать не нужно. Но про себя он всегда добавлял: «Немой Летописец».

Соуш знал своё предназначение. Соуш знал, кому должен служить.

Прижав лист пятернёй, он медленно вывел: «Жизнеописание Альена Тоури, волшебника и лорда Кинбраланского». И, подумав, приписал ниже: «История Великой войны».

Content

Юлия Евгеньевна Пушкарева
Тени и зеркала

ПРОЛОГ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XV

ГЛАВА XVI

ГЛАВА XVII

ГЛАВА XVIII

ГЛАВА XIX

ГЛАВА XX

ГЛАВА XXI

ГЛАВА XXII

ГЛАВА XXIII

ГЛАВА XXIV

ГЛАВА XXV

ГЛАВА XXVI

ГЛАВА XXVII

ГЛАВА XXVIII

ЭПИЛОГ